Виктор Вилисов

ПОСТЛЮБОВЬ

Будущее человеческих интимностей

Серия «Лучшие медиа-книги»

© Виктор Вилисов, текст, 2022

© Алена Салманова, макет и обложка, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

После любви

Сейчас 17:46, понедельник, я пересматриваю док про конверсионную терапию, — это когда из человека с гомо- или бисексуальными предпочтениями пытаются сделать гетеросексуала. Сторонники и практики конверсионной терапии уверены, что это «психическое отклонение, вызванное дефицитом гендерной идентичности», можно скорректировать через психотерапию, изучение библии или другие способы, включающие в себя, например, вызов тошноты при просмотре гомоэротических видео. Док заканчивается титром, сообщающим, что около 700 тысяч человек прошло через те или иные виды конверсионной терапии в США, а национальные опросы показывают, что сексуально неконформные подростки, прошедшие через неё, более чем в два раза чаще предпринимали попытки самоубийства. Одним из крайних проявлений конверсионной терапии для людей в ЮАР, Индии и других регионах стали корректирующие изнасилования. Родители ведут своих детей на репаративную терапию и заказывают corrective rape, потому что любят их и хотят, чтобы они были счастливы. Сара Ахмед в книге The Promise of Happiness показывает, как счастье одного человека становится условием счастья другого, смывая грань между счастьем и насилием.

Многие вещи исходят из состояния, называемого любовью: от заботы и защиты до сталкинга, побоев и убийств; от хукапов — неловких или заряжающих воображение — до формирования нуклеарных семей, действительная цель которых, по мнению Вильгельма Райха (и многих других социальных исследователей), — воспроизводство пассивного типа личности и закрепощение женщин. Несмотря на очевидную дисфункциональность огромного процента нормативных отношений, существующих сегодня между влюблёнными и близкими людьми, любовь продолжает быть чем-то автоматически подразумеваемым для всех вообще. Люди объясняются в любви, но сама любовь остаётся без объяснения.

Такая неуловимость создаёт пространство больших злоупотреблений. Устойчивое понятие о любви, сексе и близости как о неопределяемой силе, естественной потребности человека, которая сама собой разумеется, — способствует только большой слепоте; как будто эта сила существовала всегда и не меняется, как будто она по умолчанию хороша, потому что а- или даже внеполитична: от любой мирской суеты можно укрыться под покровом любви и она исцелит и очистит. Но в близостях нет ничего внеполитичного: они функционируют на ландшафте многих пересекающихся неравенств и постоянно контролируются государствами и обществами; и, конечно, они всё время меняются.

Кваме Энтони Аппиа в книге The Honor Code предлагает теорию моральных революций: как общества отказываются от укоренённых в истории практик, которые больше не совместимы с их понятием о моральности, — типа дуэлей, рабства или закидывания людей камнями. В нонфикшене слишком часто пишут, что человечество стоит на пороге разного рода прорывов и революций, и хотя в нашем случае это действительно так, важнее сказать, что человечество (медленно и неравномерно) прямо сейчас проходит через нормативный коллапс. Какого характера будет моральная революция, к которой этот коллапс может привести, — далеко не так очевидно, как может казаться технооптимистам, считающим, что раз раньше дочерей насильно выдавали замуж родители, а теперь у нас есть Feeld, то всё в порядке и свобода выбора будет только укрепляться. Человеческая интимность прямо сейчас — результат отказа от многих насильственных и рудиментарных практик, составляющих интимность прошлого; но, во-первых, далеко не все рудименты отброшены, а во-вторых, на горизонте уже маячат постчеловеческие интимности — способы любить и быть рядом (равно как и не-любить и быть далеко), которых не существовало никогда.

Интересно не что такое любовь, а что она делает, что остаётся после неё, что приходит ей на смену, чем заполняются места, где её нет и как среди всего этого сориентироваться. Изменения в способах производства жизни и повседневности, технологическая акселерация, климатический кризис и то, как мы сегодня обмениваемся информацией, — всё это провоцирует вопросы, некоторые из которых совсем новые, а некоторые — висят неотвеченными по 200–300 лет: что делать с дикпиками, почему люди всё чаще разводятся, зачем люди женятся, почему женщин убивают дома в три раза чаще, чем на улицах, почему отношения стали скучными, что будет, если легализовать секс-работу, зачем государства хотят, чтобы мы были счастливыми, нужна ли приватность, кто первый кладёт трубку, как продолжение рода зависит от коралловых рифов, в каких отношениях тело находится с городом и как архитектура влияет на желание и программирует встречи, какой углеродный след у вашего либидо, зачем нужны семьи, кто решает, какими будут секс-игрушки, может ли дружба заменить любовь, когда подешевеют секс-роботы, что такое природа сегодня и знаем ли мы границу между органическим и технологическим, сколько бигфарма зарабатывает на выдуманных сексуальных расстройствах, как нам поможет магическое мышление, зачем государству знать наш пол, действительно ли мы понимаем, что такое мужчина и женщина, существует ли вообще сексуальная ориентация, почему трудовые мигранты бросают своих жён, как флиртовать после #metoo, почему любовь это дрон, какое будущее у насилия, кто защитит квир-ребёнка, может ли человек полюбить лишайник, куда делась публичная сфера, каков секс у людей с инвалидностью, этично ли разрабатывать таблетку против любви, как себя чувствуют биологические дети от трёх родителей, как себя чувствуют трансотцы после родов, как смотреть на персону, которую любишь, как дружить политически, как быть киборгом, как капитализм вызывает эпидемию депрессий и неврозов, как знакомиться, если ты незрячий, как быть женщиной в мизогинном мире, как быть квиром, где находится дом и кто решает, что может происходить в городе, зачем людей заставляют любить и трахаться, как найти время на заботу, если работаешь пять дней в неделю, — и многие другие.

Внимание со стороны

Держать себя в руках

В 2016 году я весь июнь пролежал в психиатрической больнице, чтобы отнести в военкомат справку с легким расстройством личности, забрать военник и переехать. Это была больница в двадцати километрах от города с интересным режимом: телефоны выдавали раз в неделю на двадцать минут, душ тоже был раз в неделю, редкие прогулки, ужасная еда, подростки в психотическом лимбе; по какой-то причине всякий мелкий стафф типа крема для рук или капель нельзя было хранить в палате, а нужно было оставлять в шкафу сестринской и брать только с разрешения. Однажды мне понадобились какие-то капли, а медсестра не хотела отвлекаться от заполнения журнала, просто повернуть голову и проконтролировать, что я точно беру именно свои капли, и пробурчала, чтобы я ждал; мне это показалось прямо диким, я открыл шкаф, взял капли и стал их закапывать; медсестра вскочила и стала ругаться, что я «неуправляемый»; конечно, этому предшествовала уже двухнедельная история моих нарушений порядка, но формулировка мне запомнилась.

Тем, как мы обустраиваем свою повседневность и строим планы, всё время пытаются управлять государства, общества, комьюнити, технологические корпорации и другие акторы. Даже если нам кажется, что мы различаем их контроль и сами совершаем выбор, — соображения, которыми мы руководствуемся, могут быть навязанными, а категории, которые кажутся естественными и сами собой разумеющимися, — могут быть хлипким конструктом из ложных предпосылок. С оформлением сексуальности как отдельной сферы в конце 19 века интимные отношения стали одной из главных точек контроля государствами и социальными институтами. В любви и близостях нет ничего универсального или «естественного»; те способы делить время и пространство, определять себя и относиться к людям, которые сегодня понимают под любовью, состоят из набора действий, сценариев, ритуалов и выборов; для разных сообществ и регионов они существуют в разных конфигурациях и всё время меняются. Эти элементы поведения в обществах ранжируются по степени допустимости, обуславливая и встраиваясь в существующие иерархии. Человек сегодня — это, среди прочего, место пересечения разнообразных векторов давления и контроля. Чтобы решить, как любить и как быть вместе в меняющемся мире, для начала неплохо понять, какие силы регулируют и регламентируют эти отношения сейчас.

В 1990 году Жиль Делёз опубликовал короткий текст Postscript on the Societies of Control, в котором наметил контуры «обществ контроля», приходящих на смену «дисциплинарным обществам» Мишеля Фуко. Последний описывал систему социального управления, проводящую тела людей через цепочку закрытых учреждений — семью, школу, казарму, фабрику, госпиталь или тюрьму. Каждое из них вынуждало человека начинать жизнь заново и отрицало предыдущее, хотя все они были связаны общей логикой стадиальности и дисциплины. Через это, а также через отказ от публичных казней и переход от физических наказаний к лишению свободы властный режим выстраивал упорядоченное общество из зафиксированных на определённых местах тел, используемых для повышения продуктивности индустриального производства. При этом власть начала растворяться, делаясь, с одной стороны, неуловимой для проверки, а с другой — неразличимой, что приводило к интернализации дисциплины членами общества: усваивая неотвратимость наказания, люди начинали управлять сами собой спущенными сверху нормами. Эта система контроля в западных обществах была наглядной на протяжении 18 и 19 века, а уже после Второй Мировой, пишет Делёз, «общество дисциплины было тем, чем мы уже не были». Теперь все эти институции: тюрьма, больница, фабрика, школа, семья — находятся в затяжном кризисе и, несмотря на обещание их реформ и вообще реформу как обещание, мы понимаем, что это зомби-структуры и остаётся только держать людей трудоустроенными, пока новые силы — общества контроля — не появятся на пороге. Эти новые силы осуществляют управление иначе: точки начала и конца в индивидуальной жизни либо размыты, либо не существуют вовсе; на смену фабрике приходит корпорация, которой не нужна изолированность: наоборот, её интерес в том, чтобы проникнуть на разные уровни некогда закрытых институций: в лечение, в образование, в государственное управление. В 90-м году, на заре глобального интернета, Делёз описывает процесс рассредоточения власти, приводящий к ещё большему её растворению и интернализации членами обществ. Частью этого процесса является усиление бюрократии как структуры, где невозможно найти ответственных.

Он связывает эти процессы с мутациями капитализма в неолиберализм (хотя конкретно это слово он не употребляет). Делёз буквально называет деньги точкой, в которой наглядно видна разница между обществами дисциплины и контроля — первое апеллирует к устойчивому курсу золота, второе — к плавающему курсу обмена. Глобальная акселерация неолиберализма стала в социальных науках одним из общих знаменателей, исходя из которого анализируются общественные динамики. Его дисперсность и неуловимость идёт синхронно с растворением власти; в публицистике на темы режимов капитализма это один из расхожих тропов: якобы его повсеместность и способность включать в себя даже жесты, направленные против него, делает почти невозможной борьбу с ним. Те же процессы с другой стороны описывает, например, Зигмунт Бауман в книге «Текучая современность». Уход от фиксированных границ внутри обществ к свободно протекающему через тела неолиберализму с его коммодификацией всего, по Бауману, приводит к уничтожению ригидности общества и связей внутри него. «Процесс плавки твёрдых тел» обнажает социальную структуру и делает отношения между людьми уязвимыми, безоружными перед гибкими правилами капитализма. Бауман цитирует Томаса Карлайла, предлагавшего «из многих уз, лежащих в основе человеческих отношений и взаимных обязанностей, оставить только денежные отношения». Звучит как липкий кошмар, но в неолиберальных обществах произошло ровно это.

В качестве идеальной архитектуры дисциплинарных обществ Фуко приводит паноптикон, «проект идеальной тюрьмы» Джереми Бентама: в ней власть может осуществлять дисциплину, оставаясь анонимной. Бауман же цитирует социолога Томаса Матиесена, утверждающего, что в 20 и 21 веках акторы в этой тюрьме поменялись местами: теперь многие смотрят на немногих; зрелища заменили надзор, сохранив его дисциплинирующую силу, и теперь подчинение стандартам происходит через соблазн и искушение, а не через принуждение, и реализуется под видом личных желаний[1]. А Лора Кипнис в книге Against Love из 2003 года вопрошает: «И почему современная любовь развилась таким образом, что максимизирует подчинение и минимизирует свободу? <…> если самые элегантные формы социального контроля — те, которые упакованы в обёртку персональных потребностей и удовлетворений, — кому нужны полицейские на каждом углу? Как удобно, что мы самы горим желанием контролировать себя и тех, кого мы любим, — и называем это счастливой жизнью».

Формулу «надзирать и наказывать», которая выражает жесты биополитики Фуко, доводит до «надзирать и уничтожать» философ Грегуар Шамаю в работе «Теория дрона»[2]. Та политика контроля, которую он анализирует и которая стала возможна с появлением беспилотных дронов на вооружении, — конечно, в первую очередь (пост)колониальна и направлена за границы «первого мира». Но эмоциональные и этические режимы, которые в этой политике проявляются, дают понять, что и сами граждане этих стран (у Шамаю, в первую очередь, США) могут довольно скоро стать (и уже в отдельных случаях становятся) объектом такого контроля. Шамаю пишет, что дроны позволяют «проецировать власть, не проецируя уязвимости». Это следующая ступень растворения власти, — теперь вообще непонятно, кому предъявить за удар с поражающим диаметром в 15 метров, учитывая всё большее исключение человека из процесса управления дроном и всё большую непрозрачность определения легитимности цели удара. Шамаю описывает всё лицемерие называния дрона «более гуманным и более этичным видом оружия» — через него в политику по отношению к маргинализуемым этничностям возвращается публичная казнь без возможности оправдания, сопротивления или даже лишения свободы, да ещё и внезапная. Этот сдвиг — от надзора к уничтожению — можно найти и у Ашиля Мбембе в книге Necropolitics[3] и других его работах. Граница между биополитикой и некрополитикой, предложенной Мбембе, довольно тонкая; но что-то ощутимо изменилось в политиках контроля западных обществ, что концепция Фуко больше не передаёт с точностью. Биополитика выражается силами, способными «забрать жизнь или дать дальше жить» (возможно, даже инвестируя в жизнь через медицину), в некрополитике же предельный жест власти — «убить (буквально „причинить смерть“) или оставить умирать». Мбембе находит разницу между двумя режимами в появлении современных, особо изощрённых способов подчинения витальности новым силам убивания. Почему «оставить умирать» не равно «дать дальше жить» подсказывает Лорен Берлант в статье Slow Death[4] 2007 года, позднее ставшей главой её книги Cruel Optimism. Медленной смертью она называет такое изнашивание населения и критическое ухудшение его повседневности, которое является почти определяющим состоянием его жизни и исторического существования. Даже если против тела или группы тел на краях неолиберальных режимов не принято прямого решения об уничтожении, они остаются под контролем суверенитета, допускающего экстремальное обнищание и растворение достоинства, фундаментальную онтологическую уязвимость, равную медленному умиранию. Кажется, что, читая это в России, довольно легко примерить слова к окружающей реальности: тела просто изнашиваются политикой.

Эти лиминальные ситуации — остаётся ли тело жить или погибает — имеют самое прямое отношение к социальному контролю над любовью, сексуальностью и родством. Чтобы хотя бы приблизительно описать власть, желательно понимать пределы её жестов, — и вот максимум, который она может сделать в отношении тела, — расчеловечить (disembody): лишить статуса человека, отнять части тела, причинить смерть. К тем, у кого возник вопрос, почему здесь я настойчиво использую «тело» вместо «человека»: Кандида Пёрнелл в книге Rethinking the body in global politics[5] пишет, что сегодня тело как феномен затемнено более привычными единицами анализа в разговорах о власти, а именно: человеком, государством, войной. По её мнению, это выставляет тела неизменными и самоочевидными, а- или внеполитичными, тогда как в действительности тела максимально политичны, более того — являются основными поверхностями конфликта в глобальных и локальных политиках. Говоря об этом, она опирается на упомянутого выше Ашиля Мбембе, который в тексте Right to Breath пишет, что, как бы мы ни пытались отбросить тело, «пересадить его на другой медиум, превратить в тело-объект, в тело-машину, в цифровое или онтофаническое тело», всё равно оно возвращается к нам со всей устрашающей корпореальностью, что стало совсем наглядным в пандемию: рефрижераторы с бадибэгами на задних дворах больниц, койки и матрацы на полу с задыхающимися людьми в больничных коридорах, многочасовые очереди из карет скорых. То, что с тихой грустью, как погодное явление, называется «избыточной смертностью», — результаты некрополитики, которые стало невозможно скрыть, как пока удаётся размывать, например, цифры эпидемии ВИЧ в России. Если бы некровласть не понимала (пусть и подсознательно), что это — набухший плод проводимых ею политик по делению людей на тех, кого «можно убить и тех, кого оставить умирать», вероятно, не было бы манипуляций и фальсификаций данных о смертности, выявленных журналистами и расследователями в России и других странах. Совсем недавно был шитсторм по поводу использования формулировки bodies with vaginas («тела с вагинами») в медицинском журнале The Lancet. Это показывает, какую низкую позицию в иерархии «человечности» в нашем языке занимает «тело»; как будто это просто артефакт, через который «человек» (расположенный в «разуме» или «душе») проживает свою повседневность.

Чтобы быть любимым, строго говоря, необязательно оставаться живым: антропологи, изучающие смерть и умирание, демонстрировали, что в некоторых сообществах (в западных, в том числе) некоторые формы чистой любви (pure love) к человеку не меняются по сути даже после его смерти. Но чтобы любить и быть рядом, реализовывать сексуальность и родство, нужен статус живого существа и не-расчеловеченное тело. Некровласть, обладая силой отнять жизнь или оставить умирать, напрямую регулирует возможность людей любить и практиковать близость. Само собой, есть более тонкие механизмы контроля над чувствами и практиками, не угрожающие буквально жизни людей, о них поговорим совсем скоро; но отнятие жизни в целях контроля близости — экстремальные, но не необычные в повседневности вещи. Некровласть — это не всегда государство и силовые структуры; как мы выяснили выше, власть дисперсна и интернализована, и когда один из двух партнёров убивает другого из ревности или за измену, что-то в существующем спектре норм подсказывает ему, что у него есть право перейти эту границу, даже если последует санкция. И это тоже напрямую связано с телом: он делает это, потому что второе тело стало для него другим, будучи нарушенным (violated) кем-то (в определённых слоях распространено описание девушек, реализующих свою сексуальность за пределами патриархатного стандарта, как «порченых», будто их тело испорчено). Самые массовые формы дискриминации находят свои аргументы во внешних признаках тел: сексизм в отношении женщин, расизм в отношении людей не-белых этничностей, ксенофобия и насилие в адрес ненормативно одетых или двигающихся, убийства людей, в телах которых очевидна гендерная трансгрессия. Даже там, где внешние признаки достоверно не обнаруживаются, их пытаются вчитать именно в тело, эссенциализируя национальность, сферу занятости, сексуальные предпочтения, гендер, что угодно ещё. То, как Фуко описывает формирование современной медицины, — сначала через различение суверенами социального тела населения, а затем его категоризации и заботы о циклах его воспроизводства, наделение административной властью больниц, оформление психиатрии, социальной медицины, появление лабораторий, распространение прививок, — тоже показывает, что базовым полем осуществления и распространения власти были тела.

Это не значит, что власть с тех пор не вросла ещё глубже. Бернар Стиглер одним из первых вводит понятие психополитики как концепта, обновляющего биополитику Фуко под современность. Он поясняет, что больше не стоит вопроса, как контролировать население в качестве машины производства; теперь население — это машина потребления. Власть ещё больше перестаёт быть внешним стимулом, растворяясь в социальном теле, а позиция контроля смещается с государства на корпорацию, потому что больше не требуется угрожать и запугивать, теперь необходимо мотивировать и соблазнять. Это то же самое, что Делёз описывает переходом от капитализма производства к капитализму продукта. Стиглер называет капитализм экономикой мотивации, работающей до степени собственной контрпродуктивности: она с такой силой эксплуатирует либидинальные ресурсы тел, что они просто лишаются сил дальше хотеть и быть мотивированными. Думаю, многим знакомо состояние, когда отчётливо хочешь делать ничего, — это, кажется, одно из выражений психополитики на телесном уровне. Из названия, предложенного Стиглером, можно было бы подумать, что психополитика — это про контроль над психикой; управление «не телом, а сознанием» — знакомый всем концепт, хотя бы из истории тоталитарных режимов 20 века с их всеохватной пропагандой. Но психополитика — не про это. Когда мы говорим о контроле населения идеологией, мы исходим из традиционного для западного знания разделения на тело и разум. Кандида Пёрнелл (и целый ряд других феминистских и деколониальных теоретиков, а также современных биологов) наглядно показывает, почему эта дихотомия, как и другие бинарности вроде человек/животное, природа/культура, мужчина/женщина, — не просто неадекватна реальности, но вредна, оставляя тело в позиции подчинения и выводя его за политический горизонт. Психополитика (psycho-pouvoir у Стиглера) распространяет свой властный жест не просто на психику, но на психику как часть тела, обусловленную им и обуславливающую его. Даже если вернуться к режимам тоталитарных идеологий, они всегда поддерживались чудовищной некрополитикой в отношении тел. Китайская «политика одного ребёнка» продвигалась оглушительной пропагандой (у меня сейчас перед глазами видео, в котором китайский мальчик 6–7 лет поёт, что если вы родите больше одного ребёнка, вас арестуют, а попробуете убежать — проведёте остаток жизни в тюрьме), но наряду с этим власти запустили конвейер насильственной стерилизации и абортов женщин, — многих буквально как животных, связанных, притаскивали на операции на деревянных носилках, другим за отказы разрушали дома, — те самые тактики расчеловечивания в действии.

Прогноз Делёза спустя тридцать лет комментирует философ Джеймс Брюссо, описывая общество контроля в эпоху больших данных и предиктивного анализа[6]. Там, где первый предполагал мир подавления, второй описывает мир конкуренции. В неолиберальном контроле принципиальным является отсутствие прямых запретов, мир предстаёт как сплошная позитивность, где всё доступно и всё возможно[7]. Поэтому новые провайдеры социального порядка — бодрые продавцы и гибкие мотивированные профессионалы — не против населения, а в интересах потребителя и пользователя; против они, разве что, других бодрых продавцов. Брюссо тем не менее пишет, что в современной ситуации контроль хотя бы можно различить: это теперь не абстрактный термин политической философии, а связка алгоритмических технологий, работающих там, где пользовательская информация протекает в коммерцию данных. Но централизованной власти, против которой можно было бы сплотиться, — так и нет, либо она не там, где кажется, а зависимость от алгоритмов расчеловечивает тела так же, как расчеловечивали фабрики индустриальной эпохи; только эмоциональный уровень этого режима скорее праздничный и эйфоричный, чем зловещий. Если нет запретов, не с чем бороться; а как тогда реализуется контроль? Путём отвлечения: тело в неолиберальном обществе окружено неперевариваемым количеством возможностей и соблазнов: большинство из них ведут в направлениях выгодной режиму нормы, другие уводят в сторону от чего-то действительно важного, но в конечном итоге — да, просто оставляют тела высосанными.

Но путешествие власти по телесным картам не останавливается и здесь — она буквально спускается на молекулярный уровень в процессе мутации технокапитализма до биокапитализма, о котором пишут Мелинда Купер (2008), Николас Роуз (2007), Каушик Сундер Раджан (2006) и многие другие. С развитием биотехнологий население постепенно превращается в «биологических граждан», жизнь тела открывается новым горизонтам конструирования через трансплантацию органов и конечностей, через репродуктивные интервенции, био-медицину и генную инженерию, которая вообще дала начало так называемому «генному детерминизму», ставшему одной из важнейших идеологий биокапитализма, обещая предельный уровень контроля над движениями жизни. Границы того, что ещё недавно казалось абсолютно неизменным для человека, активно смещаются. В этой ситуации тело становится всего-лишь носителем, «рабом гена»[8]. Неоколониальная политика дрона направлена наружу, для внутреннего же рынка устойчивость и процветание обещает биоколониализм, поддерживающийся современной медициной, к административной и нормообразующей власти которой нам ещё придётся вернуться.

Как современность вообще распространяется по миру неравномерно, так и все описанные выше (и другие, неописанные) режимы контроля сосуществуют, дополняя друг друга или конфликтуя между собой внутри одного региона и трансгранично. Психополитики хватает на те тела, которые и не думают сопротивляться мотивациям капитализмов, предлагающих любить и практиковать близость в пределах нормы; для остальных, которых нужно исключить, вынести за скобки, — общественное порицание, уличное и домашнее насилие (жесты впитанной социальным телом власти), лишение или ограничение свободы, электронные браслеты, техники расчеловечивания. Но даже для довольных неолиберальным режимом тел уже недостаточно просто цифровой интоксикации бесконечными возможностями; философ Армен Аванесян в книге «Майамификация» описывает постпаноптический режим надзора, строящийся на слиянии государственного (корпоративно-спецслужбистского в нашем случае) и коммерческого интересов там, где сходятся массивы личных данных, объединяя слежку, авто-слежку, предиктивную аналитику, таргетинг и большие данные.

Ругать капитализм легко и приятно (если, конечно, хватает воображения вообще осознавать его как искусственное состояние, а не естественное и безальтернативное положение вещей): его появление было закономерно, но не неизбежно, и это действительно довольно чудовищный режим, не только обгладывающий плоть с социального эндоскелета, но и фактически приведший к шестому массовому вымиранию живых видов и климатическому кризису, что делает его некрополитику, угрожающую живым существам, глобальной. Один из аргументов, который я буду развивать дальше, сводится к тому, что капитализм фактически оставляет тела без любви и близости. Но некоторые теоретики предлагают подняться на ещё одну ступеньку выше. Так, Ханс Магнус Энценсбергер в эссе 1962 года «Индустрия сознания» описывает режим производства знания в обществах, близкий по смыслу формуле Фуко «власть-знание». В этом эссе он предполагает, что любая критика этой индустрии сознания, «направленная только на капиталистические её проявления — недальновидна». Ему кажется, что вообще неважно, какому общественному или экономическому строю эта индустрия служит и где находится субъект контроля — в государстве, обществе или корпорации; важна принципиальная цель этой индустрии: она всегда или почти всегда направлена на увековечивание существующих отношений власти, неважно, какого они рода. «Сознание индуцируется лишь для того, чтобы затем его можно было эксплуатировать», — заворачивает мысль Энценсбергер.

Чтобы почувствовать себя совсем дезориентированными, ещё один штрих к современной ситуации позаимствуем у этнолога и антрополога Марка Оже из книги «Не-места. Введение в антропологию гипермодерна»[9]. Книга посвящена описанию так называемых не-мест, особого типа пространств, продуктов неолиберальной архитектуры, внутри которых не формируется устойчивых связей и которые не находят себя ни в истории, ни в будущем, при этом они существуют в паноптических режимах безопасности и характеризуются нетерпеливостью и акселерацией времени; примерами таких мест выступают вокзалы, аэропорты, торговые моллы, автобаны. Чтобы задать атмосферу такому типу пространств, Оже вводит понятие гипермодерна (в оригинале — supermodernity). Он предупреждает, что, прежде чем рассматривать новые типы социального устройства, институтов и новые типы чувственности, стоит обратить внимание на изменение более фундаментальных категорий — как люди вообще теперь думают о своей идентичности и своих отношениях с другими. Гипермодерн у Оже характеризуется тремя аспектами феномена избыточности: избытком событий, избытком пространств и индивидуализацией референций. Грубо говоря, это те же самые «неограниченные возможности и соблазны» неолиберализма, только приложенные к пространству, времени и процессу построения индивидом нарратива о себе.

Где обнаруживает себя рефлексирующее тело посреди этих пересекающихся линий контроля? Оже мирно заключает: «Мир гипермодерна не совпадает с тем, в котором мы, по нашему мнению, живем: на самом деле мы живем в мире, смотреть на который мы еще не научились. Нам необходимо заново научиться осмысливать пространство». Если вам кажется, что ключевая характеристика описываемого мира — уязвимость, неопределённость, то вам не кажется. В 2011 году Гай Стэндинг выпустил книгу «Прекариат. Новый опасный класс», описав сравнительно новый тип занятости (работники по контракту, когнитариат, креативные фрилансеры), оставляющий людей без стабильной поддержки, возможности планировать сколько-нибудь обозримое будущее и ассоциироваться с устоявшимся трудовым сообществом. Но прекариат и прекарность сегодня лежат гораздо глубже, чем в сфере труда. В 2015 году вышла работа Изабель Лори State of Insecurity, фактически утверждая прекарность в качестве определяющего состояния человека в текущее историческое время и главного режима контроля в неолиберальных обществах. Она пишет, что прекарны все, просто в разной степени; никакое количество денег или авторитета не защитит от катастрофы или внезапной болезни. Эта мысль кажется тривиальной, — ну да, тела онтологически уязвимы, «человек внезапно смертен», — но как часто она действительно возникает в политике как условие действия? Как правило, она затемняется ответственностью индивида за свою жизнь и здоровье, навешенной в какой-то степени христианством, но в основном — как подробно отслеживает это Лори — возникшей в 18 веке светской властью. Тогда государство наконец обращает внимание на население как на объект контроля и источник благополучия (и собственной безопасности); оно заинтересовано, чтобы население воспроизводилось, поэтому оно призывает его чистить зубы и делать прививки (и вступать в строго нормированные сексуальные отношения с целью рождения детей). Закон короля или церкви сменяется гражданской дисциплиной, и эта «современная, мужская, буржуазная форма суверенитета требовала способов субъективации, амбивалентно расположенных между самоопределением и подчинением, между самосозиданием и повиновением, между свободой и сервильностью», — пишет Лори. Граждане, поверив в свою свободу и автономность и, одновременно, свободу общества, по собственной воле подчинялись условиям общества, ставшего условием их свободы.

Тогда общественный договор был такой: подчинение в обмен на безопасность. Со временем стало понятно, что государство вообще не справляется с обеспечением безопасности и никогда не справлялось: оно обеспечивало её немногим ценой уязвимости (прекарности) многих; эта ситуация ухудшилась с наступлением гегемонии неолиберального режима, идеология которого размещает ответственность за жизнь каждого тела в его собственные руки, хотя очевидно, что с самого рождения и до смерти тело зависит от общества и нуждается в его поддержке, полностью автономная жизнь невозможна. Но происходит ещё вот что: прекарность, как пишет Лори, смещается с краёв общества в самый центр, она теперь не просто эксцесс управления, но его условие. Современному режиму контроля выгодна уязвимость, неустойчивость и неопределённость населения в условиях идеологии индивидуализма; он заинтересован не просто в сравнительной бедности, но в абсолютной бедности, чтобы большая часть населения даже не могла вступать в конкурентные отношения на так называемом свободном рынке. При этом государство не становится «государством небезопасности» (insecurity state) формально, оно по-прежнему поддерживает иллюзию безопасности, только отсекая рудименты социального государства и оставляя чисто полицейские функции: охранять порядок, осуществлять слежку и наблюдение, воображать внутренних и внешних врагов. «Прекарная жизнь и рабочие условия теперь нормализуются на структурном уровне, таким образом становясь для государства основным инструментом управления», — пишет Лори. Кандида Пёрнелл пишет об этом же (только с более корпореальным фокусом), о фундаментальной уязвимости тел как не новой, но становящейся всё более очевидной норме. Что тела — это не статичная ограниченная единица, а постоянный процесс (ре/раз)воплощения (в оригинале (re/dis)embodiment), что тело это «протекающий сосуд других тел и вещей», что границы его на самом деле не определены, хрупки и зависимы от других людей. Лори пишет, что всё это оставляет человека в ситуации двойной тревоги: источником первой становится его повседневная прекарность — экономическая и политическая, источником второй — прекарность экзистенциальная. Если всё это звучит довольно беспросветно, то, во-первых, так оно и есть, а во-вторых, в книге Изабель Лори даётся надежда и предлагается план, но мы вернёмся к этому чуть позже.

Вот далеко не самый подробный экскурс в то, на пересечении каких векторов контроля находится человек в современных западных и некоторых не западных обществах. Это те предельные жесты власти, с которыми может сталкиваться тело, желающее практиковать близость в условиях повсеместной прекаризации. Теперь присмотримся к ним немного внимательней. Грегуар Шамаю в «Теории дрона» цитирует Симону Вейль, предлагающую в анализе феноменов вооружённого насилия не задаваться вопросом о целях, а обратить внимание на сам механизм насилия, «осмотреть оружие, изучить его особенности». Мы уже знаем, что мы подконтрольны, цели власти банальны — сохранять власть и извлекать из нас выгоду; поэтому давайте осмотрим орудия контроля — их много, но я бы хотел сосредоточиться на двух — на норме и на обещании счастья.

Быть нормальными

В 1997 году в Нью-Йорке появился новый гей-журнал Hero; в нём, в отличие от многих квир-изданий того времени, не было секс-рекламы, эротического контента и рекламы алкоголя. Он позиционировался как журнал про мейнстримную гей-культуру, без грязи и разврата: «мы вне политики и не хотим делать никаких заявлений». Редактор издания Сэм Пейдж в интервью рассказывал хоррор-стори, которая привела к появлению Hero. Его попросили написать колонку для одного гей-медиа, и когда печатный экземпляр оказался у него в руках, он обнаружил рекламу секса по телефону на полосе рядом со своим текстом. «У меня возникло ощущение, что я читаю какую-то порнушку», — делился Пейдж, — «Я вырвал страницу и отправил матери, но при этом подумал: что я вообще делаю? Я хочу, чтобы было можно показать ей журнал целиком!» Так появился причёсанный гей-журнал про стиль жизни, который, если очень нужно, можно было показать маме. То, чего Пейджу хотелось, хочется довольно многим людям: просто быть нормальным. Это же желание, например, прямо сформулировал в своём манифесте Эндрю Салливан в номере журнала The New Republic за март 93-го, редактором которого он тогда был. Он призывал квир-людей отказаться от превращения своей сексуальности в подрывную деятельность и вместо этого спокойно двигаться к «интеграции в общество, как оно есть». Через два года он написал книгу Virtually Normal, в котором развивал этот аргумент: «Большинство гомосексуалов хотят просто выглядеть нормальными, — и с последними достижениями в области прав человека и видимости геев, мы почти достигли этого состояния». Эта позиция (понятная, но не просто вредная, а исходящая из некорректного понимания реальности) — что квирам нужно просто надеть костюм и устроиться в офис, чтобы сойти за своего, — была крайне влиятельной на разных этапах освободительных гей-движений, остаётся влиятельной и сейчас, особенно там, где издержки сексуальной вариативности высоки. «Зачем выпячивать свою сексуальность?» — спрашивает рандомный участник опроса в городском парке, затем продолжая засасывать свою девушку.

Но «быть нормальными» хотят не только белые обеспеченные гомосексуалы, руководящие журналами. Быть нормальными хотят многие женщины, беременеющие до 27, потому что «бездетная женщина это не нормально». Быть нормальными хотят мужчины, отказывающиеся практиковать оральный секс на партнёрках, потому что «мужики не поймут». Быть нормальными хотели те афроамериканцы, которые за счёт не очень тёмной кожи могли сойти за белых и избежать проявлений расизма. Весь мир после пандемии мечтает скорее вернуться back to normal. Разные люди хотят «быть нормальными» в разных условиях, и каждый раз это значит разные, часто взаимоисключающие вещи. Идея о том, что норма социально конструируется и подвержена постоянным изменениям — уже давно общее место, но это не делает растворённое в обществе понятие о нормальности менее живучим — и менее репрессивным. Когда прекаризованные люди не понимают, чем они хотят или могут быть, они хотят быть нормальными. Манифестация нормальности это белый флаг режимам контроля: я безоговорочно соглашаюсь быть (или притворяться) всем тем, чем вы меня видите. У идеи нормальности существует антипод — «ненормальность»; под этим ярлыком режимы власти лишают голоса, ограничивают, исключают и расчеловечивают многие тела, в зависимости от того, что считается «нормальным» в настоящий момент. Но что на самом деле значит быть нормальными, даже контекстуально? Возможно ли это вообще?

Майкл Уорнер в книге The Trouble With Normal[10] пишет: «Причина, по которой вы не найдёте красноречивых цитат о стремлении быть нормальными у Шекспира, в Библии или другом источнике вековой мудрости, заключается в том, что люди не особо заботились тем, чтобы быть нормальными, до появления в 18-м и распространения в 19-м веке статистики». Действительно, у людей до конца 18 века, когда далеко не всем была доступна даже практика нарратива о себе и автобиографическая память, — было мало поводов задумываться о том, нормальны ли они и нормальны ли остальные, просто не было такой категории. Она зарождается с появлением статистики, которая сначала возникает как количественное измерение того, что происходит в государстве, — перечисление земель, оружия и вещей, а затем обращается к телам. В 1877 британский исследователь Фрэнсис Гэльтон, тогда возглавлявший антропологический департамент Британской Ассоциации Развития Науки, подготовил лекцию[11], где совместил свой рисёрч в антропометрике и фотографии. Сфотографировав несколько разных тел, он сделал композицию из их пересечений, проведя медианы, позволяющие выделить «средние измеряемые черты» человека вообще. Эта работа уже была проявлением обсессии поздних викторианцев поиском «универсального человека», но идея о том, что это вообще нужно и возможно, появилась на полвека раньше. А Фрэнсис Гэльтон через шесть лет после этой лекции придумал название для того, чем он занимался, — евгеника.

Норвежские исследователи Ларс Грю и Арвид Хайберг в работе[12] об истории нормальности утверждают, что за понятие нормы как императива несёт ответственность бельгийский астроном, математик и статистик Адольф Кетле. В 19 веке математики и статистики во всём, что касалось измерений, исходили из теории ошибки: грубо говоря, любое измерение рискует быть ошибочным в той или иной степени, и чтобы измерить что-либо наиболее точно, нужно провести несколько циклов измерений. Кетле пришло в голову, что эта кривая ошибок применима также и к чертам человеческих тел — рост и вес, например; так появилась база к тому, что через сотню лет станет индексом Кетле, индексом массы тела, который сегодня подвергается обоснованной критике как не адекватный для оценки здоровья или принятия решения о том, «нормально» ли тело или нет. На протяжении многих веков в культуре существовало понятие об «идеальном теле», но оно было вообще недоступно человеку и ассоциировалось с божественным. Когда художники брались изображать идеальное тело богини, они отбирали сразу несколько натурщиц и от каждой заимствовали по самой, как им казалось, красивой и выразительной части тела, как это видно, например, на картине Франсуа-Андре Венсана 1789 года, изображающей греческого художника Зевксиса за работой над изображением Афродиты. Кетле развил свою мысль до того, что — не обязательно существует в природе, но — может быть вычислен на кривой Гаусса некий идеальный «средний» человек; но чтобы его определить, нужно сделать очень много измерений разных людей, посередине между девиаций которых и находится «среднее тело», относительно которого, в свою очередь, следует мерить абнормальности. Это был большой шаг в сторону наделения «нормы» привилегией. Вот чем генерально был озабочен Кетле: «Главное для меня — чтобы правда восторжествовала, чтобы мы увидели, насколько человек — не осознавая того — подчинён божественному закону и с какой регулярностью он его исполняет» — ища норму, он искал подтверждения реализации божественного закона. В то же время французский физиолог Клод Бернар задавался вопросом о норме и называл индивидуальные вариации в человеческом организме «препятствием для медицинского суждения». Ему не приходило в голову рассматривать разные состояния как буквально разные состояния, он хотел доказать, что любая абнормальность это просто количественное отклонение от нормы, — и тогда бы стало понятно, что делать с пациентом: возвращать состояние тела и органов в «норму». Когда врачи пользовались статическими методами Кетле, они рассчитывали на обнаружение скорее природных законов, чем божественных, но идея о том, что «нормальное» равно «здоровое» и «правильное», в 19 веке надёжно осела сначала в медицинской практике, а затем и в повседневности. «Каковы в среднем большинство людей, которых мы сможем измерить, — такими и должны быть люди вообще» — такой сформировался здравый смысл. При этом «средний человек» Кетле был одновременно и физиологически средним, и морально средним. А затем, если коротко, в западных обществах начал укрепляться буржуазный средний класс (la classe moyenne — буквально от l’homme moyen, среднего человека Кетле), и особый тип умеренности, усреднённости ещё больше стал считаться тем, к чему следует стремиться всем вообще.

Как показывают Грю и Хайберг, идея нормы, превращённой в идеал, стала главным двигателем евгенического движения и всех массовых убийств и стерилизаций, проводимых во имя расовой чистоты и сохранения национального здоровья на «должном уровне». К этому моменту идея нормы окончательно слилась с тем, что, как казалось евгеникам, «в идеале было заложено природой». Начав с людей с инвалидностями, режимы контроля стали обмерять по норме людей с альтернативными сексуальными поведениями и образом мыслей. Что — как тогда казалось — практикуется большинством, то и является нормой. Но эта логика, пишет Майкл Уорнер, была неверной с самого начала. Было ошибочно не просто, например, представлять сексуальное поведение группы людей как универсальное для всех, но категории нормы на самом деле не работали даже для самой медицинской науки. В числе прочего потому, что так называемая «биологическая норма» — в большой степени проявление социальной нормы. Философ Жорж Кангилем в книге 1966 года Le Normal et le Pathologique приводит в пример гипогликемию — пониженный уровень сахара в крови; у европейцев этот уровень выше, чем у темнокожих африканцев, — в силу разного рода активностей. И кто, в таком случае, решает, что является нормальным, а что нет? Другой пример — учитывание аллостатической (реагирующей на изменения во внешней среде) природы человеческой биологии, наряду с гомеостатической (как организм функционирует сам по себе): уровень кровяного давления может быть стабильно выше, если человек живёт в условиях нищеты и регулярно подвержен сильному стрессу. К этому добавим все те открытия биологии касательно генетических вариаций в телах живых организмов, которые не были доступны основателям статистики в 19 веке. Арман Лерой в книге Mutants: On the form varieties and errors of the human body пишет, что не существует идеального или «нормального» генома; выяснять, кто из нас мутант, а кто нет, — не имеет смысла, так как мы все мутанты. Выяснять, какие вариации генов лучше, чем другие, тоже не имеет смысла, потому что возникает вопрос «лучше для чего?» Для репродуктивности, функциональности? А что это значит в каждых конкретных условиях? И здесь стоит обратить внимание, что на протяжении 18 и 19 (да и 20, да и сейчас) веков «нормальное» тело — физически, психически, интеллектуально — понималось в первую очередь как тело, способное работать. Не тело, способное отдыхать, или любить, или реализовывать сексуальность, или заботиться, или радоваться, — а тело, способное выполнять работу. Сегодня, когда человек берёт больничный, это, в первую очередь, свидетельство временной невозможности выполнять работу, а не того, что он заболел или нуждается в отдыхе или лечении.

Проблема «нормы» в том, что она по умолчанию категоризирует тела в иерархии, где кто-то лучше, а кто-то хуже. А за этим автоматически следует маргинализация, ограничение и расчеловечивание тех, кто не вписывается в норму. Мы уже проследили, хоть это и так довольно очевидно, что «нормальность» здоровья и состояния как условие деления людей на категории не находит легитимности в современной биологической науке. «Факт, что некоторые люди — носители мутаций, выражающихся в серьезных болезнях, не отменяет того факта, что мы все носители мутаций, которые потенциально могут быть так же разрушительны, будучи активированными», — пишут Грю и Хайберг. Но через натурализацию (воображение социальных факторов биологическими) норма пролезла и в сферу общественных отношений, где закрепилась ещё сильнее, чем в медицине: «нормальными» теперь требуется быть поведению, внешности, связям, мнениям. В статье 1978 года[13] чешский философ Иржи Ваха призывал отказаться от употребления категории «нормально» применительно к телу человека и предложил контекстуальную таксономию, способную хоть как-то уточнить это понятие: «нормальный» может означать «частый» — разделяемый большим количеством людей в популяции; «нормальный» может значить «средний» в математическом смысле; может значить «приемлемый» — в смысле свободный от дефекта или расстройства, а может значить «оптимальный» в смысле достаточной функциональности; но также «нормальный» может значить «идеальный» в платоновском смысле. Ни одно из этих толкований не значит, что норма обязательно должна разделяться всеми, что она неизменна и что людей за её пределами можно дискриминировать. Но вот что происходит с нормой в обществах контроля: люди понимают, что идеальными быть невозможно, но в идеале — быть нормальными.

Нормальный сегодня — значит, прежде всего, одобренный государством и растворённой в социальном теле властью; Майкл Уорнер пишет, что в Англии колледжи для учителей буквально поэтому назывались normal school, будучи сертифицированными государством; во Франции у «нормализации» стойкая ассоциация с процессом тренинга, тестирования и одобрения человека в качестве полноценного члена общества. «Если быть нормальным — значит быть в рамках наиболее частого статистического диапазона — тогда вообще нет причины быть или не быть нормальным», — пишет Уорнер. — «С таким понятием о норме мы можем сказать, что нормально иметь проблемы со здоровьем, запах изо рта и чудовищный долг». Статистика ничего не говорит о желанности тех или иных вещей. «Статистически ненормально быть гением, умереть девственницей или быть обеспеченным», — снова это ничего не говорит нам о том, что человек должен хотеть; но идея нормы продолжает оставаться ружьём у его виска. Особенно отчаянно сегодня ею пытаются регулировать сферу любви и сексуальности. «С одной стороны, нет ничего более нормального, чем секс», — пишет Уорнер, — «Как еда, вода и воздух — он повсюду. С другой стороны, секс вообще не может быть „нормальным“ — он подрывной и аберрантный в своих ритмах, в своих соматических состояниях, в физиологических и культурных значениях».

Рассмотрения нормальности в исследованиях инвалидностей и ментального здоровья многократно показали, насколько часто проще немного изменить окружающую среду и условия для тел с особенностями, чем пытаться привести тело к воображаемой норме. К тому же «нормальность» перестаёт быть условием функциональности и бытия полноценным человеком, как только мы отказываемся от идеологии автономности + индивидуальной ответственности за собственную безопасность и принимаем реальность зависимости тел друг от друга. Норму как форму навязанного безумия и отчуждения описывает Рональд Лэнг в книге 1967 года The Politics of Experience: «То, что мы называем „нормальным“, является продуктом подавления, отрицания, расщепления, проекции, интроекции и других форм деструктивного воздействия на опыт. „Нормальное“ на самом деле радикально отчуждено от структуры бытия». Лэнг пишет, что «нормально отчуждённый» человек считается разумным и адекватным просто потому, что он ведёт себя как большинство; другие же формы отчуждения, выходящие за рамки «нормального», автоматически маркируются безумием или аморальностью. Скрытую перверсию нормы демонстрирует Рем Колхас, в одной из лекций о Дали описывая ситуацию в обычной психиатрической клинике в США:

«За нормальное поведение врачи выдают пациентам цветные пластмассовые жетоны. Есть система очков, и каждое нормальное действие учитывается. Врачи составляют перечень нормальных событий, который помогает пациентам демонстрировать перед врачами нормальное поведение: улыбаться при встрече, подводить глаза перед чаем, поддерживать вежливый разговор, не шуметь, правильно держать чашку. В результате подобная демонстрация нормальности превращается в чудовищную карикатуру на нормальное поведение. Мы видим группу сумасшедших, находящихся под наблюдением врачей, которая подстраивается под ситуацию и тем самым извращает её».

В пределах сумасшедшего дома и за его пределами норма всегда это буквально то, что выучивается. Это само по себе не описывает негативно её характер, это просто свидетельствует о том, что она не может быть универсальной, неизменной и, тем более, не может служить аргументом для дискриминации. Абрахам Маслоу описывает[14] нормальность (впрочем, нерефлексивно исходя из конвенционального понятия о «нормальном здоровье») как «вид болезни, уродства или отставания в росте», которые мы разделяем со всеми остальными. И если в этом абзаце упомянуто недостаточно мёртвых авторитетных мужчин, то Эрих Фромм также предполагает[15], что хорошая адаптивность «нормального человека» в обществе доступна ему «ценой полного отказа от самого себя, чтобы стать плюс-минус тем человеком, которым, как ему кажется, общество ожидает, что он будет».

Главное, чем поддерживается идея нормальности (помимо, конечно, некрополитик), — это политика стыда и стигмы. Понятно, что когда идентичность или тело человека патологизируют в обществе, говоря ему, что быть тем, кто он есть, или жить, как она живёт, — стыдно и ненормально, — первая естественная реакция опротестовать это, отвоёвывая своё место в границах нормы. Но это ложный выбор. «Не зря», — пишет Майкл Уорнер, — «в последнее время всё больше людей определяют себя как квиры: это такой способ сказать: мы не перверты, но вместе с этим нам не кажется, что мы хотим быть нормальными». Объявить себя нормальным — значит всего лишь занять место в иерархии, где всё равно кто-то будет патологизирован; пойнт в том, что самой этой иерархии не должно существовать. «Риторика нормализации», — продолжает Уорнер, — «также говорит нам, что самоочевидные нормы здравого смысла — единственные валидные критерии ценности». Дальше мы увидим, как формируется так называемый «здравый смысл», но да — в условиях идеализации нормы мышление сопротивления и изменений становятся невозможными. Апология нормы — это ярчайший пример антиполитической политики. Быть нормальным — значит раствориться, не иметь внешних отличий, быть бесконфликтным в политическом смысле; быть тем, кого Ролло Мэй описывает[16] как «the hollow men», опустошённым человеком, чьи ценности формируются из дисциплины и долга, а не вопросов и вызовов к реальности. Всё это особенно наглядно в сегодняшней России, где «нормальность», устойчиво разместившись на плечах советской конформности, превратилась в гегемонию. Россияне должны нормально жить, нормально учиться, нормально одеваться, нормально работать, нормально любить, нормально рожать, нормально думать. Самое циничное, что контроль, растворённый в обществе нормальных, требует, чтобы тела внутри этого медленного умирания были ещё и счастливыми.

Быть счастливыми

В послевоенной Америке 50-х государству потребовалось вернуть женщин на кухню, чтобы освободить рабочие места для мужчин. Как заставить кучу людей сделать что-то, что угрожает им экономической зависимостью и невозможностью делать то, что им действительно хочется или хотя бы обеспечивает определённый уровень автономности? Сначала массово уволить с фабрик, а затем, конечно, представить, как будто это не просто их собственное желание, но ещё и источник счастья. Толстые журналы и телевидение начинают накачивать образ счастливой домохозяйки. Как себя действительно чувствовали женщины в Америке 50-х и 60-х и какими их конструировали женские журналы, можно подробно прочитать у Бетти Фридан в книге Feminine Mystique; так или иначе, уже в 1966 выходит песня Mother’s Little Helper группы The Rolling Stones. Маленький мамин помощник — это жёлтые таблетки валиума и других транквилизаторов, которые в 60-х стали массово выписывать женщинам в США, испытывающим тревогу, неврозы и срывы от того, что представляла собой жизнь «счастливой домохозяйки» — бесконечный стресс, напряжение и невидимость.

В видеоперформансе Марты Рослер «Семиотика кухни» 1975 года авторка показывает предметы утвари и как их нужно использовать: например, делать колющие движения огромным ножом с угрожающим видом. Это, конечно, плохой пример домохозяйки. Домохозяйка не может быть опасной или даже просто стоять у плиты, она должна делать это, улыбаясь, потому что она, конечно, рада своей ситуации и она много делает, чтобы поддерживать её такой, как и все другие нормальные жёны. Идея нормальности и статуса-кво плотно увязана с идеей счастья, Лорен Берлант называет это глупой формой оптимизма: «вера в то, что если придерживаться определённых форм или практик жизни и мышления, это обеспечит вам счастье». Опыт колонизации природы и коренных народов (с целью «окультуривания» и превращения хаоса в порядок, как тогда предполагалось) подсказал западному человеку, что такую же операцию (разве что без кровавого насилия и уничтожения целых космологий) можно провести над собой[17], работать над своим телом и образом мыслей, чтобы достичь счастья. Движение к счастью превращается в работу и встраивается в структуры эмоционального труда, только уже не на продажу — как обязательные улыбки стюардесс и других работников сервисной сферы — а для себя. Счастье — настолько же неуловимый концепт, как и любовь; как и любовь, коллективной нормой счастье предписано каждому живущему телу. В этом один из основных парадоксов счастья: как что-то настолько субъективное может предполагаться настолько универсально необходимым? У счастья длинная сложная история, но сегодня мы оказались внутри, как его называют социальные исследователи, happiness turn, поворота к счастью, значительного увеличения исследований на тему и даже оформления их в полноценную дисциплину. Это связано с увеличивающейся ролью того, что называется счастьем, в западных обществах, что отчасти вызвано ростом влияния селфхелп литературы и когнитивной терапии, появлением целой «индустрии счастья», которая, прямо говоря, является частью проблемы, которую якобы помогает решить, — тревоги и прекарности человека в неолиберальном обществе контроля.

Паскаль Брюкнер в книге Perpetual Euphoria: On the Duty to Be Happy пишет, что «нет ничего более неопределённого, чем счастье, этого проституированного, потасканного слова, ядовитого до краёв, которое хочется только исключить из языка». Как автор книги про любовь, могу поспорить конкретно с этим утверждением, но в целом Брюкнер прав: история счастья это история сменяющих и опровергающих друг друга значений, жидкости, которая может принять любую форму, но не заполнит с точностью ни одну; но самое главное — во второй половине двадцатого века счастье, оставаясь обещанием хорошей жизни, окончательно превращается в обязанность. Сара Ахмед в книге The Promise of Happiness[18] (одном из важнейших современных исследований счастья) максимально точно формулирует проблему: не так важно, что такое счастье (определить это почти невозможно, как и измерить — несмотря на повсеместные государственные индексы счастья), важно — что оно делает; как влияет обязательность стремления к нему на тела в современных обществах.

Проблема счастья — часть большей проблемы эмоционального поворота в политиках и того, как современная персона рассматривает свои чувства и эмоции. То, что Краферд Макферсон называл «собственническим индивидуализмом», а Ева Иллуз и другие теоретики «эмоциональным капитализмом», — режимы, в которых чувства людей превращаются, во-первых, во что-то, чем они, как им кажется, могут обладать как вещью или ресурсом, а во-вторых, во что-то исчисляемое, а значит могущее быть превращённым в товар. В таком эмоциональном режиме предполагается, что чувства могут быть «отсоединены» от человека и подвержены контролю или уточнению, — чем и занимается, например, психотерапия. А поскольку с чувствами можно работать как с чем-то внешним, оторванным от индивида, окружающих его людей и опыта, — это увеличивает социальное значение работы над собой, выводит на первый план стремление к счастью, производя, как пишет Иллуз в книге Cold Intimacies[19], «новую эмоциональную онтологию», где идентичности сначала определяются через то, чего им не хватает, а затем автоматически вовлекаются в эмоциональный труд самореализации. Чем больше вокруг разговоров о счастье, учитывая, что даже непонятно, что под этим подразумевается, тем больше людей, которые обнаруживают себя несчастными, потому что они не могут обнаружить себя обладающими абстракцией; а разговоры о счастье и его образы сегодня повсеместны. Иллюзия о том, что эмоциями можно владеть и контролировать их, — часть так называемой само-реификации (представления абстракции чем-то воплощённым), о которой пишет Аксель Хоннет[20]. Он выделяет две модели отношения к тому, что происходит с человеком в области его чувств: детективистскую и конструктивистскую. Первая подразумевает отношение к себе и своим психическим процессам как объектам, которые при должной внимательности можно исследовать: человек задаёт себе вопрос «что я чувствую?» и как может на него отвечает, работая как детектив запутанного внутреннего ландшафта. Конструктивистская модель говорит, что человек не просто ответственен за своё ментальное состояние — он может его создавать и моделировать путём определённых активностей в повседневной жизни. Наши мысли, чувства и эмоции не просто падают на нас из ниоткуда, а якобы могут быть специально произведены во имя чего-то лучшего — этим лучшим в пределе оказывается идея счастливой жизни. Ментальная активность современного индивида — это блуждание между двумя этими моделями.

Предположение, что счастье может быть произведено искусственно, вступает в конфликт с тем, как оно вообще понималось на протяжении большой части истории человечества, — во-первых, как поток, приходящий из ниоткуда и так же внезапно уходящий, а во-вторых, как что-то, что исключает рефлексию — а значит, не может появиться из сосредоточенной работы над ним и с мыслями о нём самом. «Рефлексия уничтожает опыт счастья», — пишет Аластер Морган[21]. — «Если вы начинаете рефлексировать над состоянием счастья, вы его моментально разрушаете, поскольку счастье впитывает вас до потери самости». В этом аргументе речь идёт ещё и о том, что традиционно счастье понималось как что-то, связанное с внешним миром и опытом, что можно испытать от столкновения с реальностью, но не обнаружить в себе; что-то, для чего нужно выйти за пределы себя. С другой стороны, Морган пишет, что есть и другая, нарративная концепция счастья, которая находит себя в довольно глубокой традиции стремления к осмысленной «хорошей жизни», могущей быть достигнутой через нарратив субъективности. Однако автор заключает, что эта концепция в конечном итоге сводится к практикам благополучия (wellbeing) и даже на уровне официальных рекомендаций органов здравоохранения реализуется через активности, выводящие тело за пределы себя: держать контакт с другими, быть активным и тренироваться, быть внимательным — замечать красоту вокруг и ценить момент, продолжать учиться и давать что-то людям. Так что, так или иначе, счастье (если вы даже договорились с собой, что это вообще такое) приходит извне и спонтанно. Тем не менее неолиберальные общества контроля с большим упорством уверяют население, что счастье может быть достигнуто и что у граждан есть право на него. Морган пишет, что «фокус на счастье производит форму заболевания в погоне за здоровьем».

Новая популярная наука о счастье, типа книг Ричарда Лэйарда, исходит из того, что счастье — это когда человек чувствует себя хорошо, а несчастье — когда плохо; она исходит из того, что человек сам может совершенно точно быть уверен в том, как он себя чувствует, и отделять одни чувства от других. Если что-то в мире хорошо, человек чувствует себя хорошо; если что-то плохо — то плохо, вот такой уровень прозрачности чувств. Исследования счастья по большей части основаны на данных самоотчётов — опять же, предполагается, что люди всегда точно знают, что они чувствуют и что значат их чувства, и могут об этом сказать. Но вопрос о счастье — ценностно заряженный; счастье не просто желательно, оно обязательно, поэтому когда персоне задают, как кажется, нейтральный вопрос, насколько она счастлива, — в действительности её спрашивают, насколько она соответствует ожиданиям. И уже здесь происходит смещение от так называемой объективности. Сара Ахмед пишет, что исследования счастья не просто измеряют его, но они, очевидно, анализируют результаты, а затем производят знание о счастье и его распространении — базы данных, графики, индексы счастья. Эти исследования — на предвзятой базе самоотчётов, с расплывчатым определением объекта — описывают индикаторы счастья, но эти индикаторы автоматически начинают работать как гарантии: «мы выяснили, что люди, живущие так-то и так-то описывают себя как наиболее счастливых, значит, с высокой вероятностью, вы тоже будете счастливы, если будете придерживаться такого образа жизни». Наука о счастье перформативна — находя (действительно или предполагаемо) счастье в определённых местах, она описывает эти места как хорошие, а раз мы все стремимся к хорошему, эти места начинают продвигаться как хорошие. Простая корреляция подменяется причинностью, и вот уже предполагаемые места или «причины счастья» (happiness causes у Ахмед, типа семьи) начинают быть обязательными, а с ними обязательным становится и само счастье.

Сама по себе обязательность счастья звучит довольно жутко, но общество контроля не просто обязывает нас быть счастливыми для себя, оно накладывает ответственность на нас за счастье другого. Ахмед прослеживает, как уже в философии утилитаризма через идею счастья оправдывается колониализм: дикари несчастны в своих диких условиях, а бремя белого человека — приумножать счастье по всему миру, поэтому, так уж и быть, мы навяжем вам наши технологии жизни во имя вашего же счастья. Так в начале 19 века из философии, считавшей счастье предельной потребностью и безусловно полезным, оно становится обязательным и навязываемым. Счастливые люди ответственны за распространение счастья — это также один из пойнтов «позитивной психологии» (как её называет Ахмед), которая сосредоточена на том, «как стать лучше», а не на том, что в принципе делает человека несчастным. Ахмед анализирует работы «позитивных психологов» типа Майкла Аргайла и Мартина Селигмана, у которых счастье из неопределённого потока превращается в особенность, черту человека, свойство его характера. Селигман тесно увязывает счастье с оптимизмом и альтруизмом, выходом за пределы себя, и Ахмед показывает, как в этом случае снова корреляция подменяется причинностью: счастливые люди меньше жалуются и не зациклены на себе, что делает их ещё более счастливыми, а также делает счастливыми людей вокруг, значит счастливый тип индивида начинает цениться больше других. Но счастье становится ещё и инструментом достижения целей или добычи ресурсов; это входит в противоречие с аристотелевской концепцией, где счастье — финальная точка всего, максимум, чего можно хотеть. Неолиберальная позитивная психология же легко превращает счастье ещё и в технику получения самого себя и других вещей.

Через процесс реификации счастье обретается в конкретных объектах — happy objects; стремление к счастью, таким образом, превращается в погоню за этими объектами. У Ахмед счастье производится через пространственный аффект — то, как тела распределяются в пространстве и как на них влияет то, что находится или протекает рядом: объекты счастья, которыми также могут быть и другие тела. Но эти столкновения не всегда случайны (а happiness вообще происходит от hap — «случайность»), они могут быть манипулируемы. Дисциплина счастья регулирует тела, направляя в сторону вещей и структур, которые обозначены как «хорошие» уже тем фактом, что они якобы порождают счастье. Один из примеров у Ахмед (и важнейший для этой книги) — брак, точнее даже — замужество. Мы ещё рассмотрим подробно, как пропагандируются, продвигаются и продаются «нормальные» формы союзов, но брак — один из крупнейших «объектов счастья», и общества направляют своих членов к нему. Человек может испытывать счастье от разных объектов, но как он может заранее знать, что именно принесёт опыт счастья, не столкнувшись с этими объектами? Если мы обратим внимание на то, какие объекты общества контроля наделяют обещаниями счастья, мы сможем различить дисциплинирующие жесты этой идеи. Билборды в городских пространствах вряд ли пообещают вам счастье от лёгких наркотиков или активизма, зато образ счастливой семьи в рекламе майонеза прописался на этих носителях надолго. Лорен Берлант пишет о «туманной фантазии счастья в зонах приватности» — то есть буквально у домашнего очага; сложно представить, что власть будет транслировать образы счастья через изображения палаточных лагерей внутри акции ОккупайАбай. Семья становится объектом счастья через эмоциональный труд, который поддерживает её в качестве такового, — Ахмед прослеживает это, в числе прочего, через роман Лори Колвин Family Happiness, где описываются регулярные ритуалы, празднования и собрания за одним столом, не нарушаемые вообще ничем и никогда: «Брак становится процессом воспроизводства семьи как социальной формы. <…> Цель семьи — чтобы семья оставалась целью».

Фраза «я просто хочу, чтобы ты был(а) счастлив(а)» — мейнстрим в современной «экологичной» коммуникации между близкими людьми и друзьями: от родителя к ребёнку, от сестры к сиблингу, между любящими людьми и коллегами это пожелание, как кажется, вообще не посягает на личную свободу человека: «я всего лишь хочу лучшего для тебя, и я даже не конкретизирую, что именно под этим понимаю, потому что тебе лучше знать». Этот речевой перформатив идёт в комплекте с другими: «не могу смотреть на твоё несчастье», «просто хочу сделать тебя счастливой», «хочу видеть тебя счастливым», «хочу быть причиной твоего счастья». Наречие «просто» как бы обеспечивает свободу выбора: ты можешь быть чем угодно, что сделает тебя счастливым. Казалось бы, оно освобождает персону от обязанности быть чем-то конкретным, хоть и не освобождает от обязанности быть счастливой. Но давайте рассмотрим психическую драму квир-ребёнка, как предлагает Сара Ахмед. В образе мыслей условного консервативного родителя квирность стойко связана с несчастьем: квиры стигматизированы, преследуемы, дискриминированы, расчеловечиваемы. Даже если родители справляются с собственными эмоциями и сама по себе квирность ребёнка не представляет для них проблемы, они расстраиваются из-за предполагаемой несчастной жизни, которая их ребёнка ждёт. Несчастье другого становится их несчастьем. А счастье другого становится условием их счастья. Но счастье для ребёнка в их понимании значит перестать ребёнку быть собой. В этом моменте нормативная идея счастья обретает свою принудительную силу. Отсюда один-два шага до коррекционной терапии; конечно, во имя счастья ребёнка; и своего. То, как понимают за вас вашу счастливую жизнь люди, влияющие на вас, уже задаёт направление вашего движения; его же поддерживает страх сделать этих людей несчастными, не соответствуя. Здесь самое время вспомнить, что государства тоже хотят, чтобы их граждане были счастливы.

Сара Ахмед, коротко описав интеллектуальную историю счастья, в основной части книги обращается к этому концепту с той стороны, куда теоретики счастья редко заглядывают, — с позиции тех людей, которые бывают обделены счастьем, или изображаются как несчастные, или становятся поводом для несчастья в нормативном обществе. Ахмед пишет о трёх категориях: киллджой-феминистках, несчастливых квирах и меланхоличных мигрантах. Представьте бодрый разговор за столом, в котором кто-то из компании впроброс позволяет себе сексистскую шутку. Феминистка прерывает спич, чтобы сказать, что это неприемлемо. Что она делает в глазах компании — она «убивает веселье» (killjoy). Это расхожий троп в любой дискуссии про так называемых social justice warriors, как их презрительно называют люди, которых тревожат перемены в морали. Sjw «просто не понимают юмора» или «слишком серьёзны» — они убивают веселье, становясь источником несчастья для окружающих. И Ахмед, конечно, призывает «убивать веселье», потому что только так возможно разорвать матрицу неравенств и дискриминаций, которая затемняется обещанием счастья. Общества контроля любят счастливых и оптимистичных людей. Счастливая женщина (и счастливая квир-персона) — это безопасная противоположность злой женщины и angry queer. Она не станет жаловаться и не будет обламывать веселье. Корпоративный либеральный феминизм уже не призывает женщин улыбаться мужчинам по умолчанию, но, тем не менее, считает, что стыдно жаловаться, нужно просто больше работать в попытках пробить стеклянный потолок и стать гендиректором. Что делать тем женщинам, у кого нет такой цели или даже нет горизонта с такой целью, корпоративный либеральный феминизм пока не придумал. Счастливый мигрант не будет нагружен историческим наследием колониализма и не будет жаловаться на ксенофобию, он просто с радостью встроится; или он просто не будет мигрировать — ведь «мультикультурализм делает людей несчастными», — цитирует Ахмед главу британской комиссии по правам человека. Счастливая домохозяйка будет радостно встречать мужа после работы, закинувшись валиумом, и не пойдёт на женский марш. Ахмед говорит, что брак и семья — это один из крупнейших объектов счастья, но самый крупный, конечно, любовь. Множество определений и концепций любви имплицитно включают в себя обещание счастья; тела хотят любить, потому что близость с объектом любви обещает счастье. Ахмед предполагает, что, возможно, квирные концепции близости помогут отсоединить счастье от любви. Я думаю, что это необходимо, чтобы заново начать разбираться — что вообще значит любить сегодня.

Какое-то время назад в твиттере вирусилось видео, на котором жителей Петербурга в центре города спрашивают, хотели ли бы они быть счастливыми. Нарезка состоит из угрюмых несущихся по своим делам тел, рявкающих в ответ «нет». Конечно, это, в первую очередь, реакция на распространение уличного спама — люди на улице предполагают, что вслед за абстрактным вопросом последует предложение товара или услуги; к тому же городские пространства в России (где общественные места во всех смыслах не принадлежат горожанам) — это такие места, которые люди стремятся поскорее пересечь по пути из одной точки в другую. С одной стороны, это можно интерпретировать как то, что «простой человек» смекалист и говорит «нет» неолиберальному императиву счастья. Но с большей вероятностью каждый из этих людей ответил бы на вопрос утвердительно, будь он задан в другой обстановке. И здесь мы подходим к самому главному, с чего начинает свою книжку Ахмед. Мы уже поняли, что счастье используется обществами контроля как дисциплинирующий механизм. Но даже за рамками этого мы продолжаем принимать консенсус, что счастье — пусть очищенное от манипуляций и чужих ожиданий — это абсолютное благо, к которому стоит стремиться. Ахмед высказывает недоверие этой установке. Она не предлагает гегемонию несчастья в ответ; «цель не в том, чтобы несчастье стало нашим телосом[22], а скорее в том, чтобы счастье перестало быть телосом, — тогда несчастье будет восприниматься как нечто большее, чем просто препятствия на нашем пути. Тогда сам „путь“ может стать вопросом. Свобода быть несчастным может дать основу новой политической онтологии, которая заново задаст вопрос о целях наших действий. Мы могли бы действовать политически, потому что не согласны с целями». Обещание и иллюзия счастья любой ценой затемняют и искажают реальность и множество дискриминаций и неравенств, — кажется, пришло время от него отказаться. Закончу тем, к чему обещал вернуться в конце первой части этой главы. Мы все в той или иной степени прекарны и уязвимы. Сара Ахмет пишет о прекарности счастья. Любовь и близость со всеми их неоднозначностями глубоко прекарны. И вот — Изабель Лори пишет, что эта прекарность — раз уж мы все делим её между собой — может стать основой для нового движения сопротивления. Отказаться от индивидуалистской политики ответственности за собственное счастье, принять свою уязвимость и зависимость от других, на вопрос «хотите ли вы быть счастливыми?» на улице отвечать: «нет, но у меня есть другие цели».

Сиблинги-убийцы

Я не знал, как правильно начать эту главу, и тупил в твиттере; в океане шитпоста всплыл потрясающий скрин, он мне помог; там инстаблогер из совсем нижних слоёв интернета отвечает на вопрос подписчика «что не так со смайликами красное сердечко и лицо, окружённое сердечками». Цитирую: «Девочка может их отправлять — на то она и девочка. Ты мужчина. Поэтому тебе не надо делать то же самое, что делает девочка. Для парней можно использовать только эти смайлики: подмигивание, ангелок, руки в стороны, задумчивость, лицо с моноклем. Все. Только эти 5». 2020-е годы, феминистский рейх окончательно закрепостил мужчин, оставив им только пять смайликов для использования в переписках. В подпольных телеграм-чатах формируются группы мужского сопротивления.

Маскулинность, в попытках оставаться «классической» в цифровом мире, представляет собой совсем жалкое посмешище; увы, вопрос неравенств, угнетения и дисбаланса власти вообще не смешной: он связан с насилием, закрепощением и угнетением целой половины человечества на протяжении (в разных регионах с разными динамиками и промежутками, но —) нескольких тысяч лет. В этой главе мы всё ещё не приблизимся к понятию о том, что такое любовь, секс и близость сегодня, странно было бы говорить об интимностях, не обсудив то, внутри каких режимов доминирования они осуществляются. Поэтому мы поговорим о том, как мы живём внутри двух (наиболее крупных и массово описываемых) культурно-политико-эмоциональных режимов, которые лишают тела возможности по-настоящему, без отчуждения, реализовывать сексуальность, практиковать любовь и близость. Эти режимы, а точнее, структуры доминирования — патриархат и капитализм. В современной социальной теории убедительно описано, как эти режимы связаны и даже зависят друг от друга, так что часто говорят о «патриархатном капитализме» или «капиталистическом патриархате». Франсуаза Верджес в книге Decolonial Feminism[23] вообще пишет, что «системы капитализма, колонизации, расизма и гетеропатриахата — не отдельные системы, которые сталкиваются или сговариваются, производя настоящее время; они взаимно сцеплены и обуславливают друг друга». С некоторыми поправками на разные регионы — так и есть, но мы, чтобы рассмотреть патриархатный и капиталистический режимы внимательней, обсудим каждый отдельно. Слыша хотя бы что-то про патриархат, легко можно предположить, что речь пойдёт об угнетении женщин; это так, но что часто упускается из виду в обыденных разговорах и давно звучит в исследованиях — патриархат вредит и мужчинам тоже, местами так же сильно, как женщинам, если сравнение тут вообще уместно.

Одно важное замечание: эта книга, естественно, в огромной степени опирается на критику бинарной гендерной системы; но поскольку сейчас и в дальнейшем нам предстоит описывать определённый социальный эндоскелет, сформированный опытами прошлого, внутри которого мы до сих пор живём, нас ждёт частое нормативное использование слов «мужчина» и «женщина»; тем же, кого удивляет, что я вообще делаю такую оговорку, предлагаю дождаться третьей главы.

Патриархат

Итак, некоторым мужчинам в наше время нельзя использовать определённые смайлики; многим современным женщинам тоже кое-что нельзя. Например, контролировать своё тело, участвовать в публичной сфере, распоряжаться финансовыми ресурсами, заниматься определёнными профессиями, реализовывать репродуктивный и сексуальный выбор, получать равную с мужчинами оплату за труд, не подвергаться бесконечным политикам стыда дома, в учебных и рабочих заведениях и на улице, отказываться от неоплачиваемого домашнего и эмоционального труда по обслуживанию мужчин, их карьер и, в пределе, капиталистического режима, а также писать первой и последней класть трубку. Так было не всегда и не везде, но так происходит в большей части мира давным-давно. У этой книги нет специальной исторической задачи, но крайне важно иметь в виду историческую природу патриархального режима — хотя бы для того, чтобы понимать: что имело своё начало в истории, неизбежно будет иметь свой конец.

В книге «Почему патриархат всё ещё существует»[24] Кэрол Гиллиган и Наоми Снайдер предлагают такое определение этому слову: «Патриархат мы определяем как культуру, основанную на гендерной бинарности и иерархии, систему понятий или оптику, которая: 1) заставляет нас разделять человеческие свойства на „мужские“ и „женские“, отдавая при этом мужским предпочтение; 2) отдает некоторым мужчинам главенство над другими мужчинами и всем мужчинам — над женщинами; 3) проводит различие между „личностью“ и „отношениями“ таким образом, что у мужчины есть личность, а у женщины в идеале личности нет; при этом женщины находятся в отношениях, которые подспудно обслуживают потребности мужчин». Теоретикам, для которых важна классовая оптика, в этом понятии не хватило бы материальной приземлённости; например, Хайди Хартманн определяет[25] патриархат как «совокупность социальных отношений между мужчинами, которые имеют материальную основу и которые, хотя и будучи иерархичными, устанавливают или создают взаимозависимость или солидарность между мужчинами, что позволяет им доминировать над женщинами. <…> Материальная основа, на которой держится патриархат, заключается в контроле мужчин над женской рабочей силой. Он опирается не только на деторождение в семье, но и на все социальные структуры, которые позволяют мужчинам контролировать женский труд. <…> Контроль поддерживается путем лишения женщин доступа к необходимым производительным ресурсам и ограничения женской сексуальности».

Есть несколько теорий о происхождении патриархата; большая часть из них так или иначе сходится в том, что где-то там, где возникла частная собственность, появляется патриархат, плюс это так или иначе имеет отношение к главному биологическому отличию женщин — возможности рожать. Герда Лернер в книге The Creation of Patriarchy, которая описывает период длиной почти 6 тысяч лет (хотя и не без существенных недочётов[26]), пишет, что в период перехода от растениеводства к сельскому хозяйству и появлению постоянных поселений происходит сдвиг к патрилокальности и патрилинейности: супруги начинают жить там, где жил отец мужа, и вся структура родства начинает вестись по мужской линии. Лернер в каком-то смысле переворачивает Энгельса с его «Происхождением семьи…» — она утверждает, что появление частной собственности и классовой структуры общества — это результат овладевания мужчинами женским репродуктивным трудом, а не его причина. Сначала присвоив труд рождения, нащупав иерархию, в которой у них может быть власть над женщинами своего племени, и вообще концепции доминирующего и доминируемого, особи мужского пола получили интуицию к присвоению женщин из других групп после захватнических столкновений, а затем к рабству и власти над другими мужчинами. Лернер во многом опирается на работы Клода Леви-Стросса, который, правда, видел патриархат универсальным и находил его корни в традициях обмена женщинами[27]; в таких обществах партнёрами в браке по сути были не мужчина и женщина, а две разные группы мужчин, налаживающие социальные связи путём обмена женщинами (хотя предметом внимания Леви-Стросса был вообще не патриархальный режим, а системы родства, и его оптику на это вряд ли можно назвать критической). Лернер уточняет, что в данном процессе реификации не сама женщина превращается в товар, а её сексуальность и способность вынашивать ребёнка. В самых ранних легальных сводах правил (Лорен анализирует, среди прочих, месопотамские и среднеассирийские законы) жертвой в случае изнасилования считалась не женщина, а муж или отец, и им должны восполнять урон (как правило, так же ценой женской сексуальности). Некоторые теоретики уверены: если мы точно поймём, в какой момент и при каких условиях произошло разделение труда по гендерному признаку, мы приблизимся к генезису угнетения женщин. Леви-Стросс наоборот уверен, что весь смысл гендерного разделения труда — в поддержке разницы между полами, так что неважно содержание этого разделения, а важно лишь то, что оно подчёркивает неравенство. С точки зрения природной необходимости несущественно, какую форму приобретает разделение труда, кому отходит мотыга, а кому прялка, «разделение труда между полами есть не что иное, как инструмент институционализации взаимного состояния зависимости между полами». Это ещё и табу на «одинаковость» обоих полов, которое акцентирует биологические различия между ними и, таким образом, формирует гендер.

У Лернер патриархат — это система, выстроенная «мужчинами и женщинами»: в разные исторические периоды некоторые женщины были наделены властью большей, чем большинство женщин и мужчин, хотя эта власть и транслировалась через других мужчин и служила их целям; таким образом, она всё равно использовалась для ещё большей институционализации иерархий доминирования. Даже уже будучи сексуально закрепощёнными, женщины вплоть до развития монотеизма играли важную роль через предполагаемую фигуру богини в неолите и далее в форме жриц и целительниц, связывающих человеческое и божественное. Однако с возникновением империалистской королевской власти в ближневосточных обществах влияние фигур различных богинь плодородия снижается, «фертильность» в их образах разделяется на две функции — сексуальность и, собственно, рождение; женщины теряют свою власть связи с божественным, даром творить и размножать наделяется бог-мужчина, с которым могут ассоциировать себя мужчины-короли. Вместе с этим происходит ещё вот что: женская сексуальность, за исключением репродуктивной функции, получает связь с грехом и злом.

Патриархат — сам по себе проблематичный термин, неверно понимать его как универсальный глобальный режим. К середине 20 века это слово практически исчезает из социологии, а в 60-е и 70-е возвращается в актуальное использование в феминистской теории. Тогда вокруг него происходили дискуссии, призывающие либо дать ему большую научную точность, либо отказаться от использования термина вовсе. В мае 1989 года вышел номер журнала Sociology[28] с тремя текстами, проблематизирующими использование этого концепта. В одном из них Малкольм Уотерс указывает[29] на три сложности с «патриархатом»: этимологическую, дефинитивную и теоретическую. Во-первых, «патриархат» значит буквально «власть отцов», старших в семействах, — это термин, характерный для конкретного общественного устройства, нерелевантного для западных обществ сегодня; употребляя его в отношении системы мужского доминирования, феминистские теоретики совершенно точно не имеют в виду конкретно это; во-вторых, нет консенсуса относительно его научного определения, термин слишком широкий и может означать разные вещи в разных контекстах; в-третьих, пишет Уотерс, у концепта «патриархата» низкий теоретический потенциал, потому что он «внеисторический» (такое было ощущение от термина в 1989 году); это, по мнению Уотерса, Элизабет Фокс-Дженовезе, Шейлы Роуботэм и других теоретиков, приводит к его натурализации, как будто это естественный биологический феномен, характерный для всего человечества, а не исторический и мультилокальный. Уотерс предложил оставить «патриархат» для тех режимов власти, где ресурсы и власть перераспределены в интересах мужчины, занимающего старшее место в системе родства; если же речь идёт о подчинении вне систем родства, для таких маскулинных гендерных систем он предлагает термин «вириархат» — власть «зрелых мужчин», затем ещё разделяя патриархаты и вириархаты на четыре категории в зависимости от степени различения между домашними и публичными сферами в разных обществах. Как мы видим сегодня, термин особо не прижился, как и предложенный в 1992 феминистской теологиней Элизабет Фьоренца термин «кириархат», выводящий ситуации подчинения за пределы гендерной системы и через интерсекциональный подход описывающий такие режимы субординации, когда человек одновременно может быть угнетён по одним векторам и привилегирован по другим.

Сегодня разговор о «патриархате» уже подразумевает его историчность и неоднородность, но с этим словом по-прежнему легко попасть в ловушку, как, например, с «феминизмом» — не существует и вряд ли когда-либо существовал один монолитный «феминизм», — есть разные теоретические направления и активистские движения с разными оптиками, иногда взаимоисключающими, а некоторые азиатские или африканские женские движения вообще не согласны обозначать своё сопротивление режимам доминирования словом «феминизм», так как оно слишком заряжено контекстами белого западного активизма. Так же и патриархат — в разных местах планеты он появлялся и функционирует не одинаково; ещё одно массовое заблуждение — что все «традиционные» и тем более преисторические общества — по умолчанию патриархальны; как показывают антропологические исследования, это не так. Предположения, что в далеком прошлом существовали гегемонно-феминные гендерные системы (матриархаты) — до сих пор не слишком убедительны, но то, что многие из преисторических и племенных обществ были эгалитарны в смысле половых ролей — можно узнать, например, у Элеанор Ликок[30], Ойеронке Ойевуми[31], Марии Лугонес[32] или в свежих исследованиях фуражных обществ[33]. И уже совсем достоверно то, что европейский колониализм в 16–19 веках насильно насаждал патриархальные режимы доминирования и бинарную гендерную систему в обществах, которые либо были эгалитарны, либо для которых не существовало разделения на мужчину и женщину в том принципиальном виде, в котором оно существовало тогда и сейчас для западных обществ, — а значит, не могло быть угнетения по половому признаку. Уже закрепив связь с грехом любой сексуальности, кроме репродуктивной, европейские колонизаторы, обнаруживая в местных сообществах сексуальное разнообразие, допустимость однополых отношений, гендерных трансгрессий, «третьего пола» или флюидности этих категорий вообще, — считывали это как признак отсталости и дегенеративности этих сообществ, — а значит, необходимости их «окультурить»; сейчас это, конечно, звучит иронично. То же самое происходило в 19 и 20 веке с Российской Империей и затем СССР, которые, уже будучи ментальной колонией «Запада», в свою очередь колонизировали Среднюю Азию и Кавказ, нерефлексивно насаждая там паттерны западной модерности; об этом подробно пишет, например, Мадина Тлостанова[34], упоминая, в числе прочего, традицию «бачей» — обычай, при котором мальчиков 16–18 лет в Узбекистане и других локалах одевали в женские вещи, чтобы они танцевали для развлечения (надо сказать, что в Афганистане, Пакистане и некоторых других местах культура бачей иногда принимает формы проституирования и насилия над подростками). Советских модернизаторов, естественно, бесил гомосексуальный подтекст этой культуры, и подобные «отклонения от нормы» репрессировались. В случаях тех регионов, где те или иные формы патриархата уже существовали, женщины с приходом колонизаторов подвергались множественным уровням угнетения.

В среде европейских колонизаторов и сформировался патриархат белых мужчин примерно в том виде, в котором мы можем наблюдать его сегодня. Джордж Олби наглядно показывает[35], как гладко это произошло с формированием социального дарвинизма — неправильно понятой идеи Дарвина об эволюции, перенесённой на социальные отношения Гербертом Спенсером, Фрэнсисом Гальтоном, Уильямом Самнером и другими теоретиками. Человек всё время пытается найти смысл в окружающем мире, вот и британцам внутри растущей империи нужно было найти объяснение тому, как такая небольшая группа белых людей контролирует такое огромное количество ресурсов и почему необходимо продолжать игнорировать растущее социальное неравенство; формулировка «выживает сильнейший» пришлась кстати. Теория Дарвина подорвала роль религиозных воззрений, и эту пустоту заполнили идеи социал-дарвинистов, которые просто причесали религиозный концепт предопределённости под новое время, связав её не с божественной силой, а с законами природы.

Рассматривая появление нормы, мы уже говорили, как в 18 и 19 веках учёные были захвачены классификацией и таксономизацией всего, но прежде всего людей. Эволюционисты, в том числе и Дарвин, делили человечество на «расы» по шкале от нордического типа, к которому принадлежали сами, до африканских и австралийских аборигенов, которые «не произвели достаточно мужчин высоких достижений». Эти идеи довольно быстро нашли свой путь в Америку и прижились и там, поддерживая неуёмный расистский капитализм. Фраза move fast and break things («двигайся быстро и ломай вещи»), которая до недавнего времени была неофициальным девизом фейсбука и которая до сих пор остаётся мотто бойких предпринимашек из Кремниевой Долины, произошла из кругов разработчиков и инженеров и по факту значила то, что в процессе разработки неизбежны ошибки и поломки; однако неолиберальная культура взяла на вооружение её в буквальном смысле, и сегодня ей описывается отношение стартаперов и корпоративных менеджеров к окружающей реальности, которую, если она стоит на пути к доходу и экспансии, можно и поломать. Это буквально то, что делали колонизаторы в отношении локальных культур. Да и своих тоже — взять хотя бы так называемые «охоты на ведьм», особо массовые с середины 15 до середины 18 века в Европе и колониальной Америке — 80 % жертв этих преследований были женщины.

Философ Тимоти Мортон пишет, что, когда мы максимально приближаемся к вещам, они «начинают растворяться», становятся невидимыми, естественной частью мира, которую уже очень трудно охватить или поставить под вопрос. Если людям долго и упорно говорить, что какая-то вещь в мире натуральна, естественна и неизменна (и при этом у говорящего в руках сосредоточены инструменты производства и распространения знания), люди с большой вероятностью начнут так думать. Как режимы дисциплины интернализуются телами в обществе и становятся невидимыми, так же невидимым стал патриархат. Он никогда не был невидимым для всех, в его разломы всегда при желании можно было заглянуть так или иначе, но появление печатного капитализма и идеи социального дарвинизма укрепили второсортное положение женщин. Также большое значение имело формирование сферы «дома» в 18 веке как отдельной и изолированной от публичной сферы, оплота семьи и отдыха, о чём пишет Элизабет Джейнвей[36]. С приходом фордизма укрепляется концепция «семейной зарплаты», при которой мужчина получает больше женщины, потому что ему — добытчику — нужно обеспечивать семью. Тогда же происходит новая (по сравнению с сельскохозяйственной моделью) сегрегация трудовой сферы, в которой уровень трудоустроенности женщин в целом сохраняется, но они вытесняются из ключевых сфер промышленности в менее оплачиваемые виды занятости. Современные формы маскулинности и феминности находят свою основу именно в этом (ре)конструировании гендерного разделения между мужчиной как кормильцем и женщиной как домашней хозяйкой.

У кого-то наверняка всё ещё остаётся вопрос: но ведь между мужскими и женскими особями на самом деле существуют биологические различия? Это так. Но, во-первых, очень странно различиями оправдывать неравенство и угнетение. А во-вторых, эти различия не так принципиальны, как их видела преимущественно мужская наука почти всё время до приблизительно второй трети двадцатого века. Биологоредукционистский аргумент подробно разоблачает, например, Рэйвин Коннелл в четвёртой главе книги «Гендер и власть»[37], анализируя работы «вульгарной социобиологии», в которых закономерности из мира животных бездумно переносятся на социальную сферу, а корреляции лёгкой логической манипуляцией превращаются в причины. Она, среди прочего, приводит в пример книгу «Неизбежность патриархата» Стивена Гольдберга, в которой автор на основе разницы в гормонах пытается объяснить разделение труда и патриархальный режим. Якобы, в ситуации открытой конкуренции гормональный уровень мужчин позволяет им проявлять агрессию и уверенность в борьбе за более выгодные места, а гормональный уровень женщин подсказывает им отказаться от изнурительной борьбы и сосредоточиться на домашних обязанностях. Но дело в том, что такой ситуации открытой конкуренции между мужчинами и женщинами, о которой пишет Гольдберг в 1973 году, никогда не существовало; даже то, что она существует сейчас, можно сказать с большой натяжкой. «Значительно более сложная подмена производится на более ранней ступени рассуждения, а именно: от среднестатистических различий концентрации гормонов Гольдберг переходит к категориальным различиям социального поведения», — пишет Коннелл, — «Не может внушать доверия рассуждение, исходящее из небольшого массива данных, которые свидетельствуют о небольших средних различиях, тогда как значительный массив данных говорит о значительных пересечениях показателей». Иными словами, мужчины и женщины гораздо больше похожи между собой, чем различаются; общество усугубляет некоторые из средних различий, потому что к моменту формирования научного знания западные общества подходят с уже сформировавшейся субординацией по половому признаку; многие исследователи науки указывали на то, как учёные бессознательно фокусировались на отличиях, а не сходствах между полами, увеличивая разрыв и укрепляя неравенство. В современной физиологии нет свидетельств настолько мощной степени определения разницей в гормонах персоны её характера и когнитивных способностей, как мысль об этом распространена в патриархальном представлении о полах.

Итак, мы живём внутри режима доминирования, где одни мужчины стоят в иерархии выше других мужчин и все мужчины стоят выше женщин; этот режим сложился исторически и социально сконструирован. Наверняка каждый знает много конкретных семей, сообществ или структур, где женщина рулит мужчинами; но мы говорим о наиболее общих системах «пол-гендер», внутри которых складываются типы маскулинности и феминности. И если существование гегемонной маскулинности очевидно (она отстраивает себя от всех женщин и, по мысли Коннелл, консервативной и подчинённой маскулинностей), то среди разных типов феминности, о чём пишет Коннелл, не существует гегемонного типа.

Такой режим не может действовать сам по себе, он размещается в человеческих телах и оказывает влияние на их самоощущение и отношения между ними. Давайте проследим, что именно патриархат делает с людьми. Он реализуется через норму (набор ценностей, правил, жизненных сценариев), нарушение которой грозит разными последствиями и санкциями. «Но патриархат укоренен еще глубже — он определяет наши мысли и чувства, то, как мы воспринимаем других людей и судим о них, влияет на наши желания, отношения и мир, в котором мы живем», — пишут Гиллиган и Снайдер. — «Между двумя этими аспектами, культурным и психологическим, часто существует напряжение: мы бессознательно усваиваем и реализуем те установки, которым на сознательном уровне всячески противостоим». Да, мы выяснили, что это режим, главными выгодоприобретателями которого является группа мужчин. Но кажется странным объяснять существование настолько тотальной системы доминирования простым желанием мужчин обладать властью и ресурсами. К тому же — и это такой секрет полишинеля о патриархате — большинство мужчин в патриархатных обществах не обладают почти никакой структурной властью и носят не самые большие привилегии; они компенсируют это как раз властью в семье. Снайдер и Гиллиган в начале книги предполагают, что должна существовать какая-то психологическая задача, которую патриархат решает, помимо простого сохранения привилегий тел у власти, — и в этом причина того, что нам до сих пор приходится с ним бороться. Интересно, что с точки зрения эволюции (а, как мы помним, ярыми сторонниками гендерных иерархий в 18, 19 и 20 веках были как раз эволюционисты и социал-дарвинисты) патриархат представляется угрозой для человечества, потому что, как пишет антропологиня Сара Хрди[38], «патриархальная идеология, вращающаяся вокруг женского целомудрия и продления и приумножения наследования по мужской линии, подорвала многовековой обычай ставить во главу угла благополучие детей».

Так что же это за психологическая задача? «Почему патриархат ещё существует?» начинается с описания двух историй. В первой мальчик жертвует многолетними близкими дружескими отношениями с другим мальчиком, к которому он сильно привязан, когда выясняется, что тот гей; но существенно даже не это, а то, когда это происходит — в 10 классе, когда «мальчикам уже не полагается иметь лучших друзей и в особенности таких, кто нарушает законы любовных отношений». Вторая история — про девушку, которую изнасиловал друг; и хотя сам факт насилия им не отрицался, она чувствовала, что знакомые, преподаватели и вообще атмосфера вокруг подталкивают её молчать, «смириться с этим, не гнать волну, не портить Тому жизнь». Героями обеих историй рулит призрак патриархата, системы, которая, с одной стороны призывает особь мужского пола отделять разум от чувств и не думать о том, что он чувствует, а особь женского пола — притвориться, что она не знает того, что она на самом деле знает. «Адам <…> не поддался своему порыву сохранить подлинно глубокие отношения с Олли, а Джеки на какое-то время уступила давлению, не стала „гнать волну и портить Тому жизнь“, отказавшись говорить о том, что признал сам Том: он действительно изнасиловал ее. Воздействовавшие на них силы — извне и изнутри — принудили их пожертвовать отношениями, предав любовь или заглушив собственный голос, поддержав иерархию, в которой натурал выше гея, а мужчина выше женщины». Примерно так авторки описывают тот самый психологический механизм патриархата: он вынуждает тела отказываться от любви во имя встраивания в иерархию, «он оберегает нас от уязвимости, связанной с любовью, а тем самым и от утраты».

Как происходит усвоение этого психологического механизма? Он вообще не естественен для человеческого вида с его стремлением к открытому общению, трансляции чувств и налаживанию связей. Отвечая на этот вопрос, авторки опираются на исследования того, как происходит взросление мальчиков и девочек в западных обществах[39], и обнаруживают, когда и как происходит этот внутренний разрыв, когда тело чувствует удар дисциплинирующей нормы, прикладываемой к нему: у девочек позже (в подростковом возрасте), у мальчиков раньше (уже в 4–7 лет), а затем ещё раз, в период окончания школы. Тогда «женственность начинает ассоциироваться с псевдоотношениями (и заглушением голоса своего „я“)», — пишет Гиллиган, — «а мужественность — с псевдонезависимостью (и отгораживанием от чувств и потребности в отношениях) — две стороны одной медали, когда личность исключается из отношений, для того чтобы парадоксальным образом облегчить „отношения“. Вот что мы подразумеваем под утратой отношений: не столько физическую сепарацию, сколько утрату близости и привязанности». Эти разрывы между желанием и нормой видимы у детей за счёт повышения уровня психического напряжения и стресса, угрожающего устойчивости личности. Гиллиган и Снайдер особо сосредотачиваются на трёх открытиях. Первое — сценарии мужественности и женственности, которые закладывает патриархат, совпадают с тем, как психолог Джон Боулби описывал патологическую реакцию на утрату: эмоциональное отчуждение (у мужчин) и навязчивая заботливость (у женщин). Второе — уже упомянутый императив мужчинам отделять разум от чувств, а женщинам — молчать о том, что знают. И третье — сопротивление усвоению патриархальных норм идёт по тому же сценарию, что и реакция на утрату: сначала протест, оказывающийся неэффективным, затем отчаяние, и, наконец, отчуждение, из состояния которого уже невозможно исцелить разрыв связи.

Всем нам знаком призыв отделять разум от эмоций, он особенно часто обращён к женщинам, поскольку до сих пор считается, что они неспособны контролировать эмоции, затмевающие рациональность. Этот дуализм — один из дуализмов западной модерности, вроде разделения на душу и тело. Гиллиган ссылается на исследование Антонио Дамасио[40], объясняющее бессмысленность этого разделения: «наши впечатления „записываются“ в теле и на эмоциональном уровне (когда мы улавливаем музыкальный мотив или ощущение того, что происходит в данную минуту) и затем проигрываются у нас в сознании и в мыслях. Когда мы отделяем разум от тела, нам грозит опасность „забыть свой разум“ — т. е. забыть все, что мы знаем сердцем и душой, наши внутренние, истинные чувства. И делаем мы это во имя интеллекта, сообразительности и образования. В культуре, которая поощряет отделение рациональности от эмоций, в образовательной системе, которая способствует отделению мыслей от чувств, такой шаг расценивается как взросление». В моменте перехода от подлинных отношений к культуре женского безмолвия и мужской отчуждённости воспроизводится иерархия «которая требует, чтобы те, кто находится на ее вершине, утратили эмпатию, а те, кто внизу, — уверенность в себе. Знание и неравнодушие необходимы для политического сопротивления, и в особенности для сопротивления патриархальным гендерным ограничениям, которые отделяют интеллект (знание) от эмоции (неравнодушие) и лишают мужчин и женщин полноты их человечности».

Два этих надлома в телах: тревожная привязанность и избегание привязанности в отношениях мужчины и женщины работают в тандеме, образуя пространство взаимной проекции; женщина вынуждена стать контейнером, куда мужчина может проецировать все свои отчуждённые эмоции, потребность в любви и близости, подлинном контакте; он, в свою очередь, становится контейнером для всех желаний и талантов и женщины, от которых ей пришлось отказаться, беря на себя эмоциональный труд по заботе о нём. По мнению Снайдер и Гиллиган, это объясняет ту звериную ярость, которую испытывают мужчины при любом посягательстве на бинарность гендеров и эмоциональные режимы патриархата: инстинктивно они видят в этом угрозу своим потребностям и испытывают страх, который толкает их на угрозы и насилие. Я сам обнаруживаю в себе абсолютно ясно эту эмоциональную отчуждённость, этот выбор в пользу не-отношений из-за страха утраты, ускользание от действительно включённых диалогов, подавление эмоций и мыслях о них. И я пытаюсь понять, когда в детстве меня этим заразило, — книги Верна, Дефо, Дюма, Свифта, мультики про мышь и кота, зайца и волка, сказки про Буратино, Золушку и Бременских музыкантов, телемюзиклы в начале нулевых, сериалы у бабушки, реклама и музыка, образы определяющего все социальные отношения разделения на мужское и женское, тотальности которых вообще невозможно избежать, тем более в городе на границе с Китаем с населением двести тысяч. В детском саду надо мной смеялись из-за девчачьих коричневых колготок, в начальной школе в театральных сценах учительница рявкала, когда я делал «девчачьи» жесты, «чё ты как баба» было универсальным дисциплинирующим окриком, обращённым от всех ко всем. Конечно, у меня не было шанса не быть задетым мужской социализацией, хотя моё тело сопротивлялось. И сегодня, уже сознательно определяя себя как квирного человека, я часто субверсивно или защитно включаю некоторые из этих «мужских» паттернов, — просто потому что я их знаю, они в моём опыте.

Патриархат работает таким образом, что сначала он образует разрыв в подлинных отношениях между людьми, а затем делает невозможным их восстановление и не позволяет даже видеть эти разрывы, высмеивая чувствительность в мальчиках и запрещая самовыражение девочкам. Невозможность видеть разрывы автоматически превращается в политическую проблему, потому что люди становятся слепы к несправедливостям и неспособны им противостоять из-за защитных механизмов молчания и насилия. Когда у тех, кто внизу иерархии, есть голос, чтобы сообщить о своих чувствах и своём опыте, а у тех, кто наверху, сохраняется возможность эмпатии, их будет тянуть к соединению и исцелению разрывов. Задача патриархата в том, чтобы этого не происходило, чтобы неравенство сохранялось и оставалось невидимым. В сущности, что пишут Гиллиган и Снайдер (и с чем соглашаются другие теоретики): в наших обществах в раннем возрасте с детьми происходит что-то, что считается нормальным элементом взросления, но что на самом деле их глубоко калечит; и хорошо, если в дальнейшем у них хватит ресурсов и информации осознать себя как жертву этой травмы и двинуться навстречу излечению. Инициация в норму, о которой мы говорили раньше, — это, в частности, инициация в патриархат. В систему, которая лишает мужчин возможности заботиться и быть близким, а женщин — претензий быть полноценной личностью. Которая все тела вообще лишает доступа к настоящей любви и близости. Гиллиган и Снайдер заключают вполне конкретно: «Коротко говоря, патриархат держится на разрушении способности человека восстанавливать отношения: его иерархические структуры покоятся на утрате отношений и отказе от любви».

Тимоти Мортон в книге «Стать экологичным»[41] сравнивает ситуацию современного пребывания внутри массового вымирания, вызванного глобальным потеплением вследствие человеческой деятельности, с процессом проживания травмы. Сталкиваясь напрямую с этой информацией, человек либо не верит, либо верит наполовину, либо ощущает что-то сродни ПТСР, потому что эта информация слишком тотальна, чтобы её охватить, а если воспринять её всерьёз, то моментально возникает вопрос «что делать?», на который человек в одиночку не способен дать ответ. Эта ситуация похожа на жизнь внутри патриархата. Поддерживая его невидимость, люди, с одной стороны, поддерживают воспроизводство иерархии и уберегают себя от уязвимости подлинных отношений, а с другой, защищают себя от самого факта существования такой иерархии, приводящей к страданию, угнетению, расчеловечиванию и невозможности настоящих отношений, потому что признание этого факта во всей его полноте может свести с ума: в мире существует тотальная структура, которая лишает человечество близости и поддерживает структурное насилие: одних мужчин против других мужчин и любых мужчин против женщин. Многие люди, даже признавая существование патриархата в прошлом, уверены, что сегодняшний мир или, как минимум, сегодняшние западные общества не являются патриархатными тотально. Не будем говорить о профессиональных маскулинах и консервативных национал-патриотах, но в России есть такая специальная прослойка либеральной интеллигенции, воюющей с ими же придуманной «новой этикой». Они уверены, что равенство возможностей уже здесь и каждому нужно просто побороться за свою жизнь, хотя и существует политический авторитаризм, но его корни просто в желании конкретной группы лиц оставаться у власти. Они готовы согласиться с тем, что существует gender gap в трудовой сфере (потому что цифры налицо, а люди легко попадают под магию статистики и фактоидов), — но идея о существовании невидимого дисциплинирующего режима вызывает у них усмешку: «снежинкам просто нужно больше работать». Это можно было бы даже обсудить, если бы пандемия ковида не вскрыла с новой наглядностью патриархатную некрополитику. С закрытием общественной сферы на карантин уровни домашнего насилия взмывают в разы; в Италии количество звонков на национальную линию защиты от насилия увеличилось на 73 % за два весенних месяца в 2020 году; в Мексике эта цифра стала самой высокой за всю историю существования экстренной помощи; количество женщин, которые обращаются в шелтеры для жертв домашнего насилия, увеличилось в четыре раза; в России количество обращений в НКО по поводу домашнего насилия увеличилось, даже по данным государственных медиа, в два с половиной раза; случаи, когда неизвестные люди в форме правоохранителей насильно забирают девушек кавказского происхождения из шелтеров для жертв абьюза в России скоро, видимо, превратятся в норму. Поскольку в сервисной сфере до сих пор большинство работников — женщины, они стали первыми, кто начал массово терять эту и так низкооплачиваемую работу. Патриархатная связь женской социализации с трудом по заботе и уходу обуславливает огромное количество женщин-медиков и врачей, — которые массово умирают от коронавируса. В США около 77 % сотрудников больниц и 74 % сотрудников школ — женщины.[42] В России в 2021 году 71 % врачей — женщины; доля женщин среди средних медработников — 95 %[43]. Это — некрополитика в действии; когда патриархальное государство решает, кто достоин жить, а кого можно оставить умирать.

Ещё важно иметь в виду, что внутри патриархата существует несколько отличающихся (но часто пересекающихся) между собой структур отношений между мужчинами и женщинами. Описание их находим у Рэйвин Коннелл: «Одна связана с разделением труда: организацией домашней работы и заботы о детях; разделением между оплачиваемой и неоплачиваемой работами; сегрегацией рынков труда и созданием „мужских“ и „женских“ рабочих мест; дискриминацией при профессиональной подготовке и продвижении по службе; неравными зарплатами и неравным обменом. Вторая связана с властью, контролем и принуждением: с иерархиями в сфере государства и в сфере бизнеса; институциональным насилием и актами насилия в межличностных отношениях; регулированием сексуальности и надзором за ней; властью в семье и ее оспариванием». Но не все человеческие отношения описываются областью труда и власти. Поэтому Коннелл предполагает существование третьей структуры, которая «связана с паттернизацией выбора объектов сексуального желания и сексуальной привлекательности; с воспроизводством гетеро- и гомосексуальности и отношений между ними; с социально структурированными гендерными антагонизмами (женоненавистничеством, мужененавистничеством, ненавистью к себе); с доверием и недоверием, ревностью и солидарностью в брачных и других отношениях; с эмоциональными отношениями, связанными с воспитанием детей». То есть во всём, что касается близости, мы находим механизмы неравенства.

Тип маскулинности, которую производит патриархат (будь то гегемонная, консервативная или подчинённая, как мы видим на примере движения инцелов), содержит в своей основе так называемый парадокс мизогинии. С одной стороны, эта маскулинность строго ориентирована на гетеросексуальные отношения, вступление в брак с женщиной, совместное воспитание детей, либо просто дикий секс без обязательств. С другой стороны, именно этот тип маскулинности, почти милитаристский, на раз-два скатывается в предельную ненависть к женщинам, вплоть до применения насилия и убийства. Об этом пишет и Рэйвин Коннелл, и, например, Джейн Уорд в книге The Tragedy of Heterosexuality, описывая ситуацию, с которой знакома почти каждая девушка: когда на улице незнакомый мужчина сначала отвешивает тебе бесцеремонный комплимент о том, как ты классно выглядишь, но стоит тебе проигнорировать его или отреагировать негативно, в то же мгновение тебе прилетает fuck you bitch и die you fucking slut; парни могут дико хотеть секса с девушкой, но, получив его, в своей мужской компании описывать её тело в самых унизительных формулировках. Генерально это называется объективацией, когда мужчина рассматривает женщину не как равную себе, а как объект и источник удовлетворения своих потребностей.

В связи со всем этим часто возникает вопрос — хотят ли вообще мужчины и женщины друг друга на самом деле? По разным опросам, более 50 % женщин отмечают неудовлетворённость браком в первые три года. У мужчин и женщин часто падает уровень сексуального желания к партнёрам в течение тоже небольшого времени после организации моногамного союза. Дикпики гетеро-мужчин в основном отвратительны; испуг и отвращение большой части мужчин в отношении вагин и орального секса тоже показательны. Всё это — разговор о принудительной гетеросексуальности, к которой мы обратимся позже. Лорен Берлант в книге Cruel Optimism[44] рассматривает одноимённый феномен — то, что она описывает как «состояние формирования привязанности к значительно проблематичному объекту». Берлант спрашивает: «Почему люди остаются привязанными к конвенциональным фантазиям о счастливой жизни, когда всё вокруг свидетельствует об их хрупкости и нестабильности?», — и тут же отвечает, что этот фантазийный (счастливый) объект в наших обществах обеспечивает «смысл того, что значит продолжать жить и смотреть в будущее».

Фем-авторка и активистка белл хукс рассказывает[45] про патриархат на примере своей семьи, растившей её и её старшего брата на ферме. Их родители впитали патриархат через религиозную социализацию и с раннего возраста высаживали на детей эту норму. хукс была агрессивнее и активнее своего брата; её учили, что её судьба — быть слабее, прислуживать и заботиться; брата учили, что он должен быть сильным и ему допускается проявлять ярость и агрессию, — если будет повод и подходящая обстановка. хукс любила играть в марблы — в семье они считались мужской игрой и передавались по наследству мужской линии; брат охотно с ней делился, мать относилась к этому спокойно, но однажды отец увидел эту картину, как белл уверенно тянется к самым красивым шарикам и берёт их себе, а брат пассивно игнорирует происходящее и не заботится о том, кто выиграет в мальчишечьей (!) игре. В очередной раз, когда коробка с шарами была распакована, брат, под влиянием отца, сказал белл, что это игра для парней и девочки не играют в марблы. Это звучало как бред для 4–5 летней белл и она настаивала; вмешался отец и начал повышать и повышать голос, а затем схватил её, оторвал от двери обшивочную планку и начал её бить. «Он бил меня и бил, желая, чтоб я признала, что поняла, что натворила. Его ярость и насилие привлекли всеобщее внимание. Семья сидела молча, зачарованная порнографией патриархального насилия». хукс не пишет, призывал ли отец брата быть «мужественнее», но бил он именно её: девочку, которая осмелилась пойти против нормы.

Тем не менее хукс, в отличие от многих феминисток, не желающих брать на себя ещё больше заботы о мужчинах и жалеть их за психические последствия патриархата, призывает всё же сделать это. Она пишет, что патриархат — это единственная угрожающая жизни болезнь, затрагивающая только мужские тела и психику, хотя женщины то и дело обнаруживают себя в поддержке и воспроизводстве этой болезни. Им достаётся уничтожающее насилие и подчинение, мужчинам — пожизненная психическая дисфункциональность, делающая невозможным любить, быть близким и видеть мир, как он есть. Поэтому, пишет хукс, только вместе имеет смысл бороться с этой болезнью. Психическое влияние патриархата на мужчин видно повсюду, особенно ярко в российской «публичной политике» — почти целиком мужской. Боровы, занимающие какие-то должности, сидящие в парламенте, в свободное время отжимающие заводы и бизнесы; эти говорящие головы, упакованные в одинаковые костюмы, можно представить грубо гогочущими с каликом или на барбекю в заграничных виллах, но в глазах видна такая нечеловеческая степень отчуждения, что через это ясно просвечивает травма. Насилием и агрессией они продолжают поддерживать иерархию, в которой им обеспечено безбедное зомби-существование, впрочем, в любой момент могущее быть прерванным карцеральным жестом зомби, стоящих выше их в иерархии. До сих пор любая российская спикерка, желающая всерьёз заговорить о патриархате на сколько-нибудь широкую аудиторию встречается волной нервного гогота из-за одного этого слова. Таким же смехом в аудиториях встречают хукс, когда она говорит об «империалистском бело-супремасистском капиталистическом патриархате», просто обозначая существующую в США и Британии систему из пересекающихся векторов контроля.

Когда мужчина получает от женщины секс силой — будь это буквально грубое изнасилование или принуждение к сексу — и этот случай обсуждают публично, всегда находится кто-то (очень часто это женщины), кто говорит, что нужно было просто настоять на своём и такого бы не произошло, нужно было твёрдо сказать «нет». Это вообще одна из позиций либерального корпоративного феминизма: что, конечно, давление со стороны мужчин существует, но если женщина будет более уверенной в себе, она сможет отвоевать свою территорию. Исследовательницы Розалинда Гилл и Шани Оргад называют это confidence culture («культурой уверенности»). Это такой изощрённый виктимблейминг, суть этой культуры в том, что она накладывает на женщину ответственность не только за то, что она стала жертвой мужского злоупотребления, но и за то, что вела себя недостаточно уверенно в этой ситуации, не сумев избежать ущерба для себя. Адепты этой культуры исходят из довольно наивного понимания того, как работает дисциплина патриархата. В сериале The Morning Show хорошо показан этот механизм незаметного принуждения, когда звёздный ведущий приглашает к себе в номер молодую коллегу, думая, что она априори понимает, что это ведёт к сексу, в то время как она в действительности вообще не была готова к такому и рассматривала их контакт как дружеское и профессиональное покровительство. Когда человек, обладающий структурной властью, лезет к тебе в трусы, это — со всем бэкграундом патриархатного воспитания, режима и окружающей культуры — вызывает ужас и ступор, из которого невозможно сопротивляться и проще подчиниться, чтобы не вызвать ярость и возможные санкции. Но сторонники confidence culture уверены — всё дело только в тебе. Это вообще один из самых главных приёмов патриархата и капитализма тоже — не существует никакой структурной проблемы, просто всё дело в тебе.

Капитализм

Я себя обнаруживаю в ироничной ситуации: вот полусумасшедший православный актёр и депутат выступает с привычным уже за последние 20 лет спичем о «не наших ценностях» и том, что культура потребления заставляет людей думать только о себе, а надо думать о детях. Таких спикеров, как он, в телеке и телеграм-сетках продают оптом со скидкой, но я странным образом чувствую, что могу подключиться к антизападному пылу этого довольно бессмысленного паразита на теле медиаполитики, когда он выступает против эмоционального режима индивидуализма (сам наверняка живя точно в соответствии с ним (да и я сам живу более-менее в соответствии с ним: приземлить критику на собственную повседневность не такая простая задача)). Нарратив об «обществе потребления» (как будто это Другие, а не мы сами) сопровождает российского читателя и зрителя очень давно, и 90 % авторов высказываний на эту тему понимают только поверхность того, о чем говорят; но сейчас «в нашей части света» кажется особенно важно присмотреться к тому, как сегодня работает (очевидно находящийся в затяжном кризисе) неолиберальный режим, который у нас называют обществом потребления; потому что самая массовая часть оппозиционного движения — с кучей разных корректировок, но — разделяет так называемые «либеральные ценности», и предполагается, что то, что сейчас «на западе», должно ждать Россию со сменой политической системы. То, что «на западе» вообще-то всё разное, плюс то, что кажется отсюда этот «запад» объединяющим, — свободный рынок и спаянные с капитализмом государства — является причиной экологического и ментального кризиса и многих неравенств, — у нас в расчёт обычно не берётся. Но это — конкретно про политический режим, который может быть нашим будущим здесь, а может и не быть. То что уже является частью нашей, разделяемой «с ними», повседневности — неолиберальная идеология и глобальный интернет, который транслирует режимы знания и эмоциональные режимы; установки могут не всеми разделяться (или разделяться сознательно), но они всем доступны. В каком-то смысле мы уже там, являясь частью нашей общей цифровой географии, несмотря на попытки построить в России файрволл китайского типа. Неолиберализм как набор жизненных сценариев и норм (равно как и техник и технологий, способов производства и дистрибуции вещей и знаний) влияет на территории, тела и объекты, как и на отношения между ними, — а значит, влияет на любовь, секс, гендер и близость.

Ник Срничек и Алекс Уильямс в книге «Изобретая будущее» подробно описывают, как из предвоенного намерения группы экономических учёных обновить классический либерализм возник сначала Международный исследовательский центр «За обновление либерализма» в 1938, а затем общество «Мон-Пелерин» в 1947 году, целью которого было внедрение неолиберальной утопии в политическую практику и чья проработка инфраструктуры этой идеи фактически обеспечила неолиберальную гегемонию. Авторы описывают, что тогда, в середине 20 века, альтернативы кейнсианству не просматривалось и над неолибералами потешались (так же как сейчас неолиберализм кажется безальтернативным, и не только для его адептов). Экономически неолиберализм неоднороден: некоторые государства, притворяясь неолиберальными, не применяют рыночную политику; говорить о свободном рынке при наличии компаний типа Google, Apple, Facebook и Amazon тоже смешно. Срничек и Уильямс пишут, что, несмотря на заявленное стремление к уменьшению государственного вмешательства, неолиберализм находит себя именно в том, что отводит государству особую роль и внедряется в него, чтобы изменить его цели. «Там, где классический либерализм выступает в защиту естественной сферы, предположительно находящейся за пределами государственного контроля (естественные законы, определяющие поведение человека и рынка), неолибералы понимают, что рынки не „естественны“», — пишут авторы. — «Таким образом, государство при неолиберализме берет на себя значительную роль в создании „естественных“ рынков. Перед ним также стоит важная задача по поддержанию этих рынков — неолиберализм требует от государства защиты прав собственности, обеспечения исполнения договоров, применения антимонопольных мер, подавления несогласия в обществе и сохранения ценовой стабильности во что бы то ни стало». То, что через пиар-фильтр кажется невероятными достижениями частных предпринимателей, типа SpaceX, в реальности оказывается сильно зависимым от контрактов с государственными структурами. Сейчас этот режим, несмотря на кризис 2008 года, продемонстрировавший, что экономически это полный кошмар, всё ещё стоит на ногах, но нас интересует не конкретно экономическая его составляющая, а его эффекты на тела и идеи.

Неолиберализм производит определённый тип субъектности. В его парадигме законы рынка должны распространяться на все сферы жизни человека, таким образом рыночный обмен становится основой для системы этических норм и «формой нашей жизни». В определённый период это был (и, наверное, есть) повсеместный критический дискурс преподавателей в постсоветских вузах и школах и сотрудников больниц: они возмущались, что их «работу на благо общества» хотят превратить в услугу — и, соответственно, оценивать по различным метрикам эффективности. Неолиберализм предлагает думать, что «мы являемся конкурирующими субъектами — эта роль содержит в себе и превосходит капиталистического производящего субъекта. Императив неолиберализма ведет этих субъектов к постоянному самосовершенствованию в каждом аспекте существования. Беспрестанное образование, вездесущее требование работоспособности, постоянная нужда в самообновлении — все это соответствует неолиберальному понятию субъектности».

Но есть в неолиберальном режиме одно новшество, отличающее его от классического капитализма, особо для нас интересное. В индустриальном капитализме дом (и женщина в нём) были вынесены за границы рынка. Частная сфера считалась убежищем, местом отдыха от диких законов рынка. При этом, как многажды объяснено феминистскими теоретиками, всё капиталистическое производство невозможно было бы без невидимого и неоплачиваемого домашнего труда женщин, которые выращивали работников, заботились о мужьях, работающих на фабриках, готовили еду, занимались уборкой пространств. В этой ситуации заключалось противоречие капитализма, о котором пишет Марк Фишер в «Капиталистическом реализме»: «Положение семьи при постфордистском капитализме противоречиво именно в том смысле, какой был определен традиционным марксизмом: капитализм требует наличия семьи (как главного средства воспроизводства и восстановления рабочей силы, как бальзама для психических ран, нанесенных анархическими социально-экономическими условиями), даже если он и подрывает ее (не давая родителям проводить время с детьми, вызывая у людей, которые становятся друг для друга исключительным источником аффективного утешения, тяжелые стрессы)».

Но конкурирующий субъект неолиберализма снимает разделение между публичным и частным. Дом и отношения теперь — тоже сфера конкуренции. (В этом смысле неолиберальный режим попал в ловушку — если всё вообще товар, то всё больше женщин начнут осознавать свою позицию как производителей неоплачиваемой любви и заботы и низкооплачиваемой сервисной работы, на которой держится капитализм.) Возникнет справедливое возражение: но это же прекрасно: если отношения не устраивают кого-то из участников, механизмы конкуренции помогут ему найти другого партнёра. Всё так, и Уильямс и Срничек пишут, что неолиберализм не лепит своего субъекта из воздуха; многое из его идеологии строится на реальных запросах людей на свободу самовыражения, интимные эксперименты, веру в меритократию, разочарование в коррумпированных политиках. В этом смысле неолиберализм, конечно, паразитирует на меняющейся повседневности. Как и другие тотальные режимы, он пытается паразитировать невидимо. Многие идеологемы неолиберализма превратились в часть «здравого смысла», того, что «очевидно всем». Донна Харрауэй пишет, что важно, «какой мыслью думается мысль» — вот эта операция по поднятию хотя бы на один уровень абстракции от так называемого «здравого смысла» — необходима, чтобы разглядеть неолиберальные жесты.

Всем более-менее знакомо чувство «собственничества» в отношениях; но это не просто желание, чтобы твой партнёр проводил с тобой больше времени. Раз всё товар, которым можно владеть, — то и близкие отношения основываются на договоре о владении одним телом другого. Чем глубже в патриархат — тем сильнее мужчина владеет женщиной; чем ближе к зонам эмансипации, тем вероятнее ситуация взаимного владения партнёрами сексуальностью и психической сферой друг друга. Отсюда возникает сжигающее чувство ревности (и чудовищный уровень гендерного насилия, связанный с ним), в котором, конечно, тоже нет ничего естественного, оно появляется как реакция на нарушение права собственности. Коммодификация всего — превращение любой вещи или чувства и отношения в товар — главный негативный эффект неолиберализма на сферы близости. Но есть и другие, опосредованные. Прежде чем перейти к ним, я бы хотел ещё немного расширить рамку современного состояния неолиберализма, опираясь на книгу Бернара Стиглера The Neganthropocene. В тринадцати тезисах он определяет капитализм «как эпистему и энтропоцен» (текущая стадия антропоцена, тотальный исторический режим, увеличивающий энтропию), коротко перескажу его основные идеи.

Капитализм сегодня представляется эпистемой — всеохватным режимом дискурсивных практик, который задаёт векторы, по которым происходит производство и распространение знания, культуры и отношений; эта эпистема меняет все способы вычисления/измерения, доступные человеку, и превращает их в инструменты (вос)производства капиталистической реальности. Информация является оператором этой эпистемы: через спайку капитализма, компьютерных технологий и искусственного интеллекта, взяв на вооружение когнитивизм как единственно правильную форму знания, она превращает любые факты физической и социальной жизни в факты рыночного обмена. Однако по сути когнитивистская эпистема — это анти-эпистема, поскольку в конечном итоге, по Стиглеру, она приводит к абсолютному не-знанию (так называемой эпохе постправды), поскольку всё знание она сводит к вычислению, а несводимое — обесценивает. Знание заменяется навыками (skills), то есть умениями подстроиться под задачу и под систему, которая эту задачу реализует. А автоматизация труда и алгоритмы, способные подстраиваться под задачи, по сути ведут к уничтожению оплачиваемого труда как условия роста экономики. С целью выхода за пределы этой хаотической ситуации Стиглер предлагает понятие негантропоцена, в котором необходимо будет пересмотреть отношения между эпистемой и тем, как вещи производятся, равно как и всю целиком архитектуру информационных сетей и текущего понимания данных, что по сути должно привести к разрушению того, что Стиглер, Срничек и другие называют «капитализмом платформ».

Если совсем огрублять, современное состояние капитализма, по Стиглеру, — это не-думание и не-забота. Образ агента капитализма сегодня — почти один в один образ колонизатора: он не думает о последствиях своих действий, и его не заботит, насколько разрушительными они могут быть. Даже для него самого. Франсуаза Верджес буквально пишет: «капитал это колонизатор». Так вот — разрушив знание «как делать» (savoir-faire), заменив его скиллами, капитализм начинает разрушать знание «как жить» (savoir-vivre) — сложные культурные коды подменяются консюмеристскими поведенческими сценариями, спускаемыми на тела маркетингом и цифровыми фабриками субъектности. Стиглер упоминает «24/7 capitalism», концепт из одноимённой книжки Джонатана Крэри, и пишет, что в этом непрерывном потоке производства контента и данных создаются «искусственные толпы» людей, у которых нет возможности мыслить и, самое главное, мечтать и формировать независимые ожидания, потому что они попадают в компьютерно-медиированные тоннели с уже сформированными за них ожиданиями и уже направленными желаниями. Именно невозможность конструировать собственное воображение и мыслить — таков эффект алгоритмической власти капитализма по Стиглеру. И последнее (что часто применяют к описанию сегодняшнего состояния близких отношений): потребитель в этом обществе не может[46] формировать привязанности к объектам, «они должны потреблять, именно отдаляясь от них, разрушая их и избавляясь от них», чтобы следовать по направлению к всё новым объектам промышленных инноваций, куда влекут их стимулы либидинальной экономики. Ева Иллуз в книге «Почему любовь ранит»[47] пишет о том, что культура потребления стала «наиболее значимой силой, способствовавшей сексуализации женщин, а затем и мужчин». Корпорации нуждались в потребителях, это вернуло в извращённом виде этику гедонизма, поощрявшую наслаждение и удовлетворение; уже через два шага центром субъектности тела в капитализме стало желание, которое почти автоматически стало равняться желанию сексуальному. Та самая «либидинальная экономика», но не в точности как у Лиотара, а скорее как его эхо в феминистской критике.

И здесь, в моменте открытия желания как ресурса, проявляется ещё более зловещий уровень неолиберального режима. Теоретик Поль Пресьядо называет это «фармакопорнокапитализмом» — от сцепки фармакологической индустрии и индустрии порнографии и секс-работы, ставших примером того, как можно извлекать прибыль из населения, даже не прибегая к традиционным способам отчуждения труда, а просто медикализируя «отклонения от нормы» и придумывая под это лекарства, а также мотивируя людей дрочить. Во второй главе книги Testo Junkie Пресьядо описывает зарождение этого режима, берущего начало в колониализме и формировании науки (точнее, сциентизма), но ставшего видимым к концу Второй Мировой и расправившего плечи в 70-е, с упадком фордизма: на фоне появления понятия «гендера», изобретения таблеточной контрацепции, операций по коррекции пола, открытия структур и принципов работы гормонов, извлечения естественных молекул прогестерона и эстрогена, а затем производства и коммерциализации синтетических гормонов, использования электрошока, галлюциногенных грибов и веществ для изменения сознания заключённых и подследственных, использования военных технологий для изменения гражданских тел и повседневности — типа проникновения в мебельную индустрию фанеры, изначально придуманной для наложения шин на искалеченные конечности военных, или использований в пластических и сексуальных операциях 50-х и 60-х хирургических техник, которые применялись в косметическом лечении пострадавших от атомных взрывов или коррекции «les geules cassées», обезображенных лиц военных после Первой Мировой. Короче говоря, фармакопорнокапитализм возникает на фоне развития телесных технологий (эндокринологии, сексологии, хирургии, биотехнологии), а также технологий репрезентации (кино, телевидение, интернет, видеоигры, виртуальная реальность, цифровое пространство). Книга Пресьядо в большой степени автотеория: он пишет о смене крупных жестов дисциплины маленькими, «проникающими» (в тело и глобально) жестами фармакопорно-контроля: стероиды, уколы, небольшие операции, вещества, гормоны — среди которых тестостерон, который сам Пресьядо, как транс-персона, втирает себе в кожу. В своём теле, всасывающем молекулы тестостерона, он видит конечную остановку силы фармакопорнографического капитализма, терминал для его инъекций.

Чтобы показать, как сексуальность и возбуждённое тело становятся главным объектом индустриального менеджмента, почему субъект неолиберализма — по сути сексуальный субъект, — Пресьядо вводит новую концепцию «оргазмической силы», по аналогии с «рабочей силой» классической экономики. У этой силы нет ни гендера, ни ориентации, она не расположена ни в каком конкретном органе, она просто проистекает из каждой молекулы возбуждённого тела в стремлении захватить как можно больше времени и пространства, извлекая из мира удовольствие. Появление женской контрацепции здесь играет одну из ключевых ролей: принудительная гетеросексуальность долгое время являлась условием воспроизводства капитализма, отсюда табу на мастурбацию и изобретение гомосексуальности как патологии. Но когда секс отделяется от рождения детей — при помощи контрацепции и искусственного оплодотворения — обнаруживается потенциал извлечения прибыли из мастурбации через порнографические технологии. Пресьядо пишет, что порно и вебкам-индустрия — самые прибыльные виды онлайн-бизнеса; но в экономике в целом они занимают не такое большое место, чтобы описывать их как определяющие для современного экономического режима. Нюанс в том, что в 19 и 20 веке глобальная экономика характеризовалась гегемонией индустриального труда, хотя в количественном измерении он не был самой крупной формой производства, по сравнению с тем же сельским хозяйством; но степень его влияния на все формы производства была насколько велика, что эпоху окрестили индустриальной. То же самое и с фармакопорнографией — «из-за контроля, производства и интенсификации наркосексуальных аффектов, она становится моделью для всех остальных форм производства (минимум инвестиций, прямые продажи продукта в реальном времени, производство моментального удовлетворения потребителя)» и «доминирует над всем потоком капитала, от аграрных биотехнологий до высокотехнологичных информационных индустрий».

Почему кола и энергетики, поддерживающие тело в возбуждённом состоянии, готовое к желанию и труду (я пью энергетос со вкусом киви прямо сейчас, когда пишу этот текст), продаются в каждом продуктовом, а успокоительные и транквилизаторы — только в аптеках и часто по рецепту? Почему для мужчин — виагра (которая, к слову, вообще не работает так, как это закрепилось в массовом сознании[48]: силденафил помогает, только если у мужчины уже есть эректильная дисфункция и проблемы с проходимостью крови; он никак не может укрепить и продлить эрекцию «здорового» человека), а для женщин — контрацепция? Виагра — один из самых подделываемых в мире препаратов, что это говорит нам о фармакопорнокапитализме? Вся маркетинговая стратегия виагры (ставшей одним из самых хитовых лекарств для фармакологической компании Pfizer) была выстроена на том, что это всего лишь механический лифт для члена, небольшая помощь кровотоку, никак не влияющая на, собственно, сексуальное желание; Кэтрин Энджел в книге Tomorrow Sex Will Be Good Again[49] пишет, что компания наверняка чувствовала, что отсутствие желания в мужчине — это оксюморон, мужчина без желания — не маскулинен; всё, что составляет мужчину, — это желание, либидо, аппетит, возбуждение. В «женщине» можно пробуждать и поддерживать желание (хотя в целом «женщине» в патриархате не свойственно желать), но в «мужчине» оно всегда присутствует. Именно об этом пишет Пресьядо — сексуальное желание как центр субъектности, производимой неолиберализмом в его фармакопорнографическом изводе.

«Контролировать сексуальность тех тел, которые кодифицируются как женщины, и провоцировать эякуляции тех тел, которые кодифицируются как мужчины» — такова фармакопорно-программа второй половины прошлого века. Освобождение женской сексуальности и желания — в активной фазе в 60-е и продолжающееся до сих пор — тоже довольно успешно поглощается паттернами этого режима. Нэнси Фрейзер, Тити Бхаттачарья, и Чинция Арруцца в книге Feminism for the 99 %[50] пишут, что то, «что выдаётся за сексуальное освобождение, — часто переработка капиталистических ценностей. Новая гетеросексуальная культура, основанная на хукапах и онлайн-дейтинге, призывает женщин „владеть“ своей сексуальностью, но продолжает оценивать их по внешности, фильтрованной через мужской взгляд. <…> Таким же образом, новые формы „гей-нормы“ предполагают капиталистическую норму. Возникающие средние классы ЛГБТК-персон во многих странах определяются их моделями потребления и запросом на респектабельность». Пресьядо подытоживает: «фармакопорнографический биокапитализм не производит вещи. Он производит подвижные идеи, живые органы, символы, желания, химические реакции и аффекты. В поле биотехнологий и порнокоммуникаций не надо делать вещи; суть в том, чтобы изобрести субъекта и производить его в глобальном масштабе». Когда мы заходим в грайндр, думая, что попадаем в пространство свободного выбора, открытого случайностям, мы в действительности оказываемся на фабрике неолиберального техно-био-субъекта: однотипные торсы без лиц, уже измеренные и с готовностью предлагающие данные о себе: 175/70/19, white, muscular, single.

Желание — тем более сексуальное — далеко не всегда было связано с любовью; ещё в 18 веке в западных обществах «хотеть» партнёра, сближаться с кем-то на основе сексуального влечения для большинства было не просто стыдным, а странным (а до 18 века странным было даже любить партнёра, так как браки были экономическим предприятием). С постепенным укоренением желания в области близости ситуация повернулась: сегодня в большинстве случаев сексуальная привлекательность играет одну из ключевых ролей в выборе партнёра или партнёров; однако и здесь сохраняется упомянутое выше неравенство: «мужчина» желает по умолчанию, поэтому ему «более свойственно» подбирать партнёрку/партнёра по уровню возбуждения от неё/него; «женщины» же якобы желают меньше или не желают вообще, поэтому выбирают «надёжных, способных обеспечить тыл». Если кому-то до сих пор не вполне очевидна структура тезиса о том, что патриархат и капитализм лишают тела любви, проведём цепочку целиком: мы живём под влиянием режима, который мотивирует нас желать; желательно, чтобы мы были счастливы, потому что это купирует протест; крупнейшим «объектом счастья» является «любовь», что бы она ни значила; любовь подразумевает наличие сексуального желания, иначе она «ненормальна»; желание (и не только оно само, а то, как, в какое время и в каких местах мы его испытываем) уже подмято под себя фармакопорнокапитализмом, поэтому почти любое намерение любить, заниматься сексом и вступать в близкие отношения вызывает, по Пресьядо, цепочку «возбуждение — фрустрация»; патриархат отбирает у «мужчин» чувствительность и заставляет «женщин» молчать о разрывах в отношениях, давя их гендерным насилием; параллельно этому неолиберализм отвлекает субъекта, сподвигая его на бесконечное потребление-через-отчуждение и уверяя, что если с отношениями что-то не так, то их можно либо сменить, либо изменить себя при помощи фармакологической, косметической или психотерапевтической индустрии. В этом абзаце я употребляю слово «любовь» некритически, как будто это что-то по умолчанию хорошее. Полезное уточнение приходит от Джона Боулби, автора «теории привязанности», которую он описывает как врождённую человеческую потребность, сохраняющуюся на протяжении всей жизни. Привязанность не равно «созависимые отношения», хотя и включает некоторую степень обоюдной зависимости двух или нескольких людей. Так что давайте скажем, что именно этого — возможности формировать искренние привязанности, не медиированные через капиталистические (био)технологии, — и лишает тела гетеропатриархат и фармакопорнокапитализм.

Марк Оже в книге The Future[51] пишет, что мы оказались в «радикально новой ситуации, которую общественность может увидеть только фрагментарно — из-за скорости её появления и силы языка, который представляет её как самоочевидную, естественную и неоспоримую. Коротко описывая её, я бы сказал, что мы больше не способны рассматривать (addressing) наше отношение к пространству и времени — основу символической деятельности, определяющей сущность человека и человечества, — иначе как с помощью артефактов, разработанных промышленностью и доступных на рынке. Это не что иное, как полное разрушение любой способности человека воспринимать своё отношение к себе и другим, революция, которая ещё только зарождается, но которая в конечном итоге может изменить параметры того, что мы всё ещё называем человеческой природой».

То есть — буквально, молодёжь уткнулась в свои гаджеты и больше неспособна на реальные отношения; ну, и ещё неспособна осознать свои координаты в мире. Прогноз Оже мрачный на первый взгляд, но его можно интерпретировать по-разному. Идея, что технологии меняют природу человека — очевидная, не факт, что эти изменения априори в худшую сторону. Но совершенно точно, пока технологии управляются неолиберальным режимом, будет только хуже. Культура венчурных инвестиций и технологических стартапов, сложившаяся сейчас в США (как и сфера криптовалюты, например), строится на том, что генерально необразованным, но подкованным в инфотехе или математике (или просто умеющим бойко врать, как показывают кейсы WeWork или Theranos) молодым людям в руки попадают большие деньги и большое влияние; «двигаясь быстро и ломая вещи», они подрывным образом влияют на социальную сферу, не обладая базовым пониманием того, к чему это может привести. Конечно, они и сами жертвы того режима, на воспроизводство которого работают. Но «изменение параметров человеческой природы» может привести и к лучшему, увести нас, цитируя Тимоти Мортона, из «зловещей долины» с её расизмом и спесишизмом к «призрачной равнине», где уже не так легко отличить человеческого агента от нечеловеческого, живое от неживого; где, как минимум, меньше неравенств.

В 2019 году хореограф Марио Баррантес Эспиноза и Томас Биржан сделали перформанс Drift (I), в котором на протяжении получаса они оба ультрамедленно двигаются в манере, которую очень условно можно было бы назвать контактной импровизацией. Первую часть перформанса они обращены спиной к залу и к камерам, и из-за одежды вообще неочевидно, что оба — мужчины. При этом движения и сцепка двух тел — не сексуализированные, но предельно интимные; они полагаются друг на друга, и сам процесс похож на исследование телесных географий — как взаимодействовать с другим телом, не причиняя ему дискомфорта, как открыть свои границы и границы другого, вообще как быть с другим. Акселерация капитализма и неолиберализма — расхожий мотив в публицистике про современность, даже самые далёкие от технологий люди уже выучили как мантру, что «всё ускоряется»; и вот этот перформанс, вводящий абсолютно противоположную темпоральность, кажется, отчасти даёт ответ на вопрос «а как сопротивляться?» — внимательно, медленно и с заботой изучая другого и давая изучать себя в этой призрачной долине.

Текучие границы

Изобретение гетеросексуальности

Гетеросексуальность изобрели 6 мая 1868 года. Это был непростой год для Германии: надвигалась война с Францией, а тут ещё это. Только переехав в Берлин, журналист и, сегодняшним языком, активист Карл Мария Кертбени пишет письмо Карлу Ульрихсу, к тому моменту уже написавшему несколько эссе о «Загадке любви между мужчинами», сидевшему за свои тексты и бывшему, как считается, первым публичным активистом в защиту однополых отношений. Ульрихс разработал свою таксономию человеческих типов, мужское желание к мужчине обозначив термином «уранизм», а к женщине — «дионизм»; уранист, в его понятии, был ни женщиной, ни мужчиной, а «третьим полом» (эта концепция потом имела длинный шлейф в повседневном обсуждении ненормативного желания, чуть ли не до середины 20 века); само понятие о сексуальности (и о сексуальной ориентации) более-менее оформится только через 30 лет, но Ульрихс уже сделал предположение, что такое «загадочное желание» является врождённым и вариантом нормы, а не патологией. Так вот, Кертбени (судя по его дневникам, закрытый гомосексуал), сначала в письме к Ульрихсу, а затем в анонимно опубликованном памфлете за декриминализацию «содомии», предлагает свою классификацию из четырёх терминов: monosexual, homosexual, heterosexual, heterogenit, — первое и последнее означало обсессию мастурбацией и влечение к животным. Иронично, что термин, введённый человеком, движимым общественной защитой «уранистов» (у Кертбени был друг, покончивший с собой после шантажа на сексуальной почве — что было довольно распространено уже тогда), всего через 40–50 лет будет полностью взят на вооружение огромной машиной нормы и дискриминации. В этой главе мы снова отложим вопрос о понятии любви и близости сегодня, потому что прежде, чем говорить о любви между телами, было бы неплохо понять, как тела выбирают друг друга и почему какие-то конфигурации тел считаются допустимыми, а другие — нет.

Когда я пишу «гетеросексуальность изобрели», я предлагаю обратить внимание на два момента. В письме Кертбени таксономия сексуального желания описывается через прилагательные — sexual (в немецком и английском вариантах слов это так), характеризующие человека определённым образом. Это ещё не существительное «гетеросексуальность», но уже характеристика индивида. Когда мы говорили о норме, я упоминал о возросшей важности таксономии, статистики и классификации в западном обществе; ко времени изобретения гетеросексуальности ритуал «научного называния» вещей и явлений уже больше столетия накачивал свой авторитет. Почему вообще важно называть вещи? Это чисто колониальный драйв, который Энн Макклинток в книге Imperial Leather[52] объясняет как «маскулинную тревогу о происхождении»; процесс наименования занимал центральное место в колониализме, когда «открытое заново» место должно было быть как-то названо, его прошлое стёрто, чтобы открыться будущему под новыми хозяевами; имя, даваемое отцом ребёнку, служило «второй утробой» и гарантировало передачу наследства по биологической линии (мы ещё поговорим о том, почему до сих пор для людей настолько важно «биологическое родительство», даже при почти полном размытии этой категории). Вероятно, всё это часть ещё большего процесса извлечения смысла человеком из окружающего мира. «Научные названия» сегодня кажутся нам чем-то строгим и самоочевидным, но язык и реальность взаимоконструируемы, а наука — это тоже социальное усилие.

В книге Straight: The Surprisingly Short History of Heterosexuality[53] Ханна Бланк обращается к истокам каталогизации реальности на примере Карла Линнея, основоположника классификации живых организмов. Мужчина был, как пишет Бланк, «немного сексуально одержим»: он классифицировал растения по количеству и функциям их репродуктивных органов, а многие из них были названы Линнеем латинскими терминами с прямыми генитальными аллюзиями: «он назвал один из весёлковых грибов Phallus daemonicum, а совершенно безобидный североамериканский кустарник, обычно называемый ямайским каперсом, стал Capparis cynophallophora — каперсом, несущим пенис собаки». В названиях уродливых или вредоносных растений Линней увековечивал критиков своей генитальной таксономии: «известным примером является непривлекательный маленький родственник астры под названием Siegesbeckia, названный в честь Иоганна Зигесбека, — академика, который не одобрял „отвратительное блудодеяние“ в работах Линнея» и, к слову, был не согласен с существованием пола у растений. Бланк рассказывает об этом как о примере человеческого предубеждения, которым пронизана каталогизация и которое, конечно, повлияло на таксономию сексуальностей; она пишет, что важно обращать внимание на то, кто, с какими целями, каким образом и на основании каких признаков даёт явлению название, потому что иначе термины начинают натурализоваться, их воспринимают как что-то, что действительно существует в материальной/биологической реальности.

Так вот, два момента: первый заключается в том, что до конца 18 века людей, практиковавших однополую любовь, не определяли как-то специально, они не были носителями идентичности. То, что церковь запрещала как «содомию», — это, на самом деле, любой не-репродуктивный секс между людьми любого пола. И особенно интересно, что термин «гетеросексуал» в следующие лет тридцать после его появления чаще всего употреблялся как определение патологии — слишком сильное сексуальное влечение мужчины к женщине, не оправданное целями рождения бэбика. Пока гомосексуальность (про лесбийство речи даже не идёт, — естественно, тогда предполагалось, что у женщин не может быть желания, тем более однополого) считалась грехом (который, в теории, может совершить каждый), она время от времени наказывалась и считалась стыдной, но не стигматизировалась. А второй момент в том, что с появлением сексуальных таксономий люди начинают относить себя к ним или насильно относиться государством/медициной; появляется вообще понятие о сексуальной сфере как чём-то, имеющем свою — ещё не историческую — но уже биологическую, медицинскую и психическую основу. Сексуальные таксономии, появляющиеся на излёте 19 века, уже ценностно заряжены; какие-то из них являются предпочтительными, а какие-то считываются как перверсии. Куда «запишет» себя персона, не чувствующая себя уверенно по поводу своих желаний, но знающая, что социально одобряемо, а что нет?

Понятие о том, что какое-то поведение патологично, приходит из судебной практики и судебной медицины, которая сосредотачивалась на «аморальных» качествах преступников: насильников, содомитов, людей, допускающих публичную непристойность. К середине 19 века в среде врачей-психиатров начинает складываться предположение о том, что не «непристойное поведение» является причиной психических и социальных расстройств (как считалось до тех пор), а ровно наоборот — люди совершают преступления, потому что с их психикой и образом мыслей уже что-то не так. И поэтому их нужно рассматривать как пациентов и лечить, а не наказывать. То есть психиатрами и неврологами, конструирующими в это время сексуальную идентичность, двигала вполне гуманная установка — чтобы людям, считывающимся как носители патологий, оказывали помощь вместо наказания; снова иронично, что эта гуманная установка привела к появлению не только механизма дискриминации и подавления миллионов тел, но и к политике стигматизации, которая выталкивает на обочины людей не за то, что они сделали, как было до этого, а за то, кем они, по мнению системы, являются.

Основываясь, как могли, на теории эволюции и уже упомянутом нами социал-дарвинизме, психиатры начинают приходить к выводу, что сексуальная девиация — это не спорадические греховные акты, временный поворот от нормы, а врождённое отклонение. Как определялась девиация? По староцерковному — всё, что так или иначе не приводит к рождению детей. Наиболее бережными в этом вопросе в это время были Рихард фон Крафт-Эбинг и Альберт Молль[54], которых наряду с Иваном Блохом и Магнусом Хиршфельдом считают основателями сексологии. Именно в работах Крафт-Эбинга и Молля формируется понятие о сексуальности как целой сфере, могущей быть рассмотренной биологией, медициной и психиатрией, — ну, и заслуживающей отдельной науки, сексологии. Крафт-Эбинг тоже начал описание сексуальной панорамы с перечисления всех известных сексуальных практик, от которых не рождаются дети: фетишизм, вуайеризм, эксгибиционизм, педофилия, геронтофилия, нимфомания, некрофилия, уроло/копролагния, скотоложество, садизм и мазохизм (которые, по его мнению, естественным образом присутствовали в каждом мужчине и каждой женщине — со склонностью первых к садизму и вторых, естественно, к мазохизму) и так далее; но в его работах появляется понятие о том, что «сексуальный инстинкт», возможно, важен не только для размножения, но и для психического развития личности; он также описывает многочисленные проявления детской сексуальности как естественную часть взросления, а не перверсию. Что ещё интересно: Крафт-Эбинг и Молль по сути предсказали сексуализацию любви за 30 лет до того, как это стало мейнстримной идеей. Крафт-Эбинг рассматривал формирование постоянной гетеросексуальной связи как идеальную (нормальную) форму союза, поэтому он начинает думать о роли сексуального инстинкта и предварительных ласк в укреплении этого союза. Именно эта интуиция об отделении сексуального драйва от репродуктивных целей помогла ему (а затем и в какой-то степени Моллю) сдвинуть мнение по поводу гомосексуальности; потому что если сексуальное желание ценно само по себе, почему однополое желание должно стоять ниже в иерархии, чем разнополое? К концу жизни Крафт-Эбинг был уверен в том, что гомосексуальность ценностно ничем не отличается от гетеросексуальности, поскольку пациенты, описывавшие ему свой опыт однополых связей, заявляли о такой же важности для них длительных отношений, как и гетеросексуалы.

Харри Остерхёйс выделяет пять отличительных признаков так называемой «сексуальной модерности», которые появились благодаря исследованиям Молля и Крафт-Эбинга — и задали дальнейшее направление изучения сексуальности. Во-первых, эти учёные концептуализировали сексуальность как неизбежную природную силу, сопровождающую человека в его жизни; во-вторых, тип классификации и дифференциации сексуальных желаний, который они используют, довольно сильно размыл границу между нормальным и абнормальным (и это их достижение следующие лет пятьдесят подхвачено не было); в-третьих, важен наметившийся у них сдвиг с репродуктивной нормы к личному удовольствию и сфере отношений, романтической любви; в-четвёртых, психологическое понимание и проживание сексуального поведения; в-пятых — тесная связь между сексуальностью и персональной идентичностью. Последний пункт, с одной стороны, привёл к чудовищным последствиям — он определил рельсы конструирования первертов-как-идентичностей и открыл двери широчайшей политике стигматизации. С другой стороны, сама видимость этих зарождающихся идентичностей (а Крафт-Эбинг публиковал отчёты об общении с самыми разными пациентами) дала возможность людям с ненормативными желаниями разглядеть себя, понять, что они «не одни такие», и, в конечном итоге, сделала возможным появление сначала сообществ взаимоподдержки, а затем публичных освободительных движений.

Мы ещё вернёмся к политикам сексуального желания и производству гегемонной гетеросексуальности, но сейчас нам нужно сделать пару больших шагов назад. Выше я писал, как Крафт-Эбинг пытался нормализовать садомазохизм в людях, делая уточнение, что женщинам, в силу их природы, свойственно быть склонными к мазохизму, а мужчинам — тоже в силу их природы — свойственно проявлять садизм. Эта впроброс написанная идея надолго закрепилась в общественном сознании, и огромное количество домашнего и публичного насилия мужчин в адрес женщин было оправдываемо ею, потому что, ну, мужчины биологически несут активную роль, рука поднимается сама собой, а женщина — раз она уже столько тысячелетий благодарна своему положению, не прочь и подставиться под удар. Что это за уточнение, к чему в социальных отношениях оно отсылает? К неким, якобы существующим в природе, устойчивым и неизменным маскулинности и феминности — наборам качеств, соответствующих каждому из биологических полов. Когда отец писательницы белл хукс бил её обшивочной планкой от двери за неподчинение запрету играть в марблы — на что он опирался, в чём обнаруживал легитимность такого наказания? В первую очередь, вероятно, в том, что дети просто должны подчиняться родителям; во-вторую — в том, что есть девочки, а есть мальчики, и для каждого из них существует предопределённая модель поведения, при пренебрежении которой в жизни их ждут проблемы: буллинг, невозможность найти партнёра, невозможность встроиться в общество, выпад из нормы. Говоря про патриархат, я вскользь упоминал бинарную гендерную систему, сейчас предлагаю подробнее присмотреться к самому понятию гендера, потому что оно является ключевым, если мы хотим понять, кто, кого, как и почему сегодня хочет/может любить/хотеть/возбуждать или возбуждаться от, с кем и на каких условиях формировать длительные союзы или кратковременные близости; кажется, что этот вопрос исчерпывается сексуальной ориентацией и политикой желания, но сексуальная ориентация, что бы мы под ней ни понимали, зависит от существования гендера.

Биополитика гендера

Расшатыванию викторианских понятий «настоящей мужественности» и «настоящей женственности», берущих свою основу сначала в божественном провидении, а затем в биологической предопределённости, мы во многом обязаны Фрейду, который обратил внимание на роль психических событий в жизни человека, роль конфликта, «бисексуальность человеческих эмоций», вообще понятие об эмоциональной жизни, — сделав очевидным, что «в качестве единицы анализа важнее история жизни, а не вид, тело или синдром», — пишет Рэйвин Коннелл в книге «Гендер и власть». Причём разрушение понятия половой роли как биологически определяемой характеристики вообще не входило в намерения Фрейда, — он предполагал дать психологии биологическое объяснение, «но логика его методов с неизбежностью привела к объяснению социальному». Уже здесь, в самом начале 20 века начала рваться связь между тем, что понималось как биологический пол (на основе анатомических различий), и так называемыми половыми ролями — феминностью и маскулинностью. Этому процессу поспособствовало возникновение женских движений и обострение вопроса разделения труда + доступа женщин в профсоюзы, которые из-за тогдашних структур занятости состояли из мужчин, не допускавших половой конкуренции и расшатывания статуса-кво. Активная политика феминистского освобождения свернулась к 20-м годам и на Западе, и в СССР, но академическая работа вокруг «полового вопроса» продолжилась. Историю становления гендера как понятия подробно прослеживает в своей книге Рэйвин Коннелл, мы углубляться не будем, но важно знать, что ровно к середине 20 века в американской и европейской науке и социальной теории складывается понятие о гендере как «социальной стороне пола», социальном конструкте: психолог Мэдисон Бэнтли в 1945 году пишет[55], что «определённые аспекты гендеринга входят в театр жизни ребёнка через поведение взрослых», затем в 1949 году выходит «Второй пол» Симоны де Бовуар и «Мужчина и женщина» Маргарет Мид, в 1955 году психолог и сексолог Джон Мани выпускает свою работу[56] по «гермафродитизму, гендеру и раннему развитию при болезни Кушинга», а также три работы совместно с коллегами, в которых он пишет, что «психологический пол» человека выучивается и не обязательно зависит от биологических факторов. Наконец, в 1964-м Роберт Столлер вводит[57] понятие «гендерной идентичности» и в книге 1968 года Sex and Gender окончательно отрывает гендер от пола по аналогии с дуализмом «природы/культуры». А ещё в 1952 году, за 3 года до публикации работ Мани, случился кейс Кристин Йоргенсен, ставший медиасенсацией: молодой американский солдат возвращается из армии в Нью-Йорк, сталкивается с гендерной дисфорией, узнаёт про операции по коррекции пола в Дании, уезжает туда и осенью 1951 года проходит первую операцию на гениталиях, а через год вторую и возвращается в США блондинкой в мехах, делает вагинопластику и становится звездой телешоу. Медиа сделали из Йоргенсен первого человека, прошедшего через операцию такого рода, но в действительности гендер-коррекционные операции проводили в Германии ещё в 30-х.

Те, кто хоть немного знаком с уже привычной идеей о том, что «гендер это конструкт», склонны оценивать понятие гендера как освобождающее: теперь мы знаем, что мужчинами и женщинами не рождаются, а становятся, и значит можем откорректировать (или отпустить) этот процесс становления так, чтобы он — по самому минимуму — хотя бы не был насилием в отношении людей. «Гендерные политики», обсуждением которых наполнена феминистская и квир-теория, ассоциируются с чем-то безусловно позитивным и прогрессивным, что даёт надежду на более онтологически плоский мир. К сожалению, у формирования понятия о гендере есть и своя тёмная сторона. Это вообще повторяющийся мотив в истории сексуальной и гендерной сфер (как и других) на протяжении последних полутора сотен лет: как только на поверхность всплывает понятие или механизм, обещающий крах редукционистского биологического подхода и конец какому-либо виду дискриминации, режимы власти стараются перехватить контроль над ними таким образом, чтобы продолжать в новых условиях управлять жизнью и смертью населения по-своему. То же самое произошло с гендером — он либо превратился в дисциплинирующий механизм довольно быстро после появления, либо, как считает Джемима Репо, вообще сразу возник как сексуальный аппарат биовласти, сыгравший свою роль в закреплении контроля над телами.

В книге The Biopolitics of Gender[58] Репо пишет, что ошибочно приписывать создание понятия о гендере второй волне феминисток, Симоне де Бовуар или Роберту Столлеру, — поскольку гендер возникает именно в работах Джона Мани. Почему это уточнение для неё критично: Мани писал свои тексты по итогам клинической практики с интерсекс-детьми и подростками («гермафродитами», как он сам выражался). Он был профессором медицинской психологии в Университете Джона Хопкинса и со-основал при нём Клинику Гендерной Идентичности, где проводились операции по коррекции пола у интерсексуальных младенцев. Для Репо, опирающейся на концепцию биополитики Фуко, клиника и медицинский аппарат (а значит и гендер, ими произведённый) — это уже часть биовласти; но важен и более широкий контекст. После войны, когда стали широко известны евгенические эксперименты нацистской Германии, авторитет биологии был подпорчен, что позволило социологии выйти на первый план. Пятидесятые годы в США — кульминация популярности так называемого структурного функционализма — социологической теории, которая представляла общество как сложную систему, внутри которой элементы (семья, религия, образование, медицина и так далее) должны работать определённым образом, чтобы система была здорова; на уровне людей это значит подчинение выработанным нормам, — конечно, во имя спокойствия и солидарности в обществе, поддержки «общественного порядка». В рамках функционализма считалось, что общественные нормы достаточно очевидны, а значит, очевидны и попытки их нарушить, — а значит, меры, направленные против таких нарушений, могут быть чётко определены независимо от этих норм. Одним из виднейших теоретиков функционализма в США был Толкотт Парсонс; Джемима Репо пишет, что для Парсонса «процессы социализации и социального контроля были решающими в деле подчинения индивидов заданным ролям и продолжения воспроизводства существующей системы». Именно Парсонс вводит термин «нуклеарная семья» как проект идеальной семейной модели, необходимой для «социализации детей в то, что он называл „половыми ролями“, чтобы воспроизводство взрослых сексуальных типов в популяции продолжалось». Это было условием поддержания социального порядка.

Связь работ Мани с теориями Парсонса очевидна: тот был одним из его преподавателей, и понятие «роли» первый прямо заимствует у второго, правда, называя её «гендерной», а не «половой», а та самая нуклеарная семья становится для Мани фактически продолжением клиники: семья должна воспитывать в ребёнке корректную гендерную роль и через ограничения и поощрения контролировать её усвоение. Репо описывает роль семьи в теории и практике Мани как «паноптический институт», гарантирующий производство «мужчин» и «женщин». На родителей оказывалось давление сразу с нескольких сторон: (1) им нужно было определиться с полом ребёнка (если он рождался с нарушением полового созревания) как можно скорее и начать гендерную социализацию в любом случае, иначе (2) ребёнку угрожают психические девиации и (3) это будет значить, что родители плохо выполнили свою роль. Функционалисты призывали к укреплению роли семьи (в интересах поддержания общественной нормы) и вместе с этим обеспечили более глубокое проникновение государства в семью, оформив новые поля знаний и экспертности (в психиатрии, медицине, клинической психологии и т. д.), через которые семьи контролировались.

В этом процессе, призванном «обновить малоадаптивные тела» под новую реальность послевоенной Америки, ключевым было понятие нормы, которое мы уже обсуждали; Николас Роуз в книге Powers of freedom пишет, что норма в эпоху функционализма формировалась не из исследований «нормального индивида» (конечно, ведь такого не существует), а «определялась и переопределялась через знание, производимое вокруг патологичных, проблематичных или любым другим образом неконформных детей». Ровно так произошло биомедицинское рождение гендера — из практики Джона Мани с интерсексуальными детьми, которые являлись примером того, что бинарность полов не имеет под собой реального природного основания, не вписывались в «норму»; и чтобы поддерживать эту бинарность в обществе, клиника Мани проводила операции по коррекции пола и разработала тактики психологической поддержки и коррекции, которые должны были реализовывать родители — на фоне разворачивающейся в США кампании по пропаганде нуклеарной семьи как рая на земле и образа домохозяйки как счастливой женщины, сделавшей свободный, единственно правильный выбор. Репо пишет, что это нельзя в точности назвать консервативным поворотом или шагом назад, это, скорее, был новый этап борьбы капитализма за власть над телами. Операции по коррекции пола — это не только свободный выбор взрослых людей с гендерной дисфорией, но и — до сих пор — конвейер насильственного изменения тел интерсексуальных детей, которые не могут дать явное согласие, под надзором слабоинформированных родителей, на которых оказывается давление нормой, легитимность которой обуславливается медициной и биовластью. Почуяв, что биологический пол как обоснование существования «мужчин» и «женщин» стремительно теряет свой авторитет, капитализм хватается за гендер внутри функционализма и бихевиоризма, чтобы с новой силой продолжить воспроизводство системы труда, где «женщина» занимается неоплачиваемой работой дома, а «мужчина» эксплуатируется на производстве в условиях снижающейся роли профсоюзов.

Вскоре, в 60-е и 70-е, гендер был апроприирован феминистской теорией, но и это Джемима Репо видит как крайне уязвимый шаг. Во-первых, на протяжении довольно долгого времени западная фем-теория и активизм, сосредоточившись на гендере как конструкте, оставляли понятие биологического пола как есть — натурализованным, — тем самым принимая дихотомию природа/культура. Во-вторых, Репо пишет, что, поскольку понятие гендера возникло как инструмент биополитики, беря его на вооружение, феминизм, квир-теория и другие прогрессивные теории попали в ловушку глобального капитализма и затем неолиберализма: деконструируя понятие гендера, они, во-первых, игнорировали влияние классовой и расовой динамик, а во-вторых, некритично взяли в оборот многие факты о половой и сексуальной системе и их субъекте из той — клинической — сферы. Репо пишет, что феминизм и так был замечен в намеренных или ненамеренных сцепках с либеральной властью, так что гендер стал просто одним из свежих примеров такой сцепки; например, фокус феминизма на «традиционном авторитете» мужчины в патриархате — при игнорировании новых неолиберальных механизмов власти. Особенно это заметно в движениях белого феминизма среднего класса, который активно поддерживает политики «гендерного равенства», существующие в ЕС и США, которые Репо описывает как механизмы оптимизации воспроизводства населения и труда, а не подлинное стремление к освобождению женщин. Она указывает на то, что в центре политики гендерного равенства, вводимой Европейской Комиссией в девяностые и нулевые, находится «балансирование рабочей и семейной жизни» и оформление женщины как свободного субъекта, что — в случае провальных политик государств — возлагает ответственность исключительно на неё саму.

Критика Репо звучит масштабно и пугающе: понятие гендера в последние 50 лет стало одним из ключевых для феминистской теории и освободительных квир-движений, оно вышло далеко за пределы академии в обычный мир, то и дело культурные критики призывают «включить гендерную оптику» и люди за пределами интеллектуальной сферы осваивают этот вокабуляр. И вот выясняется, что пользоваться им — значит в какой-то мере укреплять неолиберальный режим. Что делать? Репо высказывает сомнение в том, нужен ли вообще концепт гендера в качестве определяющего в феминистской теории и политике; он уязвим к размыванию и апроприации и может некорректно описывать реальности некоторых регионов; история фем-критики знает авторов, которые спокойно обходились без гендерной теории, выбирая более радикальные политики: Репо вспоминает Ти-Грейс Аткинсон, Шуламит Файрстоун, Валери Соланас. А во-вторых, учитывая саму амбивалентную и ускользающую природу властных отношений и связи феминизма с ними, Репо пишет, что эту связь гендера и контроля невозможно просто «преодолеть или избежать; она должна быть только стратегически подорвана».

Есть ещё одно измерение гендера, которое невозможно игнорировать, — его колониальность. Для начала про колониальность саму по себе: перуанский социолог Анибал Кихано в своих работах вводит[59] фреймворк «колониальности власти»; позднее деколониальным феминизмом распространяется понятие «колониальной матрицы власти». Кихано, Вальтер Миньоло и другие деколониальные теоретики указывают на то, что в 16 веке, в ходе колониальных экспансий европейских стран, установления атлантического коммерческого пути, «открытия Америк» — начал складываться новый тип власти. Его укрепление связано с изобретением концепции расы — как универсального классификатора всех людей на планете. Я уже упоминал несколько раз про страсть ранней науки к называнию и классификации (и то, с какими предубеждениями это было связано) — так вот понятие расы (сегодня вообще научно несостоятельное) одно из самых жёстких изобретений того времени. Оно помогло колонизаторам легитимизировать в своих глазах эксплуатацию и насилие над коренными народами не через простое доминирование силой и оружием, а через некий биологический императив, который делал не-белых людей менее развитыми и вообще не вполне людьми; по странному совпадению те, кто «открыл» существование рас, расположили себя на вершине этой иерархии. Кихано пишет, что любая власть структурируется доминированием, эксплуатацией и конфликтом в процессе борьбы социальных акторов вокруг «четырёх базовых сфер человеческого существования: сексуальности, труда, коллективной власти и субъективности, а также их ресурсов и продуктов». В свою очередь евроцентричная власть, зарождающаяся в 16 веке, и все её жесты доминирования, эксплуатации и конфликта подвержены влиянию «колониальности власти» и «современности» (modernity), как её понимали те же колонизаторы. То есть механизмы конфликта в отношении расово-других у колониальной власти радикально иные, чем в отношении «белых». И этот механизм оказывает влияние на то, как понимается и формируется гендер.

Колониальность гендера подробно описывает аргентинская авторка Мария Лугонес[60]: она буквально пишет, что «гендер» — это колониальное изобретение, даже если понятие о нём появилось только в середине 20 века. Говоря про патриархат, я упоминал, что колонизаторы на Западе и в СССР часто навязывали коренным народам бинарные гендерные режимы. Но есть важное уточнение к этому, о чём пишет Лугонес: конкистадоры и их последователи не насаждали коренным народам некую уже существующую пре-колониальную европейскую гендерную схему; в процессе экспансии они фактически разработали новую, на которую ключевое влияние оказала идея расы. Да, в Европе уже тогда женщина была подчинена мужчине. Но типы маскулинности и феминности, проецируемые захватчиками на подчиняемые народы, значительно отличались от половых ролей в белой буржуазной семье. Строго говоря, поначалу коренные народы вообще рассматривались колонизаторами как существа без гендера, не вполне мужчины и женщины, а скорее животные. Причем вне зависимости от того, существовали ли в конкретных народностях явные гендерные различия или нет, как в упоминавшемся народе йоруба.

Лугонес пишет, что у колониальности гендера есть светлая и тёмная стороны. «Светлая» — это гетеросексизм и патриархат дома, для своих, белых сородичей; это понятие о том, что женщина — это всё то, чем мужчина не является: слабая, нуждающаяся в заботе и защите, не обладающая имуществом. А «тёмная» сторона — это то, как гендер работал на подчинённые народности. Когда складывалась система рабства над темнокожими, чёрных женщин «белые господа» вообще не рассматривали в качестве слабых или нуждающихся в заботе. Наоборот, они представлялись такими сильными зверьми, способными выполнять любую самую тяжёлую работу. К тому же расово-иные часто гиперсексуализировались: женщин коренных народов (которых колонизаторы насиловали в диком количестве) изображали как существ с агрессивной сексуальной жаждой (поэтому их нельзя было «изнасиловать» в том смысле, в котором насилуема белая женщина). Мадина Тлостанова пишет, что «сексуальное насилие против женщин в период войны и этнических или религиозных конфликтов рассматривается как вполне легитимное, а само сексуальное насилие приобретает символический привкус оскорбления национальной или этнической гордости, тогда как женщина полностью лишается в этом случае своего человеческого статуса и для насильника, и для защитника национальной или этнической гордости». Тела расиализованных людей воспринимали иначе, чем белых: до сих пор в США, например, встречаются случаи, когда врачи уверены, что темнокожие пациентки менее чувствительны к боли, чем белые. Интерсекциональная теория феминизма, появившаяся во второй половине прошлого века, как раз обращает внимание на положение людей, находящихся на пересечении нескольких векторов угнетения: расы, класса, гендера, телесных особенностей. Так, «чёрные и красные» женщины были подчинены в большей степени, чем белые женщины и чем расово-иные мужчины, они получали исключительно подчинённый статус без тех привилегий, которые получала белая женщина вместе со своим подчинением. Кихано пишет, что в колонизированных регионах белые мужчины обладали свободным доступом к телу расиализованных женщин; у себя на родине же сексуальность вне брака они реализовывали за плату, через проституцию; у себя на родине они видели единение и воспроизводство семьи как основу стабильности социальной структуры; в расиализованных же регионах совершенно обычной практикой было разлучение семей, продажа в рабство отдельно детей и родителей, отчуждение заботы расово-иных матерей в пользу ухода за белыми хозяевами или их детьми. Расово-иные мужчины виделись по-разному, в зависимости от региона: африканцы рассматривались совсем не как «защитники женщин» и «отцы семейств», наоборот — как агрессоры, угроза для белых женщин; иногда эти образы были противоречивы: азиатские мужчины в США изображались одновременно гипермаскулинными («жёлтая угроза») и женоподобными; азиатские женщины — одновременно суперфеминными («китайская кукла») и «угрожающими кастрацией». Наконец, политика колонизаторства разрушила многие сообщества, основанные на структурной женской власти или, как минимум, половой слепоте или эгалитарности: колонизаторская реальность автоматически исключала[61] женщин из создаваемых на захваченных территориях публичных сфер. Сама по себе политика колонизаторства была крайне гендеризованной: в походах принимали участие преимущественно мужчины, поощрялась жестокость и брутальность; маскулинность, формируемая в этих политиках, пропитана допустимостью и одобрением насилия.

Если вам кажется, что всё это либо истории давних лет, либо имеет отношение только к Америке с её совсем свежим опытом расизма, — давайте оглянемся вокруг себя. Сегодняшняя Россия не просто наследница колониальных политик Империи и СССР, она во многом продолжатель этих политик, — учитывая, какая важность придаётся вопросу территорий, учитывая конфликты вокруг национальных языков в пограничных странах и окраинных республиках, существование экономически зависимых регионов, — всё это политики неоколониализма. И, конечно, они сказываются на формировании гендеров. Как видит «русский» мужчина мужчин с Северного Кавказа? Достаточно почитать любые националистские телеграм-каналы или посмотреть опросы общественного мнения: стереотип о нецивилизованном маскулине, который «приезжает сюда и насилует наших девушек» процветает до сих пор; расово-иной видится как угроза собственному доминированию над женщинами здесь. Мужчины же из Центральной Азии «отбирают наши рабочие места», а их тип маскулинности в глазах белого россиянина — в крайнем случае консервативный, но обычно подчинённый. То же самое касается женщин с Кавказа и Центральной Азии, как они видятся из центральной России — либо как безмолвные жертвы традиционного патриархата, либо как гиперсексуализированные, носители локальной экзотичности и, иногда, опасности. Это своеобразно работает и в сторону белых россиянок: в среде национал-маскулинов и инцелов женщин, заводящих отношения с расово-иными, называют «чернильницами», им угрожают, стигматизируют их детей. При всём этом даже либерально-настроенные граждане РФ продолжают удивляться, когда речь заходит про колониализм и расизм в этой стране. Тлостанова пишет, что на нашей территории колониальность власти шире капитализма, она не сводится к экономике. Это в Европе она зарождается в капиталистических отношениях, «но в том варианте, в каком ее заимствует Россия в период светской модерности, — это уже сложившаяся идеологическая и когнитивная система, в которой расизм играет ключевую роль, даже не будучи ясно сформулированным и выраженным в российском сознании». Учёные-деколониалисты отмечают разницу между «колониализмом» и «колониальностью», — последняя может длиться и процветать даже там, где нет буквально колониалистских проектов и экспансий, — она осаживается в нормы, поведение, ритуалы, образ мыслей, — то есть в систему знаний целиком. Ко всему этому добавляется «изобретение белизны» (whiteness) в 17–18 веке, о котором писал социолог Уильям Дюбуа: недостаточно было просто обнаружить, что есть жёлтые, чёрные, красные и т. д., — нужно было ещё обнаружить и концептуализировать собственную белизну, наделить её почти религиозными чертами. И вот это — колониальность как когнитивная система, уничтожавшая другие космологии и «способы знать и производить знание», доступная к экспорту в любые регионы, — видимо, самый опасный эффект от колониальной модерности.

100 % женщины

Даже если очистить гендер от влияния колониальной матрицы власти или отбросить этот концепт вообще, останется так называемый «биологический пол», который значительную часть истории феминистской теории и активизма игнорировался, потому что все были заняты деконструкцией гендера. Если кто-то думает, что с биологическими полами всё проще — их только два, мужской и женский, то и здесь современные наука и теория спешат нас огорчить. Сейчас я читаю интервью советской легкоатлетки Галины Зыбиной, призёрши Олимпийских игр и чемпионата Европы. У интервью такой заголовок: «Галина Зыбина: „За женскую сборную СССР выставляли мужчин. Мы-то знали“», при том, что внутри она конкретно этого не говорит. Вот её формулировка из текста: «Вы о гермафродитах? Их выставляли за сборную СССР. Мы-то знали. Еще перед Олимпиадой-1952 на сборе в Выборге устроили осмотр. Потом прогуливались с Ниной Думбадзе, а на скамеечке всхлипывала Шура Чудина. Нина сказала: „Жалко, что она такая. Но почему из-за этого должны остальные страдать?“» Спорт — ни элитный, ни любительский — никогда особо не входил в сферу моих интересов, и мне удивительно узнавать, что ещё в середине прошлого века — тем более в Советском Союзе, где язык разговора про сексуальность (не то что гендер) в публичной сфере вообще отсутствовал, — в спортивной сфере существовал такой половой конфликт; тем более, что его так свободно описывает легкоатлетка, которая парой абзацев выше вспоминает, какой был «срам» когда у неё на параде из-за дождя поднялось выше колен платье из японской ткани. Зыбина называет фамилии нескольких советских спортсменок, которые были «такими»: сёстры Ирина и Тамара Пресс, Евгения Арзуманова, Мария Иткина, Татьяна Щелканова, Александра Чудина, без фамилии намекает на лыжницу Клавдию Боярских. Все они, кроме Арзумановой (она ушла из спорта в 1953-м, — по словам Зыбиной, после предложения «пройти осмотр») закончили спортивную карьеру в шестидесятые: в 1963-м завершает карьеру Чудина, в 1966-м (в год, когда «гендерный тест» в форме гинекологического осмотра впервые становится обязательным на чемпионате Европы) уходят из спорта сёстры Пресс, Иткина и Щелканова, в 1968-м (когда на Олимпиаде впервые вводят обязательный генетический тест на наличие телец Барра) из спорта уходит Боярских.

Выясняется, что традиции гендерных скандалов в большом спорте вокруг «натуральности» уже почти сто лет. В 1934-м чехословацкая легкоатлетка Жденка Кубкова выиграла две медали на Всемирных женских играх, поставив несколько мировых рекордов. Её успехи вызывают подозрение, и уже в 1935-м она прекращает заниматься спортом, полгода путешествует по США, а затем проходит операцию по коррекции пола, меняет имя на мужское — Зденек Кубек, женится и продолжает жизнь в Праге. В 1936-м на Олимпийских играх в Берлине немецкая атлетка Мари Доллингер, заняв четвёртое место в спринте, заявила, что она «была единственной женщиной в гонке», подвергнув сомнению феминность или половой статус трёх медалисток. Первое место заняла Хелен Стивенс, второе — американка польского происхождения Станислава Валасевич (Стелла Уолш), а третье — Катарина Краусс. В некоторых источниках утверждают, что это Валасевич оспорила первенство Стивенс, указав на «половое жульничество», но Джоанна Харпер в книге Sporting Gender со ссылкой на источник пишет, что именно Доллингер иницировала скандал. Хелен Стивенс в ответ заявила, что прошла проверку врачом МОК, который допустил её до состязаний; что это была за проверка — неизвестно. Зато известно, что Валасевич, занявшая тогда второе место, действительно была интерсекс-персоной, — это выяснилось после того, как её застрелили при попытке ограбления: в результатах аутопсии указано, что у погибшей не было матки, была абнормальная уретра и недоразвитый член; генетический тест показал наличие хромосомного мозаицизма. В том же, 1936 году, на тех же берлинских играх в соревновании по прыжкам в высоту заняла четвёртое место немецкая легкоатлетка Дора Ратьен, через два года установившая мировой рекорд в этой дисциплине. Тогда же, в 1938 году, по возвращении с чемпионата Европы, Ратьен сняли с поезда: контролёр сообщил в полицию, что наткнулся на «мужчину, переодетого в женщину». В ходе проверки был привлечён доктор, обнаруживший интерсексуальные гениталии. Ратьен отказывается от медалей, его достижения вычёркиваются, и в 1939 году он берёт мужское имя. Анализируя эти и другие истории интерсексуальных и трансгендерных спортсменов, Джоанна Харпер очерчивает историю гендерного тестирования в профессиональном спорте. И эта история определения «настоящих женщин» полна противоречий. Польская чемпионка Ева Клобуковская в 1967 году была отстранена от участия в большом спорте на фоне обнаружения у неё хромосомного мозаицизма. Уже через год были введены новые правила тестирования на тельца Барра, по которым Клобуковская не могла быть дисквалифицирована. Тем не менее её рекорды уже были аннулированы. Генетический тест то убирался из обязательных, то возвращался, но с засекреченными результатами, то менялся на ПЦР-тест гена SRY. Наука по этому поводу была неоднозначной, но спортивные комитеты не успевали и за ней.

Один из последних громких кейсов — с южноафриканской бегуньей Кастер Семеня, которая привлекла к себе внимание после «необычного» улучшения собственных результатов в беге на 800 и 1500 метров за очень короткий срок, — такой прогресс обычно связывают с допингом; это — вкупе с довольно маскулинным внешним видом Семеня — вызвало подозрения комитета World Athletics, и летом 2009 года её попросили пройти тест половой верификации, который ей представили как тест на допинг. Результаты теста не были опубликованы, Семеня и WA пришли к договорённости, оставившей медали и победы за ней, ей было разрешено продолжать участие в женских соревнованиях, но генеральный секретарь WA, комментируя кейс, сказал, что Семеня «женщина, но, может быть, не на 100 процентов». Из утечек стало понятно, что Семеня — интерсексуальная персона без матки и яичников, с яичками в брюшной полости и высоким уровнем тестостерона. В 2011 году WA принимает политику, запрещающую женщинам с повышенным уровнем тестостерона участвовать в соревнованиях. По ней в 2014 году была дисквалифицирована индийская легкоатлетка Дути Чанд. Она оспорила это решение, и в 2015 году тестостероновые правила были поставлены на паузу Спортивным арбитражным судом, а WA было дано два года на поиск «научных обоснований» тому, что повышенный тестостерон действительно даёт преимущества в спорте. В 2016 году Кастер Семеня выигрывает золотую медаль на Олимпиаде в Рио, и уже через два года Международная ассоциация легкоатлетических федераций снова изменяет правила касательно тестостерона: теперь атлеткам с повышенным уровнем «мужского гормона» для участия в соревнованиях необходимо принимать препараты, которые понижают его уровень в организме. Многие считают, что эти изменения были прицельно введены для Семеня; она, в свою очередь, пообещала оспорить их, потому что гормональные препараты, которые она принимала с 2010 по 2015 год, заставляют её «чувствовать себя всё время больной». Позже она сказала, что всё происходящее разрушило её «ментально и физически».

В августе 2021 года Британский журнал спортивной медицины опубликовал уточнение к статье, опубликованной в 2017, на основе которой и было вынесено решение о гормональной терапии. Двое авторов признали, что указали на прямую причинность там, где только подозревается связь — между высоким уровнем тестостерона и преимуществами в женских видах спорта. Катрина Карказис, биоэтик из Стэнфорда, сказала, что Семеня была наказана просто за то, что она «слишком быстрая и, видимо, слишком маскулинная» для западных стандартов. Действительно: в европейских медиа Семеня называли «тестостероновой бомбой» и «генетическим фриком». Философ и биоэтик Джулиан Савулеску написал[62] подробный текст, где в десяти пунктах объясняет, почему с точки зрения науки и этики решение по Семеня и похожим на неё спортсменкам неадекватно. Он пишет, что это не отвечает ценностям спорта и концепции прав человека, что это невозможно имплементировать, что это дискриминирует выборочно спортсменок с конкретной интерсекс-кондицией и не распространяется на других, что это перемешивает пол с гендером, что терапия по уменьшению уровня тестостерона признана Мировой Медицинской Ассоциацией идущей вразрез с медицинской этикой, что есть более безопасные способы уравнивания возможностей — например, разрешить любым спортсменам принимать допинговые вещества в пределах физиологической нормы, потому что они и так это делают. Но основной тезис в том, что это решение основано на неадекватной науке; на сегодняшний день нет точных данных о том, что интерсексуальность в той или иной форме действительно даёт преимущества в атлетике, а говоря про высокий уровень тестостерона, нельзя игнорировать, что при синдроме нечувствительности к андрогенам, как у Семеня, тестостерон выделяется организмом, но рецепторы белков не работают должным образом, следовательно, влияние тестостерона на организм ограничено: поэтому у Семеня при XY («мужских») хромосомах «женская» внешняя морфология и «женская» гендерная социализация. Её лучшее время в спринте только на 2 % лучше её соперниц — и у сегодняшней науки нет способа выяснить, сколько из этих 2 % благодаря высокому тестостерону, а сколько — благодаря усилиям, опыту или везению. Не говоря уже о том, что сам по себе «нормальный» уровень тестостерона и его «мужской» и «женский» диапазоны — это предмет споров и обсуждений.

Зимой 2018 года теннисистка Мартина Навратилова (сама, к слову, состоящая в лесбийском браке, очень много сделавшая для защиты прав и видимости ЛГБТК и в своё время нанявшая тренером транс-женщину) в твиттере по поводу правил для трансгендерных спортсменов, не прошедших операцию на гениталиях, писала: «Должны быть какие-то стандарты, и иметь член и соревноваться в женском спорте — явно не вписывается в эти стандарты. <…> Если допускать к соревнованиям всех, то женский спорт, каким мы его знаем, прекратит свое существование». И это абсолютно точное замечание. Нюанс в том, что общество до сих пор почему-то выбирает существование женского спорта, каким мы его знаем. И вообще женского, каким мы его знаем. И мужского. И оно не просто выбирает это, как любую другую опцию; у высказывания Навратиловой есть и первая часть — «если допускать всех», — так вот общество «выбирает» допускать не всех. Я не верю в существование культуры отмены, но если есть что-то приблизительно такое же теоретически неприятное, то произошедшее вокруг Навратиловой после её размышления вслух сильно напоминает именно это. Её обвинили в трансфобии и не стали слушать подробных объяснений, некоторые про-ЛГБТК ассоциации прекратили с ней сотрудничество; естественно, она не трансфобка, она была открытой лесбиянкой с транс-тренером и ездила на соревнования с женой ещё тогда, когда мало кто на такое осмеливался; просто для неё само понятие транс-персоны связано с прохождением операций на гениталиях. Время идёт, и даже у самых прогрессивных для своей эпохи людей начинает не хватать инструментария, чтобы осмыслить происходящие перемены; плюс интернет-платформы, особенно вроде твиттера, просто в силу своей архитектуры заряжены на производство быстрых стимулов — будь то удовольствие или вспышки ярости и ненависти. Совсем недавно, на Олимпийских играх в Токио, Лорел Хаббард стала первой трансгендерной тяжелоатлеткой, допущенной до соревнований; по этому поводу в России — и не только — сначала поднялся шитсторм критики, — потому что она якобы биологический мужчина и поэтому обладает преимуществом по сравнению с цисгендерными женщинами; а затем, когда Хаббард не прошла в финал, на федеральных каналах российские ведущие с пропитыми лицами шеймили её как «мужика, который даже не смог победить женщин». В этом кейсе трансфобной мизогинии, кажется, максимально точно вскрываются колониальные патриархатные гендерные политики в отношении тех, кто не вписывается в сексуальную или половую норму: для нормисов они будут недостаточно полноценными в любом случае, только если не будут знать своё место (сидеть тихо, быть невидимыми и смиряться с дискриминацией и насилием).

Что ещё важно: все описанные выше случаи касаются женского профессионального и любительского спорта. Не женского и мужского, не гендерно-смешанных видов спорта (которые впервые массово появляются на Олимпиаде только в 2021 году — тоже интересный факт о текущем моменте), а исключительно женского. (Напомню, что женщины не могли участвовать в античных Олимпийских играх под угрозой смерти, для них были свои — Герейские, с одним видом соревнования; Олимпийские игры возобновили в 1896, женщин допустили только в 1900-м, постепенно увеличивая их присутствие.) Интерсексуальная персона с «мужской» гендерной социализацией и телом или транс-мужчина, родившийся с «женским» телом, не могут быть угрозой для мужского спорта, — как бы говорит нам вся столетняя история спортивно-половых скандалов, — потому что нет никого сильнее настоящего биологического мужчины. Да, кейсы транс-мужчин в большом спорте недостаточно освещаются медиа, но это потому что они не вызывают такого скандала, как в женском: истории Криса Мосье или Шуйлера Байлара транслируются как исключительно позитивные, потому что, ну, не могут же «полу-мужчины» по-настоящему угрожать позициям биомужчин. Зато женскую среду нужно тщательно охранять от «не стопроцентных женщин»; это слишком похоже на всю ту многовековую историю искусственных ограничений женской сферы, существовавших в разных патриархатных режимах. Надо ли говорить, что местные и международные спортивные федерации и ассоциации федераций до сих пор управляются преимущественно мужчинами?

Возвращаясь к твитам Мартины Навратиловой, — немного странно, что она не понимала, что найдётся много людей, которые скажут то же самое про неё, что она своим присутствием разрушает женский спорт, — потому что стереотипы о мужеподобности (и телесной маскулинности) лесбиянок до сих пор процветают. Но она действительно изменила женский спорт, в частности, теннис, открыв в нём место более агрессивной манере, зрелищности, — а значит, прорубив в нём нишу для других, отличающихся людей. Непонятно только, почему этот процесс должен остановиться на ней. Вот моё главное недоумение: зачем разделение профессионального спорта на мужской и женский сохраняется до сих пор, в 20-е годы 21 века? Спортивная сфера, с растущей инклюзивностью для любителей в тех регионах, где вообще задумываются над вопросом инклюзивности, — всё равно остаётся средой, где понятия о «натуральном мужчине» и «натуральной женщине» возводятся в абсолют. Это стремление к «природности» легко сочетается с гетеросексистскими представлениями о полах: по удивительной случайности правила одежды, прописываемые для женских видов спорта, оказываются куда подробней, чем для мужских. На Олимпиаде в Токио немецкие гимнастки отказались от купальников в пользу закрытых комбинезонов. Незадолго до этого на чемпионате Европы оштрафовали норвежских гандболисток за то, что они вышли в шортах, а не в бикини. В правилах для женщин прописано даже, что угол выреза в плавках должен быть высоким, а боковые швы — не превышать 10 сантиметров. От мужчин в то же время хотят просто «не слишком свободные шорты выше колена». Можно предположить, что бикини нужны для ловкости и скорости, но сами спортсменки всё время жалуются, что в них неудобно и они мешают[63]. В чём я вижу пользу спорта для теории? В его практиках наглядно видны те нечеловеческие усилия, которые институции и люди прикладывают, чтобы сохранить видимой и существенной границу между маскулинностью и феминностью, — потому что в реальности эта граница размывается всё сильнее с каждым днём. Разделение спорта на мужской и женский основано на (постоянно воспроизводимом) половом диморфизме — представлении, что пол это бинарная категория, которую можно с точностью определить и представитель каждого из вариантов которой обладает своими отличительными чертами. Современная наука совершенно чётко говорит, что никакой бинарности в вопросе пола не существует.

И человечество знает об этом уже минимум семьдесят лет — из работ того же Джона Мани, с исследованиями которого связывают появление категории гендера. В его статьях, созданных совместно с Джоан и Джоном Хэмпсонс, развенчивается стандартная для того времени установка, что пол человека легко определяется через его гонады; только в 1954-м канадские учёные нашли способ определять хромосомный пол человека через кожную биопсию. Но в статьях 1955 года Мани утверждает, что, используя только две эти переменные — хромосомы и половые клетки, — невозможно с точностью определить пол человека. Более того, он описывает ещё пять половых переменных: гормональный пол, внешняя генитальная морфология, внутренняя репродуктивная система, присвоенный при рождении пол и та самая гендерная роль. Мани и Хэмпсонсы изучили 76 интерсекс-персон и заявили, что ни по одному из этих признаков нельзя в точности предсказать, какой будет гендерная роль человека; только присвоенный пол (опирающийся, как правило, на внешний вид гениталий) оказывается наиболее близким к «психологическому полу». Что это значит? Что если бы в спорте (и в жизни) биологический пол определялся по внешним половым признакам, то Мария Мартинес-Патиньо (которую дисквалифицировали из испанской олимпийской сборной в 1986 году и почти разрушили жизнь) была бы признана женщиной. А если бы по хромосомам — то мужчиной. В книге Straight Ханна Бланк рассказывает про своего бывшего партнёра, который выглядит как мужчина, воспитан как мужчина и был рождён с функционирующим членом. Но у него был так называемый синдром Клайнфельтера — одна из самых частых разновидностей вариаций полового развития, при которой у человека XXY хромосомы. У этого синдрома есть свои клинические проявления, но большое количество людей живёт с ним, понятия не имея, что у них атипичные хромосомы, и выясняют это, только если идут к врачу после неудачных попыток оплодотворить партнёрку. И Бланк задаётся вопросом — кто её партнёр, мужчина, женщина или между? И как тогда этот факт определяет её и её партнёра сексуальную ориентацию?

Многие исследователи так или иначе связывают исторически сложившееся подчинение женщин с их репродуктивной функцией; когда в последнее время заходит речь о сконструированности биологического пола, звучит аргумент, что ультимативно определить женщину можно по возможности рожать, а, соответственно, мужчину — по возможности оплодотворять. Это буквально соображение из 19 века, из-за сакральной роли рождения, пол определялся отсутствием или наличием яичников. Чем такой аргумент лучше хромосомного или гормонального определения пола? Куда мы денем XY-персон с «женской» внешней морфологией, XX-персон с бесплодием, транс-мужчин, сохранивших репродуктивные органы и могущих рожать, инфертильных XXY-персон, женщин, просто не планирующих рожать? Ещё в 1993 году биологиня Энн Фаусто-Стерлинг написала статью «Пять полов. Почему мужского и женского недостаточно»[64]. То, что она пишет, в сущности, интерпретирует исследования Мани и других: существуют множественные вариации половых переменных, которые приводят к тем или иным телесным и генетическим конфигурациям. Можно было бы назвать это отклонением, если бы не было доказано, что люди с атипичными половыми конфигурациями, включая разные виды интерсексуальности, живут долгую и здоровую жизнь. Тем более, если в младенчестве им не совершают калечащих операций на гениталиях без их согласия. Фаусто-Стерлинг определяет биологический пол как спектр, на котором находится «как минимум, пять, а может и больше» полов. Ещё более сложным вопрос становится, когда мы опускаемся на клеточный уровень. Считается, что каждая клетка тела несёт одинаковый набор генов, но это не так[65]. Встречаются разные виды мозаицизмов — когда одна часть клеток тела носит генетический набор, отличный от другой части; условно, «женщина» может обнаружить себя с «мужскими клетками». Социальная конструкция биологического пола явно видна на примерах ранних операций у интерсекс-детей. Джули Гринберг пишет[66], что XY-детей с недостаточно развитым (менее 2.5 см) пенисом врачи операционно превращают в «девочек», несмотря на «мужские» хромосомы, потому что считается, что мужчина определяется членом, достаточным для пенетрации и справления нужды стоя. Если же XX-персона рождается «с органом, больше похожим на пенис, чем на клитор», но потенциально способна рожать, её оперируют в девочку, потому что обществом и медициной считается, что суть женщины — в способности выносить детей, а не в возможности вступать в удовлетворяющие сексуальные контакты.

Учитывая, что так много в научном понимании пола изменилось за последние 50 лет, очевидно, что впереди другие исследования и, возможно, смены парадигм. Среди такого разнообразия биологических вероятностей теряется почва для понимания — а что такое «настоящие» мужчины и женщины. Профессорка антропологии Амада М’чарек в потрясающей статье Genetic Sex[67] описывает свой опыт в лаборатории, изучающей генетическое разнообразие с фокусом на родственных связях и наследовании, в том числе на образцах ДНК, которым несколько десятков лет. Она рассказывает, как в лабораторной практике так называемый «генетический пол» становится релевантным или иррелевантным — в зависимости от целей эксперимента; как иногда он превращается не в свойство индивида, а в характеристику паттерна наследования («половые различия располагаются не в индивидах, а в генетическом родстве»), как на старых образцах ДНК становилось понятно, что отсутствие Y-хромосомной аллели в образце не обязательно значило, что тело, у которого образец взят, — женское. М’чарек пишет, что «биологические категории не существуют сами по себе, а проявляются под влиянием определённых технологий. Даже если генетики представляют некие стабильные объекты, если рассмотреть их практики, становится ясно, что генетический пол смещается и меняется всё время. Не существует стабильной точки отсчёта». Она цитирует Донну Харрауэй, которая пишет, что «граница между полом и гендером это граница между животным и человеком, могущественная оптическая иллюзия и техническое достижение». Одной этой цитатой она указывает на сконструированность обеих границ, их значение и значение технологий в их очерчивании. Аленка Зупанчич в тексте «Половые различия и онтология» пишет: «На вопрос о сексуальных различиях первый ответ психоанализа таков: со строго аналитической точки зрения существует только один пол, или сексуальность. Более того, сексуальность — это не то, что проистекает из различий (между полами); она не движима тоской по утраченной второй половине, а изначально самодвижущаяся (и „аутоэротичная“). Фрейд пишет: „Сексуальное влечение в первую очередь не зависит от своего объекта; его происхождение также не может быть связано с влечениями объекта“». И в конце она разворачивает этот тезис: «Сексуальность не распадается на две части; она не представляет собой одну часть. Она застревает между „уже не одним“ и „ещё не двумя (или более)“; она вращается вокруг факта того, что „другого пола не существует“ (что означает, что различие не онтологизируемо), но при этом существует больше, чем один (что также означает „больше, чем несколько“)».

Я сам не особо доверяю психоанализу и уже слышу, как кто-то настойчиво говорит: «но ведь половые различия объективно существуют!» — даже после всей той критики «объективности» и её критериев выше. Веру в их существование можно поддерживать с разными целями: для культуры, для политики (как закрепощающей, так и сопротивленческой). Те, кто говорит, что половые различия важны для медицинской практики и здравоохранения, могут сходить в любую районную поликлинику на приём к гинекологу; истории девушек, травмированных малограмотными врачами, выясняющими, «девственницы ли они», — регулярная часть моей ленты в твиттере; или вспомнить расизм некоторых врачей в США, уверенных, что у темнокожих женщин более высокий болевой порог. Очевидно, наука, основанная на половом диморфизме, не помогает более бережному и внимательному отношению докторов к пациентам и знанию конкретных органов репродуктивной системы. Об этом пишет Катрина Карказис в тексте о злоупотреблениях понятием «биологический пол»[68] — что присутствие человеческого тела как материального факта очевидно, в отличие от присутствия пола; если медицину интересуют специфичные виды рака или изучение репродуктивной функции, — в этих контекстах вопрос о биологическом поле может быть актуален, но во многих других он давно исчерпал своё значение. Вопрос не в том, существуют ли половые различия, потому что вслед за ним возникает онтологический вопрос о реальном, на который указывает Зупанчич; вопрос в том, почему вообще обществам так важно фокусироваться на этих различиях и строить политики вокруг них?[69] За последний год лично у меня появилось не меньше пяти знакомых, которые открыто стали определять себя как небинарные персоны, в публичной сфере их видимость тоже увеличивается. В США в октябре 2021-го впервые выдали паспорт с отметкой X в графе «пол», что практикуется уже некоторое время в некоторых других странах. Это интересный прогресс, но он заставляет (вслед за Джеком Халберстамом и другими теоретиками) задуматься: а зачем вообще государству нужно знать наш — конструируемый им же — пол? Ответ много раз дан выше — чтобы контролировать тела через механизмы биополитики, чтобы конвейер производства принудительной гетеросексуальности не останавливался, потому что если на самом деле нет «мужчин» и нет «женщин», то кто, кого и как будет любить, образовывать семьи, получать привилегии и рожать детей? И правда — кто, кого и как?

Хроники гетеропессимизма

Вернёмся к тому, что мы бросили на полпути в первой части этой главы, — сексуальным ориентациям и предпочтениям. Существует ли вообще сексуальная ориентация, если, следуя тому, что пишет Зупанчич, прочитывая Лакана, на уровне аутоэротичного либидо не существует двух полов и желание заводится само по себе, без наличия объекта желания? И как можно навигироваться в ориентациях, если их основа — то, что мы понимаем под биологическим полом и гендером, — настолько шаткая и подвержена мутациям? Конечно, сексуальные ориентации существуют в том смысле, что это часть нашей социальной реальности, но, когда задаётся такой вопрос, обычно имеется в виду биологическая реальность. Считать, что биологическая, «естественная» реальность — более реальна, чем социальная, — значит некритично принимать дихотомию природы/культуры, а с ней и все остальные дихотомии западной модерности. На примере генетического пола мы увидели, как биологическая реальность мерцает под разными технологиями и насколько сама идея о природности сконструирована и поддерживается человеком. Тем не менее мы сегодня живём в мире, где общим убеждением является следующее: большинство людей гетеросексуальны, потому что такова природа человека; про тела, которые отклоняются от сексуальной нормы, могут быть разные мнения — от необходимости их уничтожения или конверсионной терапии до полного принятия и поддержки, а также что это тоже «нормальное природное явление» или «ненормальное», но это не даёт повода к дискриминации, — однако общая вера такова, что «эти люди» представляют собой сексуальное меньшинство — в противовес к гомогенному большинству.

Пьер Бурдьё в книге Outline of a Theory of Practice[70] вводит понятие доксы как «здравого смысла», — знания, которое «всем известно», установок и сценариев, впитываемых с воспитанием, которые не подвергаются сомнению в силу их растворённости в коллективном теле. Пару лет назад вопрос о сконструированности биологического пола стал горячей темой в США после скандала в одном из университетов, и консервативные медиа писали возмущённые тексты об этом с буквальной формулировкой «ведь все знают, что существует только два пола» («it’s a common knowledge»). Уверенность в том, что большинство людей по природе гетеросексуально, — пример доксы. Эта клешня системы «знания-власти», как и другие, опасна тем, что она воспроизводит саму себя. Ханна Бланк в книге Straight пишет о том, что в патриархатной культуре у новорождённых, определяемых как мальчики, плач считается не таким нормальным, как у новорождённых девочек, поэтому за совсем уж избыточные рыдания ребёнок мужского пола может быть чаще наказан (что разовьёт в нём страх слёз и вообще яркого выражения эмоций); «это одновременно и проявление доксы, и обучение ей», — пишет Бланк. Ребёнок не отдаёт себе отчёта в том, что впитывает доксу; родитель или сиделка не отдают себе отчёта в том, что действуют под влиянием доксы, «здравый смысл» не воспринимается телами как внешняя сила, а, скорее, как внутреннее знание, на которое точно можно положиться, ведь «все знают это». «Девочки слабее» — это докса, но это не просто зомби-знание, за которым ничего не стоит, — это установка, в соответствии с которой люди думают, говорят и действуют. Что воду нужно пить из стаканов, а есть макароны — вилкой, — это тоже докса; не весь «здравый смысл» напрямую ведёт к дискриминациям или вреду, человек нуждается в доксе, ориентируясь в окружающем мире и культуре: чтобы знать, как избежать конфликта, как сделать так, чтобы его услышали, как понять, что желательно и нежелательно. Но и докса нуждается в людях, потому что без общества нет здравого смысла; он коллективно производится, регулируется и меняется. Прямо сейчас в России можно наблюдать процесс, как формируется докса о том, что нельзя фотографироваться в «развратных позах» на фоне храмов и церквей; многим это ещё кажется абсурдом, но многим уже кажется здравым смыслом: помогают уголовные дела.

В конце 19 века для ранних сексологов слово «гетеросексуал» было всего лишь экспериментом по классификации людей; в начале века об этом слове вообще никто не слышал; но уже к 1940-му «гетеросексуалы» оказались повсюду и люди верили, что так было всегда и это естественное положение вещей, из которого следуют определённые типы желаний, отношений и поведения. Ханна Бланк связывает это, в числе прочего, с неверно интерпретированными работами Фрейда о сексуальности. Она описывает, как его идеи, неправильно понятые и примитивизированные, расходились по отношенческим селф-хелп гайдам и разного рода квазинаучным изданиям, укрепляя понятие о ролях в сексе. Ирония в том, что именно после работ Фрейда стало понятно, как пишет Джонатан Нед Кац, что «гетеросексуалами не рождаются, а становятся», — он описывает это как одну из наиболее подрывных его идей, пусть даже и её развитие у Фрейда принимает странные обороты; описывая женские половые органы как пассивные и принимающие, а мужские как активные/проникающие, он не слишком преуспел в выходе за пределы полового диморфизма. А его последователи и интерпретаторы сосредоточились не на том, что гетеросексуала можно произвести, а на том, что, если семья совершит ряд ошибок, из ребёнка может получиться гомосексуал или транссексуал, короче — перверт. Естественно, это только помогло в укреплении доксы о гетеросексуальном большинстве как одновременно желаемом и нормальном состоянии.

Ханна Бланк пишет ещё об одном способе, которым докса закрепляется в коллективном теле: язык и конструкция через него «маркированных категорий». Она приводит в пример оскорбление «шлюха» и спрашивает: что является противоположностью шлюхи? Для этого нет слова, анти-шлюхой может быть кто угодно, кто не замечен в нарушении доксы — в той её части, которая описывает допустимые границы женской сексуальности. То есть «шлюха» — это исключение из правил, и уже этим маркируется перверсия тех, кто в том или ином контексте становится объектом этого оскорбления. Бланк приводит в пример другие формулировки — people of color («цветные люди»), люди с ограниченными возможностями; их противоположностями, следуя логике языка, могли бы являться бесцветные люди и люди с неограниченными возможностями, — но, очевидно, это не то, на что эти формулировки указывают. Они подразумевают существование некоторой нормы, ниже которой существуют маркированные категории. При этом норма остаётся неназванной и неопределённой; конечно, это идеальный инструмент укрепления доксы: всё внимание обращается на маркированные зоны, и автоматически подразумевается, что норма просто естественным образом существует. Возвращаясь к слову «шлюха» и приводя данные о том, что две из трёх девушек в США так или иначе подвергались слат-шеймингу ещё в школе, Бланк пишет, насколько эффективна такая языковая политика в управлении «нормой» и подчинении маргинализуемых людей, потому что стигма всегда прилетает от представителя «неназываемого большинства» и, в сущности, не имеет значения, что на самом деле сделала жертва. С появлением категории гомосексуала ярлык faggot стало возможным налепить на человека только за одно его желание или поведение, вне зависимости от реально практикуемых им сексуальных контактов. В связи с этим интересно, как на протяжении 20 века организовывалась наука изучения сексуальных предпочтений, об этом пишет Бланк и другие теоретики: учёные ставили перед собой вопрос «почему существует гомосексуальность», они сразу сосредотачивались на маркированной категории, вообще не задаваясь вопросом о норме. Но это технически невозможно с научной точки зрения, пишет Бланк, потому что ты не можешь изучать исключение из правил, если не доказано, что правило вообще существует. Гетеросексуальность, как мы видим, это недавнее изобретение в сексологии, но ещё более свежее оно в повседневной жизни; если поговорить с деревенскими парнями в России «о сексуальности», сомневаюсь, что кто-то из них осознанно скажет «я гетеросексуал». Когда вообще возникает вопрос о предпочтениях, более вероятна маркирующая формулировка «я не пидор» или «я нормальный», определяющая говорящего в неназываемую норму; как Тамара Пресс, по словам Зыбиной, пожаловавшейся на её «гермафродитизм», на встрече с партийным начальством говорила: «Я нормальная!» Вопрос нормы оказывается важнее индивидуальных предпочтений: выход за границы настолько страшен для обывателя, что он жертвует изучением подлинных запросов и особенностей своего тела и предпочитает раствориться в норме.

В сегодняшней России гомофобные маскулины присели на дискурс «импортированного с Запада гомосексуализма и прочих не наших ценностей», но что действительно было импортировано в Россию с Запада, так это гомофобия и анти-мужеложеские законы; до 18 века на территории России отношение к однополой любви было снисходительным, как к грешку, — поскольку не существовало гомосексуальной идентичности, то «совершить грешок» мог любой и наказывали за это редко. Доступны свидетельства путешественников из Европы, которые удивлялись «засилию содомии» на Руси, свободному отношению к ней и проговариваемости «этого вопроса» в публичной сфере. Но когда в 18 веке начался бессознательный завоз западной модерности в нашу часть света, вместе с ней приехало и стыдливое отношение к сексуальным перверсиям; а уже после возникновения сексуальности как сферы дискриминация ЛГБТ в 20 веке в России и США запустилась практически синхронно — в начале 30-х годов. Похожий процесс произошёл в Иране под влиянием западной модерности, об этом пишет ирано-американская профессорка Афсане Наджмабади в книге Women With Mustaches and Men Without Beards[71]: в маскулинной иранской культуре существовал страх обмена ролями мужчины и женщины, попадание власти в женские руки, поэтому так важно исключать из целей брака сексуальное удовлетворение, потому что «если женщина может удовлетворить желание мужчины, он может быть обезоружен ею, развить привязанность, основанную на любви, и, следовательно, оказаться в её подчинении». Наджмабади цитирует иранского учёного 17 века, который предупреждает, что «жадность в удовлетворении своего желания к женщинам обернётся женским темпераментом» у мужчины. До 19 века в Иране мужчины испытывали «классическую любовь» только к другому мужчине (собственно, как и в античной Греции), мейнстримный тип маскулинности поддерживал гомоэротический градус в культуре, влюбляться в женщину было «не по-мужски», это считалось признаком деградации и подчинения примитивной телесной жажде. Но под влиянием европейской доксы в Иране 19 века были запущены процессы реконтекстуализации отношений, желание мужчины было перенаправлено на женщину, а гомосоциальность приобрела порочный оттенок. Историк Джордж Чонси в книге Gay New York[72] подробно документирует, что до 1930 года культура рабочего и среднего класса без проблем позволяла мужчинам иметь секс с «феями» (феминными гомосексуалами), только если они при этом сохраняли маскулинное поведение и активную роль. К этому времени женоподобные гомосексуалы уже были стигматизированы (о чём свидетельствует само наличие пейоратива fairies), но для «нормальных мужчин» до начала тридцатых однополый секс не грозил стигматизацией. В 30-е начинают закручивать гайки. Понятие о «гетеросексуале», появившееся в последней трети 19 века и закрепившееся в первые три десятилетия 20-го, оказалось очень кстати для институтов власти, которые в разных регионах всё ещё неравномерно переживали урбанизацию и продолжающийся переход от религиозного авторитета к секулярному. В быстро растущих городах были уверены, что сексуальные перверсии приходят с деревенским, малограмотным населением. В деревнях же были уверены, что однополые желания и гендерные трансгрессии идут из городов, где царит разврат. Но там и там, несмотря на моральные паники, уже зарождалось и подхватывалось властью понятие о нерушимом гетеросексуальном большинстве.

Уже в 50-е это понятие значительно пошатнул биолог и сексолог Альфред Кинси двумя книгами, написанными совместно с коллегами: «Сексуальное поведение самца человека» вышло в 1948 году, а «Сексуальное поведение самки человека» — в 1953-м. На протяжении более 15 лет Кинси опрашивал около 5300 мужчин и 6000 женщин и исследовал их сексуальный опыт, — две монографии получили зловещее название «Отчётов Кинси». Количественное изучение сексуальности не было его новаторством, но в таком масштабе «сексуальная повседневность» была представлена впервые. Он решил базировать свои исследования на измеряемых, явных физических ощущениях и биологических феноменах, поэтому в качестве отправной точки был выбран оргазм. Позднее исследователь признавал, что оргазм это не самое адекватное измерение сексуального опыта, но для целей статистики нет ничего, что подходило бы лучше. Фокус Кинси на оргазме привёл как минимум к двум важным результатам; во-первых, он позволил обратить внимание на женский оргазм как самоценное событие, вне зависимости от того, каким образом он достигнут и имеет ли отношение процесс к зачатию и замужеству; во-вторых, сосредоточившись на оргазме (а значит — удовольствии), Кинси окончательно разорвал связь секса с гетеросексуальным замужеством и репродуктивной работой; он показал, что разнополый секс с целью зачатия детей — это только одна из десятков разновидностей сексуальных активностей, в которые вступают люди, — и количественно не самая большая. Картина для пуританской Америки получилась шокирующая. Оказалось, что в стране, где уже почти 50 лет на всю катушку работала индустрия починки брака и семьи, 90 % мужчин и половина женщин занимаются сексом до брака; две трети женщин испытывали оргазм до брака; 10 % мужчин относят себя к гомосексуалам и более 35 % мужчин и женщин за жизнь имели как минимум один гомосексуальный опыт, закончившийся оргазмом; 8 % мужчин достигали оргазма с животными или другими живыми существами; 46 % мужчин «сексуально реагировали» на персон обоих полов на протяжении взрослой жизни; 20 % женщин располагались на трёх крайних точках шкалы сексуальности Кинси: от преимущественно гомосексуальных контактов до эксклюзивно гомосексуальных. «Шкала Кинси» — тоже важнейшая часть его исследований; он отказался от категорий гомо- и гетеросексуалов, прямо написав во введении к шкале, что «мир не делится на баранов и козлов. Природа редко имеет дело с дискретными категориями». Таким образом, у Кинси появляется распространённое сегодня соображение, что сексуальная ориентация — это спектр. Отчёты Кинси подорвали хрупкую семейную идиллию консервативной послевоенной Америки и своим содержанием, и тем, что стали дико популярными. Стране было неожиданно и травматично узнать, что гораздо больше людей занимаются сексом в гораздо больших вариациях и масштабах, чем общество представляло или силилось представить. Работу Института Кинси расследует Конгресс, а Фонд Рокфеллера прекращает его финансирование.

Отчёты Кинси, особенно интересные заявленным там неожиданным количеством гомосексуального поведения, естественно, несут в себе некоторые репрезентативные ошибки и, местами, слишком генерализованные выводы, на что было неоднократно указано после выхода книг. В числе прочего, проблемным виделось то, что существенное число мужчин в отчётах — это заключённые и гомосексуальные секс-работники. Через несколько лет после выхода книг один из коллег Кинси сделал пересчёт таблиц, убрав «проблематичную» часть выборки: результаты изменились буквально на доли процентов. Другой недостаток отчётов в том, что Кинси сосредотачивался на биологическом выражении сексуальности, почти игнорируя психическую и социальную составляющую. Сложно сказать, о чём нам действительно говорит такая наука, большей частью основанная на опросах — пусть даже с внимательно подобранной выборкой и обеспечением комфортных условий и анонимности для респондентов; пусть даже в её цифрах мы находим подтверждение своим догадкам. Дело в том, что научное знание о реальности, особенно такое, — не просто открывается, а в большой степени производится; но, в свою очередь, и «реальность» конструируется и меняется под влиянием производимого и распространяемого знания. Выше я цитировал книжку Джона Чонси, который писал об абсолютной нормальности однополых отношений даже для мужчин рабочего класса, если это не подрывало их маскулинный гендерный перформанс; но так было до 1930-х, когда в обществе начинает производиться и распространяться «новое знание о сексуальных перверсиях», — такое поведение становится стыдным, стигматизируемым, а значит, меньше людей начинают его практиковать. Свидетельствует ли это о том, что внезапно в популяции снизилось желание преимущественно гетеросексуальных мужчин пощекотать очко товарища? Кажется, что нет. Сейчас, с увеличением видимости и принятия вариативного сексуального поведения, больше людей в опросах, во-первых, готовы открыто говорить о себе как о не-гетеросексуалах, а во-вторых, больше людей открываются навстречу изучению собственной сексуальности вообще, что потенциально ведёт к большему числу «нетрадиционных» оргазмов, а значит, увеличению доли таковых в опросах сексологов. Уэнделл Риккетс в 1984 году писал[73], подытожив достижения современной ему науки о причинах гомосексуальности, что никто «точно не знает, почему гетеросексуалы и гомосексуалы должны быть разными, и вопиющая тавтология гипотез на этот счёт, похоже, ускользает от пристального внимания: гетеросексуалы и гомосексуалы считаются разными, потому что их можно разделить на две группы — на основании убеждения, что их можно разделить на две группы». Примерно такой же тезис в более широком контексте разворачивает Мэтью Андлер[74] в статье, где описывает эпистемологические отношения между верой в «факты сексуальных ориентаций» и верой в «факты таксономии сексуальных ориентаций». Он приходит к выводу, что таксономии ориентаций имеют эпистемологический приоритет перед фактом ориентаций, — грубо говоря, мы уверены, что сексуальные ориентации существуют только потому, что в какой-то момент появилась таксономия, определяющая их, и далеко не факт, что эта таксономия опирается на реально (биологически) существующие феномены.

Но если продолжить притворяться, что «природное» кажется нам более реальным, чем социальное, — что говорит сегодняшняя «наука» по этому поводу? Маргарет Розарио и Эрик Шримсоу в подробной статье[75] про теории и этиологии сексуальных ориентаций кратко описывают популярные гипотезы, разделённые на биологический и средовой подходы. Эволюция, гормоны, генетика, эффекты при рождении, гипотезы балансов отбора, психоаналитический подход, бихевиористский. В каждой из них много интересного, но, само собой, ни одна не объясняет ничего генерально; промежуточный консенсус сегодня такой, что сексуальная ориентация (если мы вообще верим в её существование) — это многомерное явление, которое формируется под влиянием и биологических, и социальных факторов. Но учёные не оставляют попыток, и, не доказав наличия правила, продолжают искать причину исключений из него, хотя существуют серьёзные этические проблемы с биологическими и генетическими исследованиями квир-персон[76]. В августе 2021 было опубликовано исследование, пытающееся ответить на вопрос, почему однополое сексуальное поведение наследуется и передаётся от поколения к поколению, если оно бессмысленно с точки зрения рождения потомства. На материале генома нескольких сотен тысяч человек было выяснено, что 1) как и предполагалось давно, не существует единственного гена, отвечающего за сексуальную ориентацию, — есть множество генов с противоречиво доказуемым «очень малым» влиянием на это; 2) если кластер генов, который повторяется у людей, практикующих однополое сексуальное поведение, встречается у людей преимущественно гетеросексуальных, то эти люди склонны иметь больше сексуальных партнёров на протяжении жизни (и, теоретически, производить больше потомства). Такая причинность как бы отвечает на вопрос, зачем эволюции было сохранять гей-персон среди людей и животных, если их поведение не способствует размножению. Но почему вообще такой вопрос задаётся? Потому, объясняет Ханна Бланк, что вся наука и, конечно, наука, изучающая сексуальность, пропитана так называемым «антропным принципом» — убеждением, что раз мы все живы и можем наблюдать Вселенную, то целью существования Вселенной является наша возможность жить и наблюдать, а значит, главной целью эволюции является воспроизводство жизни, а значит — всё, что так или иначе не способствует напрямую воспроизводству жизни (как однополый секс), — требует какого-то объяснения. По сути это старый добрый церковный императив о том, что всё, что не способствует рождению, записывается в contra naturam; с учётом сегодняшних репродуктивных технологий и вообще расширения понятия о репродуктивном труде всё это звучит, мягко говоря, наивно.

Что ещё точно известно на сегодняшний день: если такая вещь, как сексуальная ориентация, существует, то она гораздо более изменчива, чем обычно предполагается. Одно многолетнее исследование[77], изучающее динамику сексуальных предпочтений и поведения у 12 000 человек начиная с тинейджерства и до 30+ лет, выяснило, что в процессе взросления происходят сложные и нелинейные изменения по как минимум трём факторам, которые обычно включаются в понятие ориентации: кто персону привлекает, с кем у неё (регулярный или эпизодический) секс и как она себя идентифицирует. Брэд Боуинс предлагает[78] концепцию «активации измерений сексуальной ориентации», описывая многочисленные случаи контекстуального гомосексуального поведения: в тюрьмах, закрытых моногендерных школах и учреждениях, а также в случаях, когда персона травмирована насилием или другим похожим событием, которое деактивирует у неё сексуальную мотивацию. Имеется в виду, что если предположить существование гомоэротического и гетероэротического измерения ориентаций, то разные жизненные ситуации могут активировать или деактивировать в персоне то или иное измерение, перенаправляя желание или подавляя его. Изменение сексуальной ориентации на протяжении многих лет — это понятно, а как насчёт её изменения за пару часов? В ходе ещё одного[79] исследования группам студентов предложили почитать сводку теорий о флюидности и спектральности сексуальных ориентаций; после прочтения участникам задавали вопросы — и 28 % из них с большей вероятностью относили себя к не-эксклюзивно гетеросексуальным людям, а 19 % выразили желание или надежду на опыт однополых отношений. Как ни смешно, но это буквально значит, что чудовищный людоедский российский закон о запрете гей-пропаганды не такой абсурдный, каким он кажется на первый взгляд. Действительно, сексуальную ориентацию, если допустить её существование, можно и пропагандировать, правда, только среди людей, готовых читать академические тексты.

Но я бы хотел вернуть фокус на то, что проблемой или вопросом для меня представляется не существование «сексуальных меньшинств» (про которые мы думаем, что они меньшинства, только исходя из доксы о гетеросексуальном большинстве), а существование и воспроизводство гегемонной, или принудительной, гетеросексуальности. Словосочетание «принудительная гетеросексуальность» появляется у Эдриенн Рич в одном из самых влиятельных феминистских текстов Compulsory Heterosexuality and Lesbian Existence[80]. В нём она анализирует, каким образом система патриархата почти с самого рождения вынуждает девушек ассоциироваться с мужчинами — через гендерную социализацию, сказки и романы, где поиск мужской любви женским персонажем рисуется как захватывающее приключение, — и как затем эта система поддерживает принудительный характер гетеросексуальности на протяжении жизни женщины: через феминизацию бедности, структурные дискриминации на рабочих местах, где женщинам не просто меньше платят, но их стабильно не берут на руководящие должности, а также через комплекс мужского гетеронасилия: ограничение женской сексуальности, реализация мужской сексуальности за счёт женщин часто насильственным образом, контроль над детьми женщины и эпизодические случаи воровства детей отцами, ограничение женской креативности и доступа к большим частям знаний, эксплуатация их труда, образы сексуализированного насилия в порнографии и, наконец, исключение и подавление лесбиянок на любых уровнях — отчасти как продукта гомофобии, но большей частью — как запрета женщинам ассоциироваться с другими женщинами, существовать для них, поддерживать тесные женские интимные связи, — потому что это угрожает режиму, который подразумевает универсальную ориентацию женщин на мужчин. Джонатан Нед Кац в книге The Invention of Heterosexuality в двух главах описывает, как в 60-е, 70-е и 80-е либеральный, радикальный и лесбийский феминизмы впервые начали описывать гетеросексуальность как сконструированную систему подчинения и принудительную норму; Эдриенн Рич была среди этих теоретикесс наряду с Моник Виттиг, Гейл Рубин, Ти-Грейс Аткинсон, Кейт Миллетт, Бетти Фридан, Нэнси Мирон, Шарлотт Банч и многими другими. Она, в числе прочего, пишет про стереотип, который сохраняется до сих пор: что женщину тянет к женщине из-за того, что она ненавидит мужчин, как будто любовь к мужчине обязательна для «здоровой» женщины; в этом понятии о ненависти феминисток и лесбиянок к мужчинам ясно видится отчаяние принудительной гетеросексуальности. Рич описывает лесбийскую экзистенцию не просто как вариант сексуального поведения; в отношениях между женщинами она обнаруживает радикально другие основания бытия-вместе, чем под гетеросексуальной нормой. Это касается всех сфер близости — от эротики и секса до совместного труда и горевания.

Само слово «гетеросексуальность» подразумевает, что существует взаимное сексуальное влечение между мужчинами и женщинами. Но так ли безусловно они хотят друг друга? Джейн Уорд в The Tragedy of Heterosexuality ссылается на исследование[81], показывающее, что многие женщины, идентифицирующие себя как гетеро, находят фотографии мужских членов непривлекательными и не заводятся сексуально от фоточек с голыми мужиками, а также предпочитают фото женского обнажённого тела, когда предлагается такая опция. Широко распространено также знание о том, на какое огромное количество неудовлетворительного секса с мужчинами, которых они на самом деле не хотят, приходится соглашаться женщинам. Это буквально расширенная версия «супружеского долга», — во-первых, женщины до сих пор очень часто вступают в отношения по причинам иным, чем влюблённость или сексуальная заинтересованность в партнёре: феминизация бедности, стигматизация одиночек и уличное насилие вынуждают женщин искать защиты в партнёрстве с мужчиной. Во-вторых, у мужчин, определяющих себя как гетеросексуальных, чудовищно узкие представления о женской телесности и сексуальности. До сих пор процветающий миф о «вагинальном оргазме», нежелание доводить женщину до оргазма вообще, понятие о куннилингусе как о чём-то, что ставит под удар маскулинность, незнание женской физиологии и ограниченные понятия о том, что делает женское тело сексуальным: молодость, стройность, выбритость, большая грудь и тугое влагалище. Уорд пишет, что для «лесбиянок упущенные мужчинами бесчисленные возможности действительно наслаждаться женским телом кажутся ошеломительными».

Конструирование гетеросексуальности становится виднее с каждым годом, но особенно этот момент проявился в США после Стоунволлских бунтов и подъёма освободительных ЛГБТ-движений. Об этом подробно пишет Джеймс Дин в книге Straights: Heterosexuality in Post-Closeted Culture[82]. «Пост-шкафной культурой», если переводить буквально, он описывает период существенно увеличивающейся видимости ЛГБТК-людей, под влиянием которой заметно меняется «культура гетеросексуалов». Так, гетеро-персоне теперь сложнее быть гетеро-по-умолчанию: культура анти-гомофобии приучает людей не предполагать за них их предпочтения; во-вторых, гетеро-человеку теперь почти нельзя быть уверенным, что люди вокруг гомофобны: он рискует показаться «непросвещённым», делая гомофобные замечания в публичной сфере. Под влиянием этих процессов меняется перформанс гетеросексуальности и гомофобии: люди, определяющие себя как гетеросексуалы, теперь вынуждены совершать дополнительные усилия, чтобы очертить границу между собой и ЛГБТ. Эта граница может быть враждебной или, наоборот, поддерживающей, но факт в том, что в пост-шкафной культуре мужчины и женщины начинают подчеркивать что-то в своей внешности, поведении и речи, что, по их мнению, позволит им выглядеть гетеросексуальнее. Как правило, это карикатурная маскулинность и утрированная феминность, потому что по инерции древнего стереотипа общество связывает однополое желание с перевёрнутой гендерной идентичностью. Описываются случаи, когда в школах или университетах при появлении в группах открытых или закрытых лесбиянок «нормальные» девушки делали ярче свой макияж, чтобы не сойти за «одну из этих», потому что стереотипно считалось, что лесбиянки не пользуются косметикой. Каково приходится «классическим маскулинам», когда в гей-среде так популярно нормативное накачанное тело и hairy-субкультуры, — тяжело представить. Как гетеро-мужчины справляются в отчаянных попытках сигнализировать о своей традиционной ориентации? Например, они не носят эко-сумки и не сортируют мусор, потому что ассоциируют это с гейским поведением[83]; таков вклад патриархатной доксы в климатический кризис.

Джейн Уорд цитирует Моник Виттиг: «Разум натурала (the straight mind) не может помыслить культуру и общество, где гетеросексуальность бы не обуславливала не только все человеческие отношения, но и производство концептов и все процессы, которые ускользают от сознания» и дальше пишет, что «гетеросексуальность охватывает границы всего именно за счёт сужения поля помысливания или ограничения воображения». Натуралы буквально запрещают нам и себе мечтать, — свидетельств этому полно в повседневной жизни, когда ребёнку кричат «не витать в облаках», когда политику описывают как «реальные дела реальных мужчин», а левые утопии — это для девочек и соевых геев. Надо ли удивляться, что у самых ярых защитников гетеросексуального режима такой неизобретательный секс и такая неизобретательная жизнь?

Гендер-шоу

Оттоптавшись на натуралах, последний раз сделаем шаг назад и вернёмся к гендеру и его подрывному потенциалу, поскольку то, что я абзацем выше назвал «перформансом гетеросексуальности», нуждается в пояснении. Понятие о том, как именно гендер сепарирован от пола и через какие механизмы он воспроизводится, в русскоязычном пространстве, кажется, теснее всего связано с Джудит Батлер и её книгой 1990 года Gender Trouble, как и дальнейшими её текстами. Но ещё за 12 лет до её выхода была опубликована книга Сьюзан Кесслер и Уэнди Маккенна Gender: An Ethnomethodological Approach[84], в котором авторки предложили рассмотреть гендер через призму этнометодологии, отвечая на вопрос, каким образом конструируется реальность, в которой существует только два гендера. А конструируется она через то, что они называют «приписыванием гендера» (gender attribution), — это процесс, в котором тела «делают» (или производят) гендер в ежедневных отношениях с людьми и институциями. Они буквально определяют гендер как «то, что мы делаем», — имея в виду человеческое поведение и усилия по поддержанию определённого внешнего вида, способа разговаривать, выражать эмоции и осуществлять те или иные выборы. Кесслер и Маккенна пишут, что в обществе принят способ определять гендер тела по гениталиям, но в повседневной жизни у нас почти нет возможности увидеть гениталии человека, и даже вопрос об этом будет звучать крайне неуместно. Поэтому в таких интеракциях люди предполагают гендер человека по так называемым «культурным гениталиям» — здесь авторки ссылаются на «Исследования по этнометодологии» Гарольда Гарфинкеля, где он разделяет наличие гениталий как биологический факт и как культурное событие, в котором предполагается и берётся на веру, что человек действительно обладает определёнными гениталиями. Дело ещё в том, что действительную роль в гендерном присвоении внутри фаллогоцентризма играет только один тип гениталий — мужской член, который либо присваивается (делая объекта маскулинным), либо не присваивается (накладывая феминную роль). Несмотря на то, что существенная часть их исследования отталкивается от изучения трансгендерности (они используют нерелевантный сегодня термин «транссексуальность»), на примере которой особенно удобно заглядывать в разломы гендерного присвоения, — всё же Кесслер и Маккенна явно пишут, что ежедневные усилия по производству гендера прилагают все «нормальные» люди, не страдающие гендерной дисфорией. Наконец, в главе про кросс-культурные особенности гендерного подхода, — а это было, напомню, в 1978 году, впереди западную теорию ждали 20 лет гендерного универсализма, — они явно проговаривают, что конструкции гендера могут варьироваться в разных культурах и локалах.

За последние лет пять я прошёл через полный отказ от рукопожатий в пользу объятий при встрече с людьми, идентифирующими себя как мужчины, причём преимущественно гетеросексуальные, — будь это мои близкие знакомые или нет. Я вообще не был инициатором этого отказа, просто в какой-то момент заметил, что всё больше парней с откровенным недоумением воспринимают мою протянутую руку и часто просто её игнорируют, обнимая за плечи или даже чмокая воздух возле щеки. Моё окружение специфическое — это люди, занятые в креативных сферах или имеющие доступ к квир-знанию и опыту, — подозреваю, что это и есть источник «новых моделей маскулинности» (в которых всё меньше собственно маскулинного). С одной стороны, более взрослые и менее погружённые «в повестку» мужчины в российских регионах всё так же продолжают жать друг другу руки; с другой — многие из читающих это наверняка сами были свидетелями мужской публичной культуры в Турции или некоторых регионах Кавказа, где даже среди взрослых и пожилых мужчин объятия, прогулки по улице под руку или поцелуи в щёку не являются чем-то, подрывающим маскулинность. Сейчас вопрос не в генезисе мужского рукопожатия и его трансформации, равно как и объятий при встрече, а в том, что это в принципе такое как явление? Мужское рукопожатие, где оно принято, не является свободным выбором двух тел, — это повторяющийся акт, принудительный самой своей историей и тем, как он записан в культуре. Эта тонкая хореография, которая оформляет встречу двух мужчин и кучей вписанных в себя нюансов задаёт тон их дальнейшему взаимодействию. Сколько внимания в медиа уделялось способу жать руку рыженького президента Америки — силе его рукопожатия, манере тянуть руку визави на себя, — это сравнивается с современными кодами маскулинностей и даёт характеристику актору рукопожатия: в предельном значении — насколько он мужчина. В числе прочего, из таких принудительно повторяющихся ритуалов состоит гендер и его конструирование, по мысли Джудит Батлер. В книге Gender Trouble она опирается на теорию речевого акта, придуманную в 1962-м философом языка Джоном Остином[85], и конкретно понятие перформатива — такого акта речи, который при произнесении конституирует реальность, как слова судьи, объявляющего заседание открытым, или служащей в загсе, объявляющей пару жёнами. Батлер дополняет теорию Остина соображениями философа Джона Сёрла, который уточняет, что перформативы не просто «делают вещи» или создают события, они ещё и налагают ответственность на людей, которые принимают участие в событии, совершать некоторые дальнейшие действия, то есть запускают целые цепочки событий. Но для того, чтобы иметь такую силу, перформативы должны обращаться к некоторым условиям и законам, которые уже известны, у произносящего должен быть определённый авторитет, чтобы его речь спровоцировала события.

Батлер расширяет концепцию перформатива таким образом, что он начинает иметь отношение не только к языку, но и к тому, что и как тела делают: пожимают руки, обнимаются, смотрят на другие тела тем или иным образом. Кроме того, в её концепции нет никакой «подлинной сущности» человека, которая выражалась бы гендером; до гендера (точнее дискурса, который его производит) нет вообще ничего, кроме телесной реальности, но и она с самого рождения начинает конституироваться им. То есть гендер — это не что-то, что человек может свободно выбрать и моментально сменить, а продукт дискурса, который вынуждает тела повторять определённые слова, жесты и ритуалы, часто неосознанно. В интервью после выхода Gender Trouble и в более поздней книге Bodies That Matter Батлер указывала на вульгарное прочтение её теории: якобы гендер это роль, которую можно свободно выбрать с утра и отказаться от неё вечером; она не согласна с такой коммодификацией этого концепта, потому что гендер в её понимании — это не объект, а процесс; в более поздних текстах она делает явное различение между перформансом и перформативностью, где первое только часть второго. То, что гендер «это социальный конструкт», не значит, что Батлер ловится на удочку дихотомии пола/гендера, — у неё пол скорее всасывается гендером, биологическая реальность, что бы она ни значила, тоже конструируется и реконструируется под социальной и символической. У Батлер перформативность — это сила дискурса, который через повторение (репетицию перформанса) производит определённый тип субъекта. Матрица, в которую этот субъект должен быть вписан, — это та же самая принудительная (у Батлер forced, а не compulsory) гетеросексуальность. Она уделяла особое внимание изучению конструируемости гендера на примере дрэг-квин культуры. И здесь возникает непростой вопрос о субверсивности понятия гендера, его способности подрывать дискурс, его производящий, и всю матрицу гегемонной гетеросексуальности. С одной стороны, на примере дрэга с его ироничностью, трансгрессией и гиперболизацией видно, что гендер буквально производится, дрэг вскрывает имитационную природу гендера, его выучиваемость через повторение, чем разрушает его претензию на природность и естественность. С другой стороны, субверсивный эффект не только не автоматический, он ещё и непростой и невычисляемый, если приземлять эту субверсию на повседневную реальность: реальные изменения происходят медленно и неравномерно. Такая всеобъемлющая роль, уделяемая дискурсу, не могла не вызвать критику: теоретикесса перформанса Сью-Эллен Кейс, например, писала, что это сдирает с субъекта любую политическую эффективность, раз он уже расположен внутри дискурса. В более поздних интервью Батлер допускает возможность телу взять в руки власть над процессом гендеринга и развернуть его в какую-либо из сторон: путём переприсвоения другого гендера, коррекционных операций или выхода на территорию небинарности. Присвоение гендера — это не одиночное действие, а процесс — от рождения до взросления и далее; на территории этого процесса тело может занимать разные позиции: от сопротивления до принятия гендерной матрицы и исполнения предписанного перформанса. Тело может качать руки, чтобы рукопожатие было крепким, и колоть ботокс в ладони, чтобы они не потели, а может отказаться от вечного возвращающегося ритуала и отправиться навстречу объятиям.

Я хочу закончить главу четырьмя историями, которые произошли в сентябре-ноябре 2021-го, когда я заканчивал книгу. Это такая открытка тем людям, которые, читая написанное выше, уверены, что сегодня «мы как общество» (глобальное или российское) продвинулись гораздо дальше и всё это уже не очень актуально; каждую из историй легко связать с тем, о чём я писал выше.

История первая. У женщины из Москвы, занятой в креативной индустрии, в конце октября от ковида умирает муж. Она начинает записывать всё, что с ней происходит в этот страшный период, — последовательно появляются четыре больших поста про её чувства и ощущения, их недостроенный дом, его вещи. Третий пост о том, как она перечитывает их переписку и в последние два года обнаруживает их обоих погружёнными в унылый быт и понукание. Через полторы недели после смерти она пишет большой пост про женскую поддержку, которую получила за прошедший месяц, пока муж лежал в больнице, и после его смерти. И пишет, что жизнь с мужчиной, какой бы прекрасной она ни была, замыкает тебя на нём. А дальше описывает, как стал легче и свободнее её повседневный быт — с уборкой, готовкой; как появилась возможность встретиться с подругами, с которыми не встречалась годами; и что подруги, все состоявшиеся женщины в районе сорока, рассказывают одну и ту же печальную историю о браке, который поддерживался на протяжении многих лет силами только женщин, а когда окончательно сломался, эмоционально недоступные мужчины обвиняют их во всём, угрожают, выгоняют из их же квартир; и что их больше никогда не заманить в капкан под названием «счастливая семья». И дальше она рассказывает, как изменилась манера поведения малограмотных строителей, которые достраивали их дом; как со смертью мужа она для этих людей превратилась в «бабу без мужика», которую можно наёбывать и которая ничего не понимает. Как рабочий в деревне, смотря на участок, говорит при ней «плохо земле без хозяина». Я не искал эту историю специально, она просто вылезла в ленте репостом. В комментах под репостом пишут, что «это работает горе, не надо принимать слова горюющей всерьёз как минимум полгода» и, конечно, что «не все мужчины такие» — хотя речь даже не особенно шла о мужчинах.

Вторая история. В начале ноября в Ленинградской области задержали молодого рэпера по обвинению в изнасиловании. На следующий день в телеграме сливают видео из коттеджа, где это произошло: жертва с подругой уже уехали в город, где подали заявление, и насильник звонит ей, спрашивая, «нормально ли всё у них». Она отвечает, что у неё половина лица синяя; он спрашивает, «не дуется» ли она; она, иронизируя через отчаяние, отвечает, что у неё синее лицо, а так всё нормально; затем он спрашивает, как она могла уехать, если он «утром ещё не кончил». Описывая произошедшее, девушка рассказала, что они познакомились полтора месяца назад, он позвал её на вечеринку за город, а затем избил и обещал выкинуть из окна, если она не согласится на секс. Рэперу 20+ лет, мой одногодка.

Третья. В Петербурге с сентября 2021 года работает Пансион воспитанниц Министерства обороны РФ. Это «элитная закрытая школа» для девочек, в основном, дочерей военнослужащих и представителей других силовых ведомств, а также детей из неполных семей, сирот. Всего отобрано 240 девочек. Им запрещено выходить за территорию пансионата и видеться с родными чаще раза в месяц, школа усиленно охраняется; однако это не помешало фотографу местного СМИ попасть внутрь и прогуляться по «крупнейшей школе в стране», увидев, в числе прочего, девиз в холле «В знании — сила, в красоте — спасение, в служении — судьба». Девочки проведут здесь семь лет в рамках эксперимента частного Московского института психоанализа «по апробации и внедрению в образовательный процесс методик психолого-педагогического обучения и воспитания девочек, направленных на формирование их личностных результатов гражданской идентичности». Ключевой компетенцией, воспитываемой в пансионе, является материнство. На классных часах девочкам предлагаются к обсуждению такие темы: «К материнству готовь себя сызмальства», «Супружество без брака?» и другие похожие. В процессе обучения девочки должны усвоить «образцы женского поведения», «осмыслить содержание понятия материнства». Образование подразумевает формирование «женских качеств личности», просвещение в области женской и мужской физиологии, психологии, взаимоотношений полов, специфики отношений мужчины и женщины в семье. В пансионе девочкам запрещено «бегать, кричать, привлекать к себе излишнее внимание; употреблять жевательную резинку; во время, предназначенное для сна, принимать душ; разговаривать громко перед сном; иметь любые финансовые отношения между воспитанницами; переставлять мебель в комнате, оклеивать стены постерами, наклейками и т. д.; играть на не предназначенных для игр площадках на территории Пансиона; прослушивать музыку с помощью мобильных аудиоустройств; носить одежду неустановленного образца; носить украшения; пользоваться косметическими средствами для нанесения макияжа; осуществлять окрашивание волос; находясь в официальной школьной форме, употреблять пищу на улице или в помещениях, не предназначенных для этого. Также категорически запрещены сексуальные отношения и передача „с воли“ еды, напитков и печатной продукции, не соответствующей возрасту воспитанниц».

И четвёртая. В казахстанском городе Алматы, в одной из «интеллектуальных школ», названных в честь недавно сложившего полномочия автократика, в конце октября был тематический праздник. Один из учеников 8 класса пришёл в юбке — вероятно, даже без намёка на осознанную квирность. Его выгнали с праздника и отвели на беседу к школьному психологу, после которой он выбросился с крыши 11-этажного здания и погиб. Через два дня группа учеников школы — и девочки, и парни — пришла на занятия в юбках. Пост одной из учениц цитирует местное СМИ: «Сексизм — это когда куратор школы не впускает мальчика на осенний бал, потому что он пришел в юбке. После чего насильно отводит его к школьному психологу. А когда за него заступаются одноклассники, поименно требует фамилии каждого и угрожает дисциплинарным актом за то, что посмели поддержать „грешника“. А потом этот мальчик спрыгивает с 11 этажа, потому что не выдерживает общественного давления». Школьники сфотографировались группой и назвали это флешмобом «против сексизма», потому что «у одежды нет гендера»; на них сразу начала давить администрация, обвиняющая в том, что они состоят «в секте геев». Патриархат до сих пор убивает — в том числе подростков и детей. Вместе с этим, такие истории не то чтобы дают надежду или обещание, но точно подтверждают, что то, у чего было историческое начало, будет и конец.

Техники (любящего) взгляда

К середине шестидесятых композитор Пьер Шеффер уже почти двадцать лет экспериментировал с «конкретной музыкой» — этот термин он придумал в 1948-м. Отказавшись от системного подхода к созданию музыки, Шеффер выбрал исследовательский: он объяснял, что классическая музыка появляется из абстракции — нотной записи, затем трансформируемой в композицию; его же подход заключался в том, чтобы отталкиваться от самих звуков, как они есть, — любых. Эта попытка перепридумать музыку целиком — отказавшись от традиционного понимания инструментов, гармонии, ритма, композиции, — существовала в противостоянии с зарождавшейся электронной музыкой, практики которой исходили из более системного понимания композиторской роли. Композиторка Полина Оливерос разделяла аналитический и интуитивный типы креативности[86], так вот конкретная музыка опиралась на второй тип, электронная — на первый. Исследовательница Эндра Маккартни описывает[87] противостояние мужчин-композиторов конкретной и электронной музыки как гендерную оппозицию. Шеффер теоретизирует свою музыкальную практику как интуитивную и открытую ко всему: он впускает в музыкальный вокабуляр любые звуки вообще, для него важен процесс игры (не «исполнения», а jeu, игрового взаимодействия с предметами). Его музыка перформативна; как пишет Маккартни, он увязывает свою работу «со своей семьёй, известными звуковыми материалами и существующими инструментами, — тем самым связывая свои идеи со стереотипно феминными конкретностью, отношениями, домашностью и субъективностью, — дистанцируясь от стереотипно маскулинных абстракции, искусственности и объективности». А затем Маккартни приводит критику Шеффера композитором Пьером Булезом, которого бесит такой интуитивный способ работы: музыка Шеффера кажется ему архаичной, сюрреалистским коллажем; он уверен, что «первобытные звуки должны быть приручены» и формованы. Булез, Штокхаузен и другие композиторы критиковали Шеффера как «метающегося» (capricious) и технически неподкованного, — эти же характеристики используются обычно для создания подчинённого образа феминности. Говоря грубо, сквозь гендерную оптику критика электронщиков в адрес конкретной музыки это такое пацанское «чё ты как баба», пусть и нерефлексируемое. Способ, которым Булез хотел делать музыку, основывался на маскулинном контроле над материалом и строго научном и объективном восприятии окружающего мира, но иронично, что позицию композитора при этом Булез описывал как стереотипно феминную: без воображаемой коллаборации с «учёным» или опоры на «научное знание» композитор представлял собой интуитивное, субъективное тело без власти, уязвимое ко всем ветрам, — то, как классически описывалась западная женщина. Ещё более иронично, что все эти композиторы — будучи или не будучи жертвами сциентизма и андроцентризма, так или иначе, производя звук, занимались тем, что в западной культуре отдано на долю субмиссивной феминности.

Речь идёт о так называемом окуларцентризме — свойстве западной культуры, которая противопоставляет слушание и смотрение, ставя первое в подчинение ко второму[88]. Но преимущество не просто отдаётся взгляду, оно ещё и гендерно окрашивается: в соответствии с существующим половым разделением, восприятие звуков, как ненадёжное, «природное» и подверженное случайности, связывается с феминностью, а взгляд — «незамутнённое восприятие объективной действительности» — передаётся в распоряжение маскулинному субъекту. Взгляд даёт перспективу, точку действия, а слух открыт к восприятию, пенетрации уха внешними событиями, поглощает субъекта; взгляд двигается навстречу объекту, а звук пассивно воспринимается; звук — аффективный, взгляд — интеллектуальный, взгляд помещает нас в мире, звук — уносит из реальности, — такие стереотипные интерпретации этой оппозиции. «Не поверю, пока не увижу» — этот приоритет визуального восприятия как базы для интеллектуальных операций (вероятно, берущий корни напрямую из картезианства или раньше) с постоянным принижением роли других органов чувств не мог не привести к тому, что в западном способе мыслить поселился устойчивый сенсорный bias, концептуальный дрифт.

Эти убеждения обнаруживают себя в самой ранней гендерной социализации: до сих пор то там, то тут мальчиков учат, что они «визуалы», а девочек — что они «аудиалы», — готовя ко взрослой жизни, где забота пацана — пялиться на титьки, а работа женщины — выслушивать душный менсплейнинг. Об этом пишет и Мадина Тлостанова, объясняя, почему «биологический пол» в западной патриархальной культуре воспринимается прежде всего через визуальное различие. Обращаясь к практикам народа йоруба, она цитирует исследовательницу Ойеронке Ойевуми, которая «доказывает, что в культуре Йоруба это не так, там невозможно было бы западное слово „мировидение“, но только лишь „мироощущение“ или даже „мирообоняние“ и „мирослышание“. Из-за тональной природы языка Йоруба в нем главное не зрение, а слух, и это во многом определяет восприятие. <…> На западе даже метафора (по)знания и восприятия мира всегда связана со зрением, прозрением и т. д. Это видение, а не восприятие мира. Эта позиция связана с мужским началом и мужским взглядом и порождает, кроме того, объективацию того, на кого смотрят». Давайте восстановим цепочку: современная западная культура до сих пор сохраняет свои патриархальные основания, которые, в свою очередь, базируются на преимуществе визуального перед аудиальным и чувственным, а значит — практики любви, флирта и близости в этой культуре полагаются на то, как мы смотрим. Если мы хотим перепридумать эти практики, можно для начала попытаться проблематизировать собственный взгляд, понять — кому на самом деле он принадлежит?

Понятие мужского взгляда (male gaze), который упоминает Тлостанова, было введено британской киноведкой Лорой Малви в её статье 1973 года и окончательно оформлено в её же эссе «Визуальное удовольствие и нарративное кино», вышедшем через два года. Опираясь на французскую кинокритику, феминистское движение и в то время возвращающийся в поле интереса теоретиков психоанализ, Малви концептуализирует политику зрительства и взгляда, которую производит мейнстримное нарративное голливудское кино. Сначала она описывает типы удовольствия, которые кино способно давать, — основываясь на скопофилии и вуайеризме у Фрейда. А затем объясняет, как, вслед за дисбалансом удовольствия и сексуальности между мужчинами и женщинами в жизни, на этих же принципах формируется кинематограф, где женщина является изображением, а мужчина — носителем взгляда. Мы уже говорили подробно о конкретных выражениях гендерного неравенства и насилия, и у Малви кино работает ровно по ним: мужчина почти всегда занимает активную роль и двигает нарратив, является носителем желания и получателем удовольствия; женщина же почти всегда важна не сама по себе, а как 1) объект скопофильского взгляда — с её обнажённым телом или частями тела; 2) триггер определённых чувств у мужского протагониста, двигающих сюжет: предельно — любви или ненависти, страха, вызванного самим образом (кастрированного — если следовать психоанализу) тела. То есть кино буквально выражает патриархальное бессознательное. Есть три точки взгляда, которые можно занять, смотря фильмы: позиция камеры, снимающая происходящее; позиция зрителя в зале, смотрящего на экран; и позиция мужчины-протагониста, от лица которого видится происходящее. Малви пишет, что технология нарративного кино подавляет первые две позиции и подчиняет их третьей: чтобы скрыть материальное свидетельство о процессе записи — наличие камеры, — и чтобы исключить дистанцию и отчуждение зрителя, чуткого к своей собственной позиции. Она не говорит, что кино производит мужской взгляд, — в самом начале эссе она объясняет, что мейлгейз в фильмах — результат уже существующих до него паттернов визуальных удовольствий, а также половых различий, основанных на них социальных формаций и субъекта, ими сформированного; но нигде, как в кино, техника мужского взгляда не достигает такой бесшовности: кинематограф, в отличие от стриптиза или театра, где тоже есть объективация женского тела, идёт гораздо дальше в реализации вуайеристского потенциала и делает объективацию женщин своим базовым принципом. Малви писала это в начале 70-х, когда глобальным интернетом ещё и не пахло. Тут уместно вспомнить о том, из какого драйва появлялись крупнейшие социальные сети: фейсбук буквально вырос из студенческого веб-сервиса по оценке и ранжированию девушек; а снэпчат со-основал человек, который, как стало известно из его слитых переписок, в университете вовсю практиковал слатшейминг и поддерживал интоксикацию девушек до бессознательного состояния с понятно какой целью.

За год до появления термина male gaze в работе Малви писатель Джон Бёрджер в книге Ways of Seeing описал то же самое другими словами: «Мужчины действуют, женщины появляются. Мужчины смотрят на женщин, женщины наблюдают за собой, осматриваемые. Это определяет не только отношения между мужчинами и женщинами, но и отношение женщин к самим себе. Оценщик женщины внутри неё самой — мужского рода, оцениваемая — женского. Таким образом она превращает себя в объект взгляда». Мейлгейз, как и гендер, был очерчен в существующей реальности во второй половине прошлого века, но существует он давным-давно — в литературе, живописи, театре, повседневности; и с появлением интернета нельзя однозначно сказать, что его гегемония идёт на убыль. Пойнт интернета не в том, чтобы проблематизировать вещи, остановить взгляд; пойнт интернета в том, чтобы с максимальной скоростью сделать доступной информацию и чтобы взгляд скользил, не останавливаясь. А политика взгляда работает таким же образом, как и другие дисциплинирующие технологии: взгляд конструирует реальность, а затем воспроизводится под влиянием этой реальности. Способ смотреть — это, в числе прочего, способ знать и думать. Кино отточило позицию мейлгейза без дистанции и отчуждения, а интернет помог её глобальному распространению и укреплению техники, обеспечив дальнейшее воспроизведение этого патриархального способа получать и обрабатывать информацию и действовать. От голливудской клубнички к порнокапитализму.

Концепция взгляда — сначала мужского, а затем других, оппонирующих ему или параллельных, — получила продуктивное развитие в теории кино и визуальной культуры. Но сфера влияния взгляда не ограничивается статичными и движущимися изображениями. Да, в кино и искусство приходит всё больше женщин, сознательно или автоматически разрушающих конвенции мейлгейза; но появился интернет и никуда не делась повседневная жизнь и публичная сфера, взаимодействия в которой в большой степени формируются классическим и современным мужским кинематографом, телевидением и цифровой средой, — которые забиты перспективами мужского взгляда. К тому же, само понятие мейлгейза и даже просто «взгляда» местами противоречиво. После выхода эссе Лоры Малви многими её критиками было указано на то, что она излишне генерализирует отображение женщин в кино, а динамики власти между зрителями и экраном не всегда работают в строго патриархальном паттерне. Барбара Фолкарт в «Краткой истории взгляда»[89] утверждает, что понятие «gaze», заполонившее англо-американское академическое поле, является, по сути, пустым означающим. Это произошло, в сущности, из-за многочисленных ошибок и неточностей перевода. «Gaze» плотно поселился в англоязычном дискурсе благодаря переводам четырёх французских философов, для которых процесс зрения и смотрения являлся одним из ключевых: Мишель Фуко, Жан-Поль Сартр, Морис Мерло-Понти и Жак Лакан. Эти философы на своём родном языке употребляли le regard в разных контекстах, насыщая этот «взгляд» то одним, то другим смыслом. Фолкарт на примере первых переводов их текстов на английский показывает, как переводчики по невнимательности, непониманию или неправильно поняв намерение авторов почти во всех случаях переводили существительное le regard как gaze, как будто это был устоявшийся термин, хотя далеко не везде это было оптимальным решением. Так начинается концептуальный сдвиг, смещение смысла, — которое, по Фолкарт, не всегда вредно и непродуктивно, но по большей части было таким в случае с этим конкретным понятием. В русском же языке даже понятие «мужского взгляда» до сих пор не считывается как что-то специальное, а само слово «взгляд» звучит обывательски и понимается логоцентрично, как мнение или позиция.

Независимо от противоречий в теориях, мужской взгляд — легко наблюдаемая часть нашей повседневности до сих пор. К чему отсылает культура гёрл-вотчинга, внутри которой женщин всё время рассматривают, — где они всё время под чьим-то взглядом? Это буквально паноптический режим у Фуко, где заключённые 24/7 находятся под наблюдением. Можно сколько угодно говорить bella, bella и оправдывать глазеющих мужчин тем, что они восхищаются «слабым полом» и боготворят его, но пристальный взгляд в анонимном публичном пространстве, — прежде всего, дисциплинирующий. Выделяющаяся из региональной/временной нормы откровенность или выразительность внешнего вида гарантированно привлечёт больше внимания и будет активнее надзираться, регулироваться комментариями, шутками, возгласами; в твиттере регулярно встречаются истории девушек, которых кэтколлят на улице и оценивают внешний вид, при этом девушки аттачат фото, как они выглядели в момент кэтколлинга, — одетые в спортивный костюм или другие оверсайз вещи; культура вербального и зрительного надзора над женщиной часто отрывается от её фактического внешнего вида, могущего даже не выходить за пределы «нормы».

Мишель Фуко, помимо паноптического наблюдения, известен ещё и своей концепцией «клинического взгляда» (le regard médical), описанной преимущественно в его «Рождении клиники». Через оформление института больниц и формулирование специальных режимов знания внутри них, а также докторов, которые к этим знаниям получают доступ и до-формируют их, он прослеживает возникновение особого смотрящего субъекта в лице врача и как он изменяется с развитием института больницы. Клинический взгляд — это то, как врачи, опираясь на свой авторитет, изменяют истории пациентов, втискивая их в свой биомедицинский канон, отсекая всё, что кажется им лишним. В какой-то момент сама структура больниц приводит к тому, что медицинская космология перестаёт быть человеко-ориентированной и начинает быть объектно-ориентированной: в стенах клиник собирается большое количество пациентов, абстрагированных от своих тел, — они являются просто временными носителями болезни, а их личный контекст и истории не выслушиваются, потому что они не важны для врачебного знания. Так роль пациентов в клинике низводится почти до подчинённой, а роль врача и его экспертного знания возрастает, — при этом врачи и больницы вообще не ориентированы на то, чтобы делиться знанием; Фуко пишет, что клиника и нозология ориентированы на доктора и его удобство, а не на пациента; поэтому, при поддержке клинического взгляда, со всей своей дисциплиной медицина превращается в абьюзивную структуру власти и регуляции. Схема, которую описывает Фуко, начинает терять свою актуальность в тридцатые годы 19 века, когда в медицинскую практику проникают девайсы и технологии, ранее недоступные или неприменимые: от стетоскопа до переливания крови и анестезии. Но самая масштабная трансформация клинического взгляда случилась, конечно, с изобретением рентгеновской трубки и затем оформлением рентгенографии. Это запустило амбивалентный процесс: с одной стороны, точность изображения вкупе с контролем доктора над оборудованием и его интерпретацией снимков способствовали укреплению его авторитета; с другой — «натуральный» наблюдающий взгляд врачей теряет свою силу, а рентгеновское изображение с улучшением его качества начинает говорить само за себя и формирует новый тип языка, а значит и взгляда.

Зачем нужно это отступление про клинический взгляд: мы продолжаем жить в условиях гигантской роли медицины и медикализации жизни. Я писал об этом вскользь, рассматривая фармакопорнокапитализм Пресьядо, — процессы демедикализации в одних областях встречаются с процессами изобретения новых лекарств (и «изобретения новых болезней») в других. Политики клиники и фармакологии в неолиберализме изменились, но они всё ещё являются наследницами той дисциплинирующей системы, о которой писал Фуко. Конечно, возникают процессы демократизации медицинской практики — вроде того, что называется peer-to-peer health care, буквально торрент-медицина, когда пациенты с определённым диагнозом или предстоящей операцией пользуются опытом и знаниями других пациентов, прошедших через похожее. Но есть и обратные движения, например, распространение корпоративной теле-медицины, которая обещает индивидуальный подход, но на самом деле полагается на алгоритмы и централизацию данных и ещё больше рассматривает тело человека в отрыве от его контекста. Так вот клинический взгляд, 1) представляющий человека не как телесно-психическую целостность, а как объект, разнимаемый на части; 2) рассматривающий человека просто как носителя болезней, — проникает в повседневную жизнь. Вспоминаю недавний шитсторм в твиттере вокруг слов одного политзека, которого назвал гомофобом и трансфобом сотрудник правозащитного медиа, сразу же затравленный за это; что конкретно сказал политзек: что «ЛГБТ и чайлдфри — разрушительны для общества», а «геи — это больные люди». Есть иерархия ксенофобского отношения к тем, про кого тебе лень почитать в интернете: если призывать к уничтожению целой категории людей в твоём окружении уже зашкварно, то можно просто обозначить их больными и отправить лечиться, — мужской клинический взгляд в действии.

Ещё один из предельных примеров мужского взгляда — т. н. крипшоты (creepshots) — сексуализированные фото женщин, снятые без их разрешения или даже осведомлённости. Среди молодых мужчин определённых кругов это целый вид спорта, есть даже треды на анонимных бордах с сексуализированными фотографиями женщин без сознания. В январе 2015 года 19-летний стэнфордский первокурсник Брок Тёрнер на территории кампуса попытался изнасиловать 22-летнюю девушку в отключке; оба были в состоянии алкогольной интоксикации. Потыкавшись в неё пальцами и «посторонним предметом», он был прерван посередине процесса двумя другими студентами, которые заметили происходящее и окрикнули его; Тёрнер начал убегать, его поймали и сдали полиции. Он не успел генитально изнасиловать девушку, поэтому обвинения в изнасиловании были сняты и заменены покушением на изнасилование; зато он успел сделать крипшот своей жертвы без сознания и отправить товарищам по плавательной команде. Против Тёрнера в медиа выступали другие девушки, которые ещё до этого были жертвами его крипового мачистского поведения и спермобачных шуток, но в суде не обратили на это внимания; зато внимание обратили на рекомендательные письма в его пользу, — за счёт них и, как считается, усилий Стэнфорда, от запрошенных прокурором 6 лет пловец получил 6 месяцев тюрьмы и три года испытательного срока, а также пожизненную регистрацию в качестве сексуального преступника и предписание пройти программу реабилитации для абьюзеров; он вышел из тюрьмы за хорошее поведение, отсидев всего три месяца.

Тёрнер, пример экстремальной практики мейлгейза, стал примером ещё одной грани политики взгляда. Его дело широко освещалось в СМИ, и в какой-то момент активисты обратили внимание на то, какие фотографии Тёрнера используются для иллюстрации текстов про него, — на них он либо улыбается из выпускного альбома, либо стоит в приличном костюме и тоже улыбается, либо плывёт в бассейне, размахивая мускулистыми руками, — олл-американ вайт гай. Отделу полиции, который занимался кейсом, потребовалось 16 месяцев и огромное общественное давление[90], чтобы они выпустили для публичного использования так называемый магшот (mug shot), его тюремное фото. В то же самое время в тех же самых изданиях, которые избегали слова «изнасилование» в заголовках о Тёрнере и показывали его горячие фоточки, дела темнокожих преступников освещались совсем иначе — без стеснения в заголовках и обязательно с использованием магшотов. Дискуссия получила очередной виток, когда в июле 2020-го полиция Сан-Франциско, ссылаясь на общественный резонанс по поводу расовых предубеждений, приняла решение больше не публиковать магшоты вообще, кроме тех случаев, в которых подозреваемый представляет явную опасность. Довольно трудно поддерживать движение за обязательную публикацию тюремных фото, поскольку это не способствует ничему, кроме укрепления тюремной системы и накала бессмысленной ярости в соцсетях; но расовое и классовое (или, точнее, статусное) неравенство даже в этом процессе, даже в наше время — очевидно. Показательно, что практика магшотов стартовала в 1840-е, буквально через несколько лет после изобретения фотографии, и была связана с попытками классифицировать и опознать преступников; магшот раньше назывался бертильоновским фото — по имени Альфонса Бертильона, который создал систему идентификации нарушителей по их антропометрии. Мы уже говорили про обсессию учёных того времени таксономией, — так вот Бертильон, конечно, находился под влиянием Дарвина, Пастера и других, а фотография почти с самого момента появления стала инструментом слежки, давления и классификации людей в расистском обществе.

Тема полиции и взгляда этим не исчерпывается. В странах, где существует активизм против массовой слежки государства за гражданами, уже несколько лет идут кампании против упреждающего надзора (predictive policing, — в российском контексте отлично звучало бы как «предсказательная ментовщина») — алгоритмов искусственного интеллекта, который просчитывает вероятности совершения преступления конкретным человеком или в определённом месте; такие технологии работают на базах данных распознавания лиц, мобильных операторов, анализа социальных сетей, предиктивной картографии и индивидуальной оценки рисков. Так вот, полицейский взгляд, который в эти алгоритмы закладывается, сам по себе содержит массу предубеждений по поводу криминогенных территорий и категорий лиц — их расы, возраста, сексуальных предпочтений и других характеристик. И этот взгляд — квинтэссенция мужского взгляда, потому что в деятельности полиции — и вообще, и в разработке таких технологий — базовый драйв это маскулинная брутальность вкупе со всем комплексом идей о защите женщин, детей и государства. Надзорный взгляд и камеры наблюдения имеют прямое отношение к вопросам близости и сексуальности; мы ещё будем говорить о практиках «публичного секса», но насколько более дискомфортными делают камеры слежения проявления близости в общественных местах? Даже если в парке или на набережной нет людей и этим сложно кому-то навредить, станет ли пара практиковать безобидный петтинг в поле зрения камер? Станут ли две девушки или два парня просто целоваться под камерами в такой стране, как Россия? Пусть камеры не работают, пусть охранник у монитора спит, пусть даже наблюдателя вообще не существует и видео без особого запроса не смотрит никто. В России вопрос полицейского взгляда, особенно в случае с жертвами домашнего и сексуального насилия, — это буквально проблема того, как полицейские смотрят. С полпинка гуглятся статьи в медиа и многочисленные посты о том, как изнасилованные женщины подвергаются подозрительным взглядам и насмешкам в отделениях полиции. Полицейские вываливают весь набор профессиональных виктимблеймеров: они подозревают девушек в проституции, говорят им, что придётся доказать, что «не сама с ним познакомилась, а иначе дело уже на тебя будет», оценивают внешний вид, грубо спрашивают, что девушка делала в таком-то месте в такое-то позднее время, а про тех, кто не сопротивлялся, не разодрал руки в кровь и сидит спокойно, не рыдая, полиции заранее вообще всё понятно. Это не частные случаи, это буквально техника полицейского взгляда, подкатегория мейлгейза, напитанная мифами о женщинах, их телесности и реакции на насилие. И этот тип взгляда приводит к безнаказанности агрессоров, ещё большему страданию жертв, часто — к их смерти[91].

Итак, взгляд обладает силой и нарушает границы. Сартр описывает тревогу и напряжение, которые поселяются в теле человека, когда он обнаруживает себя объектом чьего-то взгляда. Он характеризует этот эффект как отчуждение (alienation): как только тело чувствует, что на него смотрят (даже не видит, а чувствует) — оно как будто бы перестаёт принадлежать самому себе, его часть передаётся во владение другому. Сартр пишет, что мы обычно не являемся объектами своего внимания; мы делаем свои действия и проживаем свою жизнь, а не держим их постоянно как объекты своих мыслей. И в такой ситуации взгляд другого выдёргивает нас из этого положения, навязывая опыт себя как объектов созерцания. Сначала женщины смотрят на себя глазами мужчин — заботясь о том, как они выглядят в соответствии со «стандартами»; затем женщины интернализуют мейлгейз и смотрят через него на себя, других людей и на мир. Сартр в принципе определяет другого как «того, кто смотрит на меня»; проблема в том, что отношения смотрящего и наблюдаемого у него строго диадические: либо я превращаюсь в объект под взглядом другого, либо, управляя динамиками власти, возвращаю себе субъектность и превращаю в объект того, на кого смотрю. Концепция взгляда у Лакана разрешает эту проблему: у него нет никаких препятствий, чтобы одно тело могло занимать обе позиции одновременно, потому что взгляд у Лакана — это не процесс смотрения, это внешний по отношению к человеку объект. Если у Сартра связь глаз и взгляда такова, что второе не обязательно равно первому, то у Лакана взгляд совершенно точно не равен глазам, он становится третьим локусом наравне с субъектом (тем, кто смотрит) и визуальным объектом (тем, на кого/что смотрят). Славой Жижек, описывая лакановский le régard, приводит в пример два классических фильма Хичкока, «Психо» и «Птицы» — в них обоих есть архетипические сцены, в которых героиня приближается к таинственному дому, и когда она на него смотрит, у зрителя складывается ощущение, что дом возвращает взгляд. Это не надо интерпретировать субъективистски, как будто в доме просто кто-то есть, но мы его не видим. Речь идёт о некоем пустом, априорном взгляде, который не имеет конкретного источника, а просто есть в мире. Похожая идея, правда без отрыва от глаза и процесса зрения, возникает у Мерло-Понти, когда он пишет про некий уже существующий в природе взгляд, который заведомо направлен на человека по факту его нахождения в мире. У него, однако, эффект взгляда не неизбежен и контекстуален; структура отношений между людьми коммуникативна, и поэтому включает в себя взаимное узнавание между телами, распознавание в качестве субъектов. Эффект взгляда, по Мерло-Понти, появляется в тех ситуациях, когда такое распознавание не происходит[92], когда у человека, на которого смотрят, появляется ощущение, что его внешность, действия и жесты не распознаются, не понимаются, а объективируются и наблюдаются, как насекомые. Это буквально тот тип взгляда, когда гетеронормативные маскулины видят квир-персону, чей пол они не могут сходу считать. «Ты мужик или баба??» — вырывается почти автоматически, от отчаяния и страха перед воплощением того, что рушит хрупкую иллюзию понятности мира.

Соматические процессы, происходящие под влиянием разных взглядов — направленных или предполагаемых, — ставят под сомнение очевидность границ человеческого тела. Наверняка всем знакомо мгновенное и неконтролируемое изменение своей походки, осанки, скорости под влиянием взгляда охранника в магазине, знакомого на улице, с которым вам не хотелось бы видеться или, наоборот, на которого направлено желание. Под действием чужого взгляда ваше тело может в секунду стать искусственным. Но дисциплинирующий и объективирующий эффект взгляда — не единственный возможный. Мы все знаем, как меняется способ смотреть и ощущения себя под чьим-то взглядом, когда мы находимся в закрытом помещении среди безопасного окружения, — где даже не обязательно знаем всех лично. Глаза путешествуют по телам свободнее, вежливость визуального контакта гладко переходит в налаживание устойчивых связей. Взгляд, помимо регуляции, — это ещё и способ получения знания, обмена информацией с людьми и всем, что вокруг. Когда я вижу на улице отчётливо квирную персону, для которой изобретательная работа со своим телом или внешним видом является сознательным способом сообщить что-то о себе или поспорить с пространством, я задерживаю взгляд, начинаю пялиться с абсолютно безобидными намерениями, но тут же одёргиваю себя, потому что долгий взгляд — оружие гопоты, и у меня самого пока не было шанса забыть это соматическое ощущение, когда чьё-то внимание к тебе моментально провоцирует ощущение небезопасности. И я отворачиваюсь и иду дальше, хотя моими глазами двигало не желание объективировать, а безопасное любопытство. Взгляд способен устанавливать связи, а мы любим глазеть, но мы знаем, что это непозволительно. Почему с раннего возраста в детях обрывают желание пристального взгляда, — из-за его потенциальной власти или потому что патриархату угрожает крепкая связь людей между собой? Потому, что взгляд — это желание (узнать, изучить, стать ближе), а любое подлинное желание подрывает статус-кво?

Розмари Гарланд-Томсон в книге Staring: How We Look[93] описывает историю культурного и социального регулирования пристального взгляда. У неё, в числе прочего, есть ещё и классовый элемент: в пособиях середины 19 века по корректному поведению для джентльменов глазение на женщин строго воспрещается и считается признаком неблагородного происхождения. Одно из пособий, которые цитирует Гарланд-Томсон, вопрошает знакомым аргументом: «если бы вы заметили, как на ваших сестёр пялятся подобным образом, разве не прилила бы к вашему лицу горячая кровь ярости? Молодой человек, уважающий свою мать, никогда не позволит себе уставиться на женщину с открытым ртом». Глазея на женщин, мужчина в большей степени причиняет вред другим мужчинам, чем, собственно, женщине: запрет пялиться на чужих жён исходит из права собственности мужчины на женщину, — то есть дерзкий взгляд угрожает экономической стабильности в обществе. Пристальный взгляд мужчины опасен для других, если же женщина начинает глазеть — она наносит урон самой себе, моментально теряя достоинство и феминность. То есть запрет на взгляд — это борьба с угрозой гендерным ролям и стабильности общества. Власть, размазанная по публичной сфере, даёт нам понять, что для неё нежелательно и опасно: взгляд сопротивления, равноправный взгляд. В те моменты, когда взгляд, как пишет Гарланд-Томсон, не контролирует и выстраивает границы и социальные иерархии, не регулирует, стигматизирует, приручает и привечает, — в эти моменты взгляд может давать взаимное удовольствие и наполнение, становясь разделяемым объектом между теми, кто готов на равных поделиться своей уязвимостью друг с другом.

Производя знание о мире, взгляд производит и монстров, недостойных внимания и любви: ненормативные, не вписывающиеся тела, тела с физическими вариациями, жертвы некрополитики, медленно умирающие нищие с обезумевшими выражениями лиц, в которых больше никогда не проступит узнавания, — то, что Гарланд-Томсон называет blank stare. Нельзя запретить им смотреть, но можно запретить смотреть на них. Здесь тоже играет свою роль идея нормы; авторка пишет, что «нормальные люди» — это не то, что мы регулярно видим, а то, что мы ожидаем увидеть, сконструированная иллюзия. Она формирует особые зоны слепоты, люди приучаются не замечать мигрантов, попрошаек, тела в инвалидных колясках, хромающих. Гарланд-Томсон вводит категорию «норматов» (normates) — белых урбанизованных гетеросексуалов со средней комплекцией, которые становятся воображаемой нормой городского ландшафта. Чтобы норматам не встречаться с чудовищами, власть даже применяет законы — формальные или неформальные. Многие наверняка знают о политике СССР по отношению к инвалидам войны: раненых, физически изуродованных людей, стоящих на вокзалах и рынках с протянутой рукой и в медалях, уже в 1947-м начали тихо убирать с улиц, особенно в Москве, — в закрытые заведения или лагеря. Клэр Мак-Каллум, анализируя изображение маскулинностей в советской визуальной культуре, пишет[94], что откровенное или хотя бы минимально рефлексивное изображение изувеченных мужчин не практиковалось до 1964 года. Такую же политику в США описывает Гарланд-Томсон, — ещё в шестидесятые годы 19 века там начали появляться так называемые Ugly laws — законы, регулирующие, кому можно, а кому нельзя появляться в публичных пространствах. Штрафы в один доллар ожидали всех «больных, изувеченных, искалеченных, тем или иным образом деформированных и просто отвратительных, неприглядных или неуместных» людей. Один из декретов 1890 года запрещал монструозным телам появляться в публичных пространствах «с целью вызова симпатии, интереса или любопытства». Он был направлен против «агорафобной тревоги» — чувства «нормального человека», когда тебя заметили, уставившегося, когда тебя поймали за тем, что ты не можешь справиться с желанием смотреть. И, как очевидно даже из формулировки, декрет должен был препятствовать формированию симпатии к этим ненормативным телам. Власть, видимо, подсознательно понимала неизбежные последствия эмпатии, которая рождается при долгом пристальном взгляде. Как писала активистка Гарриет Макбрайд Джонсон, передвигающаяся на коляске из-за нейромышечного заболевания: «Дело не в том, что я уродлива. Дело в том, что большинство людей не знает, как на меня смотреть»[95]. Это правда, — и как бы они узнали, если ненормативные тела всё время вычищались из публичных пространств и медиа, что приводило не только к дискриминации людей с физической вариативностью, но и, например, к повсеместной фэтфобии: до сих пор, в начале двадцатых годов, если на обложке глянца или в рекламе появляется женщина хоть сколько-нибудь в теле, это преподносят как большой прорыв в борьбе за видимость плюс-сайз моделей. Сколько людей лишаются возможности любить и практиковать близость из-за таких политик взгляда? Скольким людям приходится прикладывать специальные усилия, чтобы их рассмотрели, чтобы выйти за пределы слепых зон? Сколько отношений затухает и выдыхается из-за того, что люди смотрят друг на друга вот так — через призму сконструированной нормы?

Ещё одна история про взгляд — события с участием чеченской девушки Халимат, развернувшиеся летом 2021 года. Дочь местного бизнесмена (приближённого к главе региона), которую сразу после школы насильно выдали замуж, — она не просто не хотела конкретно за этого человека, ей вообще не особо нужен был мужчина. В какой-то момент муж узнаёт о её связи с другой девушкой, избивает и увозит из Москвы к родственникам; затем её сдают в элитную подмосковную клинику, которая работает без лицензии и оказывает услуги по реабилитации алко- и наркозависимых, но по договорённости и за хороший прайс берётся лечить и от гомосексуальности. Там Халимат проводит несколько месяцев, вернувшись в Чечню, в июне 2021 она сбегает, и уже через несколько дней полицейские вместе с её отцом врываются в женский шелтер в Дагестане, силой вывозят оттуда сотрудниц шелтера, обещая защиту, обманом выманивают Халимат и возвращают родственникам в Чечню; естественно, разворачивается публичная кампания, активисты требуют информации о её местоположении, потому что, учитывая контекст, высока вероятность того, что её просто убьют; и уже через несколько дней на местном телеканале выходит получасовой репортаж о «попытке похищения» девушки неизвестной организацией с неизвестными целями, работающей на гранты Запада. И в этом видео больше всего запоминается сцена, где четыре мужчины — отец Халимат и три местных чиновника — полукругом сидят перед камерой, как будто это туториал по мэнспредингу, а сама Халимат стоит за спиной отца вплотную к его стулу, держа руки на спинке, и почти всё время смотрит вниз, хотя видно, насколько это для неё соматически неестественно.

Все знают этот паттерн: в патриархальном обществе в присутствии мужчин и в публичных местах девушки и женщины «достойного» поведения должны опускать взгляд или закрывать лицо помимо платка или хиджаба, ещё и вуалью, хотя ислам предписывает, в первую очередь мужчинам опускать или отводить взгляд от женщин, «недоступных к замужеству». В Коране женщинам тоже предписывается «потуплять свои взоры», и здесь, кажется, важно не перепутать, где работают религиозные традиции, а где — властные динамики подчинения женщин. Тот же вопрос хиджаба, который регулярно возникает в разных контекстах, — далеко не такой однозначный. В западном обществе до сих пор распространён взгляд на всех носительниц хиджаба как на представительниц угнетённой группы, ещё до всякого внимательного анализа. Но дело в том, что разные женщины в разное время носят разные типы хиджабов с разными целями. Садийя Шайх рассказывает[96], как «во время британской колониальной оккупации Египта многие мусульманские женщины носили хиджаб как символ сопротивления колониализму. Во время иранской революции 1979 года многие иранские женщины из среднего класса носили хиджаб как символ сопротивления шаху и посягательствам западной культуры», и как сегодня распространены случаи ношения хиджаба как солидарности с феминизмом/вуманизмом, как протеста против капитализма и коммодификации женского тела. И если в преимущественно мусульманской стране хиджаб делает женщину невидимой, то в не-мусульманских странах политика взгляда разворачивается таким образом, что женщины в хиджабе, наоборот, привлекают повышенное внимание, вербальные комментарии или агрессию. Вместе с этим их индивидуальные отношения с мужским взглядом могут быть неоднородными: с одной стороны, скрыв изгибы своего тела от мужских взглядов, женщина может воспринимать себя через интернализованный мейлгейз; с другой стороны, женщина за вуалью, подразумевающей её подчинённую позицию, может ощущать и держать себя с позиции силы и носить хиджаб как признак независимости.

У белл хукс есть довольно культовое эссе The Oppositional Gaze[97]. Она начинает его с рассказа о том, как её наказывали в детстве за то, что она глазела, — за эти «жесткие, напряженные прямые взгляды, которые дети обращали на взрослых, взгляды, которые рассматривались как конфронтационные, как жесты сопротивления, вызов авторитету». В то же время, когда её наказывали, взрослые всегда говорили «смотри на меня», — регистр, знакомый многим, кто учился в российской абьюзивной системе образования. Белые хозяева наказывали порабощённых темнокожих за взгляд; политика расиализованных властных отношений была такова, что темнокожим отказывали в праве смотреть. И хукс пишет, что она знала по себе, подавляемой взрослыми в той же матрице власти, которой угнетали белые её народ, — что всё-таки темнокожие люди смотрели, всё-таки они поднимали глаза, что «все попытки репрессировать право темнокожих на взгляд вырастили в нас невероятное желание смотреть, мятежное желание, сопротивляющийся взгляд». Они не только смотрели, они хотели, чтобы их взгляд менял реальность. Поскольку её эссе — про кино и политики темнокожего зрительства, хукс сожалеет о том, что Лора Малви, введя концепцию мужского взгляда, прошла мимо способов зрительства темнокожих женщин. Рассмотрев голливудское кино с позиции феминистки, Малви оказывается в точке неудовлетворения; но это стартовая точка для любой темнокожей зрительницы, живущей внутри жёсткой реальности расизма. Неудовлетворение сначала непредставленностью темнокожих людей, а затем карикатурными способами их изображения на протяжении долгого времени. Одна из темнокожих киноманок, которую хукс спрашивает, почему так мало пишется об афроамериканском женском зрительстве, говорит: «Мы боимся говорить о себе, как о зрительницах, потому что мы так изранены ‘взглядом’». Темнокожие подруги хукс, которых она опрашивала об их практиках смотрения, говорили, что они легко могут получать удовольствие почти от любых фильмов, — только если не погружаться мыслями дальше первого слоя, — потому что за ним — реальные картины насилия, угнетения и невидимости. Для Малви был ключевым вопрос идентификации зрителя с происходящим на экране: женщина не могла в полной мере идентифицировать себя с женским персонажем, потому что тот лишён полноценной агентности; поэтому она вынуждена идентифицироваться с мужским персонажем, и присваивать его взгляд на женщину; почему вообще вопрос идентификации важен — это нивелирует дистанцию между зрителем и кино, открывая доступ к дополнительному удовольствию. Когда женщины в кино получали роль двигателя нарратива, внутри парадигмы мейлгейза они автоматически наделялись «маскулинными» чертами — холодностью, отрешённостью, агрессией. Так вот, белл хукс указывает, что темнокожие зрительницы разрывали эту дихотомию, отказываясь идентифицировать себя и с жертвой/объектом взгляда (белой женщиной), и с насильником/носителем взгляда (белым мужчиной). Да, они теряли большую часть удовольствия от просмотра, но это позволило сформировать взгляд сопротивления, отказа от ложного выбора из двух позиций, одинаково разрушающих субъектность темнокожей зрительницы. Оппозиционный взгляд появляется тогда, когда зрительница активно сопротивляется насаждению доминирующего способа знания и смотрения.

хукс пишет, что взгляд являлся и является полем сопротивления темнокожих колонизированных людей по всему миру. Когда у персоны нет возможности сопротивляться физически в отношениях власти, где она подчинена, она опытным путём выучивает, что существует критический взгляд; её стремление к агентности политизирует отношения взглядов, вытачивает специальный способ смотреть сопротивляясь. 17 июня 2013 года турецкий танцовщик и хореограф Эрдем Гюндюз вышел на площадь Таксим в центре Стамбула и простоял пять часов, смотря в упор на портрет Кемаля Ататюрка, висящий на фасаде Культурного Центра его имени. Уже через несколько часов в твиттере разошёлся хэштег #StandingMan и сограждане стали следовать примеру Гюндюза, выходя в публичные места и просто стоя подолгу. Это был уже двадцатый день гражданских протестов, разгоревшихся в Турции в тот год. Гюндюз стал одним из его главных символов; он хореограф и для него работа с телом, видимо, важнее многого, — и это отражено в упомянутом хэштеге; но есть ощущение, что Гюндюз скорее #GazingMan, чем standing, потому что решающим в его соло кажется всё-таки взгляд, направленный на олицетворение мужского культа личности в этой стране. Это довольно банальная маскулинная диспозиция, имеющая свою давнюю историю: герой из народа бросает вызов дракону; но она только подтверждает то, какой подрывной силой обладает взгляд. Мэгги Нельсон в автофикшн-романе «Красные части» описывает, как собирается идти на протест против смертной казни: «Главные организаторы протеста создали полезный, хотя и устрашающий сайт, где перечислили все способы профилактики переохлаждения и первой помощи при нем. Одна из моих университетских коллег, неутомимая активистка, обещала пойти со мной, что бы ни случилось; другая умоляла меня не ходить и настаивала на том, что мое присутствие не изменит случившегося и я только замерзну насмерть. Я попыталась объяснить ей, что на пикеты ходят не затем, чтобы остановить события. На них ходят, чтобы выступить свидетелем того, что в противном случае государство сделало бы в полной темноте». Сила взгляда — ещё и в свидетельстве; если не можешь сопротивляться, хотя бы будь свидетелем. Возвращаясь к хукс — она пишет про «документирующий» взгляд колонизированных и порабощённых людей, которые отказывались опускать глаза и, не имея возможности отвечать силой, служили свидетелями происходящему насилию.

Думая про взгляд и практики близости, интересно обратиться к опыту людей с нарушениями зрения, которых в мире 2.2 миллиарда: из них 237 миллионов — со средними или тяжёлыми нарушениями, а 39 миллионов совсем не видят, — причём к 2050 году эта цифра обещает достигнуть 115 миллионов. «Как слепые люди влюбляются/флиртуют/занимаются сексом» — очень частый вопрос на форумах типа Quora или Reddit. Там можно найти много живых свидетельств людей с нарушениями зрения, описывающих свою повседневную и интимную жизнь. Во-первых, конечно, довольно ужасно читать о катастрофической неприспособленности окуларцентричного мира для этих людей, и технологии далеко не всегда помогают. Вместе с этим, они, конечно, совсем не так несчастны, как думают про всех людей с особенностями «нормальные люди»; даже те из слепых от рождения или ослепших полностью/частично в процессе жизни, которым доступны разного рода операции или устройства, могущие «включить» зрение, далеко не всегда стремятся это сделать, их телесность для них — вариант нормы. Мало кто задумывается о преимуществах такого положения — например, отсутствии необходимости освещения, чтобы передвигаться, или повышенной активности других органов чувств. Как легко предположить, для незрячих людей в вопросах близости и интимности большую роль играет запах и звуки. У них нет возможности установить визуальный контакт, зато голос персоны и звуки того, как она ходит/двигается, — несут в себе очень много информации. В одном из тредов военный рассказывает, как лишился зрения в результате взрыва и что теперь они с женой гораздо больше разговаривают и вокализируют в процессе секса, что даёт обоим радикально новые впечатления; они также практикуют секс через фейстайм, полагаясь на голос. Довольно часто люди, видевшие какую-то часть жизни, а затем потерявшие зрение, пишут о том, как после этого им в сексе удалось впервые в жизни «почувствовать партнёра как целое». Отношения незрячих с их собаками — отдельная тема для разговора о том, какое пространство межвидовой интимности открывается в таких случаях. Для зрячих людей привычно представление о теле человека как понятном и имеющем неизменные границы; видеть человека — значит быть уверенным, что вы понимаете, что за тело перед вами; эта самоуверенность препятствует внимательному исследованию; незрячие люди не репрессированы сигналом визуального образа, у них есть время и возможность вблизи изучить тело партнёра, понять, насколько на самом деле подвижны границы между телами. Больше всего меня впечатлила история Роберта Фейнштайна, который в 2000 году написал потрясающий текст[98] о своём опыте незрячего гомосексуала «с лишним весом», а в 2017 году, когда этот текст получил новый виток популярности, он, уже 68-летний, отвечал на вопросы в длинном треде на реддите. История Фейнштайна грустная, там всё время всплывает мотив одиночества и разочарование гей-комьюнити и микро-сообществами внутри него: Роберт не чувствовал себя включённым и испытывал очевидные проблемы с тем, чтобы знакомиться и налаживать связи с людьми. Тем не менее он социализировался, как мог, и двадцать лет проработал преподавателем английского.

Меня особо зацепил один момент в его истории. Он рассказывал, как учился в школе, и там были другие незрячие дети, но он не особо вписывался в их компанию, ему было комфортнее играть с девочками, и за это над ним смеялись; незрячие парни предпочитали шумную активность, например, возить друг друга по классу на стульях, — ничего не видя и врезаясь в мебель и стены. Никто не разговаривал с ним о сексуальности или половых различиях, поэтому он долго «не понимал разницу между мальчиками и девочками». Боб начал осознавать свои сексуальные предпочтения через смутные ощущения от объятий и прикосновений тех людей, которых он опознавал как мужчин, — естественно, в условиях информационной блокады это заняло много времени. И эта формулировка — «не понимал разницу между мальчиками и девочками» — приводит нас к тому, что называется queer gaze, квир-взгляд. Я написал много про насильственный взгляд и про зловещий взгляд, но почти ничего — про любящий. Легко предположить, что он является всем тем, что не является абьюзивным. Взгляд интереса, заботы, осознанного любопытства, участия. Квиргейз представляется мне чем-то, что больше прочего имеет шанс приблизиться к любящему взгляду сегодня. Он подробно теоретизирован в кино и фотографии, вообще визуальной культуре: через помещение квирного персонажа в центр действия, через смещение перспективы, через амбивалентность властной динамики между зрителем и изображением. Как, например, у режиссёра Брюса ЛаБрюса в фильме It Is Not The Pornographer That Is Perverse: в кинозале группа мужчин смотрит фильм; затем они обращают взгляд друг на друга и начинают оргию; а затем камера обнаруживает женщину, сидящую позади них и мастурбирующую, глядя на их удовольствие; такое радикальное смещение активной и пассивной точек взгляда. Но я бы хотел приземлить квиргейз на повседневность; важнейшей его чертой мне кажется то, что квирный взгляд не предполагает заранее ничего о теле, на которое направлен. Мейлгейз приучил нас к реальности, в которой мы навешиваем культурные гениталии на тела, а вместе с ними — гетеросексуальную ориентацию. С позиции квирного взгляда мы не рискуем предполагать о человеке ничего, предварительно его не спросив. Это открывает пространство для равноправных отношений, где у участников взгляда есть свободная возможность определять себя, не будучи стигматизированными, заранее отмеченными ярлыком. Квир-взгляд это, среди прочего, то неразличение между мужчиной и женщиной, о котором писал незрячий Роберт Фейнштайн. Чтобы действительно увидеть человека сегодня, нужно в каком-то смысле ослепнуть, закрыть глаза на различия или принять их как продуктивные, а не разделяющие.

Любовь

Есть такая особая категория, «разумные мужчины», с их хобби — объяснять мир и интересоваться наукой: из окопов сциентизма они готовы до усрачки воевать в твиттере против феминистских «антинаучных» перформативных практик типа «карт Таро» и светить медалями в четырёхсотлетней войне за расколдовывание мира. Но когда речь заходит о любви, их лица меняются: вытягивая многозначительное «ооо-оо», всё, что они могут сказать, — что любовь это великая тайна, большая загадка, спасение человечества, судьба и красота, природная могущественная сила, неподвластная разуму, великое неизведанное, рай и ад, и пропасть, и спасение. В культуре до сих пор жива эта рыцарская аффективность, метастазированная веками романтизма, которая изображает любовь как совершенно уникальную категорию, абсолютную силу в самой себе, которая трансгрессирует и политическое, и вообще мирское, создавая союзы людей, которые настолько полны друг другом, что их не интересует весь остальной мир. Поскольку все песни только о любви, если присмотреться к поп-музыке, можно увидеть, как любовная тема в ней давно сожрала саму себя, деградировав до кочующих из текста в текст сигналов ты-я-меня-тебя-вместе-навсегда; то же самое произошло в мейнстримном кино, только начинающем разбавляться женским взглядом и квир-темой. Даже когда приличные философы, которым не посчастливилось поставить под вопрос гетеронормативный порядок, берутся за тему любви, получается полная шляпа, как, например, у Алена Бадью в короткой книжке-интервью In Praise of Love, где единственная интересная мысль — что любовь это «процедура правды» (он тут же дополняет, что это «конструирование правды о Двоих», — и полиаморы выходят из чата); или как у Сречко Хорвата в The Radicality of Love, в которой автор вслед за Рембо призывает «переизобрести любовь», и всё, на что его визионерства хватает, это сказать, что любовь это революция и революция без подлинной любви невозможна, об этом ещё Бертолуччи снял.

В начале книги про феноменологию близостей[99] профессорка Сюзи Феррарелло рассказывает, как ей предложили прочитать серию лекций для программы по человеческой сексуальности в одном из университетов Сан-Франциско. Занимаясь до этого философией, она не думала, что любовь попадёт в фокус её исследований, ведь «то, природа чего настолько эфемерна, не должно подвергаться исследованию, иначе его сущность испарится». А затем она начала собирать библиографию: «чем больше я читала, тем сильнее во мне росло чувство ответственности. Я осознала, сколько насилия, несправедливости и неравенства скрывалось на протяжении веков за словом „любовь“. Тот факт, что любовь никогда не была должным образом изучена, проложил путь к самым болезненным эпизодам в нашей личной и коллективной истории». Я понимаю, о чём пишет Феррарелло, потому что моё отношение к теме развивалось по той же траектории: от любви-как-энигмы к демистификации и ужасу. Несколько лет я работал как инди-куратор внутри и около театральной сферы в России, у меня есть такое наблюдение: чем более консервативным, авторитарным и творчески импотентным является человек, коллектив или институция в этой среде, тем отчаянней ими эксплуатируется концепция «магии театра», — что театр это такое волшебное место, где при встрече зрителей со сценой случаются необъяснимые подлинные эмоции. Немного времени заняло, чтобы понять, что «магия театра», волшебство репетиций и таинства закулисья всегда привлекаются, чтобы скрыть 1) беспомощность воображения и вторичность продукта; 2) нарушение трудовых и человеческих прав людей, работающих в театре или с ним. Идея о том, что хрупкую магию театра легко разрушить, начав рационально его рассматривать и задавать вопросы, идёт в прямой связке с классической установкой «не выносить сор из избы»; если зритель заглянет за кулисы, он увидит зарплаты актёров в 12 тысяч рублей, коррупцию не сменяемого по 20 лет начальства, процветающее насилие и мутные госзакупки. То же самое, с поправкой на масштаб, происходит и в киноиндустрии и других креативных сферах: под флагом магии искусства укрепляются иерархии, а работников нижних звеньев эксплуатируют и харассят.

Когда нужно в собственных интересах защитить какую-то токсичную гадость от справедливой критики или обезвредить потенциальную угрозу, образ хрупкой, магической, эфемерной, но парадоксально всесильной сущности всегда придёт на помощь. Керри Дженкинс в книге What Love Is[100] использует формулировку romantic mystique — феномен, который зеркалит то, что Бетти Фридан назвала feminine mystique в своей книге 1963 года. Фридан пишет, что люди одновременно мистифицировали и прославляли женственность как что-то «настолько интуитивное, близкое к основам жизни, что человеческая наука никогда не поймёт». Когда клише «женщина это великая загадка» доставалось из кармана? Конечно, когда нужно было скрыть подчинённое положение женщин, занимающихся неоплачиваемым домашним трудом, исключённых из публичной сферы. То же самое и с romantic mystique: Дженкинс пишет, что, с одной стороны, романтическая любовь узаконена как мощнейшая социальная сила, которая затягивает в свою воронку и меняет жизни огромного количества людей, более того, — она обязательна для большинства; с другой стороны, в обществе нормализовано понятие о том, что любовь это загадка, а её непостижимость — это причина её особой ценности. Неслучайно и любовь, и женственность находятся по одну сторону в схеме «мистическое-против-постижимого»: традиционно романтическая любовь была отдана в сферу женской заботы; отсюда гендерный дисбаланс в аудитории любовных романов, появление мелодрам и мыльных опер, киножанр чикфлик.

В предыдущих главах я писал о тех режимах подчинения, которые препятствуют любви и уничтожают любовь. Но и сама любовь приводит к разрушительным последствиям; я имею в виду не трагические личные истории, а то, что романтическая любовь (а также брак и гражданские союзы как её институциональное выражение) систематически и структурно поддерживает и воспроизводит неравенство и насилие. Шуламит Файрстоун называет[101] любовь «центральной точкой угнетения женщин» и спрашивает, хотим ли мы избавиться от любви? И если у кого-то из читающих это вызывает приступ тревоги или непонимания, Файрстоун продолжает: «Паника, испытываемая при любой угрозе любви, хорошо демонстрирует её действительное политическое значение». Симона де Бовуар пишет, что любовь это «проклятие» женщины, закрепощающее её в феминной вселенной. Ти-Грейс Аткинсон пишет, что романтическая любовь является «основным психологическим фактором притеснения женщин». Даже Лора Кипнис в 2003 году выпустила книгу «Против любви». Я не испытываю никакого трепета и не готов говорить с придыханием о любовных практиках, потому что, помимо ужасной неоригинальности, это означало бы мой вклад в поддержку того оглушительного несчастья, которое скрывается под романтической любовью со времени её оформления. Это не значит, что любовь однозначно плоха или хороша, если такой абсурдный вопрос вообще возникает. Даже внутри феминистской теории романтической любви (которая за последние 70 лет произвела больше прорывного знания на эту тему, чем вся мужская философия) одними авторками любовь определяется как подавляющая, другими — как освобождающая, третьими — как и то и то одновременно, а четвёртыми вообще считается нерелевантной.

Читатели, вооружённые терапевтическим дискурсом, бодро возразят: там, где абьюз, нет любви; всё, что включает в себя насилие — это не любовь. Звучит резонно, и даже белл хукс в книге All About Love пишет то же самое: что любовь несовместима с абьюзом и вредом. Но как приземлить эту идеалистическую позицию на повседневную реальность? Говорить, что настоящая любовь несовместима с насилием, то же самое, что говорить, что настоящая мужественность несовместима с мейлгейзом, а гетеросексуальность можно отделить от веков подчинения и унижения женщин мужчинами. Но эмпирические свидетельства говорят о противоположном: второе является неотъемлемой частью первого, исторически они слишком долго шли рука об руку; сигналы языка вроде «бьёт значит любит» описывают грубость и угрозу как основу гетеросексуальной любви[102]. Попытки отделить хорошую любовь от плохой, настоящую от ненастоящей вряд ли могут привести к ясному взгляду на неё. Сталкиваясь с масштабом, который любовь занимает в человеческой культуре, некоторые исследователи берутся раскладывать тело явления на отдельные составляющие: романтическая любовь, сексуальная, платоническая, братская, дружеская, любовь к родине и спорту, греческая таксономия «эрос — филия — агапе» (а ведь к этим трём добавляется ещё пять менее известных), Крафт-Эбинг, про которого мы говорили в связи с появлением сексуальной сферы, в своё время предложил пять категорий любви: настоящая, сентиментальная, платоническая, дружеская и чувственная, а Роберт Стернберг предложил триангулярную теорию любви. Попытки избавиться от тревоги масштаба через разделение любви на разные типы предполагают, что само существование этих разделений не является проявлением тревоги и путаницы[103], защитным механизмом; но это не так. Эти таксономии такие же неустойчивые и так же плавятся под реальностью, как таксономии гендера или сексуальных ориентаций. Все они так или иначе выражаются через существительное или глагол love — через слово, с многомерной, внутренне противоречивой реальностью которого нам неизбежно приходится столкнуться. Вместо того, чтобы спекулировать, что такое любовь, можно посмотреть на то, через что она проявляется и как она влияет на тела и социальную реальность. Помимо критики любви феминистскими теоретиками, в последнее десятилетие формируется сфера critical love studies, теория аффектов анализирует, как формируются привязанности, критическая социология обращает внимание на патриархальную и индивидуалистскую основу любви, исследования материальности показывают, как общественные конвенции о любви воспроизводятся через физические объекты, а квир-теория очерчивает возможные горизонты новых интимностей. Любовь — это набор историй, вещей и технологий, а не природная непреодолимая сила; любовь — это ещё и набор жёстко запрограммированных эмоциональных скриптов; и да — это далеко не самая важная вещь в жизни человеческих существ.

Аматонормативность

Ханна Бланк в книге Straight пишет, что, как бы тяжело нам ни было поверить в это сегодня, «антропологические и исторические свидетельства указывают на то, что влюбляться — это не человеческий инстинкт, а поведенческий паттерн, который выучивается. В культурах, где нет явных проявлений опыта романтической любви, большинство людей не влюбляется» вообще или так, как в западной культуре это кажется естественным. Поупражнявшись на половом, гендерном и сексуальном вопросе, мы уже имеем представление о социальном конструктивизме, поэтому я даже не буду подробно останавливаться на том, что — да, любовь это целиком изобретение человеческой культуры, социальный конструкт; более того, Шуламит Файрстоун пишет, что романтическая любовь это мужское изобретение; споря с феминистками в интернете, мужчины часто любят хвалиться тем, что «вся цивилизация, культура и технологии изобретены мужчинами», поэтому давайте здесь отдадим должное французским трубадурам, которые в 11 веке придумали куртуазную любовь (и не забудем про существование трубадурок в 12 веке, чья поэзия отличалась менее идеализированным изображением любовного субъекта). В культуре, где преобладает эссенциалистский взгляд на чувства, любовь, как и гетеросексуальность, считается естественной для человека; как и гетеросексуальность, в нормативном обществе любовь из естественной превращается в обязательную для всех. Только первой есть что противопоставить, а второй — нет; в повседневном языке антоним любви это ненависть — эмоция, которую сложно в продуктивном ключе сделать частью идентичности. Заслуга освободительных квир-движений в том, что негетеронормативные привязанности всё большим числом людей считаются такими же ценными, как и гетеронормативные. Но на противоположном краю любви — только нелюбовь, отсутствие события, провал в «нормальной» человеческой психике; и это укрепляет её позиции как безальтернативного чувства.

Профессорка философии Элизабет Брейк в книге Minimizing Marriage[104] по аналогии с «гетеронормативностью» вводит понятие «аматонормативности». Это ситуация, при которой эксклюзивные отношения пары (даже необязательно разнополой) считаются универсальной целью в жизни всех тел и непропорционально приоритизируются над всеми остальными отношениями и связями. Взять формулировку «мы просто друзья» — что она значит? Что есть нечто большее, чем «просто друзья», отношения не просто более ценные, чем дружба, но такие, в которые предполагается естественным/обязательным инвестировать на порядки больше ресурсов, энергии и внимания, чем в дружеские. Про дружбу не скажут match made in heaven, как и про сексуальных партнёров на стороне. Аматонормативность заключает в себе две проблемы: 1) её установки не находят подтверждения в повседневной реальности; 2) она является причиной дискриминации и стигматизации сразу нескольких категорий людей. На обывательском уровне считается, что так или иначе взрослых людей, состоящих в браке или партнёрстве, — подавляющее большинство; отдельный вопрос — где заканчивается подавляющее большинство, но в 2021 году 50 % совершеннолетних граждан США не состояли в официальном браке, из них 35 % вообще живут одни[105]; среди граждан от 25 до 34 лет одиночек — почти 40 %; в 2019 году только 51 % тридцатилетних американцев состоял в браке, в 1962 году эта цифра составляла 90 % и была выше 60 % в 2000-м. В России, оплоте семейных ценностей с ещё недавно самым высоким в мире уровнем разводов, в 2020 году 52 % совершеннолетнего населения состояло в зарегистрированном браке, а 35 % — не состояли в отношениях вообще, из них 30 % живут поодиночке, — это 44,9 млн человек.[106] В Иране, где предыдущий президент призывал выдавать девочек замуж в 16–17 лет (и где в 2019 году 6 % девочек от 10 до 14 лет были отданы мужьям), а государственные органы блокируют информацию о контрацепции и режут бюджеты на семейное планирование, в 2015 году из 77 млн населения 11 млн взрослых не состояли ни в каких отношениях, количество заключаемых браков падает каждый год, — власти даже запустили государственное матч-мейкинг приложение (единственное легальное в стране), где холостякам при помощи AI-алгоритмов и советов старейшин подбирается партнёрка репродуктивного возраста. В Индии, где с 2007 по 2016 год случаи преступлений в адрес женщин увеличились на 83 %, а случаи изнасилований — на 88 % (за 2016 год только официально зарегистрировано 39 тысяч эпизодов сексуального насилия), число взрослых женщин, сознательно не заводящих отношения, составляет 21 % — около 73 млн человек. В Китае в 2021 году число живущих без партнёров людей, называющих это своим осознанным выбором, достигло 92 млн человек, на 15 млн больше, чем в 2018; и это не считая тех, кто не состоит в партнёрстве, но живёт с кем-то, а также вынужденных одиночек; и самая интересная цифра: из более чем 250 млн китайских синглов 81,9 % испытывают давление своих старших родственников, призывающих их найти свою половинку. В Китае таких людей называют empty-nest youth, буквально молодёжь-пустое-гнездо, — очевидно негативно заряженная характеристика.

Итак, несмотря на то, что совершеннолетние люди в гетеросексуальных любовных союзах едва ли составляют уверенное большинство и, вероятно, перестанут им быть в ближайшие годы, мы до сих пор живём внутри доксы, что романтические/семейные отношения — это неизбежная пристань нормальных людей, заслуживающая неизмеримо больше усилий, внимания и легальных привилегий, чем дружба или другие виды близостей. Но для гигантского числа тел жизнь в браке или гражданском союзе — это как жизнь на ИВЛ, дни и месяцы проходят в сонном параличе между бытом и пассивно-агрессивной коммуникацией; такие тела часто спасаются именно в компании друзей: они начинают чувствовать себя живыми людьми, которых слышат, которым эмпатируют и чью любовь принимают с благодарностью. Несмотря на это, в обществе эти отношения воспринимаются как менее ценные и менее существенные, чем эксклюзивный любовный союз.

Отсюда легко увидеть дискриминацию, формируемую аматонормативностью. Под неё попадают все люди, которые не состоят в моногамных гетеросексуальных союзах: лесбиянки, гомосексуалы, квиры, персоны, соблюдающие целибат, асексуалы и аромантики (которых насчитывается от 1 до 4 процентов населения, то есть от 3 до 12 миллионов человек только в США и до 5 миллионов в России, — а ведь есть ещё демисексуалы, а ведь есть ещё те, кто не осознаёт свою асексуальность под социальной стигмой, обязывающей всех людей трахаться), сознательно одинокие матери, полиаморы, девушки от 18 до 35 и дальше, желающие сосредоточиться на образовании, карьере или жизни, парни того же возраста или старше, люди, не могущие найти партнёра из-за ограниченности социального окружения, физических или психических особенностей, люди, не готовые заводить отношения после опыта сексуального насилия, люди, которые не вытягивают партнёрство экономически, люди, просто не желающие заводить отношения, потому что их жизнь и без того неплоха, — и так далее. Эта дискриминация проявляется на разных уровнях — от общественного порицания и шейминга до поражения в правах. Всем известная практика — когда работодатель отказывается устраивать девушек 20+ лет из-за возможной беременности и ухода в декрет; подразумевается, что любовный союз и беременность — это то, что неизбежно должно случиться с любой девушкой репродуктивного возраста. Людям, которые явно заявляют об отсутствии партнёра, часто предлагают меньшие зарплаты, также от них ожидается, что они без проблем смогут работать в праздники и на выходные и летать в командировки в любое время, — потому что у них нет обязанностей перед семьёй. Элизабет Брейк рассказывает, что даже врачи были замечены за тем, что более внимательно относятся к пациентам, если они в романтическом партнёрстве. В США программы по обеспечению жильём прямо прописывают преимущество пар в браке перед одинокими или людьми в не признаваемых официально союзах, — например, где трое или больше человек. В России и других странах существует куча льгот для семейных людей; реклама, промоакции и разного рода скидки тоже отдают им предпочтение. Наконец, законы в разных странах напрямую запрещают полигамию, бигамию, известны случаи, когда у матерей с двумя партнёрами отбирали детей из-за «аморального» образа жизни.

Что касается шейминга: отсутствие партнёра часто считывается как попытка скрыть свою сексуальную ориентацию. Визит на деловое мероприятие или корпоратив с другом вместо партнёра — это нарушение общественных конвенций; если женщина ужинает в ресторане одна — значит, она кого-то ждёт или этот кто-то не пришёл. Сожительство взрослого человека с другом или подругой как минимум воспринимается странно, как максимум — порицается. Мужчин вне партнёрства называют несозревшими, безответственными, инфантильными; женщин попрекают тем, что они не выполняют общественный долг, не приспособлены к жизни и сосредоточены на себе; персона, которая явно говорит, что не ищет партнёрства, воспринимается как нездоровая или заблуждающаяся. Социальные опросы показывают, что «нормальные люди» склонны оценивать жизни людей вне аматонормативности как пустые, бессмысленные и блеклые. Мультипартнёрства типа полиамории, поливерности, семей из 4 человек и других форматов до сих пор либо порицаются обществом как «блядство», либо рассматриваются как некрепкие и заведомо обречённые на провал (почему-то при этом забывается, что количество разводов гетеро-пар в течение пяти лет после брака превышает статистически количество разводов после 5–14 лет вместе). Всё движение за официальные браки для квир-персон выросло из нерефлексивного восприятия гетеросексуальных союзов как универсальной нормы. В гей-сообществах мужчин, которые моногамным отношениям предпочитают множественные сексуальные связи, стигматизируют как шлюховатых; не говоря уже о гетеросексуальных девушках с похожей стратегией. Итан Уоттерс ещё в 2003 году выпустил книгу Urban Tribes: Are Friends the New Family?[107], в которой термином «городские племена» обозначает новые типы тесных связей с несколькими участниками, которые формально считываются как групповая дружба, но в действительности нагружены более глубокой интимностью. Для всё большего количества людей такие системы родства играют огромную, часто самую важную роль в жизни, но внутри аматонормативности это не считается за ценность; можно уйти с работы пораньше, если «жена заболела», но нельзя, если «другу плохо». Брак и романтические партнёрства угрожают не просто другим отношениям, а, как пишет Брейк, сетям заботы, которые люди формируют за пределами любовных практик. При этом забота, которая, как предполагается, ждёт тела в партнёрствах, — вообще не такая реальная, как заявляет докса. И люди знают об этом уже как минимум 120 лет.

Тирания близости

В самом начале 20 века в США начала формироваться индустрия реанимации гетеросексуальности. Джейн Уорд описывает[108] без преувеличения леденящую кровь историю того, как из селф-хелп литературы рождается гигантская индустрия, единственная цель которой — маркетинг и пропаганда гетеросексуальной любви и брака. Анализируя книги 1900–1930 годов, нацеленные на то, чтобы сделать брак счастливым и искоренить конфликты в семье, Уорд обращает внимание на два факта. Первый: почти все они написаны сторонниками, участниками или пропагандистами евгенического движения, которое зародилось в Британии и благополучно импортировалось в США, где использовалось для оправдания законов о сегрегации, запрете межрасовых браков и принудительной стерилизации темнокожих женщин и иммигранток; естественно, у евгеники была своя повестка и для белого населения: убрать препятствия для процветания и укрепления белых семей — конвейера по воспроизводству белой расы. И второй факт: авторы этих книг вообще не скрывали, что это за препятствия и изнутри какого статуса-кво они пишут: женщины и мужчины в браке в начале 20 века преимущественно желали друг другу самого плохого, находили друг друга отвратительными и в основном были глубоко несчастны в союзе; авторы описывали очевидность того, что сексуальная ориентация мужчин в отношении женщин в значительной мере определяется желанием причинить женщине боль; изнасилования в первую брачную ночь были нормой (они стали незаконными в Америке только в 1970-е; в СССР, например, они криминализуются уже в 1922 году, а в Финляндии с её высоким уровнем виктимблейминга — аж в 1994-м), девушки в ужасе от первого опыта сходили с ума и совершали суицид. Уорд цитирует книгу уролога и евгениста Уильяма Роббинсона Married Life and Happiness 1922 года, в которой он, как бы отвечая своим критикам, заявляющим, что мужчины и женщины сходились на протяжении веков и всё было нормально, пишет: «Сходились, но какой ценой? <…> Я утверждаю и готов доказать, что жизнь женатых людей, особенно женщин в браке, не сильно отличается от жизни в тюрьме».

Брачные эксперты, присмотревшись к повседневности семейных отношений, увидели, что незаинтересованность и насилие мужчин в адрес женщин, а также страх и отвращение женщин в адрес мужчин являются фундаментальной преградой для воспроизводства белых гетеросексуальных союзов; из этого появилась индустрия, призванная научить мужчин и женщин любить друг друга. Она встала на три предпосылки: 1) повсеместность насилия и взаимной ненависти очевидна, но это всего лишь естественные импульсы, нуждающиеся в правильном обращении; насилие можно прекратить секс-образованием, взаимное отвращение — гигиеной и косметическими процедурами, разрывы в коммуникации могут быть налажены, если пары будут совместно читать правильную брачную литературу, написанную экспертами; 2) инициаторы этой индустрии сразу закрепили свою роль как уникальных носителей знания о том, как правильно жить и любить; позиция эксперта (терапевта, сексолога и психолога) должна была определять современный образ гетеросексуального союза; найдя корень брачных проблем в незнании анатомии и игнорировании темпераментов (а не, например, в белом превосходстве и патриархате), они предложили свои идеи и проекты саморазвития в качестве новой нормы; 3) приняв на веру, что мужчины и женщины находят тела друг друга отвратительными, они призывали покупать бьюти-продукты для улучшения своей внешности и стимуляции желания партнёра противоположного пола. Появление индустрии починки брака знаменовало переходный период от патриархального контракта к гетеросексуальным отношениям и идентичности, она не могла подвергать сомнению власть мужчин и бинарную гендерную систему. Поэтому уже к 50-м годам индустрия романтического саморазвития выродилась в совсем адскую сексисткую дичь, обращённую исключительно к женщинам; если в начале века конфликты в отношениях были заботой обоих партнёров, то к 50-м сфера любви стала эксклюзивно женской нагрузкой. Противные женские характеры и болтовня, неудовлетворённость мужей готовкой, состояние дома и атмосфера в соседском сообществе, привлекательная для мужа внешность и ответственное материнство — на это и многое другое предлагалось обращать внимание саморазвивающимся женщинам. Немного времени потребовалось, чтобы этот императив в пропаганде превратился в «свободный женский выбор».

За такую пропаганду гетеросексуальности на вас вряд ли составят протокол, хотя бы потому что объём рынка селф-хелпа только в США приближается к $14 млрд — включая коучинг, онлайн-курсы и книги. В Россию поп-психология хлынула в 90-е, а рынок саморазвития до сих пор только раскачивается. Эта индустрия ловит возможности научить людей жить в любых условиях: после движения #MeToo огромное число пикап-коучей (многие из которых попросту учили мужчин поить женщин до бессознанки, а затем насиловать) переквафицировались в рилейшеншип-консультантов (и часто продолжают под этим лейблом учить ровно тому же); многие из них на лету переобулись в про-феминистские шкуры и качают ещё больше денег, обучая свежие поколения мужчин «новой маскулинности». Естественно, успехом пользуются женщины-коучи, которые качают тему традиционных гендерных ролей, — мол, как жаль, что сейчас мужчины не придержат дверь и не уступят место, а женщины не посвящают себя целиком семье. Иронично, что, как и куча других важнейших идей и инициатив, перехваченных капитализмом и превращённых им в отвратительных токсичных монстров, селф-хелп литература в действительности зародилась в среде низовых самоорганизаций и рабочих обществ взаимопомощи. «Литература советов» как таковая существовала давным-давно, но возникновение сферы селф-хелпа профессорка Бет Блум в книге The Self-Help Compulsion[109] связывает именно с активистской литературой анархистов и социалистов Британии второй половины 19 века, вроде книги Джорджа Холиока Self-Help by the People. В то время в среде рабочих освободительных движений такие тексты появлялись из представления о чтении как активности, которая может привести к социальным изменениям. Но с импортом идеи в США, массовой грамотностью, улучшением почтовой инфраструктуры и тревогой среднего класса по поводу своих манер в сравнении с аристократами, инструкции по поддержке своих сообществ и построению лучшего общества быстро выродились в книги, рассказывающие как правильно брить подмышки и не перечить, чтобы понравиться мужчине. И психологи стали главными экспертами такой литературы. Ева Иллуз говорит, что из текущей исторической перспективы Фрейд выглядит более влиятельным, чем Маркс, из-за его роли в том, как современный человек ощущает свою самость; и одним из результатов его деятельности стала настолько большая роль психологов и психотерапевтов в обществе, — не только для индивидов, но и для корпораций в попытках организовать более эффективную рабочую силу или придумать алгоритмы, вызывающие у пользователей большую зависимость. Я закончу абзац соображением, на которое хочу обратить особенное внимание, потому что оно является ключом ко всему, что я написал выше. Индустрия психотерапии (и любовного селф-хелпа) с её гигантской ролью в обществе выстроена на том, что предлагает индивидуальные решения к социально-обусловленным проблемам; или, цитируя Ульриха Бека,[110] заставляет «искать биографические решения системным противоречиям».

Когда несчастливая персона (в браке или нет) приходит к терапевту, олицетворяющему обещание здоровья и спокойствия, тот не скажет ей, что её проблемы обусловлены социальным неравенством, убийственной некрополитикой авторитарного режима, патриархатом или тем, что семья неспособна обеспечить её счастье из-за того, как она структурно устроена, — это сделало бы работу терапевта бессмысленной; он скажет, что проблемы персоны решаются эмоционально-когнитивным тюнингом и в ближайшие тридцать сеансов по 4к за час — в лучшем случае — они смогут глубоко заглянуть в её детство и настоящее, чтобы «найти корень проблемы»[111], в худшем — он будет рассказывать, как самостоятельность и независимость мешают ей найти счастье с любящим мужчиной и что лучше почаще быть покорной и заниматься сексом «для здоровья». К чему отсылает эта установка индустрии селф-хелпа, психологии и психотерапии, что счастье человека зависит от него самого и им же могут быть предприняты действия для улучшения своей жизни? К базовой идеологии модерности — индивидуализму, который появился сначала как моральный индивидуализм — сопротивление ригидным законам церкви и общества, затем как аффективный[112] — шекспировские влюблённые бросают вызов семейным кланам во имя привязанности — и к текущему моменту выродился в утилитарный индивидуализм, подразумевающий, что юридически автономное тело должно полагаться в жизни только на себя и прикладывать максимум усилий, чтобы удовлетворить собственные потребности. Зигмунт Бауман в предисловии к книге Ульриха Бека и Элизабет Бек-Герншейм Individualization пишет, что «индивидуализация представляет собой превращение человеческой идентичности из данности в задачу — и наделяет акторов ответственностью за исполнение этой задачи и за последствия (и побочные эффекты) своих действий; другими словами, это установление автономности де-юре», когда она необязательно существует де-факто. Неолиберализм находит себя в образе экономически самодостаточного человека, который извлекает из себя ресурсы для деятельности и сам же их восполняет; но эта идеология не находит подтверждения в повседневном опыте и социологических исследованиях труда, семьи и сообществ: человек не изолированная монада, а узел в сетях взаимозависимых тел и институций.

Какую роль в обществе индивидуализации играет любовь? Во-первых, она способствует ещё большему эгоцентризму индивидов, потому что погоня за любовью — это погоня за собственным счастьем; Ева Иллуз говорит, что романтическая любовь это вообще главное выражение идеологии индивидуализма. А во-вторых, она уничтожает публичную сферу, делая невозможным или очень сложным коллективное политическое действие. Социолог Ричард Сеннетт объясняет[113], как это происходит в условиях, когда под влиянием психологии всё большее число людей начинает интересоваться своей собственной жизнью и эмоциями, как никогда до этого в истории: и это оказывается ловушкой, а не освобождением. Психология обозначает центральной ценностью личную аутентичность: «а что я действительно думаю? А я по-настоящему это чувствую?» Таким образом, ситуации и вещи, не имеющие прямого отношения к персональному, начинают рассматриваться как менее значимые. Сеннетт пишет, что это приводит к нарциссизму как особому виду расстройства личности, погружённой в себя и не отдающей себе отчёта в том, как она связана с внешним миром и другими людьми. Для такого типа личности общественные проблемы, которые напрямую её не касаются (например, материнский капитал, если речь идёт о женщине, собирающейся рожать), становятся нерелевантными. Так начинает разваливаться публичная сфера: чем больше людей, для которых внутренний мир и семейный очаг становятся смыслом жизни, тем меньше людей, готовых вообще быть активными в публичной сфере. Мало где это наблюдается настолько хорошо, как в сегодняшней России, где добивание и без того еле живой публичной сферы происходит сразу с двух сторон: государством и уходящими в параллельную семейную/любовную жизнь гражданами. С разрушением публичной сферы у общества не остаётся рычагов для решения накапливающихся системных противоречий; тела остаются наедине с собой в индивидуализированных парах и погружаются в депрессию и тревогу, терапия неспособна решить структурные проблемы, и любовь заходит в тупик. Сеннетт пишет, что даже на уровне аффектов публичная сфера начинает восприниматься как холодная, безличная и непредсказуемая; частная же сфера через идеи романтического союза ассоциируется с теплом и близостью. В любом интернет-сраче, где пытаются оскорбить феминисток, обязательно прозвучит классический аргумент «просто мужика нормального не было»: активное участие в публичной сфере стигматизируется по причине предполагаемого отсутствия тесной любовной связи, которая считается более ценной, чем любой активизм. Во время национальных катаклизмов власть говорит: «Идите домой, позаботьтесь о своих семьях»; по очевидным причинам она не скажет «выходите на улицы».

Спустя 31 год с выхода книги Сеннетта тему тирании интимности подхватывает Ева Иллуз с одноимённой главой в книге Saving the Modern Soul[114]. К психологии, которую критикует Сеннетт, она добавляет феминизм и новые технологии выбора (особенно цифровую среду). Эти три сферы, как правило, рассматриваются, наоборот, как причины освобождения людей, их интимности и телесности, но Иллуз указывает на побочные эффекты всех трёх, приводящие к тяжёлым последствиям. Психологии она приписывает производство терапевтического дискурса, который накладывает на индивида ответственность за любое его участие в эротической или интимной сфере и несчастья, с этим связанные; стремление уйти от возможных несчастий приводит к отказу людей «любить слишком сильно». Иллуз тоже обращается к селф-хелп литературе для женщин и показывает, как психологи, нащупав возможности рынка для популяризации своих идей, рьяно сливаются с патриархатом и начинают не просто имплицитно отвергать феминизм, а в открытую критиковать его как «болезнь, заражающую мать». Феминизм, как и терапевтический дискурс, тоже предложил телам особый нарратив говорения о себе и картирования себя в реальности. Как и поп-психология (Иллуз отделяет её от «серьёзной»), феминизм призывал к эмансипации через радикальную автономность и рациональное изучение себя, своего положения и своих потребностей. У феминизма и психоанализа сложная история отношений: поначалу феминистки взяли на вооружение его инструментарий, потому что он признавал наличие страсти в женщинах — это стало ресурсом эмансипации через борьбу за собственную сексуальность. Но когда селф-хелп психология слилась с маскулинным жестом, феминистский и терапевтический дискурс заняли противоположные позиции: стала очевидна эссенциализация женственности Фрейдом и его последователями, а также весь набор патриархальных рудиментов, который несла с собой психология. Но Иллуз кажется, что, несмотря на этот разрыв, побочные последствия и психоанализа, и феминизма оказались схожи: рационализация своей жизни и сосредоточение на собственной аутентичности. Последствия обоих течений оказались противоположными их изначальным целям: вместо создания территории спонтанности и «настоящести» они привели к дисциплинированию чувственности, к созданию особого языка самопознания и прав, который проникает в частную сферу и рационализирует её, предлагая жёсткие сценарии разговора и самонаблюдения, процедурную интимность. Наконец, технологии выбора партнёров, которые меняются от пре-модерных и ранне-модерных, где выбор осуществлялся либо семьёй, либо по экономическим соображениям, либо при столкновении с первым «достаточно хорошим» вариантом, — к той экологии и архитектуре выбора, которые сегодня предлагает интернет, где дейтинг становится неотличим от торгового центра. Ричард Сеннетт в 70-е писал, что тела утекают из публичной сферы, соблазнённые идеей «тёплой интимности», которая ждёт их дома. Иллуз же спустя тридцать лет пишет, что три упомянутых выше фактора приводят к тому, что интимности из тёплых превращаются в холодные.

Изменения экологии и архитектуры выбора, которые Иллуз подробно рассматривает в книге Why Love Hurts, играют одну из ключевых ролей в «великой трансформации любви» и том, как работает современное романтическое воображение. Во-первых, речь идёт о прекращении регулирования выбора партнёров общественными и групповыми структурами, а также о роли медиа в определении критериев привлекательности и ценности. Во-вторых, с разрывом между сексуальностью и моральными ограничениями обществ происходит 1) увеличение роли сексуальности в конкуренции среди участников романтического рынка; 2) объединение сексуального и психологического критериев в выборе партнёров; чем больше культура сексуализирована, тем больше сексуальность становится превалирующим независимым фактором выбора; поскольку объективируется преимущественно тело женщины, конфигурацией брачного рынка становится обмен женской сексуальности на мужской статус. В-третьих, появление интернет-дейтинга и трансграничных отношений радикально расширяет романтическое воображение; больше нет необходимости довольствоваться тем, что находится рядом, потому что технологии обещают возможность лучшего выбора. Проблема в том, что этот выбор физически невыносим для человека: любые отношения (реальные или потенциальные) в соответствии с рыночной логикой «упущенной выгоды» сразу накрываются тенью возможного «более лучшего» партнёрства. Этот процесс усложняет персонализация критериев выбора, подкрепляемая рефлексивной психологической культурой. Человек, оказывающийся на рынке романтических отношений (теперь доступном любому) начинает вдумываться какие у него запросы к потенциальному партнёру; сосредоточенность на себе и идея любви как «уравнения» двух похожих тел заводят человека в тупик: собирать образ воображаемого партнёра, как конструктор, можно бесконечно, не находя точных совпадений. Уже давно отдельный жанр в твиттере — скриншоты тиндер-профилей, в которых классические маскулины на полном серьёзе составляют список из 10–20 пунктов, под которые должна подходить женщина, чтобы они её свайпнули. Даже когда человеку случается сформировать привязанность, культура эмоциональной искренности вынуждает его продолжать задаваться вопросами: «а это настоящая любовь? А я действительно этого хочу? А это здоровые отношения или эгоистичные?» Всего чуть больше сотни лет назад преобладал совершенно другой эмоциональный режим, — то, что Иллуз называет «перформативностью эмоций»: когда знакомство, первые жесты и вхождение в отношения происходили по заранее понятным и регулируемым сценариям, люди проходили ритуальный обмен знаками и сигналами, после чего конструировали свои эмоции в отношении друг друга[115].

Невыносимое многообразие выбора поселяет в телах абулический страх (и особенно страх перед обязательствами): особый паралич личности в развитом обществе изобилия, когда разрушается сама способность хотеть и желать. Это влияет на всех, но особенно на мужчин, у которых патриархат и так отбирает возможность формировать подлинные отношения. Расцвет феминизма во второй половине 20 века в Америке был встречен характерным ответом мужской культуры: начинает накачиваться образ успешного холостяка-потребителя; раз женщины проблематизировали свою роль в семье и рождении детей, мужчины всё реже могут обретать власть, контролируя семью; поэтому, в соответствии с психологией автономности, образ кормильца сменяется образом достигатора и гедониста; здесь капитализм ловит вынутых из социальных ячеек мужчин и направляет их по тоннелям потребления: часов, машин, дорогого алкоголя, элитных клубов, коричневых кожаных диванов, воска для бороды, красных кепок MAGA; теперь, когда у мужчины есть обязательства перед рынком, он начинает сторониться обязательств перед женщиной, которая не позволяет собой управлять как раньше, но всё равно стремится «захомутать» свободного хищника. Шуламит Файрстоун пишет о всевозможных техниках избегания ответственности, практикуемых мужчинами: уклончивый язык, пропуск встреч, приоритет работы, вообще непредсказуемое поведение; она называет мужчин эмоциональными паразитами[116], которые принимают женскую любовь и поддержку, но не готовы отвечать взаимностью, потому что это уязвляет их маскулинность и угрожает автономности. Если кому-то кажется, что это «дела давно минувших дней», почитайте чаты современных пикаперов с их техниками «холодно-горячо» — блевотнейшими манипуляциями, призванными сформировать у девушки привязанность. Поскольку мужчины всё ещё лишены способности строить отношения, в гиперсексуализированной культуре у них нет другой стратегии жить осмысленно (а смысл в капитализме связывается с престижем и властью[117]), кроме как накапливать сексуальный капитал, сменяя одно тело другим. Но в 1980-е, как указывает Иллуз, ссылаясь на исследования Энн Свидлер[118], происходит разрыв между эмоциональным/сексуальным опытом и обязательствами, укреплённый распространением контрацепции и смещением моральных норм, а брак, судя по социальным опросам, перестаёт быть неизбежным, становясь одной из опций. В мире Джейн Остин обязательства и обещания служили подтверждением нравственного облика человека; в неолиберализме же обещание вбивает клин между личным выбором и личным благополучием, становясь кабальным; люди больше не готовы связывать настоящее с будущим через обещание, потому что будущее теперь открыто: в первую очередь тем, что отношения могут быть прерваны в любой момент по инициативе одной из сторон. Эта перемена предельно демократична, потому что она даёт возможность людям выходить из абьюзивных и не удовлетворяющих их отношений; но она же делает любые обещания комичными и способствует появлению новых недолгосрочных и хрупких форм отношений: друзья с привилегиями, ситуативные связи, хукап-культура, boy/girlfriendy-type-person.

В этих архитектурах выбора устанавливаются холодные интимности эмоционального капитализма. На первый план выходит эмоциональная жизнь человека, подлинность эмоций контролируется рационализацией и самонаблюдением, «здоровые отношения» регулируются так, чтобы ни один из партнёров ни в коем случае не дал другому больше заботы, чем ему хотелось, потому что это угрожает балансу двух автономностей, над любыми отношениями висит одновременно императив «работать над ними» и над собой, но также и реальная возможность в любой момент встретить лучшего партнёра; онлайн-дейтинг парадоксальным образом превращает реальных людей в виртуальных, а виртуальных — в реальных, потому что карточки в тиндере эксплицитно заявляют свою готовность вступить в контакт, чего не происходит в физическом мире; рационализация отношения к человеку снижает его ценность[119], а изобилие выбора радикально ослабляет[120] силу делать выбор вообще[121]. Об этом же пишет Зигмунт Бауман[122], рассказывая, как отношения между людьми сменяются связями — достаточно тесными, чтобы приглушить чувство онтологической уязвимости, но вместе с этим не слишком близкие, чтобы можно было оставить их в любой момент, перейдя к новым источникам удовлетворения, — так связи становятся объектом потребления. И вот эта — изломанная, неустойчивая — любовь, как пишет Ева Иллуз, сегодня «представляет собой ключевой элемент признания, восприятия и установления собственной ценности в эпоху, когда социальная ценность неопределённа и постоянно обсуждается»; причину этого она видит в том, что «это самый интенсивный и совершенный способ производства эмоциональной энергии, эффект усиления самолюбия, вызванного любовью». То есть мы возвращаемся к тому, с чего начали: любовь наделяется высшим смыслом как единственный гарантированный ресурс социальной ценности.

Отношения людей вышли из-под контроля патриархального экономического контракта, чтобы почти сразу попасть в направленный тоннель неолиберальных желаний. Именно идею любви и гетеросексуальной пары Ева Иллуз считает близняшкой общества гиперпотребления: экономика досуга (leisure economy) формировалась вокруг пропаганды романтической сказки, проведения времени парочками на танцплощадках, в кино, парках развлечения, аквапарках и моллах, покупки подарков для выражения своей любви и глубокого заглота у бьюти-индустрии, чтобы выглядеть привлекательнее для текущего или потенциального партнёра. Мойра Вигель в книге Labor of Love[123] подробно показывает, как дейтинг стал побочным продуктом капитализма и урбанизации, когда девушки и парни на рабочих выездах в город оказались в нерегулируемых пространствах с возможностью проводить время вместе и как на протяжении всей своей истории современная романтическая любовь зависела от работы: фраза «я заеду за тобой в шесть» актуальна для времени, когда люди работают фиксированный день, а когда они превращаются во фрилансеров, безработных или прекариат, — формируются новые модели дейтинга.

С другой стороны — социологиня Арли Хохшильд указывает на то, что множество работников берут так много часов внеурочно, потому что не хотят идти домой к своим партнёрам. Когда говорится о коммодификации любви, нет уверенности, что второе предшествовало первому: современная романтическая любовь почти целиком рождена коммерческой психологией, появлением свободного рынка и практиками потребления. Визуальная сфера, рождаемая капитализмом и цифровыми медиа, с одной стороны, структурирует воображение (в том числе романтическое), а с другой — держит его в постоянном возбуждении; и даже когда реальные отношения становятся более упорядоченными, «работа воображения склоняется к форме самодовлеющего желания, которое питает само себя и имеет мало возможностей осуществить переход от фантазии к повседневной жизни. Эти изменения разлагают классическую структуру желания» и увеличивают дистанцию между отношениями, в которые человек реально способен вступить и поддерживать, и теми, которые он воображает. Рынок нуждается в расширении, и даже «нетрадиционное» желание становится его объектом: формируется так называемый «радужный капитализм» — совокупность индустрий свободного времени и потребления, нацеленная на ЛГБТК+ аудиторию, — бары, клубы, квир-туризм и экскурсии, сервисы с особой безопасностью для квир-персон, медиапродукты, эксплуатирующие повестку, разнообразный мерч и любые «тематические» предметы потребления, которые можно вообразить.

В 2019 году у Евы Иллуз выходит книга The End of Love[124], продолжающая её исследование интимностей при позднем капитализме и подытоживающая настоящий момент, постромантичное время. Название не то чтобы слишком громкое; Иллуз вводит понятие «негативных отношений», которое описывает социологический феномен отказа всё большего количества людей от отношений или формирования связей через негативный выбор не связываться, — в основном разные вариации ситуативных сексуальных (в том числе виртуальных) отношений и кратковременных связей, подразумевающих выбор не вкладываться в них эмоционально, а также трансграничные эпидемии одиночества. Выращенный идеей неолиберальной свободы выбора и запросами когнитивного производства, возникает новый режим романтического чувства — гибкость (flexibility). Уязвимость — онтологическая, экономическая и эмоциональная — соседствует с духом соперничества и отсутствием доверия.

Жестокий оптимизм

Любовь ужасна; тем не менее, люди продолжают к ней тянуться; почему так происходит? Почему моя бабушка, разошедшись с одним мужчиной, который поднимал на неё руку, сошлась с другим, который делал то же самое, пока вообще мог поднимать руки? У неё уже был этот опыт, и на уровне бытового общения между женщинами было привычным открыто рассказывать (если не про себя, то про других) о том, что «пьёт и бьёт», — это был общий опыт, и можно было предположить, что он ждёт её снова. Наверное, можно было быть одной; в деревне жило много одиноких пожилых женщин, я очень хорошо помню эту сеть эксклюзивно женской взаимопомощи и обмена, красоту и важность которой я могу оценить только сейчас; тем не менее, она сделала тот выбор, который сделала. Почему, особенно с доступным интернетом, где неравенство и жестокость любви в историях людей по всему миру можно наблюдать нон-стоп, люди продолжают верить — после первого, второго, пятого неудачного партнёрства, — что именно им именно в этот раз повезёт? Почему они не восстают? То, что романтическая любовь это насаживаемая и продаваемая норма, не может объяснить это полностью. Лорен Берлант предлагает своё объяснение в двух книгах: Female Complaint и Cruel Optimism, — это часть её большого проекта по исследованию национальной сентиментальности в США и Западной Европе. Ситуация жестокого оптимизма у Берлант — это когда что-то, чего человек хочет, напрямую препятствует его процветанию, и, тем не менее, его продолжает тянуть к этому объекту. Чтобы разобраться в этом противоречии, Берлант присматривается к тому, из чего складывается повседневная жизнь, что делают люди, чтобы «жизнь продолжалась»: она обращается к темпоральностям, которые определяют отношения людей с настоящим и будущим, а также к «теориям ежедневной жизни». Она пишет не вполне даже про любовь, а про то, как тела в ежедневном режиме справляются с чем-то невыносимым, как жизнь внутри неолиберальных (и не только) режимов превращается в проживание кризиса, ставшего повседневным (crisis ordinariness). В её фокусе — обычная жизнь, не организованная, а дезорганизованная капитализмом.

Ключевую роль в этом процессе играют фантазии о «хорошей жизни», к которым общество привязывается как к универсальным. Достойная работа, вертикальная мобильность, меритократия и, конечно, семья и романтическая любовь, — эти объекты счастья столько раз обманывали ожидания, на них направленные, что это давно невозможно объяснять просто индивидуальными неудачами. В книге Female Complaint[125] Берлант, анализируя сентиментальную литературу 19 века и мелодрамы 20-го, описывает появление особой женской культуры как первой в Америке «интимной общественности» (intimate public). Особенность этой культуры в том, что она делает публичной женскую жалобу, при этом не предлагая женщинам совершать радикальный разрыв с тем, на что они жалуются. Женщинам позволено особым образом выражать недовольство мужчинами, браком и материнством, не разрывая своей привязанности к идеальности этих объектов. Через продукты искусства и рынка организуется «женская общность», выстроенная вокруг убеждения в том, что гетеронормативная любовь — это то, чего женщины хотят больше всего и чего они будут искать всеми силами, — даже когда результат их обманывает и причиняет боль. Косметические ритуалы, романтические драмы и сентиментальная литература формируют принадлежность к «женской общности», якобы разделяемой вообще всеми женщинами, и ключевая черта этой общности — женская способность выжить и пережить любые разочарования, насилие и провальные отношения, чтобы попробовать начать заново; женщины объединяются вокруг своей способности выживать. В России «все мужики козлы и сволочи», в англоязычном пространстве «men are trash» — эти фразы давно стали мемами, используемыми или иронически, или субверсивно, или буквально — внутри женской жалобы. Но после этих фраз всегда следует примирительный или смиряющийся жест, — поиски любви и близости не остановятся. После книги Берлант с совершенно зловещим ощущением слушается и смотрится I Will Survive Глории Гейнор: насколько точный это манифест женской жалобы и преодоления, — у неё впереди вся жизнь, чтобы жить, и вся любовь, чтобы её отдать, — снова и снова. В американской культуре второй половины двадцатого века именно темнокожие женщины, и так уже существующие в белом воображении как сильные, агрессивные и гипергетеросексуальные, берутся на вооружение белым феминизмом как демонстрация того, что все гетеро-женщины смогут пережить плохих мужчин и не сломаться. Женская культура работает на удовлетворение ровно потому, что её обещание нормальности и принадлежности к общности предлагает облегчение от кризисов и отчуждения, формируемых капитализмом.

Нюанс в том, что эти обещания всегда обращены в будущее и почти никогда не реализуются в настоящем. Но отказаться от них, от этого аффекта позитивной привязанности к фантазии, значит для человека отказаться от того, что даёт смысл его ежедневной жизни. Люди продолжают находиться в отношениях, зашедших в тупик, потому что отказ от них грозит слишком высокой ценой; это расхожий троп: когда люди расстаются или кто-то кого-то бросает, один из партнёров «теперь не знает, как и зачем жить». Для прекарных тел, изнашиваемых рынком и авторитарными политиками, в отсутствии публичной сферы, в депрессивных моногородах за пределами отношений нет смысла, — какими бы тупыми, изматывающими и жестокими они ни были. Неолиберальная идеология через медиа и социальные платформы говорит человеку, что он может быть кем угодно, кем захочет. Субъективизация и персонализация идентичностей расщепляет возможные вариации «кем быть» на тысячи ещё более детализованных, поэтому человек, привязанный к фантазии, оказывается в абулическом параличе перед изобилием идентичностей или вариантов жизни, к которым он может стремиться, а в это же время его физическая реальность ограничивает любую мобильность вообще. Но сияющее обещание фантазии никуда не исчезает, поэтому человек продолжает за него держаться. Берлант указывает на то же, о чём писал Сеннетт, говоря о тирании интимности и её роли в растворении публичной сферы: за счёт возможности интимной культуры множить фантазии и всасывать любые противоречия она управляет аффектами таким образом, что политическая деятельность становится неудовлетворительной, её возможные результаты как бы не покрывают ту цену, которую нужно заплатить, чтобы заняться политикой прямо сейчас. И поэтому интимная общественность, по Берлант, существует в «юкстаполитической» сфере (juxtapolitical) — как бы рядом, но не внутри политики. Это происходит ещё и потому, что сентиментальная культура заставляет женщин верить в то, что они носители аффективной субъективности; фиксация на чувствах, направленных на любовь, удаляет женщин от ощущения политической агентности. Вспомните классический стереотип, что женщин нельзя пускать в политику и управление корпорациями, потому что они якобы преимущественно движимы эмоциями.

Естественно, структуры жестокого оптимизма влияют не только на женщин. Джонатан Аллан, изучающий изменения в мужских идентичностях, описывает[126] оптимистичные обещания маскулинности. Сначала он цитирует социолога Майкла Киммела, который отмечает центральную роль гомофобии в построении маскулинности: но гомофобию не как отвращение к гомосексуалам, а как страх быть воспринятым в качестве гея. Другой теоретик, Эрик Андерсон, вводит понятие гомоистерии — как страха быть «гомосексуализованным», но в большей степени — как страха быть «эффеминизированным», быть «как баба». Поскольку маскулинная культура гомосоциальна — мужчины опираются на других мужчин в оценке собственной маскулинности, — то и отобрать маскулинность, феминизировать мужчину могут в основном другие мужчины. Опираясь на эти концепты, Аллан предполагает, что маскулинный драйв лучше описывается как параноидальный: мужчина в погоне за маскулинностью, задавая себе вопрос, достаточно ли он мужественный, всё время опасается других мужчин, которые могут сдёрнуть с него маску и показать, что на самом деле — недостаточно. Таким образом, стыд, ужас и провал (мужчины постоянно проваливаются в перформансе собственной маскулинности, никогда не дотягивая до неопределённой планки) становятся центральными для конструирования мужской гендерной идентичности. Идея мужественности формирует аффективное пространство, в котором невидимый взгляд всё время призывает «будь мужчиной» (точнее — man up, «будь мужчиной ещё больше»), при этом вообще не описываются условия укрепления мужественности. Маскулинность превращается, по Берлант, в коллективно-инвестируемую форму жизни, внутри которой сохраняется иллюзия, что мужественность — это что-то, чего реально достигнуть, и что это часть так называемой «хорошей жизни». Когда Берлант пишет про противоречие «привязанности к очевидно проблематичному объекту», сразу приходит на ум ярость «белых злых мужчин», когда они чувствуют, что их власть и привилегии (являющиеся причиной чудовищных катастроф и насилия) утекают сквозь пальцы. «Быть мужчиной» остаётся жестокой фантазией, которую никогда не возможно реализовать до конца и которая, несмотря на это, продолжает двигать миллиардами мужчин в их жизнях. В конце 2021 года один российский рэпер выпустил десятиминутный трек, рефлексируя о том, как десять лет назад другой рэпер поставил его на колени и дал пощёчину; и в этом довольно унылом, но показательном тексте такая строчка: «Мышечные зажимы, страх, что я не мужчина», да и весь трек целиком — наглядная демонстрация того, как обещание маскулинности оставляет тела ни с чем. Вскоре после этого камбека выяснилось, что рэпер был источником абьюза в отношениях с девушкой; мужики не боятся причинять боль, зато боятся, что другие мужики подвергнут сомнению твёрдость их внутреннего фаллоса.

В 60-е внутри радикального феминизма появилось движение политического лесбийства, или лесбийский сепаратизм; Ханна Бланк цитирует Марту Шелли, активистку группы Radicalesbians, которая писала: «чтобы сбросить гнет мужской касты, женщины должны объединиться — мы должны научиться любить себя и друг друга, мы должны стать независимыми от мужчин, чтобы вести себя с ними с позиции силы <…> Говорят, что женщины — любящие. Такая любовь это мазохизм. Любовь может существовать только между равными, не между угнетёнными и угнетателем». Шуламит Файрстоун похожим образом предполагала, что, поскольку женщины в огромной степени определяются через любовные отношения с мужчинами, лучшая стратегия — попробовать обойтись без них. Естественно, такие призывы не были особо популярны даже среди активисток: такая программа не выглядела реалистично для движения с популистской амбицией. На смену приходит причёсанный либеральный феминизм, который обращается к «универсальному женскому опыту» и призывает «взять жизнь в свои руки, много работать и с оптимизмом смотреть в будущее», какими бы очевидными ни были картины кризиса в настоящем. Почему феминизм со всей его мощнейшей критикой любви так и не развалил целиком конвенциональную гетеронормативную феминность? Даже не потому, что «феминизм не намажешь на хлеб», а потому, что он мало что предложил в качестве борьбы с повседневной аффективной неопределённостью. Сентиментальная фантазия остаётся «формой управления разочарованием», — в отсутствие устойчивых или правдоподобных политических программ, которые реально могут привести к лучшей жизни. Поэтому центральной идеей в этих работах Берлант становится необходимость разработки новых политик настоящего, которые обратят внимание на аффективную и физическую жизнь людей под покровом жестокого оптимизма. И да — то, что происходит сейчас, она вполне конкретно характеризует как тупик, но не просто как смятение, из которого человек не может продвинуться вперёд, а как «отрезок времени, в течение которого человек живёт с ощущением, что мир одновременно интенсивно присутствует и трудноуловим, так что проживание требует» как блуждающей включённости, так и повышенной бдительности, собирающей материал, который может помочь прояснить ситуацию и удержаться на плаву.

В современную романтическую любовь встроен механизм амнезии: сама идея о том, что любовь залечивает раны, делает условием всё новой и новой любви постоянное забывание — вранья, манипуляций, насилия. Репрессированное знание об этом разлито в воздухе, и в нашем соматическом опыте; здесь возникает связь любви с депрессией. Шведская социологиня Эмма Энгдаль в 2018 году написала книгу Depressive Love, в которой исследует движения процесса любви и процесса депрессии навстречу друг другу так, что возникает социальная патология — депрессивная любовь. Это не любовь, которая свойственна людям в депрессии, и это не просто одна из разновидностей любви, это состояние, в котором всё больше и больше людей оказываются сегодня, влюбляясь или вступая в отношения. Ситуация, которую описывает Энгдаль, — буквально жестокий оптимизм: в западных капиталистических обществах сформировался такой эмоциональный сценарий, что любовь и депрессия желаются и ищутся в одном комплекте, даже если сразу понятно, что это принесёт страдания. Это происходит, «когда общественный идеал неправильно понят или он желается в таком виде, который его искажает и уничтожает те запросы, желания и мечты, которые он изначально должен был удовлетворить».

В огромной степени этот процесс связан с культурой потребления и тем, как «эмоциональный интеллект» стал играть роль на трудовом рынке. Увеличение ценности «сложности личности» на рабочем месте, её рефлексивности в соответствии с рекомендациями психологов и селф-хелп литературы, перетекло и в сферу отношений. Люди начали копаться в себе, но идеалы «ментального здоровья» или хотя бы ментальная норма — не были определены (потому что их, кажется, не существует). Процесс говорения о страдании демократизировался — не все вокруг богатые, знаменитые и счастливые. Сама процедура психотерапии призвана сделать страдание доступным — проговорить его; в процессе проговаривания страдание до-конструируется самим человеком; таким образом, терапевтическая индустрия способствовала росту психологических терзаний, а депрессия сформировала особый нарратив разговора о себе. Если я не путаю цифры, в середине-конце нулевых в рунете был такой слой молодых людей — уже не субкультурных, а скорее нормис-гуманитариев со своим эмоциональным скриптом; скрипт был такой, что депрессия — это не то чтобы модно, но это просто показатель глубокого внутреннего мира. Такие люди смеялись над оптимистичными и позитивными юзерами, считая их идиотами, и выстраивали свою идентичность на мрачном (рациональном) восприятии действительности; но также и просто жалоба на болезнь была способом установления связи с миром. Уже давно от людей требуется определённый тип эмоциональности, если они хотят попасть в конкретные социальные группы; связь любви с меланхолией можно отследить ещё в 16 веке; многие поэты (писавшие, конечно, о любви) страдали меланхолией или депрессией, делая этот тип чувственности различимым и желанным для других.

Прекарность мира вокруг, находящегося в повседневном кризисе, накладывается на уязвимость человека в отношениях, возникающую, как пишет Энгдаль, потому что «мы склонны выстраивать себя, накладывая слой за слоем из утерянных объектов любви или, скорее, воспоминаний о них» (и опыта других людей); чтобы избежать горя, персона часто интернализует отсутствие объекта любви в форме отсутствия любви — внутренней недостаточности, которая вынуждает всё время к себе возвращаться и формирует ненависть к себе, специфическую форму нарциссизма. Оставаться в таком состоянии наедине с собой невозможно, и персона отправляется на поиски нового объекта любви; попадая в тиндер, она оказывается внутри паттернов, идентичных компульсивному потреблению порнографии: чрезмерная доступность воображаемых партнёров в гиперсексуализованной культуре приводит к тому, что Энгдаль называет «психосексуальным ожирением». Энгдаль выделяет два типа депрессивной любви: 1) редуцирование себя до статуса объекта через разные формы само-заглушения; 2) редуцирование себя до статуса субъекта через разные формы авто-коммуникации. Первое имеет отношение к ситуации, когда человек заглушает собственные желания и эмоции с единственной целью понравиться другому. Второе наглядно проявляется в цифровых форматах интимности, когда связь между людьми медиируется устройствами, отношения из формата «лицом-к-лицу» превращаются в формат «лицом-к-экрану». Энгдаль заключает, что депрессивная любовь, это фантомное чувство, — это результат этико-эстетической системы, которая выводит в центр внимания индивидуальные страдания, сексуальность и любовь, превращая их в прибыльный бизнес. То есть ради романтической любви человек уничтожает и заглушает либо себя, либо другого. Как пишет философиня Люс Иригарей, нужно найти выход из этого культурного каннибализма: съесть или быть съеденному. В названии её книги I Love to You предлог to, рушащий привычный ритм фразы, описывает тот поиск подлинной интерсубъективности, которым Иригарей занята в этой книге. Не «я люблю тебя», а «моя любовь к тебе».

Любовь уводит людей от политического действия в публичной сфере. Как преодолеть эту ситуацию? Как сделать любовь политическим проектом, если мы вообще не отказываемся от этого слова? Философ Майкл Хардт намечает[127] контуры такого проекта. Проблемы антиполитичности романтической любви в том, что мы обсудили выше: её воплощении через индивидуализм и её зажатости в рамках гетеронормативной пары и нуклеарной семьи. Хардт берёт устойчивое выражение for love or money[128] и, анализируя силу денег устанавливать социальные связи, предполагает, что для работающего политического концепта любви она должна обладать похожей силой. Формированию такого концепта прямо сейчас он видит следующие препятствия. Во-первых, понятия любви и социальной сферы либо радикально разделены, либо вообще направлены в противоположные стороны; по его мнению, любви следует окончательно разорвать границу между личным и политическим, получив возможность формировать связи одновременно и интимные, и социальные. Во-вторых, любовь сегодня понимается как процесс унификации: человеку нужно найти вторую половинку, чтобы стать целым, и лучше, если они будут похожи между собой. Такая нарциссичная любовь похожести проявляется и в политической сфере: патриотизм как любовь к родине или национализм как любовь к нации стремятся объединить всех в гомогенную сущность. Между национализмом и, например, белым превосходством — полшажочка; любовь к единому превращается в любовь к одинаковому и ненависть ко всем остальным. В одном из интервью Хардт говорит, что, когда люди говорят о политических режимах, основанных на ненависти, по сути речь идёт о режимах, основанных на любви, — в которой человек любит похожего на себя. Чтобы любовь стала продуктивно политичной, нужно принять различия между её акторами как существенные и позволить ей действовать на территории множеств — будь то множества, о которых пишет Хардт в книгах с Антонио Негри, или множества, о которых пишет Паоло Вирно[129]. Коротко рассматривая аргументы Маркса о том, как деньги коррумпируют социальные отношения, подменяя сущность человека тем, что он может купить, Хардт приходит к выводу, что даже после отмены частной собственности любовь не получится просто освободить, её придётся перепридумать заново. Лорен Берлант отвечает[130] Хардту в том же номере журнала, сразу же не соглашаясь с его заявлением о том, что до сих пор не было предложено политического проекта любви: их было достаточно. Также она пишет, что Хардт попадает в типичную ловушку социальных теоретиков любви, которые сразу предпринимают попытку отделить плохую любовь (нарциссизм) от хорошей (открытость к изменениям). Во-первых, есть сомнения, что такое разделение возможно, а во-вторых, есть и другие способы раз-учить собственнический индивидуализм: привязанность, интимности и другие регистры отношений, которым пока не придумано названия.

Проблема с политизацией любви ещё и в том, что она до сих пор в повседневном сознании существует как некая предперсональная метафизическая сущность. Дело становится проще, если рассматривать любовь как технологию, — как предлагает философ Доминик Петтман[131]. Конечно, речь идёт не о вульгарном понимании технологии как индустриальной инфраструктуры, телефонов, цифрового пространства и «машин, которые делают ‘бип’», — а об особых отношениях между людьми и вещами, которые включают в себя власть и знание; Петтман пишет, что в этом смысле и язык может быть описан как технология, и сама концепция человека переизобретается риторическим и технологическим сдвигом. Анализируя разнообразные артефакты культуры, в том числе древней, Петтман демонстрирует, что любовь всегда медиировалась при помощи технологий («ещё Овидий призывал людей очищать свои таблички, чтобы их романтические дела не вскрылись»), — будь то архитектура, задающая сценарии времяпрепровождения и приватности, или одежда, этикет, косметика и телесные техники, через которые воспроизводятся любовные аффекты и сигналы; даже если два абсолютно голых человека окажутся в девственном лесу, технология языка будет структурировать их любовные жесты. Петтман отталкивается от определения любви Никласом Луманом как «кодификации интимности» и проводит параллели с разработкой софта, где есть разные версии кода, при этом, как правило, с развитием технологии новые версии должны быть обратно-совместимыми; когда объём разработки слишком большой, возникающие проблемы затыкаются временными костылями, к которым уже никогда не возвращаются; поэтому через миллионы поколений код любви представляет собой ту же древнюю базу с налепленными надстройками, — зависимость от этой базы не позволяет сделать «квантовый скачок» и переизобрести технологию целиком.

В одной из рецензий на книгу Петтмана есть такая фраза: «Мало какие вещи настолько же имперсональны, как технология, которая производит обобщённые решения проблем, ею же созданных», — мне кажется, что это идеальное определение любви: фантазия об её универсальности оборачивается тем, что любовь как технология не обладает инструментами подстройки под индивидуальность тех, кто в неё попадает. Об этом же пишет Петтман: любви как технологии всё равно, между кем налаживать соединения, она не зависит от индивидуальных уникальных идентичностей, это скорее сеть линий, проходящих через вариации из узлов человеческих и нечеловеческих существ. И здесь Петтман пишет о том же, о чём пишут, например Иллуз и Бауман, — такая безличность любви вкупе с гипермедиатизированным цифровым пространством и его изобилием приводят к тому, что любовные партнёры становятся взаимозаменяемыми. В условиях неограниченного выбора человеку становится всё равно, на ком остановить свой любящий взгляд. Возможно, причина ещё и в том, что, как пишет Петтман, анализируя «Падших ангелов» Карвая, человек не столько тоскует по кому-то, сколько выражает некую хтоническую тоску/желание вообще, которая пробуждается самой архитектурой городского пространства и коллективными фантазиями о любви. Это наблюдение кажется мне важным и я бы хотел выступить свидетелем к этой диспозиции; ещё недавно я сам был в ситуации, когда я наблюдал в себе потенциал формирования привязанности и любви одновременно к трём разным людям в одинаковой степени. Все трое не были идеальными вариантами и не вызывали сильных чувств, но мы сблизились ровно до той точки, откуда я смог разглядеть любовь как технологию: влюбиться в кого-то из них значило бы для меня осуществить случайный выбор и затем произвести несколько понятных процедур по дальнейшему сближению и эксплицитному выражению желания. Не факт, что всё пошло бы по плану в том или ином случае (в конечном счёте я отказался от движения в любую из сторон), но важно не это, а то, что здесь работала тоска по любви вообще, а не тоска по любви к конкретному человеку, которого ты «выбрал глазами из толпы». С одной стороны, это свидетельство о любви как форме нарциссизма, с другой — что любовь как технология гораздо легче производима, чем обычно кажется, и нет нужды ограничивать её производство эксклюзивными сексуальными отношениями с целью создания семейной ячейки. Идея об эксклюзивности любви в каждом отдельном случае идёт рука об руку с идеей «настоящего себя» — психология и культура призывают заглядывать внутрь, чтобы разглядеть ядро своей личности и отказаться от того, что тебе чуждо. Но что такое настоящий аутентичный субъект? И что такое аутентичные эмоции? Ева Иллуз говорит, что аффекты, которые чувствует верующий человек, придя в церковь, ничем не аутентичнее аффектов, которые чувствует человек в консюмеристской индустрии развлечений: и те, и те аффекты произведены и запрограммированы институциями с определёнными целями. Петтман отталкивается от концепта whateverbeing Джорджо Агамбена и описывает субъекта, у которого нет «настоящей эссенциальной середины», тем не менее, его существование и эмоции безусловно важны. Аффекты любви — точно так же часть существующего (и меняющегося) эмоционального сценария, а современный субъект это своего рода человек-луковица, у которого можно снимать слой за слоем, так и не обнаружив аутентичной сердцевины.

Ева Иллуз пишет, что «рационализация любви привела к созданию культуры конечной любви, подчеркивая ее психологические, биологические, эволюционные, политические и экономические ограничения. <…> Ряд мощных культурных сил — наука, политический контрактуализм и технологии выбора — видоизменили чувства и переживание любви, внесли свой вклад в ее рационализацию и, таким образом, в глубокое изменение процесса ее переживания субъектом. Именно взаимодействие и слияние этих трех сил, на мой взгляд, ответственны за угасание веры в романтическую любовь и возникновение двух структур чувств — неуверенности и иронии, глубоко преобразовавших способность личности переживать самозабвение и экстаз». Легко считать в описании угасания веры в любовь ламентацию по старым добрым временам, когда ритуальные эмоциональные режимы программировали мощные аффекты и экстаз, а понятная структура семьи и родства указывала телам на их места, не оставляя пространства для хаоса и прекарности. Но последнее, к чему призывает любая критика, описанная мной выше, — это к возвращению хоть на шаг назад; да это и просто невозможно. Перемены, внутри которых мы прямо сейчас живём, с одной стороны, выглядят довольно жутко; но даже Ульрих Бек, описывающий индивидуализацию, пишет про возникновение альтруистического индивидуализма, а множество фем-теоретиков указывают на любовь (или как минимум тот аппарат чувств и действий, который за этим словом скрывается), как условие женского и человеческого освобождения. Иллуз пишет, что «рационализация любви подорвала режимы смысла, на которых основаны эротика и любовь: они включают неоднозначность, прерывистость, завуалированность речи, игривость и трансцендентность». Узнаёте в этих формулировках то, по чему причитают классические маскулины и французские актрисы, жалуясь, что движение #MeToo уничтожило спонтанность любви и амбивалентность флирта? Но рационализация была неизбежна, она помогла вскрыть неравенство и жестокий оптимизм, на которых любовь держалась всё это время. Как пишет Иллуз, «равенство требует переосмысления эротизма и романтического желания, которое еще предстоит осуществить». Пока мы в тупике. Но любовь — это набор историй и технологий; предпринимая попытку переизобрести её или отказываясь от неё в текущем виде, мы не отказываемся ни от чего, что нам органически присуще, если вообще можно так говорить в отношении человека.

Секс

Либидинальная экология

В Санкт-Петербурге, где я живу, летом 2021 года была экстремальная жара, и повторяющимся мотивом шуток и стенаний было то, что при такой температуре невозможно заниматься сексом. Я всё лето ходил в Таврический сад — сидел на траве и начитывал материалы к этой книге, — поэтому не мог разделить эти переживания (более того, в самую жару видел возле холма с лавочками робкий петтинг двух парней), но действительно много людей жаловались, что погода препятствует сексуальным практикам. И интересно было бы спросить: а чувствуют ли они свою роль в этой климатической ломке? То есть — какой углеродный след у дрочки, хукапа или у оргии, можно ли его подсчитать и, может быть, нейтрализовать? Примерно таким вопросом задаётся философ Доминик Петтман в начале книги Peak Libido[132], название которой отсылает к термину «peak oil», означающему скорый пик мировой добычи нефти, после которого неизбежно последует спад и истощение запасов.

Прежде чем перейти к психоаналитической теории, Петтман рассказывает две истории, описывающие связь желания с экологией. Первая — про книгу «50 оттенков серого», которой только в Британии в 2013 году (до выхода фильма) было продано 5.3 млн экземпляров; уже в 2017 году по всему миру было продано 150 млн печатных копий книги. Издание The Telegraph писало[133], что бумажные горы этой стрёмной софт-порнушки оседают в чарити-шопах и владельцы не могут их продать, потому что никто не покупает, но также не могут и отправить на переработку — из-за клея, который использовался в производстве книжки. Так сексуальный драйв миллионов женщин осел на земле в виде десятков тонн неперерабатываемой макулатуры; к слову, через год вышло исследование[134], обнаружившее у девушек корреляцию между интересом к этой книжке и высокой вероятностью наличия абьюзивного партнёра. Вторая история — из китайского городского округа Баотоу; там, возле гигантского производственного комплекса по добыче редких металлов (85 % которых в мире поставляется Китаем), находится искусственное озеро диаметром около 9 километров, заполненное чёрной густой жижей, воняющей серой. К озеру протянуты десятки труб, сливающих отходы этого высокотоксичного производства; в деревнях вокруг люди с аномальной частотой болеют раком и седеют к тридцати. Британский журналист Тим Моган описывает это озеро как «результат человеческой страсти к смартфонам, гаджетам и зелёным технологиям», и Петтман, конечно, цепляется за слово «страсть». От редких металлов действительно критически зависит производство большинства мобильной техники, а также электрокаров, солнечных батарей и ветровых турбин. Есть похожий пример поближе к России — в Казахстане добыча хрома стала одной из причин загрязнения самой длинной в Средней Азии реки Сырдарья до такой степени, что, даже если начать очистительные процедуры прямо сейчас, воду из неё только для полива можно будет использовать не раньше чем через десять лет.

Мы уже касались того, насколько центральное место желание занимает в политиках капитализма. Дэвид Беннетт в книге The Currency of Desire[135] описывает, как исторически складывался роман секса с деньгами таким образом, что к 20 веку вокабуляр экономики и желания фактически слился воедино; при капитализме sex sells, а в его фармакопорно-стадии sex sells sex. Петтман, в свою очередь, отталкиваясь от «либидинальной экономики», упомянутой сначала Фрейдом, а затем разработанной Лаканом и описываемой Бернаром Стиглером[136], указывает на то, что в гиперкапитализме аппараты экономики и экологии «практически или как минимум риторически синонимичны». Лорен Берлант предлагала мыслить сексуальность как «структуру столкновений с собой и с окружающим миром», а Лиотар описывал либидинальную экономику как способы обмена удовольствий и жертв с другими людьми и с самим собой с целью поддерживать сбалансированное повседневное существование; сегодня эти категории напрашиваются быть размещёнными в экологическую рамку. Возникает как минимум две точки интереса: 1) взаимная связь индивидуального и коллективного либидо с окружающей средой; 2) роль неолиберальной технологичной экономики в связи с этим. Может ли быть устойчивым секс в антропоцене?

В сексологии и повседневном языке либидо традиционно понимается как совокупность сексуальных импульсов, формирующих желание к другому; я бы предложил отказаться от этого узкого определения и рассматривать либидо, по Стиглеру, не просто как сексуальный драйв, а как желание вообще, которое может быть перенаправлено и в сторону не-сексуальных объектов как набор жизненных сил и интенсивность психических процессов. Либидо — это базовое условие для «проявления заботы» человеком — в широком смысле «быть озабоченным» настоящим и будущим живых и неживых сущностей в связанной экологической среде. Это ресурс с определённым объёмом, и идея Петтмана, вслед за Стиглером и другими учёными, в том, что существующая экономическая система исчерпывает этот ресурс, делая существование человека в мире неустойчивым. В США уже несколько лет говорят о «великой сексуальной депрессии», в России в середине 10-х начала появляться редкая статистика, что количество секса и удовлетворённость им у россиян на спаде. Япония, страна экстремальной культуры переработок, уже давно стала примером в медиа-нарративе о сексуальной рецессии: молодые люди не занимаются сексом, не вступают в отношения и, конечно, не планируют заводить детей. Статистик Дэвид Шпигельхальтер в книге 2015 года Sex by Numbers пишет, что в западном мире сексуальная активность за последние 20 лет уменьшилась на 40 %. Причины неясны, но обнаруживаются[137] корреляции снижения сексуальной активности с уменьшением потребления алкоголя, распространением зависимости от видеоигр, уменьшением количества отношений вообще («негативные отношения», о которых мы говорили в прошлой главе) и распространением виртуальных видов эротических практик. Петтман указывает на одновременность снижения «запасов либидо» и вхождения человечества в критическую фазу антропоцена — период, когда роль индустриальной и постиндустриальной экономики в климатическом кризисе уже невозможно отрицать.

Уточняя связь либидо с окружающей средой, Петтман кратко обрисовывает историю отношений человека с природой. Для язычников природа была их интимным контекстом, для христиан — греховным наследием, которое надо было преодолевать, ранний модерн столкнулся с природой, как с противником, которого нужно покорить. Но в 1866 году Эрнст Геккель вводит термин «экология», и для Петтмана этот момент становится одновременно и переоткрытием природы, и окончательным разрывом человека с ней; теперь природа — это больше не среда «которая существует для нас или даже эксплицитно против нас», а комплекс систем в самой себе, непрерывный поток необработанных данных. Сама идея экологического мышления, что человеку нужно держать во внимании свой возможный вред природе, значит, что человек не находится в органических отношениях с ней или не чувствует их. Став внешним объектом, в 19 веке «природа» (точнее, человеческая идея о природе) начинает накачиваться ценностью. Как в девятикилометровое озеро с ядовитой жижей, в «природу» начинают сливать фантазийные представления о том, как должна быть устроена жизнь или как она была устроена когда-то. Здесь и националисты с их blood&soil, и биологический аргумент, — якобы для понимания достойной и правильной жизни достаточно посмотреть на «жизнь в природе» — и редукционизм, и эссенциализм, предписывающий любой вещи некоторый «природный» набор неизменных качеств, который делает вещь такой, какая она есть; сюда же относятся и различные движения эко-сексуалов и зелёных активистов, которые предлагают «просто вернуться» к природе, не понимая, что это абсурдная формулировка. Ксенофобы любых разновидностей оправдывают свою ненависть к другим людям, как правило, именно «природными» аргументами. Гомофоб рвётся убивать гомосексуалов, потому что это «против природы»; мужское насилие в отношении женщин и антиэтичный промискуитет также оправдываются «природным инстинктом». В 2018 году в Забайкалье проводили «крупнейшие в истории России военные учения»; около «300 тысяч военных, 80 кораблей, 36 тысяч бронемашин, а также более тысячи самолетов» приняли участие в гиперэрекции маскулинного либидо. Выяснилось, что в ходе учений было повреждено почти 25 гектаров плодородной почвы; суд обязал Военный округ выплатить штраф в размере 30 тысяч рублей, на который военные просто забили[138]. Спросите любого из участников этих учений об их отношении к гомосексуалам и феминизму — услышите «против природы». Когда американская корпорация Chevron, управляемая одними мужчинами, добывая нефть в Эквадоре, превратила целый регион в раковую опухоль и отказалась проводить очистку и платить штраф, просто вывезя свои ресурсы из страны, — это не против природы; незаконная вырубка 35 километров леса для строительства нового порта в Ленобласти на побережье Финского залива, против которой активисты борются прямо сейчас, пока я это пишу, — это не против природы; против природы — это гей-прайды и полиамория, не перепутайте.

Человек непрерывно (ре)конструирует идею природы и «натурального» и вынимает из неё то, что выгодно в определённом контексте. До сих пор некоторые люди оправдывают существование гомосексуальности у людей массовыми фактами однополого секса и романтики у животных; вместе с этим вряд ли кому-то, кроме инцелов, придёт в голову оправдывать изнасилования женщин тем, что «в природе» принудительное совокупление — тоже распространённая практика. Очень иронично, что «природа» бесконечно более квирна, чем представляет себе белый маскулин, призывающий жить по её законам: от дихогамии у рыбок и других маленьких друзей, которые меняют пол по настроению, и псевдопенисов у самок пятнистых гиен (которые, к слову, доминируют над самцами, и не потому что у них больше член, а за счёт социальной поддержки других самок) до преобладания немоногамии и бесчисленных примеров гомосексуального и гоморомантичного поведения и образования пар и союзов среди сотен разных видов. Фрейд описывал либидо как исключительно человеческий феномен, чистый «животный инстинкт», прошедший через фильтр перверсии и обретший потенциал к сублимации. Здесь возникает сразу два вопроса, важных для выяснения отношений либидо с экологизмом: 1) существует ли этот «животный сексуальный инстинкт» действительно в таком незамутненном виде, не выходящем за пределы репродуктивной функции? 2) является ли либидо на самом деле исключительно человеческим драйвом? С некоторыми нюансами на оба вопроса можно ответить отрицательно.

Во-первых, сегодня мы уже совершенно точно знаем, что у животных существуют и культуры[139], и эмоции[140], и любови — у них полно крутых, и интересных, и ужасающих отношений, не ограничивающихся функцией воспроизводства[141]. Профессорка Стейси Алаймо в книге про экологические политики Exposed[142] пишет, что разделение животных и человеческих сексуальностей и редуцирование первых до функции рождения приводит только к укреплению иллюзии о человеческой исключительности; вместо «закрытия квирных животных и их культур в рамках ‘природы’ мы можем увидеть, что секс для большинства видов — это микс из материального и социального». Это часть ответа на второй вопрос, заданный выше; Петтман дополняет его тем, что разделяет философов с их отношением к либидо на два лагеря (из которых следует два варианта либидинальных экологий). Первый — гуманисты, уверенные, что либидо-вселенная это исключительное достояние человека; второй — постгуманисты, или постантропоцентристы, которые не готовы продолжать лелеять мысль об уникальном положении человека в природе (которая, как много раз доказано, приводит к эксплуатации природы человеком) и ценят либидинальный драйв как негэнтропическую силу, протекающую между человеческими и нечеловеческими животными, живыми и неживыми существами, машинами и другими ассамбляжами элементов, натуральными или нет. Из этого же разделения рождается два возможных регистра либидинальной экологии; предполагая, что либидо это исчерпаемый ресурс, мы призываем: save the libido! Но глагол save может означать сохранять/аккумулировать (save the money), либо спасать/выручать (save the whales); в первом случае мы призываем поберечь либидо для человека, чтобы он мог воспроизводиться; во втором — вытащить либидо из лап порнокапитализма и признать его протяжённость между существами, категориями и территориями, признать, что либидинальное событие может случиться между чем угодно, — а значит, научиться желать не только для себя, но и желать для других.

Теперь о том, от чего мы спасаем наш больше-чем-сексуальный драйв. В книге 2008 года социолог Кеннетт Каммейер описывает[143] Америку как «гиперсексуализированное общество». Он рассказывает, как доступность порнографии и эротических материалов для всех слоёв общества, а также сексуализированность рекламы и медиа сосуществуют с яростными анти-порнографическими движениями и законами, ограничивающими распространение сексуального изображения и знания, и как именно репрессивные меры играют свою роль в ещё большей сексуализации общества. Россия очень похожа на США, в этом отношении тоже; примитивно понятая православная этика на вооружении у идиотов с должностями приводит к тому, что секс начинают искать во всём, репрессируемыми становятся изображения обнажённого или эротизированного тела вообще, не то что сексуальных актов, не говоря уже про квирные (при этом родственники министров занимаются подпольным вебкам-бизнесом). Часто бывает так, что отсутствие чего-то гораздо выразительней говорит за себя, чем явное наличие; примерно это описывает Фуко в «Истории сексуальности», споря с тем, что в Викторианскую эпоху тему секса замалчивали, и утверждая, что, наоборот, тема секса именно тогда оформилась как что-то, что можно изучать и о чём думать. То же самое происходит и сегодня в России — упорное сопротивление ржавых структур власти сексуальному образованию и изъятие темы из публичного поля только радикализует активистов по распространению знания и формированию языка о сексе, но также способствует укреплению гиперсексуализированного общества. Петтман пишет, что для Фрейда либидо — это лубрикант, который смазывает социальную махину капитализма: мы покупаем вещи (или сервисы), которые нам не нужны, чтобы желать или чувствовать себя желанными; тут же включается логика консюмеризма, которую мы уже обсуждали: человек может потреблять, только отчуждаясь от объекта желания и запуская бесконечный цикл «возбуждения — фрустрации». Выход из этого цикла возможен только в депрессию или в экстремальные танатические ситуации типа масс-шутингов и суицидных угонов самолётов, которые Петтман приводит в пример крайней степени иссякания либидо.

Пока я писал эту книгу, как минимум три месяца подряд я провёл в режиме 16–17-часового сидения за макбуком с перерывами на обед; к сожалению, мне и в других проектах свойственно падать в такую пропасть, откладывая жизнь. В таком состоянии концентрация на задаче бесконечно расширяется за счёт остальных функций: отключается эмпатия, интерес к другим людям и растворяется чисто физическая возможность поддерживать осмысленные контакты и диалоги. Это бодрое и не депрессивное состояние, но дни теряют различимость, и я ложился спать с единственной мыслью о том, как на следующий день встану пораньше и ещё пораньше, выпью энергетик и продолжу работу. Засыпая, капиталистический субъект грезит о производительности. Экономика проникает в отношения настолько, что заменяет их логику своей, — и вот уже в связи между несколькими телами становится важной производительность транзакционных отношений. Производительность (performance) проникает и в секс: гетеро-порно пронизано агрессией мужчины, продуктивно осваивающего женское тело как целину до разрыва пещеристых тел; мейнстримное гей-порно не отличается почти ничем. Природа/земля огромную часть человеческой истории была и до сих пор остаётся гендеризована — естественно, в женский род, — а мужчина, ассоциирующийся с культурой и технологиями, занимался её освоением и подчинением. И происходит следующее: ритмы человеческого тела — если не «природные», то хотя бы доступные ему — подменяются ритмами и темпоральностью кибернетики и накопления капитала. Фармакопорнокапитализм требует трахаться больше, быстрее и с большей инвестицией на меньшее количество времени. Отсюда торжество чисто мужской климаксической сексуальности, когда ценится только оргазм (естественно, мужской) и его количество. Петтман пишет, что этот бумерский патриархальный эротизм уже давно на аппарате жизнеобеспечения, но у других моделей сексуальности, феминных, более медленных, гордых своей перверсивностью, — просто не хватает ресурсов и пространства, чтобы расцвести, потому что всё место занято понятием о сексе как об ещё одной форме труда. Капитализму не нужны крепкие отношения, ему нужно, чтобы поддерживался цикл «возбуждение — фрустрация». Энтони Гидденс вводит понятие plastic sexuality («пластичная сексуальность»), указывая на гибкость современных форматов интимных отношений, но эту фразу можно прочитать ещё и буквально: мы свидетели пластиковой сексуальности, когда унифицированные образы и паттерны эротики производятся и потребляются массово, как пластиковый стафф, производимый на китайских фабриках запутавшимися людьми, работающими за копейки, чтобы реализовать китайскую мечту, завезённую из США, что наглядно показано в довольно жуткой документалке Джессики Кингдон Ascension.

Петтман пишет, что либидо имманентно экологично, поскольку рождается из симбиотических отношений и ищет их, и что в прошлом, пока не произошёл явный разрыв между человеком модерна и природой, у людей было понятие о либидинальной экологии, незамутненной экономикой; теперь оно колонизировано денежными отношениями. Можно понимать либидинальную экологию сегодня в буквальном смысле — как заниматься экологичным сексом: не практиковать секс-туризм, выбирать перерабатываемые игрушки, стряпать домашний лубрикант из кукурузной муки и воды, не юзать латексные презики, не заводить детей, потому что быть чайлдфри-персоной значит за год произвести на 58.6 тонн углерода меньше[144] (для сравнения, отсутствие машины за год экономит 2.4 тонны). А можно принять либидинальную экологию как радикальный проект ближайшего будущего и ответ на климатическую катастрофу и шестое массовое вымирание видов, происходящее прямо сейчас. В тексте Three Ecologies[145] 1989 года Феликс Гваттари пишет, что «настоящий ответ на экологический кризис в глобальном масштабе возможен при условии, что он вызовет подлинную политическую, социальную и культурную революцию, изменив цели производства как материальных, так и нематериальных благ», — имея в виду, что нужно сосредоточиться не только на внешне видимых отношениях власти в большом масштабе, но и на молекулярном уровне чувствительности, ума и желания. Петтман говорит о том же, в качестве новой либидинальной экологии призывая к радикальному пересмотру желания, страсти, любви и интимности, — с включением их в планетарное пространство и с обретением чувствительности к экологической матрице, с которой мы взаимозависимы. Жижек писал, что сегодня люди не занимаются сексом, а дрочат с живым партнёром; это может быть неизбежная ситуация для человека вообще (как Лакан уверял, что «сексуальных отношений не существует» и удовольствие невозможно из-за радикальной асимметрии между мужчиной и женщиной), но это точно видимый результат либидинальной экономики, превращающей мужчин в производителей оргазма[146] и сохраняющей асимметрию, делающей гетеросексуальные отношения, по Лакану, не «натуральными», а нормативными: само отсутствие отношений задаёт правила к чисто физической связи. Виллем Флюссер в книге Gestures[147] о феноменологии разных жестов пишет, в числе прочего, о жесте любви, или любящем жесте. И он, немного с другим фокусом, чем Петтман и другие теоретики, говорит о том же самом — что технокапитализм и повсеместная сексуализация сначала подменяют жест любви (по определению невидимый) различимым сексуальным жестом, а затем извращают и его таким образом, что жест отдаляется от реального опыта и превращается в «техновоображаемое» (technoimaginary), что приводит к невозможности любить. Это наглядно видно на примере коммерческой порнографии, которая имеет мало общего с тем, как люди на самом деле занимаются сексом; несмотря на это, порно становится ориентиром и секс-образованием для молодых людей, воспроизводя зазор между фантазией и возможностью, приводя к фрустрациям и насилию.

Кратко подытожу: мы живём в эпоху, называемую антропоценом, когда стало очевидным катастрофическое влияние человеческой деятельности на климат и на массовое вымирание видов. Эта деятельность движима либидинальной экономикой — неуёмным драйвом, который ставит краткосрочную прибыль выше устойчивого существования и человека, и планетарной экологической системы[148]. Экономика, которую защищают от эко-активистов на всех уровнях, насквозь пропитана сексуальными подтекстами; призывая потреблять, она обращается к сексуальному желанию людей, одновременно унифицируя и упрощая его до серии оргазмов; кроме того, бизнесы, напрямую связанные с сексуальной сферой, являются одними из самых прибыльных. Мыслить экологично, как пишет Тимоти Мортон, — значит не просто сортировать мусор, а принять как реальность то, что на планете всё со всем связано; не в прекраснодушном смысле «нью-эйджевской философии», а в буквально биологическом; об этом написано уже очень много книг, из самого свежего — пятитомник Kinship[149], вышедший в 2021 году и рассказывающий о родстве живых и неживых существ, последовательно с планетарного уровня до молекулярного; эта простая мысль до сих пор затемняется межвидовыми барьерами и идеей о человеческой исключительности. Секс между людьми является частью этого колонизированного либидо, а значит, для полноценных изменений (то есть возможности человека действительно заботиться) недостаточно просто «сексуальных свобод», — нужна реконструкция желания вообще.

Интуиции и даже конкретные форматы этого пересмотра уже существуют; например, в работе исследовательницы Лучаны Паризи Abstract Sex[150], где она опускает секс с телесного на молекулярный уровень и размывает границу между биологическими процессами и кибернетикой. В её понимании (вслед за авторкой эндосимбиотической теории Линн Маргулис, с которой Паризи работала) секс не увязан с совокуплением, как и с воспроизводством детей или гендером. Секс — это процесс генетических смешиваний, у некоторых организмов он происходит одновременно на нескольких уровнях. Паризи пишет, что в последние несколько десятилетий с «постчеловеческим сексом», как и с пониманием человека вообще, произошло множество биоинформационных мутаций; и ни политика воплощения (биологический детерминизм), ни политика развоплощения (дискурсивный деконструктивизм) не дают концептуальных инструментов для анализа этий мутаций. По сути Паризи предлагает третий путь понимания тела/пола/секса между эссенциализмом и деконструкцией. Она критикует традиционную патриархальную модель репрезентации человеческого тела с его дуализмом разум/телесность, в которой внешние признаки определяют социальные возможности человека. Подчёркивая нелинейные динамики и непредсказуемость потенциала мутации материи, Паризи пишет, что «мы ещё не знаем, на что способно тело». Она устанавливает связь между микроуровнем взаимодействия бактериальных клеток и вирусов с макроуровнем социокультурной и экономической систем, желанием и технологиями; Паризи пишет, что сосуществование этих уровней организует новую метафизическую концепцию тела, отрывающуюся от бинарных логик. В описании Паризи секс (и пол) — это событие; не репродукция, а коммуникация. Она пишет, что «абстрактный секс указывает на желание, не обусловленное заранее определенными целями. Оно автономно от субъекта и объекта, поскольку оно в первую очередь подразумевает неиссякающее распределение энергии, непрекращающийся поток, связывающий воедино самые безразличные друг к другу тела, частицы и знаки. В этом смысле кибернетические мутации секса раскрывают континуум между клеточным уровнем секса (бактериальный секс), возникновением человеческого секса (гетеросексуальное спаривание) и подъёмом био-технологического секса (клонирование), что влечет за собой новую концепцию тела».

Секс, или невыносимое

Секс на протяжении всего существования человечества являлся исторически неизбежным, потому что человеческая история находит себя в продолжительном существовании человека, воспроизводство которого не могло происходить никак иначе, чем посредством секса. После появления экстракорпорального оплодотворения и клонирования (пока запрещённого для людей) это больше не так. Технически сегодня секс с точки зрения воспроизводства не является неизбежным или безальтернативным. Если произойдёт что-то вроде событий фильма Куарона «Дитя человеческое», — только вместо возможности зачатия люди потеряют возможность совокупления, — уже сегодня это никак не помешает телам с матками продолжать беременеть и рожать. Может быть, трудно осознать, насколько это революционное событие. Несколько процессов, о которых мы уже говорили, в 20 веке приводят к тому, что сексуальность настолько сепарируется в качестве самоценной сферы получения и производства удовольствия, налаживания отношений и формирования идентичностей, что рождение детей становится по сути её побочным продуктом. Психологическая индустрия рассматривает историю индивида как организованную вокруг его (детской) сексуальности — таким образом, сексуальность становится определяющей психическую сущность человека. А раз у неё такое большое значение, она размещается в центр разговора о достойном образе жизни и здоровой личности: консультанты и эксперты накачивают идею, что полноценная сексуальная жизнь является условием здоровья и благополучия. Как пишет Иллуз, результатом этого стало то, что человек «не только рассказал себе свою историю как сексуальную, но превратил саму сексуальность и в практику, и в идеал, и в цель этого повествования». Вспоминаем Пресьядо, Фуко и других теоретиков, которые подтверждают: неолиберальный субъект это сексуальный субъект. К этому добавляется потребительская культура, уравнявшая товар с удовольствием и сексом, изобретение оральной женской контрацепции, давшей мощнейший толчок их сексуальной автономии, а также политизация сексуальности феминистскими и квир-движениями, — эти процессы дали старт рекреационной сексуальности.

Но чья это сексуальность? Я, даже не как автор книги, а просто как потребитель медиа и пользователь социальных сетей в России могу сказать, что мы в России прямо сейчас находимся только в начале массового осознания важности женской сексуальности: шутки про поиск клитора в определённых контекстах всё ещё звучат свежо. В эссе 1988 года Lesbian Sex фем-философка Мэрилин Фрай рассказывает, что в большинстве биомедицинских сексологических исследований «сексуальный акт» описывался исключительно как процесс, происходящий с мужским членом, входящим в вагину, совершающим движения и эякулирующим. Люс Иригарей в эссе This Sex Which Is Not One указывает на то, что в патриархальном обществе по сути отсутствуют определения женского эротизма и воображения; единственная наглядная форма феминной сексуальности — утрированная женственность, которая определяется через само-сексуализацию и подчинение мужчине. Только сейчас, с укреплением автономий женского и квирного взгляда, начинают появляться самые разные модели эротизма, иногда существующие в сопротивлении к мейнстриму, а иногда параллельно ему. В какой-то момент женский оргазм был символом освобождения от патриархальных моделей секса. Немного времени потребовалось, чтобы понять, что сосредоточенность на оргазме — тоже инструмент патриархального контроля, ориентированного на производительность. Философ Герберт Маркузе замечал, что приписывание генитальным контактам самого важного места в сексуальности является продуктом набора подавлений и табу; их преодоление в капитализме открывает путь к полиморфной сексуальности. Уже в 1971 году феминистка Дана Денсмор писала, что «право получать удовольствие от своего тела не просто было нам подарено, теперь оно превращается в обязанность <…> и люди, кажется, верят, что сексуальная свобода (даже если это свобода активно предлагать себя в качестве объекта желания) — это настоящая свобода».

Как мы выяснили выше, секс сегодня — это работа, и несмотря на радикальную демократизацию вне- и добрачных связей, хукап-культуру, про которую пишутся тома, сексуальную революцию, давшую женщинам секс-автономию, а также достижения всех освободительных и секс-позитивных квир-движений, всё меньше людей почему-то хочет этой работой заниматься. Дело в том, что, парадоксальным образом, повальная сексуализация общественной и частной сферы приводит к десексуализации и деэротизации мира, — к вычерпыванию либидо. Об этом пишут многие, в частности, философка Аленка Зупанчич в книге What Is Sex?[151] заявляет, что проблема не в том, что секс везде, а в том, что он нигде. Сексуальность выхолощена от содержания, непроницаема и недостаточна, одновременно являясь очевидным избытком; по её мнению, дело не в том, что нам недостаёт некой правды о сексуальности, а в том, что сами сексуальные отношения между людьми заранее структурированы через невозможность: отношения внутри себя уже содержат не-отношение. Вслед за Лаканом, Зупанчич повторяет, что сексуальным может быть даже разговор — так работает либидо; но в текущих условиях этот опыт нам недоступен. Гиперсексуальное общество не даёт разглядеть, что границы между удовольствием и болью, сексом и воздержанием — на самом деле далеко не такие чёткие. Если секс сегодня настолько доступен, почему всё меньше людей им занимаются и в чём причина такой мощной тревоги, которая возникает везде, где возможен секс? Лорен Берлант и Ли Эдельман в книге Sex, or the Unbearable[152] отвечают, что эта тревога может сигнализировать о «слишком тесном приближении к объекту желания». В секс-позитивном обществе сексуальные отношения наделяются таким непропорциональным весом оптимизма (но и невыносимой тревогой), потому что чем мы ближе к удовольствию, тем выше необходимость от него защититься. Великому jouissance легко отдаться и растерять контроль над своей автономностью и знанием себя — которые так пестует психологическая культура; именно поэтому люди занимают защитную позицию от удовольствия, к которому их тянет.

Несмотря на всё это, секс сам по себе является не просто нормальным, но обязательным. Мы уже говорили про принудительную гетеросексуальность, которую описывала Эдриенн Рич, а также про аматонормативность, предписывающую всем «нормальным» людям влюбляться; с сексуальными отношениями та же история — в последние десять лет появилось сразу несколько терминов — принудительная сексуальность, секс-нормативность, сексуальный императив, сексобщество или сексуальный ассьюминг, — описывающих положение, при котором занятие сексом и наличие сексуального желания на протяжении жизни считается неотъемлемой частью здорового человека, а сексуальные отношения приоритизируются над всеми остальными. Возникновению понятия о принудительной сексуальности в большой степени способствовали сообщества асексуалов и аромантиков, появившиеся в начале нулевых[153]. В частности, из-за бурной активности этих сообществ, асексуальность до сих пор называют тумблр- или тикток-сексуальностью, как будто это то, чем заняты скучающие подростки в обществе изобилия. Как показывает теоретическая база, укрепившаяся в последнее десятилетие, асексуальность и аромантизм, естественно, могут встречаться среди людей всех возрастов, но принудительная сексуальность и низкая информированность об эйс-спектре[154] — как раз причина того, что многие люди не отдают себе отчёта в своей принадлежности к спектру[155]. Углубиться в понятие принудительной сексуальности, само собой, важно для понимания дискриминаций и предубеждений, объектами которых становятся асексуалы и аромантики, но это также важно и для всех остальных, потому что это помогает увидеть, какие отношения и связи являются добровольными и взаимными, а в какие люди втягиваются общественным и институциональным давлением.

В статье 2015 года Кристина Гупта, анализируя зарождающийся концепт принудительной гетеросексуальности и его потенциал для исследований, приводит[156] следующие свидетельства принудительности сексуальности в западных обществах. Во-первых, все те многочисленные техники (уже изученные теорией компульсивной гетеросексуальности), которыми женщин принуждают заниматься гетеро-сексом: от экономического давления и уговоров, от случаев, в которых секс выступает объектом обмена на капитал или статус, до буквального принуждения силой и изнасилования. Во-вторых, сами мужчины страдают от дискурса «мужского секс-драйва» и занимаются нежеланным сексом под давлением товарищей или коллег, стереотипа о мужчине-как-секс-машине, стигматизации со стороны женщин на основании того же стереотипа о маскулинности, а также по причине того, что сексуальный капитал в мужском мире связан с властью и статусом. В-третьих, принудительность сексуальности обнаруживается в комьюнити «сексуальных меньшинств»; логично, что квир-сообщества выстраиваются вокруг своей сексуальной идентичности, но это влечёт за собой давление на тех членов сообществ, которые не чувствуют сексуальной тяги и не трахаются; один из очевидных примеров — миф о lesbian bed death, согласно которому лесбийские пары из всех типов союзов меньше всех занимаются сексом, и чем дольше две девушки/женщины в отношениях, тем суше их озеро любви; эмпирических свидетельств этому нет, но лесбийские пары с асексуальной динамикой сразу записываются в эту категорию. В-четвёртых, с конца 19 века — когда вообще формируется понятие о сексуальной сфере — и вплоть до совсем недавнего времени сексологами, психологами и другими учёными и медиками отсутствие сексуального притяжения (впрочем, как и гиперсексуальность) патологизировалось; так называемое гипоактивное расстройство сексуального желания существовало в классификаторе болезней DSM, используемом в США, до 2013 года; в 2013-м оно было разделено на два разных: мужское гипоактивное расстройство желания и женское расстройство сексуального интереса/возбуждения, при этом в классификации сделана оговорка, что, если пациент определяет себя в качестве асексуала, диагноз можно не ставить. Тем временем в Международной классификации болезней (МКБ-10), определяющейся ВОЗ и использующейся в России, до сих пор содержится «гиполибидемия» (отсутствие полового влечения) без всяких отсылок к асексуальности; в одиннадцатом пересмотре классификации, вышедшем в 2019 году, например, из списка ментальных расстройств был убран транссексуализм, таким образом, были депатологизированы транс-персоны. В этом же году в США одобрили ещё одно лекарство, призванное увеличить сексуальное желание у женщин (правда, при исследовании половое влечение улучшилось всего у 20 % женщин и у 17 % в плацебо-группе); Гупта указывает на корпус исследований, которые многократно подчёркивали патологизацию низкого сексуального желания у женщин фарм-компаниями с целью продвижения новых лекарств.

Похожая ситуация была в восьмидесятые и девяностые, когда биомедицина сосредоточилась на сексуальных дисфункциях, а маркетинг вокруг запатентованной в конце 90-х виагры оказывал давление на мужчин, в том числе пожилого возраста, призывая их сохранять и поддерживать свою сексуальную потенцию. В-пятых, существует буквальная стигматизация людей, определяющих себя как асексуалов, о чём свидетельствуют исследования и опросы в университетах и на рабочих местах; явно заявляющим о себе асексуалам тяжелее даже снять квартиру в аренду, чем гомосексуалам и, конечно, гетеро-персонам. Асексуалов либо патологизируют, заявляя, что их состояние — отклонение от нормы, заболевание или результат травмы, либо подвергают сомнению их адекватность/автономность: «ты ещё не встретила того самого человечка; откуда ты можешь знать об этом; асексуальности не существует; все люди хотят секса; это период такой, пройдёт; давай я тебе помогу раскрыть сексуальные чакры» и так далее. Асексуалов часто не принимают в квир-сообщества, считая их только союзниками ЛГБТК+: «раз нет влечения, нет и ориентации». Но асексуалы и аромантики, особенно деми- и грейсексуалы, могут быть ориентированы на персон своего пола или противоположного, или обоих, если вообще думают в категориях гендерной бинарности; асексуалы также могут быть участниками полиаморных партнёрств и платонических квир-союзов, а значит — потенциально стигматизироваться и по этим категориям. Асексуалы, естественно, могут заниматься сексом — и не всегда принудительным: это может быть частью компромисса в партнёрстве с аллосексуальным человеком.

Современное общество гиперсексуализировано, но сексуализация сама по себе не ведёт к компульсивной сексуальности, а только делает вклад в неё. Принудительная сексуальность характеризуется тем, что один тип отношений считается главнее, важнее и полноценнее, чем все остальные, считается единственным возможным источником настоящего удовольствия. Как мы уже выяснили, говоря про аматонормативность, это приводит к тому, что дружеские и платонические отношения и союзы размещаются ниже в иерархии, хотя для огромного количества людей это источник гораздо более важных регистров интимности, чем (гетеро)сексуальный брак. Но тождество сексуальности и нормальности используется и в других контекстах для о/расчеловечивания и дискриминации разных категорий людей. Мы уже говорили, что в расистских обществах расово иные изображаются либо гиперсексуальными, как темнокожие женщины в США (что делает их животноподобными), либо, наоборот, носителями отсутствующей сексуальности, что делает их меньше-чем-людьми. Также исследования сексуальности и инвалидности показывают[157], что, когда группу людей в культуре или медиа хотят изобразить «более человечной», её членов наделяют сексуальностью; показывая людей с особенностями в секс-контекстах, как бы говорят: «инвалиды такие же, как мы». Общественные кампании по борьбе с эйджизмом обращают внимание на сексуальную жизнь пожилых людей: «старики тоже трахаются»; но внимательные исследования того, что называется later-life sexuality, показывают связь асексуального эротизма с формами интимности у пожилых людей: для них становятся важны прикосновения, разделение общего удовольствия, звуковые и голосовые аффекты, — не как замена генитальному коитусу, а как самоценные формы близости.

Эла Пржибило, авторка книги Asexual Erotic[158], обращает внимание на то, что идея о нормальности сексуальности крепко связана с идеей о нормативных телах; так, люди с физическими и психическими особенностями, квиры, расово иные, лесбиянки и даже люди «с избыточным весом» (что бы это ни значило) чаще других сталкиваются с насильственной де-сексуализацией: у них нет секса, потому что 1) их никто не хочет; 2) они не могут заниматься им физически; 3) они слишком уродливы; 4) они недостойны размножаться. Пока в одних странах действуют суррогатные сексуальные партнёры и секс-терапия[159], в других до сих пор существуют политики насильственной стерилизации тех, кого государство видит как неподходящих для продолжения рода. В книге Пржибило центральное место занимает эссе писательницы и активистки Одри Лорд The Use of the Erotic. В нём Лорд теоретизирует «внутреннюю женскую силу», исходящую из нерационального глубокого знания и женской спиритуальности, — эту силу она обозначает эротикой и разделяет её с порнографией, которая «производит ощущение без чувства». Для Лорд эротика это «мера между зарождением нашего ощущения самости и хаоса наших сильнейших чувств, <…> утверждение жизненной силы женщин». Такая эротика функционирует, прежде всего, как возможность разделять любое устремление с другой персоной; «разделение удовольствия — физического, эмоционального, психического или интеллектуального — формирует мост между делящими, который сглаживает угрозу их отличий». Другая функция эротики, по Лорд, это открытое и бесстрашное подчёркивание женщиной её возможности получать удовольствие (capacity for joy). Легко заметить связь между описанной Лорд эротикой (как и асексуальность, стирающей чёткую границу между традиционным пониманием дружбы и партнёрства) и либидо-как-жизненной-силой, которое я описывал в начале этой главы. Язык Лорд более поэтичный и спиритуальный, но и она, и Доминик Петтман с Лаканом, Стиглером, Зупанчич и другими говорят о некой силе, которая соединяет живые и неживые сущности между собой, давая возможность заботиться друг о друге и разделять радость — желать не только для себя, но и для другого. Кристина Гупта поясняет, что борьба с принудительной сексуальностью не должна заключаться в отказе от секса или десексуализации вообще; речь идёт о выравнивании баланса между сексуальными и асексуальными отношениями, а также пристальном внимании к другим формам близостей. И ещё одним важнейшим уроком асексуальности и асексуальной эротики является то, что далеко не всегда секс и сексуальность работают в качестве инструмента освобождения.

Мутации желаний

Поскольку сексуальность занимает центральное место в современном субъекте (или как минимум в воображении о нём), государство и общество сосредоточивают максимум усилий на её контроле. Как показывает Эрик Берковиц в своей книге[160] про четыре тысячелетия сексуального осуждения, так было примерно всегда, но, конечно, в 20 веке и особенно во второй половине ситуация радикально меняется: возникает сексуальное сопротивление. Мы так много говорили о норме и её репрессивном действии, — естественно, возникает вопрос о противоядии; что послужит взрывчаткой для нормы? Большая часть квир-теоретиков и активистов, а также минимум половина феминистского движения во второй половине двадцатого века были уверены, что секс. Это была одна из важных мыслей Фуко: ускользать из-под навязанных сверху таксономий, множить форматы отношений и изобретать новые сексы и способы быть вместе, как изобрели фистинг. И вот, примерно с 60-х по 80-е годы развернулась так называемая сексуальная революция, за тридцать лет до этого предсказанная одноимённой книжкой Вильгельма Райха. Демократизация распространения порнографии и отношения к ней, изобретение оральной контрацепции, изменение культурных норм в отношении внебрачных связей, абортов, гражданских союзов и ненормативных способов заниматься сексом, снижение женской смертности при рождении детей — это всё было частью этих событий, но, как пишет Энтони Гидденс, генерально у этого периода два важных результата: обретение женщинами сексуальной автономии и расцвет мужской и женской гомосексуальностей. И сегодня эти образы, отзвуки революции, маячат в воображении прогрессивных россиян: Стоунволлские бунты и феминистские парады, захваты театров и свободная любовь. Это как будто бы ждёт нас само собой, просто по логике времени[161]; вместе с этим нам доступно знание об этих процессах как уже нерелевантных, противоречивых и в значительной степени провальных. Я не рискну писать о том, какую стратегию выбрать российским активисткам и активистам, но видя аффективную накачку именно вокруг вопросов сексуальности (что только отчасти является ответом на репрессивную секс-политику государства), интересно задаться вопросом — действительно ли секс субверсивен? Стоит ли продолжать инвестировать в него жестокий оптимизм и обещает ли минет на фоне храма Василия Блаженного настоящее освобождение?

В эссе 1969 года философ Исайя Берлин очерчивает[162] две концепции свободы — негативную и позитивную, «свободу от» и «свободу для». Первая означает освобождение от давления сверху и принуждения к чему либо; вторая — овладение теми ресурсами, которые реально необходимы для закрытия насущных потребностей и удовлетворения желаний. Вспомним два регистра либидо у Петтмана: желание для себя и желание для другого; сексуальная революция конца прошлого века удовлетворила желание для себя и обеспечило — с поправками на региональные контексты — негативную свободу от репрессивных норм консервативных государств, церкви и общественных организаций. Согласитесь, неплохо было бы в России сегодня иметь хотя бы это. Но есть сомнения в том, что это просто один из неизбежных этапов; в западных обществах накачка желания как подрывной силы привела к тирании удовольствия. Многие мужчины в образе сексуальной революции перепутали освобождение от патриархата со свободным доступом к сексу с женщинами. Сложно сказать, стало ли меньше гендерного насилия; как пишет Гидденс, «значительная часть мужского сексуального насилия теперь проистекает скорее из отсутствия безопасности и неадекватности, нежели из общего продолжения мужского господства. Насилие — это деструктивная реакция на уменьшение женского соучастия». После сексуальной революции женщины всё ещё остаются в структурно невыгодном положении; во-первых, навязываемая обществом обязанность рожать и воспитывать детей рождает стремление связать себя с мужчиной как можно быстрее; во-вторых, цена секса для женщин до сих пор выше, чем для мужчин: от слатшейминга до ИППП и риска залететь. Сексуальная революция отвоевала право для лесбиянок, гомосексуалов и квиров право распоряжаться своими чувствами и телом по своему усмотрению; сейчас во многих странах трансгендерные люди наконец-то получают возможность распоряжаться своим телом и идентичностью как сочтут нужным; всё больше стран рассматривают медицинские вмешательства в тела интерсекс-персон при рождении как нарушение прав человека. В отдельных местах снижаются уровни гомофобного и трансфобного насилия, пары и поликулы в любых конфигурациях свободно проявляют чувства друг к другу в публичных местах. Многие люди получили возможность быть собой и формировать свою частную сферу на свой вкус. Сделало ли это отношения более устойчивыми, позволило ли сформироваться сетям заботы?

Вопрос секса разделял даже сами освободительные движения, самый известный пример — феминистские секс-войны 80-х, когда движение разделилось на про-секс и анти-секс часть; первые видели в освобождении сексуальности женщин свободу вообще; вторые выступали против с/м практик и порнографии как продолжающих и укрепляющих патриархат. Асексуалы упрекают квир-движения в сосредоточенности на сексе, а квир-теоретик Лео Берсани упрекал квир-движения в том, что они слишком глубоко зарылись в вопросы идентичности, забыв про секс, игнорируя материальную реальность тела и его процессов. Тело довольно сильно идеализировалось в то время и до сих пор; Оксана Тимофеева пишет[163]: «Такая наивная вера в естественность (и вместе с тем в красоту и невинность) всех телесных функций, включая сексуальные, была одним из ложных знамен, которые завели сексуальную революцию 1960-х и 1970-х гг. в тупик, но которые все еще продолжают подниматься разнообразными ньюэйджевыми утопиями и духовными движениями в поисках подлинного истока вселенной и рода человеческого». Через порнографию как технологию разъятия тела на отдельные сексуализированные части поздний капитализм коммодифицировал и тело, и всевозможные перверсивные формы секса, в которые оно может вступать: бэрбэкинг теперь — это не то, за что призывают изолировать, а просто пара сотен долларов за вход в даркрум. Сексуальная революция в СССР свернулась по ряду причин, но одна из них — почти мистическое стремление экономить либидо для производства, не растрачивать его на пустые связи; так же и в капитализме: свободно парящие в обществе потоки желаний — деньги на ветер; нужно направить их по узким тоннелям, которые приведут желание к потреблению через отчуждение. Сегодня то, что казалось достижением в 80-е, — женская сексуальная автономность и утверждение квир-идентичностей, — обращены против их носителей. Радужный капитализм придумает рыночную нишу под любую идентичность, фейсбук добавит ещё 56 прононсов, появится ещё тридцать три приложения с платной подпиской для безопасного знакомства и быстрого секса, возможно, даже с функцией цифрового заверения согласия. То, что в мейнстримных медиа наконец начала распространяться феминистская и квирная повестка, сюжеты про ненормативный секс, многих людей сподвигает всерьёз произносить, что мы живём в обществе победившего феминизма; «российские интеллектуалы» защищаются от западной «левацкой пропаганды» и «новой этики», как будто это реально существующие явления с реальной структурной властью. Снова опыт реальности подменяется техно- и медиавоображаемым и в этом искажённом виде влияет на политику и отношения. Рост влияния теории аффекта через фильтр психологизации в повседневной жизни приводит к тому, что Аленка Зупанчич в одном из интервью называет[164] «платить истцу его же деньгами: о, твои чувства так ценны, ты так ценен! Чем больше ты чувствуешь, тем более ты ценен. Это типичная неолиберальная уловка, которая трансформирует даже наш травматический опыт в возможность социального капитала. Если мы можем капитализировать наши аффекты, мы ограничим свой протест до декларации этих аффектов — скажем, декларации страдания, — вместо того, чтобы становиться активными агентами социальных изменений». Конечно, это не значит, что проговаривание не важно и не играет роли в определённых контекстах, но жители России особенно в последние несколько лет могли буквально каждый день видеть, как культура ярости и репоста в социальных медиа замораживает протест в зыбком ужасе.

Это то, что Герберт Маркузе, один из теоретиков сексуального освобождения, называл «репрессивной десублимацией», когда рациональность технокапитализма вымывает из культуры оппозиционный и подрывной элементы. Этот эффект хорошо виден и в мейнстримной, и в немейнстримной культуре, типа искусства перформанса, мне наиболее знакомого: вещь, которая сегодня выглядит субверсивной даже в самом радикализованном контексте, перестанет казаться такой через пару лет или через пару месяцев, потому что она просто потребляется, а не проживается политически; мы всё ещё живём в гомофобном государстве и мы всё ещё живём внутри климатической катастрофы, но прекраснодушные перформансы про каминг-аут и чёрное небо в моногородах теряют свежесть ещё до того, как их посмотрит хотя бы тысяча человек. Разрабатывая этот термин, Маркузе соглашался с Фрейдом, что либидо должно быть сублимировано до какой-то степени для успешного функционирования общества, но в современном мире он видел то, что называл «избыточным подавлением» (‘surplus-repression’) — ограничениями, введёнными исключительно с целью социального доминирования. «Если бы только человеческие потребности могли удовлетворяться без цикла отчужденного труда, оплаты, покупки и производительности», — считает Маркузе, — «гораздо меньше эротической энергии нужно было бы либо подавлять, либо направлять на прибыльную деятельность. Вместо этого освобожденная эротическая энергия не-генитально-одержимой „полиморфной перверсивности“ могла бы произвести широкую панораму человеческих отношений»[165]. Как показала Гейл Рубин в своём влиятельнейшем эссе 1984 года Thinking Sex[166], секс действительно насквозь политичен и является отдельным вектором подавления, как гендер или раса: она описывает сексуальную негативность в американском обществе, моральные паники, подавление секса в пользу национализма и патриотизма, «теорию домино» (согласно которой консерваторы уверены, что стоит дать чуть свободы первертам и общество мгновенно погрузится в хаос), универсализацию сексуальных предпочтений, иерархию сексуальных актов, разделение их на чистые и грязные — и так далее; сегодня в России это эссе читается как злободневное. Позиция Рубин простая — бороться со всеми подавлениями, которые она теоретизировала, чисто негативная свобода. Нельзя сказать, что все из этих подавлений остались в прошлом даже в тех местах, где Рубин писала это эссе, но результаты в виде сексуальной политики неолиберализма уже видны и описаны, например, Питером Дракером в книге[167] про становление гомонормативности и гомонационализма или Розмари Хеннеcси в книге[168] про отношения между сексуальной идентичностью и поздним капитализмом. В этом смысле призывы Маркузе из 1964-го звучат актуальнее, чем Рубин и Фуко из 80-х: его понятие о высвобождении более многомерно и включает в себя реструктуризацию желания вообще, а не только избавление от репрессивных законов и политики секс-стыда.

Вряд ли возможен окончательный ответ на вопрос о подрывном потенциале секса и идентичностей, но промежуточный подсказывает фем-философка постгуманизма Рози Брайдотти в одном из своих интервью[169]. Она указывает на то, что время, когда speaking-out-культура работала как подрывная интервенция, уже точно закончилось (из российского контекста с этим, кажется, можно поспорить), потому что публичная сфера сегодня переполнена «высказываниями», современные медиа заполняют эфир свидетельствами атомизированного частного опыта (один из примеров — возрождение формата длиннющих ютуб-интервью; другой пример — «социальные ток-шоу» на российском ТВ, которые двадцать лет показывают картины экстремальной нищеты и экстремального насилия, но это считывается не как некрополитика государства, а просто как частные неудачи). Она также говорит о том, что квир-активисты должны бойкотировать современную политику идентичностей, потому что она превратилась в беззубую пародию на себя; темнокожие активисты это уже поняли и активно выступают против коммодификации и гламуризации атлетического и сексуального чёрного тела, которые затемняют простой факт, что расизм всё ещё здесь. Ей кажется неоправданным определение желания и сексуальности исключительно через выбор объекта желания: она задаёт вопрос — почему граница должна пролегать между гомоэротичными и гетеросексуальными людьми? Гораздо интереснее, например, разница в сексуальной интенсивности: Брайдотти поражает тот факт, что настоящее разделение проходит между людьми среднего и высокого уровней влечения; это не просто количественное, но и качественное различие, потому что оно рождает новые типы сексуальности. «Мы не обсуждаем градусы, уровни и геометрии страсти», — говорит Брайдотти; сексуальность — это больше, чем выбор объекта: трансженщины, мужчины, трансмужчины, женщины, небинарной персоны, интерсекс-персоны с любой гендерной социализацией. Брайдотти обращает внимание на то, что желание не просто триггерится объектом в любых условиях; важна архитектура и ландшафт, освещение, запахи, настроение, куча других факторов. Если мы делаем сексуальность квирной по-настоящему, нам нужна новая картография желаний и удовольствий, а не просто нарциссичное утверждение идентичностей.

Об этом же пишет Ив Кософски Седжвик в «Эпистемологии чулана», описывая разные критерии, по котором можно делить сексуальность, кроме полюсов гомо-гетеро: даже идентичные генитальные акты имеют разное значение для разных людей; для кого-то секс играет большую роль в самоопределении и жизни, а для кого-то малую; одни люди много думают о сексе, другие мало, одни любят частый секс, другие — почти им не занимаются; для некоторых людей секс — это акт глубокого эмоционального вовлечения, для других — нет, одни любят спонтанность, — другие, наоборот, предсказуемость; для одних сексуальность глубоко встроена в матрицу гендерного символизма и различий, для других это не имеет значения; для кого-то секс аутоэротичен, для других — нет; для кого-то их кинки и фетиши являются глубокой и длительной частью их идентичности, для других они изменчивы, — и так далее. Наконец, между всем этим Брайдотти говорит то, что прямо отвечает на мой вопрос выше: «Термин „сексуальное освобождение“ это оксюморон — не может быть никакого освобождения через сексуальность, по крайней мере, в нашей развитой капиталистической системе, где идентичность превращается в товар, выдаваемый за акт самовыражения и освобождения. В этой системе нет трансгрессии — только последовательные слои интеграции и ассимиляции в машину для получения прибыли».

Культуры несогласия

Отложим в сторону вопрос о глобальном освобождении и обратимся к программе минимум — хорошему взаимно удовлетворяющему сексу и снижению вреда и сексуального насилия. Одним из отзвуков движения #MeToo в России стала так называемая «культура согласия», противопоставленная «культуре насилия», по рельсам которой до сих пор едет значительная часть гетеро-секса и не только его. Известный слоган «нет значит нет», а затем и «да значит да», в определённых кругах стал поводом для шуток, абсурдных карикатур и разговоров о том, что «фемки убивают секс, уничтожая его спонтанность, теперь на любой чих надо получить согласие». Если коротко, основной принцип consent culture в том, что на любой секс от человека (из-за гендерного дисбаланса в случаях насилия речь идёт, как правило, о персонах с женской гендерной социализацией) нужно получить явное согласие, при этом человек не должен находиться в состоянии интоксикации и должен отдавать себе отчёт в том, что он говорит, а также может отозвать согласие в любой момент для прекращения процесса; молчание или отсутствие слова «нет» не означает согласие. Часто в ситуациях дисбаланса власти вроде учебных или рабочих мест, где речь идёт об инициировании секса со стороны начальника по отношению к подчинённому, даже ситуация аффирмативного согласия проблематизируется, поскольку секс не происходит в вакууме, он размещён в контексте властных отношений и часты случаи, когда люди соглашаются на секс из-за опасения последствий отказа, экономической зависимости, либо расценивая это как предложение карьерного продвижения, которое может не случиться в случае отказа. Люди, выступающие против культуры согласия, кричат, что это откат от великих завоеваний сексуальной революции. Но что на самом деле оставила нам сексуальная революция, кроме того, что мы рассмотрели выше? Ева Иллуз пишет, что «до тех пор, пока экономические институты и институты биологического воспроизводства в рамках гетеросексуальных семей узаконивают гендерное неравенство, сексуальная свобода будет бременем для женщин. В данных обстоятельствах следует обсудить вопрос о том, как сделать сексуальность областью поведения, управляемой одновременно и свободой, и этикой. Сексуальная революция, стремясь отбросить запреты и достичь равенства, по большому счету оставила этику вне сферы сексуальных отношений». Так или иначе, не хотелось бы расстраивать людей, только-только смирившихся со смертью секса или установивших iConsent или LegalFling, но дискуссия с 2018 года сдвинулась вперёд и даже культура согласия уже кажется недостаточной: есть опасения, что она только укрепляет проблему, которую была призвана решить.

Концепция сексуального согласия довольно простая, и она выполняет операцию, которую некоторые философы называют моральной, или дискурсивной, магией: то, что могло быть нарушением закона, произойди оно без согласия, становится взаимной радостью, когда происходит со взаимным согласием. В 70-е участницы женских освободительных движений в борьбе против культуры насилия продвинули слоган «нет значит нет», который, с одной стороны, призывал женщин чётко обозначать отказ от секса, но в большей степени обращался к мужчинам, которые разделяли маскулинный стереотип, что «нет значит да». У этого стереотипа своя сложная история (которая демонстрирует, что концепт согласия работал задолго до 70-х, только в особо перверсивной форме, чаще служа доказательством вины жертвы): до тех пор, пока внебрачный секс не был нормализован в обществе, считалось, что только падшая женщина согласится на секс вне брака; для «приличной» женщины говорить «нет» насилию — значило сопротивляться, рискуя жизнью и здоровьем: если женщина не обломала ногти и зубы об насильника и вообще нет следов борьбы, до первой трети 20 века точно считалось, что насилия не было; как показывают рассказы жертв насилия, в России сегодня многие полицейские, даже в центральных районах страны, до сих пор думают так же. А те женщины, которые жили в браке, вообще по закону не могли являться жертвами насилия, потому что 1) в семье главенствовал муж и его потребности, 2) сексуальность женщины считалась принимающей (в любое время, когда муж захочет). Так вот — когда внебрачный женский секс начал нормализоваться, считалось, что «женщины ломаются» — говоря «нет» имеют в виду «да», потому что сказать «да» напрямую для них непристойно (я уверен, что каждый из читающих это знает лично или точно встречал в интернете мужчин даже не старше сорока, которые до сих пор так считают). «Нет значит нет» был первым слоганом культуры согласия, и уже в 1980 году феминистка Кэрол Пейтмен написала статью Woman and Consent[170], обозначив уязвимые стороны этой идеологии. Пройдя через этап «про-секс феминизма», который призывал женщин просто брать жизнь и сексуальность в свои руки, к началу десятых фраза «нет значит нет» стала сменяться так называемым утвердительным согласием (affirmative consent) — «да значит да»; совсем скоро в дискуссиях пришли к выводу, что необходимо скорее «Да!», чем просто «да». Культура согласия стала внедряться в законные акты американских штатов и некоторых других стран.

Согласие — очень важный концепт для либеральной демократии. Он основывается на предположении, что две или более равноправных стороны по взаимной договорённости дают друг другу согласие и заключают определённый контракт или совершают определённые действия. Ложась на сексуальную сферу, концепт согласия даёт фантастическое обещание: отделить добровольный секс от изнасилования. Проблема в том, что реальность отношений между людьми устроена так, что это обещание просто не может быть сдержано. Алиса Кессел в статье[171] 2019 года (я бы хотел, чтобы её целиком прочитали вообще все даже после моего пересказа) смотрит на концепт согласия через критическую теорию контрактов и жестокий оптимизм Лорен Берлант, о котором мы уже говорили. (Сразу отступление про контракты — одна из важнейших проблем в том, что секс (и в концепции согласия, и вообще) рассматривается как сделка; это проблема и экономификации частной сферы, и потребительского отношения к сексуальности.) Кессел ставит вопрос так — способен ли на самом деле концепт согласия отделить секс от изнасилования и тем самым защитить потенциальных жертв? Первый ответ на это уже делает это невозможным: в условиях сексуальных отношений люди часто находятся в контексте других систем давления: расизма, мизогинии, белого превосходства, гетеронормативности, эйблизма и так далее; так что говорить о равенстве сторон (которое является условием рабочего согласия) почти невозможно — совсем не всегда «да» действительно значит «да». Затем Кессел приводит три причины, по которой и жертвы, и (потенциальные) насильники формируют оптимистическую привязанность к концепту согласия: 1) он кажется чрезвычайно могущественным и одновременно простым в решении очень сложной проблемы; 2) он обещает жертве защитить её от изнасилования, но требование активного согласия делает жертву ответственной и за насилие, и за его предотвращение; 3) он обещает индивидам защиту от ложных обвинений в изнасиловании, но тем самым стирает границу между эксплицитным согласием, имплицитным согласием и отказом. Кессел пишет, что пока на жертву будет накладываться агентная ответственность, насилие будет процветать.

Идеология «позитивного феминизма» призывает женщину быть агентной, отвечать за свою жизнь; это часто приводит к тому, что после ситуации насилия женщина не рискует занимать позицию жертвы и решает, что справится с последствиями сама, не выдвигая обвинений. Контрактная схема согласия подразумевает, что это что-то, что берётся одним от другого, а не обещается второй стороной, или обеими, или всеми, если их больше двух. Выходит, что согласие устроено не как инструмент защиты жертвы от подавления, а как инструмент защиты потенциального насильника от обвинения. И Кессел пишет о том, как на своих площадках участники так называемых «движений за права мужчин» обмениваются друг с другом опытом о том, как важно получить какое-то материальное подтверждение перед и после секса — сообщение, а лучше фото или видео; естественно, с единственной целью в случае чего оправдать себя, — там даже не идёт речи о том, должен ли действительно секс быть по согласию. Культура согласия играет свою роль в укреплении гендерной бинарности и стереотипов. Даже без дополнительного пояснения ясно, что обычно дающими согласие считаются женщины, а запрашивающими — мужчины (хотя мужчины тоже подвергаются изнасилованиям); сохраняются традиционные активная и пассивная позиции, не говоря уже о том, что секс, в идеале, должен быть взаимным движением навстречу, а не транзакцией. Цитируя философа Чарльза Миллса, Кессел пишет, что идея согласия в традиции контрактов также использовалась для виктимизации тел и создания категорий «персон» и «субперсон», где от последних требовалось формальное заявление согласия, при том что у них не было реального права отказаться: как женщины, вступая в насильственный брак, произносят «I Do» перед алтарём.

Не весь секс без желания одной из сторон является насильственным. Секс для зачатия ребёнка в овуляцию, секс как компромисс, чтобы доставить удовольствие любимому партнёру, первый секс с человеком, который может казаться стрёмным, но облагораживаться надеждой, что после пары раз всё наладится, — список можно продолжать. Кессел показывает, насколько сложными могут быть властные динамики вокруг согласия, на примере темнокожей телеведущей Роксаны Джонс, которая в 2013 году написала текст про своего сына и советы, которые она давала ему перед поступлением в колледж; суть колонки в том, что она забыла один важный совет — заручиться материальным свидетельством перед сексом с любой девушкой — смской, сообщением, чем-то ещё. Это буквально то же самое, что призывают делать белые маскулины своих соратников, но у матери темнокожего парня причина совсем другая: исторически темнокожие в США гораздо легче становятся жертвами обвинений в изнасиловании в неоднозначных или заведомо несправедливых кейсах. Она не призывает своего сына никого насиловать или, получив согласие на защищённый секс, уже в процессе тайком стягивать презерватив (так называемый stealthing, который практикуют мужчины, уверенные, что у них по природе есть право на удовольствие без резинки и распространение своего семени; в октябре 2021 года Калифорния стала первым штатом, где эту практику криминализовали). Кессел подытоживает, что главная причина невозможности политики согласия сдержать свои обещания в том, что согласие по своей структуре не обязывает стороны отказаться от подавления вообще; оно не требует обещания не принуждать кого-либо когда-либо; оно просто фиксирует конкретную локальную сдачу одного человека в руки другого в конкретное время[172].

Мы все знаем пары и поликулы, а также людей, которые занимаются кэжуал-сексом в своём безопасном кругу, для которых написанное выше неактуально; они осторожно относятся к реальности, обращают внимание на красные флажочки, перед тем, как перейти к близости с человеком, научены проговариванию и занимаются сексом только в безопасных конфигурациях. Защищены ли они так, как кажется? Кэтрин Энджел в книге Tomorrow Sex Will Be Good Again пишет, что для секса сегодня женщине необходимо согласие и самопознание (self-knowledge). Женская конкретная речь о её желаниях одновременно требуется и идеализируется. В традициях индивидуалистской психологии и секс-позитива, женщинам предлагается «знать, что они хотят» — до такой степени, что намёк на незнание стигматизируется как недостаточная ответственность перед собой. Нужно знать, что ты хочешь, и узнавать у партнёра или партнёров, что нравится ему/им, — и ясно это озвучивать. Утвердительное согласие подразумевает, что женщина знает, на что соглашается, и это совпадает с её внутренними запросами. Но можно ли быть уверенными, что все всегда знают, чего они хотят, особенно в ситуации сексуального столкновения с другим? Желание может пропасть или измениться, секс это песочница, и часто открытия случаются от непредсказуемых взаимодействий. В 2015 году на сайте The Cut вышел текст с заголовком «Почему секс по взаимному согласию всё равно может быть плохим. И почему мы не говорим об этом». Bad sex — это устойчивое выражение; в основном речь идёт о разрыве в удовольствии между мужчинами и женщинами, что последние считают политическим провалом. Энджел ссылается на исследование Дебби Хербеник 2015 года, обнаружившее, что 30 % женщин испытывают боль при вагинальном сексе и 72 % при анальном сексе; она также цитирует другие исследования: 90 % мужчин достигают оргазмов — по сравнению с 50–70 % женщин; женщины стабильно заявляют меньшую удовлетворённость последним сексом и в целом сексом на протяжении жизни; по словам Хербеник, когда женщины говорят о «хорошем сексе», они имеют в виду отсутствие боли — о том, что у женщин низкая планка удовольствия, писали уже, кажется, все; это делает огромную долю секса нежеланной, женщины становятся асексуалками по выбору.

Вместе с этим, как я писал выше, женщины платят гораздо большую цену за секс; и когда культура согласия и позитивный феминизм призывают их активно высказывать свои предпочтения, они не учитывают, что женщины часто порицаются и наказываются именно за сексуально-уверенную позицию. Призыв знать свои желания содержит в себе довольно узкое понятие желания, и он делает так, что не знать своих желаний становится опасным и недопустимым; это уничтожает любое пространство амбивалентности. Плохой секс происходит не потому, что кто-то не знает, чего хочет, а потому, что мы живём в обществе гендерного неравенства, где мужчины чувствуют своё право на удовлетворение и где граждане до сих пор сопротивляются секс-образованию, которое могло бы насколько-то выровнять этот дисбаланс, где половая медицина доступна далеко не всем и далеко не в лучшем качестве, полная предубеждений врачей. Каждый раз, когда я думаю об этом, это звучит как шутка, но на самом деле в мире существуют движения мужчин, которые уверены, что женщины должны им секс просто потому, что должны. Инцельская радикализация уже несколько раз доходила до насилия и массшутингов; мы знаем случаи, когда женщины убивали своих партнёров (в большинстве случае это самозащита, но не во всех), но мы не знаем случая, когда женщина приезжала к университету и расстреливала студентов, потому что она не получает секса, который мужчины должны ей просто по факту существования.

Мужчины воспринимают секс, как набор очков, но культура секс-достигаторства не ограничивается гетеросексуальными отношениями; совсем недавно в медиа освещали ситуацию петербургского студента, которого сначала выгнали из университетского хора, когда преподавательница обнаружила через его фейсбук, что он гей, а затем заблокировали пропуск в университет, когда следственные органы начали проверку его постов на предмет пропаганды гомосексуализма. Этот парень в открытом доступе вёл довольно откровенный дневник; в числе прочего, он писал про своего партнёра, который склонял его к сексу против желания и в процессе был агрессивен, и в этих постах через язык видно это мучительное положение, когда вроде бы человек довольно безопасен, но он игнорирует нежелание, и проще ему дать, чтобы ситуация скорее исчерпала себя. Конечно, занятия нежеланным и неудовлетворительным сексом не могут не влиять разрушительно на желание человека и на самоощущение. То же самое про плохой секс — стереотипы гетеронормативных людей успешно кочуют в однополые союзы; кто-то не практикует анал, потому что это «не мужественно», кто-то из-за этого занимает только активную позицию, сосредоточенность на оргазмах и генитальном взаимодействии ограничивает изобретательность секса, обращение к игрушкам стигматизируется как неестественное — и так далее. В мире очень много просто плохого секса, который происходит под давлением принудительной сексуальности и либо не доставляет никому удовольствия, либо причиняет боль. Как, я надеюсь, очевидно сейчас, кажущиеся абстрактными или радикальными выводы Петтмана, Брайдотти и других теоретиков выше о необходимости новой картографии и структуры желания являются утилитарно необходимыми прямо сейчас, в любом повседневном столкновении с собой и с другими.

У меня есть версия, которая с определённой точки зрения может прозвучать опасно, но я её озвучу; есть вероятность, что вот это глубокое чувство of being violated, когда кто-то покушается на твою сексуальную автономию (от вреда которого и должна защищать культура согласия или то, что придёт на смену), — само по себе является результатом сконструированного значения секса как чего-то предельно личного и сакрального; известны примеры, как для родителей из глубоко гомофобных закрытых обществ обнаружение гомосексуальности ребёнка является мощнейшим психическим потрясением, — это не просто испорченное настроение, а глубокий аффект, могущий оставить серьёзную травму; он обусловлен тем, что вся атмосфера вокруг сигнализирует родителям, что гомосексуальность — это ужас за пределами воображаемого. Но для родителей в негомофобных обществах такое событие либо не будет иметь негативного значения вообще, либо не станет настолько глубоким потрясением. Возможно, что для действительной реконструкции сексуальности как пространства безопасного эксперимента встанет необходимость некой десакрализации секса, изменения его структуры и значения. Вероятно, что асексуальные партнёрства, платонические поли-союзы и дружба перетянут на себя часть символического капитала, разгрузив секс. Мы знаем, что для многих людей случайный перепихончик — это как выпить воды. С одной стороны, это то направление, куда нас уже ведёт де-эротизация общества через гиперсексуализацию, но с другой — возможно, это будущее секса за пределами либидинальной экономики.

Миграция

Мальчика зовут Джейме, у него проблемы с сердцем; возраст не уточняется, но мы знаем, что он живёт в рабочем районе Гаваны, столицы Кубы. Он написал короткое письмо уехавшему отцу, а через два месяца умер в больнице от осложнений, так его и не увидев. Вот письмо:

«Дорогой папа, я ждал твоего дня рождения, чтобы написать тебе и задать вопрос на случай, если ты думаешь о том, чтобы остаться; я хочу, чтобы ты хорошо подумал и сказал мне правду: кто у тебя есть там, кто будет поддерживать тебя и любить тебя так, как мы? Поверь, я спрашиваю это от сердца, в одном ты можешь быть уверен: за эти месяцы, что я болел, я молил бога, чтобы он позволил мне снова увидеть тебя на Кубе, и я надеюсь, что это сбудется».

С этим текстом, написанным на линованном листке, Джейме пришёл к исследовательнице Хизер Сеттл, которая проводила[173] 15-месячное этнографическое исследование в этом районе и была знакома с его семьёй; он хотел, чтобы она перепечатала текст и отправила имейл его отцу. Отец уже много месяцев был в Нью-Джерси с визитом к брату, высланному с Кубы, и в последние недели связь с ним стала прерывистой. У Джейме и его матери понятные причины для тревоги: потоки миграции с Кубы в США текут давно, но после развала СССР и прекращения работы Совета экономической взаимопомощи Кубу накрыл длительный экономический кризис, ещё сильнее увеличив поток беженцев и трудовых мигрантов в «страну без любви», как кубинцы называют США. Повторяющимся мотивом в историях мигрантов-мужчин становятся оставленные и брошенные на родине семьи. Мужчины уезжают на заработок или на поиск нового дома и обещают жёнам, часто уже с детьми, что будут присылать деньги, либо вернутся, хорошо заработав, либо заберут их с Кубы, когда укрепятся на новом месте. Затем они перестают выходить на связь и перестают присылать деньги, либо запрашивая убежище в США, либо оставаясь там жить на нелегальном положении, найдя новую подругу и даже заводя других детей. Сеттл цитирует разговор с одной из покинутых кубинских жён, Марисель, которая осталась одна с сыном после того, как муж уплыл в штаты, пообещав забрать её к себе через несколько месяцев, а затем прислал бутылку шампанского и корявое письмо в качестве извинения, исчезнув и не появляясь на момент разговора уже больше пяти лет. Марисель говорит: «Он выпил кока-колу забвения» («He drank the Coca-Cola of forgetting»).

Сеттл пишет, что кубинцы жалуются на исчезновение любви, искренности и солидарности по причине экономического кризиса. «El amor se acabo» — любовь иссякла. Одновременно именно трудовая миграция из бедных или терпящих бедствие регионов часто является выражением любви к семье: покидая её, мужчины и женщины отправляются на рискованные заработки, чтобы обеспечить семью необходимым; когда стоит вопрос о базовом выживании, любовь транслируется через материальное. Истории оставленных жён заканчиваются по-разному; к матери Джейме после его смерти переехали жить её старший сын со своей партнёркой; но мать и невестка не сошлись характерами, и брак её сына развалился. Марисель, наоборот, пришла в себя и стала преподавать испанский туристам, а её сын нашёл себе «суррогатного отца» в лице соседа Марисель — экстравертного квир-мужчины Рафы с макияжем и выкрашенными волосами; Сеттл рассказывает, что в какой-то момент Марисель даже стала прятать свою косметику, чтобы у сына не появилось желания подражать своему товарищу, но между ней и Рафой всё равно завязалась аффективная привязанность, давшая старт новой квирной семье в рабочем округе Гаваны: они сидят вместе, обсуждают своё прошлое, полощут бывшего мужа Марисель и делятся информацией о том, где на чёрном рынке купить курицу.

Никола Маи и Рассел Кинг пишут[174], что на любовь и сексуальность до последнего времени мало внимания обращали исследователи мобильности; они призывают к «сексуальному и эмоциональному поворотам» в изучении миграции, потому что люди, которые пересекают границы или находятся в движении, — больше, чем просто мобильные рабочие внутри глобального капитализма, и больше, чем жертвы войн или политического преследования, осевшие в лагерях беженцев. Они ещё и сексуальные субъекты со своей историей телесности и своими желаниями, в выражении которых им часто отказывают. Мы знаем, что экономическая неустойчивость или бедствия на родине часто вынуждают людей уезжать, но это не единственные причины; любовь и привязанность, как и другие эмоции, находятся в центре принятия решений о передвижении и вообще пространственном поведении человека. Я бы сказал, что мигрировать — это чисто либидинальный драйв продолжать жить; в общественном сознании существует устойчивый образ транснациональных семей и трансграничный брак как способ укрепления своего статуса и положения, но это только один из множества примеров того, как мобильность людей определяется любовными аффектами, как миграция способствует радикальному изменению отношений между людьми и как в этих процессах рождается новое понимание пространственных политик за пределами «оседлоцентризма». Мобильность считается одной из определяющих черт «текучей современности», но она, во-первых, далеко не всем доступна, а во-вторых, продолжает сдерживаться, кроме чисто экономических факторов, идеей националистического и патриотичного субъекта, этноцентризмами и ксенофобией. В одних случаях движение определяется как полезное для государства и человека, в других ровно это же движение стигматизируется. Лавируя между зыбкими правилами, политическими обстановками, чувствуемыми и навязываемыми идентичностями и стремлениями, тела пересекают границы, оставляя или приобретая дом, делая границы более размытыми, расширяя романтическое воображение, формируя тысячи и тысячи разных вариаций транснациональных либидинальных связей.

Кубинские оставленные жёны — не уникальная история. Если загуглить фразу «талак, талак, талак», найдётся довольно много жутких сюжетов о жёнах трудовых мигрантов в Россию из Таджикистана, Киргизии и Узбекистана. В мусульманских странах Центральной Азии легитимизация брака между мужчиной и женщиной происходит через государственную регистрацию, а также через традиционный обряд никах — религиозный брак. И если для официального развода нужно подавать заявления, то, чтобы освободиться от религиозного брака, в исламе есть специальная формула: муж (как правило, он даёт развод) должен сказать жене лично (а в некоторых течениях ислама ещё и при свидетелях) три раза слово «талак» или «таляк». В цифровом мире это приняло максимально стрёмный характер: мужчины, уехавшие в Россию, стали разводиться с жёнами по вотсапу или телефону. В русскоязычных медиа сюжеты об этом тянутся ещё с середины нулевых; одна из героинь, Саида, в интервью говорит: «однажды утром я просыпаюсь, а на телефоне — „талак, талак, талак“. Зашла к нему в Instagram, стала стыдить — он меня забанил. Денег на детей с тех пор ни копейки не вижу». Если вас когда-то бросали в мессенджере, вряд ли это было приятно. А теперь попробуйте представить, что вы девушка с тремя детьми в Душанбе, ваш муж уехал на работу в Россию — и вы не знаете точно куда; от денег, которые он присылает, ваше выживание зависит или полностью, или на 50–70 %. И затем вам приходит такое сообщение. Если вы живёте в доме мужа или его родственников, скорее всего, после этого вы останетесь без жилья, детей у вас тоже отберут. Найти устойчивую работу вы не сможете, потому что вам, как и большинству ваших соотечественниц, муж запрещал получать образование; найти низкооплачиваемую работу вам тоже будет непросто, потому что за неё огромная конкуренция; уехать в Россию на заработки одной для вас будет означать разрыв со своим социальным окружением (считается, что, уезжая далеко от дома в одиночку, девушка портится), но даже если вы готовы на это, то вряд ли сможете, потому что на вас забота о пожилых родителях, да и технически уехать очень сложно, в первую очередь — просто нужны деньги на дорогу. Допустим, в вашем селе делят землю и у вас есть возможность получить надел, чтобы выращивать овощи; вам дадут самый стрёмный и далеко расположенный кусок земли, который будет тяжело обрабатывать, потому что вас не воспринимают как члена уязвимой группы, которой надо помогать; жена без мужа — «меньше единицы». Вам почти гарантирована депрессия и у вас высокий риск суицида; у вас ограничен доступ к качественной медицине и к психологической помощи; только 10 % из вас смогут получить небольшой кредит в банке для открытия бизнеса на базаре; только 1 % из вас получает помощь от местных и международных организаций; вы почти ничего не знаете ни о миграционных процессах, ни о своём юридическом положении; высока вероятность, что, чтобы прокормить детей, вам придётся заняться секс-работой, что в контексте вашего региона почти гарантирует нежелательные беременности, насилие и стигматизацию.

Основное, что бросается в глаза, когда начинаешь изучать эту тему, — катастрофическая ситуация с самой базовой статистикой и исследованиями миграции в Россию. По тем же самым вопросам можно обнаружить куда более подробные данные от официальных и независимых исследовательских центров Канады, США, многих европейских стран. Есть подозрение, что это, в числе прочего, является одной из причин мигрантофобии в России (впрочем, даже если бы эта статистика была, не факт, что ей бы кто-то верил, потому что странно верить статистике в стране, где манипулируют цифрами по смертям от коронавируса и многими другими). Тем не менее точно известно, что описанные выше ситуации — не просто не единичные истории, это эпидемия в медицинском смысле слова: в зависимости от разных болезней, эпидемический порог определяется заболеванием от 5 до 15 % населения страны или конкретной социальной группы; так вот в случае с жёнами трудовых мигрантов — как минимум 30 % из них были брошены мужьями, уехавшими в Россию. И это данные из исследования 2009 года, тогда число только таджикских брошенных жён определялось в районе 288 тысяч[175] (чудовищная цифра для страны, где всего живёт около 9 млн человек); с тех пор количество мигрантов только из Таджикистана увеличилось в два раза, а значит, примерно во столько же увеличилось и число бросающих или перестающих выходить с семьями на связь мужей, потому что изменение отношения к жене и семье напрямую связано с тем, что видит мигрант, оказавшись в большом российском городе. Саида вспоминает: «Я со своим мужем три года прожила, затем он улетел в Россию асфальт класть. Пишет мне: „Тут девушки без хиджабов, в коротких юбках ходят, красавицы“. Ага, а меня, значит, заставлял хиджаб носить!» Большинство трудовых мигрантов-мужчин, бросающих оставленных на родине жён, делают это по причине новых отношений. Они могут быть разными: чуть ли не каждый второй мигрант живёт в гостевом браке, часть из которых заключается с российскими гражданами для получения регистрации или вида на жительство; часто такие браки перерастают в рождение ребёнка, многих из которых бросают — либо только мужчины, либо оба партнёра; второй женой также может стать женщина той же или соседней национальности, работающая рядом или неподалёку. В одном из сюжетов «Дождя» сообщается, что от 30 до 50 % детей в детских домах — дети мигрантов. Религиозные убеждения, сопротивление мужей к резинкам и почти отсутствующее сексуальное просвещение, а также дороговизна оральных контрацептивов объясняют то, что мигрантки (приехавшие в Россию с мужем или приехавшие одни и нашедшие здесь партнёра своей или соседней национальности) занимаются незащищённым сексом и беременеют; даже легальные мигранты не могут рассчитывать здесь почти ни на какую поддержку (в сентябре 2021-го всплыла информация о том, что в Москве мэрия предлагает мигрантам получить 20 тысяч по рождению ребёнка — это плюс-минус их месячная зарплата); содержать ребёнка не на что, мужчины-добытчики с рождением бэбика утекают в закат, матери живут социально-изолированную жизнь на койко-месте за 5 к/мес, бэби-боксы в России не устанавливают, потому что это не православно, всё кончается оставленными коробками с младенцами на помойках и сюжетами о «зверях-мигрантах» в государственных медиа.

Считается, что трудовые мигранты — в основном мужчины, но это уже давно не так: в 2020 году из 281 млн мигрантов во всём мире было 48 % женщин; миграция активно феминизируется, и речь идёт не только о том, что женщины стали уезжать с мужьями; они уезжают и независимо, либо будучи разведёнными/вдовами, а также молодыми девушками, едущими за образованием или отношениями с иностранцами. Всё больше женщин уезжает на заработки в качестве глав семьи, оставляя мужей дома с детьми и родственниками. Одну из таких историй рассказывает издание Sputnik Kyrgyz: 42-летняя женщина Нурсулу из Кыргызстана, работающая маркетологом, уезжает в Англию, планируя чуть позже забрать к себе мужа и двух дочерей. Муж не спешит, и в какой-то момент она получает от него в вотсапе то самое «Талак. Талак. Талак. Прости меня за всё». Позднее выясняется, за что она должна была его простить: он забрал себе всё их имущество (в ремонт его квартиры она вложила $17к, её драгоценности он тоже оставил себе), а также решил оставить обеих дочерей; через суд и переговоры Нурсулу смогла забрать младшую, со старшей мужчина не разрешает видеться. Он захотел развестись из-за желания завести вторую жену; «зачем ему надо было заводить вторую жену, если он не в состоянии обеспечить первую?! Это просто нелогично и очень глупо. Честно говоря, я сказала: „Хорошо, если найдется женщина, которую ты будешь обеспечивать так же, как меня, то есть никак, к которой будешь относиться так же, как ко мне, то есть очень плохо, то пожалуйста“. Это было очень странно». В 2020 году из всех киргизских мигрантов в Россию 50 % были женщины; по Таджикистану и Узбекистану цифры колеблются от 15 до 30 % — это связано с отношением к женщине в этих странах, которое не позволяет массово уезжать. Мигрантки из Средней Азии почти никогда не берут с собой детей, в отличие от мигранток из Азербайджана, Армении и Беларуси; исследование 2011 года показывает, что наличие детей позволяет легче интегрироваться на новом месте. Трудовая миграция женщин из Средней Азии была бы практически невозможна, если бы не «институт бабушек»: 74 % уезжающих женщин оставляют детей именно с ними. Мигрирующим женщинам объективно более тяжело, чем мужчинам, и около 60 % из них рефлексируют это в опросах[176]. Вместе с этим, как пишут Ольга Бредникова и Ольга Ткач[177], для многих из этих женщин «миграция оказывается радикальным опытом независимости, в определенном смысле стихийным феминистским проектом. В их биографических нарративах и в разговорах об опыте миграции постоянно звучат мотивы освобождения — будь это свобода от тирании в семье, финансовая свобода или свобода самостоятельно принимать решения».

Впечатляющая картина именно такой женской миграции описана в книге Алексии Блок Sex, Love, and Migration[178], изучающей женскую мобильность из России, Молдовы, Украины и Беларуси в Турцию после развала СССР и основанной на десятилетнем этнографическом исследовании на тех же местах, где живут её героини, — в Стамбуле, Москве, Гагаузии, — которое авторка проводила часто вместе со своим ребёнком и матерью. В её фокусе — мигрантки, занятые в трёх сферах: домашняя работа (уборщицы, няни, сиделки и другой труд, связанный с помощью и заботой), торговля одеждой и секс-работа (от танцовщиц и хостес до сотрудниц борделей). Блок осознаёт масштабы принудительного секс-траффикинга и влияние такой миграции на женщин; но она сосредотачивается на тех случаях, где секс-работа связана с определённой агентностью женщин, а другой трансграничный труд связан с налаживанием сетей заботы и помощи своим семьям на родине. Она обращает внимательный взгляд на то многообразие интимных практик, эмоциональных сценариев и социальных связей, которые вырабатывают женщины в постсоциализме, получив радикально новые возможности мобильности. Одно из самых интересных мест в книге — описание формирования новой трансграничной картографии желаний в открывающемся мире, появление общего культурного ландшафта, на котором постсоветские женщины и турецкие мужчины формируют «взаимное романтическое воображение»; в частности, большую роль в этом играет популярный за пределами Турции сериал «Великолепный век» про Сулеймана Великолепного, его родственников и его гарем.

Зарабатывая деньги, эти женщины ещё и производят знание и смещают нормы. Когда в 90-е расцвела челночная торговля, постсоветские мигрантки по старой памяти подвергались порицанию как «спекулянтки». Но кроме них шеймили ещё и их мужей, которые выпали из позиции добытчика и защитника семейства. Здесь интересны стратегии маскулинности, которые выбирали такие мужчины; мне повезло родиться в сравнительно равноправной семье, и у отца никогда не возникало проблем с тем, чтобы долгие периоды заниматься домом, пока мать работает; а вот, например, в исследовании Ольги Бредниковой описывается следующая ситуация: «находясь в гостях у одной из информанток, мы стали свидетелями того, как, постирав белье в автоматической машине, она попросила мужа развесить его. Тот не смог выполнить ее просьбу, так как не знал, как открыть „барабан“. В результате наша знакомая вынуждена была сама развешивать белье…» Это очень узнаваемый паттерн, когда мужчина, выпав из доминирующей позиции, как бы сохраняя своё «бедное достоинство», падает ещё дальше, бравируя позицией беспомощного, по сути, просто отказываясь от справедливого разделения труда. Так вот, мигрантки не просто становились основными источниками денег для своих семей, но ещё выполняли роль миграционных консультанток, делясь со знакомыми знанием о документах, визах, альтернативных маршрутах. Они также боролись с системами государственных ограничений на мобильность с той или иной стороны; в частности, путём многократных фиктивных браков и разводов с целью смены фамилий и новых документов для миграции. Блок вообще уделяет особое внимание разделению режимов интимности мигранток в зависимости от их целей. Они совершенно по-разному выстраивали отношения с друзьями, бойфрендами, спонсорами, потенциальными мужьями или фиктивными партнёрами. Для многих «настоящая любовь» была непозволительной, поскольку мешала достижению материальной устойчивости, а там, где нужно, они практиковали «сексуальность без комплексов», с одной стороны, как признак своей освобождённости и раскрепощённости, а с другой — как символический капитал, смазывающий их мобильность. Блок также описывает роль мигранток как «других матерей», которые не заботятся о своих детях, физически присутствуя, но, тем не менее, играют критическую роль в предсказуемости и комфорте их жизни. Авторка показывает, насколько разные транснациональные модели интимности и родства формируются между уезжающими матерями/жёнами и их малой/расширенной семьёй, остающейся на родине.

Образ женщин в миграции является стереотипным сразу с многих сторон, особенно если они занимаются секс-работой: позиции гетеронормативности и оседлоцентричности изображают их как оторванных от дома, не наладивших устойчивую семейную жизнь, в лучших случаях мыкающихся между временными работами, в худших — ищущих кому продать своё тело замуж или за ночь. Во многом эти стереотипы оправданы: женщинам в движении действительно бывает очень тяжело. Но книга Блок — это такой манифест женской субъектности в дороге, свидетельство того, что многие женщины — пусть даже они не отдают себе отчёта в своём положении с позиций фем-оптики, — вообще не чувствуют себя жертвами. Они говорят не столько о проблемах, с которыми сталкиваются, сколько о радости быть автономной, об опыте эмансипации, возможности зарабатывать деньги, самой заводить отношения и управлять ими в условиях краха социального государства и кризиса маскулинности. Конечно, это история формирования неолиберального субъекта по обе стороны границы. Всё-таки генеральная тема книги — это цена глобального капитализма для женщин и их семейств, те изменения в практиках и значениях труда и интимностей, причинами которых стал доступ к мобильности в постсоветских странах. Одна из информанток Блок, женщина Ева из молдовской Гагаузии, в ходе одного из разговоров описывает свой регион как колонию для Молдовы, которая продаёт местные производства в частные руки, а работников оставляет пахать как скот за нищенские зарплаты; она говорит: «Мы как рабы! Кому нужен капитализм? Мы были счастливы в Советское время».

Традиционная связь женщин с домом вступает в отношения с феминизацией миграции и приводит к переменам в самом понятии дома. Если женщины оторвались от дома и больше не могут отдавать всю жизнь на снижение энтропии вокруг очага, что происходит с этим концептом, а также близкими ему концептами близости и семейной заботы? Бредникова и Ткач пишут, что до «70–80-х годов XX века в области исследований Дома господствовал так называемый седентаристский подход, принимающий оседлость за норму. В рамках этого подхода Дом понимался как ‘’стабильный центр вселенной — безопасное и спокойное место жизни, а также как основной фокус заботы и контроля домочадцев. Дом как домохозяйство, домашняя среда (home) здесь синонимичен дому как жилищу, зданию (house)’’». Уже к началу девяностых набирают силу постнациональное и номадическое направление исследований — что происходит с домом в условиях глобализации, транснационализма, трансграничности и потоков миграции. Из практики номадов становится ясно, что переезд больше не означает по умолчанию потерю дома; наоборот, ощущение и практики дома начинают конструироваться в процессе движения; из места дом превращается в процесс становления и развоплощения; пользуясь прилагательным Зигмунта Баумана, дом становится текучим. Вслед за этим меняется и понятие семьи, раньше собранной физическим присутствием друг друга на территории физического дома, а теперь включающей в себя и транслокальные связи и сети заботы. Множатся концепции родины; у вынужденных мигрантов может быть несколько родин, часто они имеют дело с оппозицией родины, существующей в ностальгическом воображении, и принимающей страны, которая требует больших усилий по интеграции прямо сейчас. Временные дома мигрантов, особенно если они уезжают семьями, вкупе с рабочими условиями способны радикально подорвать гендерный порядок, которого они придерживались бы там, откуда уехали. Бредникова и Ткач приводят цитату одной из мигранток, работающей в Петербурге:

О: Вообще-то у нас в Азербайджане принято своих мужей бояться. Вот жена моего брата его боится.

В: А Вы боитесь?

О: Ну щас прям! Чего мне его бояться, я деньги зарабатываю. Если б хоть не зарабатывала, можно было бы сделать вид…

Бывают и другие ситуации, когда сравнительно равноправные союзы в силу обстоятельств становятся беженцами и в экстремальных условиях один из партнеров начинает доминировать. Мигранты часто ищут дом поближе к работе, и временный характер работ обуславливает временный характер дома. Хорошо, если все вещи умещаются в клетчатую сумку; к вещам не возникает привязанности, дом становится ощущением, идеей. В текстах про «революционные жизни» так называемых диджитал-номадов, мобильных молодых людей, которые путешествуют и работают с ноутбука в любой точке мира, подчёркивается новаторство этих стратегий в противовес виктимизированным мигрантам, «мечущимся в поиске места, где бы выжить». Но опыт рабочих мигрантов демонстрирует ту же непривязанность к вещам, спайку между работой и домой (в силу расстояния, например, или того, что вечером домой заносятся овощи и фрукты, которые днём продаются на работе), тот же текучий характер присутствия; кажется, что единственная разница в том, что трудовые мигранты на самом деле устают и у них нет такой возможности жить исключительно во времени, как у диджитал-номадов.

То, что концепция дома меняется, не значит, что люди не чувствуют меланхолию из-за того, что в глобализующемся мире дом утекает из-под ног. Общая прекарность человечества — это, в каком-то смысле, отсутствие дома. Унитарный субъект, привыкший к почве под ногами, пусть даже радующийся традиционному космополитизму, всё равно чувствует себя потерянным в мире транснационализма, массовой цифровой культуры и стандартной застройки. И здесь появляется Рози Брайдотти, которая предлагает по сути новую теорию субъекта — номадическую теорию[179]. В текстах Брайдотти и её интерпретаторов номадотеория это гигантский проект политики, этики и субъекта, аналитический инструмент для взгляда на всевозможные многомерные столкновения тел/идентичностей с миром и другими телами в технологически медиированном, этнически смешанном и очень быстро меняющемся мире. Это попытка представить другие способы быть глобализированными, за пределами неолиберального глобализма, способы стать планетарными и переосмыслить взаимосвязи. Наконец, это попытка перепридумать ценности некапиталистического номадического субъекта. В практическом разрезе номадотеория даёт радикально другую перспективу на два важных для этой главы вопроса. Во-первых, практики гибкого гражданства — временное, прерывистое и изменчивое гражданство, которое основано на разделении этнического происхождения, национальности и гражданства — и рекомбинации их в разных вариантах. Брайдотти много пишет про европейский проект и о том, как в нём функционирует и может функционировать в дальнейшем такой тип гражданства, например, отделяя гражданственность от этничности и соединяя с участием, принадлежностью. То есть вместо ригидного концепта национальности и имманентного патриотизма — возможность быстро и безболезненно менять гражданство в зависимости от контекста, собственных устремлений и готовности вкладываться в конкретное место. Во-вторых, идея номадического субъекта позволяет взглянуть на потоки миграции не как на проблему, а как на факт глобализации; нужно просто принять, что мир уже никогда не будет состоять из этнически гомогенных стран, и депатологизировать проблему.

Ключевая вещь про номадическую теорию в том, что она предлагает политику пост-идентичности. Брайдотти пишет, что nomadic это глагол, а не прилагательное, — процесс, в котором мы картируем наши множественные трансформации и множественные способы принадлежать к разным местам; это перекликается с тем, о чём пишет Кандида Пёрнелл в Rethinking the Bodies, где тела это постоянный процесс ре/развоплощения и становления, а не статические сущности: тело перемещается, налаживает или разрывает связи, болеет и выздоравливает, набирает и сбрасывает вес, регулируется и дерегулируется государством — короче, всё время меняется. Это гораздо точнее описывает то, что происходит с человеком в повседневной жизни, чем идея идентичности, которая превращается в воображаемое и закрепощает человека внутри себя. Приняв идею не-унитарного субъекта, будет легко принять идею, что мы не принадлежим одному месту. Ностальгия по дому в такой ситуации окажется забытым аффектом. Брайдотти предлагает начать с устранения идентичностей; она вспоминает освободительные движения, возникшие из политики идентичностей, — каждое боролось за права для себя: женское движение за права женщин, гей-движение за права геев; это логичный этап, но, по мнению Брайдотти, пора его перешагнуть; вместо этого она предлагает перекрёстные сети размещённых ответственностей, когда, совсем грубо говоря, человек должен держать в голове не только ответственность за себя, но и за других; человек должен стать другим, — неизбежно через становление множеством[180]. Брайдотти развивает свою теорию номада, отталкиваясь от работ Делёза, и что интересно — у Делёза и Гваттари номадизм вообще не обязательно подразумевает фактическое перемещение. Ты можешь сидеть на месте и всё равно быть номадом, потому что это способ/процесс бытия. Он включает в себя отказ быть привязанным набором категорий и определений, и он движим желанием эксперимента и освоения, обучения, роста, риска. И если в этой характеристике узнаётся то, что требует от человека капитализм, то Брайдотти понимает эту критику и предполагает, что рост и риск за пределами политик идентичности позволят стряхнуть неолиберальный морок. Для неё, к слову, идея фактического путешествия тоже не занимает центральное место в номадотеории, зато она предлагает человеческую перспективу на тех, кто оказался вынужденным номадом, — беженцев и просителей политического убежища.

Вирджиния Вулф в книге «Три гинеи» пишет: «Как женщина, я не имею страны. Как женщина, я не хочу никакой страны. Как у женщины, моя страна это весь мир». Конечно, это далеко от прекраснодушной манифестации космополитизма; Вулф обращается к тому, что современные государства с институтом гражданства большую часть истории обходили женщин и до сих пор обходят в некоторых местах; та самая женская мобильность — совсем недавнее достижение. Но эта фраза звучит как живая сейчас, особенно в контексте номадотеории. Брайдотти пишет, что у номада нет дома, который можно было бы покинуть, и цитирует[181] Делёза, который отмечает, что смысл номадизма в пересечении границ, в процессе движения независимо от конечной точки, в перемещении без цели. В 2004 году Дебора Паэс де Баррос выпустила книгу Fast Cars and Bad Girls[182], посвящённую женским дорожным историям и травелогам. В американской культуре большая традиция road trip, ответ европейскому grand tour, но, ожидаемо, американские дороги заняты в основном мужчинами. Американский дорожный нарратив — это такая идеализация белого юного Адама, который открывает для себя мир, отрываясь от отцовской фигуры. Де Баррос пишет, что женские дорожные истории вообще другие; подрывая маскулинную традицию, они предлагают героинь, которые едут, равнодушные к точке назначения; они слепы к ностальгии и любому чувству или ожиданию прибытия, они буквально номадические по Делёзу — просто двигаются, неважно куда, в любое место. Литературные утопии, которые она описывает, заняты построением метасообществ — это не герой-одиночка, проходящий через круги ада силой своих неисчерпаемых внутренних ресурсов, а комьюнити, налаживаемые через границы поколений, классов и этнических барьеров. Повторяющейся темой у многих авторов, которых Де Баррос анализирует, является воссоединение с матерью, переобнаружение её, — в отличие от разрыва, который характеризует маскулинную традицию; в женских историях дорога становится местом сближения и восстановления любви. В какой-нибудь бондиане мы видим героическую схему пространственно-личностных отношений мужского персонажа: он меняет места и проходит через серию историй, включая любовь с женщинами, которых он либо оставляет позади, либо покидает для их же безопасности; при этом, через что бы ему ни пришлось пройти, он остаётся всегда-таким-же, неизменным. Радикально другой номадизм, например, в фильме Альбертины Карри Daughters of Fire 2018 года. Две партнёрки случайно знакомятся с третьей девушкой в баре и отправляются в путешествие. По пути они встречают других девушек, занимаются с ними сексом и забирают их с собой, а не оставляют позади. Всё путешествие — это процесс приобретения связей и через них — постоянного изменения всех героинь. К концу фильма не происходит никакого облегчения от прибытия в конечную точку; конечной точки нет, мы просто оказываемся в одной из промежуточных зон, где девушек уже больше десяти и они все связаны между собой. Это буквально путешествие на границы романтического и эротического воображения с целью заглянуть за них.

В фильме молдавского режиссёра Эмиля Лотяну «Табор уходит в небо» есть такая сцена, где помещик Антал просит у табора отдать ему в жёны девушку Раду; ей предлагают ответить самой, и она отказывает, разворачиваясь и уходя; и затем между ними такой диалог:

— Куда ты идёшь?

— На край света, барин.

— Зачем?

— Чтобы дойти и вернуться.

— Что вы за люди такие? Чего вам нужно?!

— А ничего, барин, ничего, кроме дороги.

Так в 1976 году советские люди познакомились с номадотеорией. Ещё в фильме вас ждёт сцена гендерной трансгрессии на примере цыгана Бучи, танцующего в платье, а финал вообще показывает, как для женщин независимость, а для мужчин — соответствие гендерным стереотипам могут быть важнее любви и жизни. Этничность рома (которых в России до сих пор называют нагруженным стереотипами этнонимом «цыгане») одним своим кинематографическим и культурным мифом притягивает анализ через оптику номадической теории и связи миграции с разными режимами близости. Обывательское понятие о ромах — как о ярком и страстном беспрестанно кочующем народе, не любящем работать и насквозь криминализованном, — не имеет почти ничего общего с реальностью. Сегодня ромы почти не перемещаются и исторически, видимо, не были кочующим народом. В коммунистических странах ромы (как и казахи, например) стали жертвами насильственной седентаризации — в 1956 году вышел указ «О приобщении к труду цыган, занимающихся бродяжничеством», практика мобильности грозила минимум тремя годами заключения. Это часть длительной, ещё со Средневековья и раньше, борьбы оседлоцентричной власти против кочевых народов, которые по причине своего движения считались ненадёжными, неустойчивыми, опасными. Исследователь Риоко Саки-Норо показывает[183], как ромы разных групп и диаспор устраивают свою мобильность или оседлость в зависимости от политики властей в конкретном месте. Например, в европейских странах вроде Франции, Британии и Ирландии ромы сегодня практикуют гибридное кочевничество, «новый номадизм», совмещая недвижимые дома и места для стоянки вагончиков с предпринимаемыми время от времени путешествиями к дальним родственникам или просто так. Чему точно стоит поучиться у них, так это роли расширенных семей и трансграничных сетей родства в их жизни.

Ромы — жертвы геноцида нацистского режима и антицыганизма во многих странах; считается, что нацистами и союзниками было убито до 50 % ромалского населения в Европе. В Германии ромалок насильно стерилизовали, делая укол в матку грязной иглой, в Чехословакии в 60-е при советском режиме ввели официальную политику их стерилизации, выплачивая небольшую компенсацию пострадавшим и угрожая отобрать детей, если они не подпишут согласие; в большинстве случае стерилизация проводилась насильственно и без уведомления — в процессе других операций или медицинских визитов; одна из ромалок рассказывает, как ей делали кесарево при рождении первого ребёнка, и когда она начала засыпать от анестезии, поняла, что медсестра её рукой подписывает какой-то документ, а после родов ей сказали, что у неё больше не будет детей. В исследовании, опубликованном[184] чешской учёной Верой Соколовой в 2008 году, говорится, что 36 % всех стерилизаций в регионе были проведены на ромах, при том что их численность никогда не превышала 2 % от всего населения. Политика насильственной стерилизации не прекратилась с развалом СССР, в Словакии и Чехии исследования начала 10-х приводят зарегистрированные случаи стерилизации от 2005 и 2007 гг. В 2017 году центр Pew Research выяснил, что 53 % чехов не готовы принять рома как граждан страны, а 78 % — не готовы принять их как членов своих семей. В Румынии, где стабильно высокий уровень антицыганизма, работодатели до сих пор иногда указывают в вакансиях, что рома могут даже не пытаться. Во время пандемии в Болгарии, Словакии и Румынии полицейские оцепляли ромалские районы и блокировали улицы без свидетельств о позитивных ковид-тестах, а официальные власти делали заявления, что рома могут быть очагами заразы. Мэр словацкого города Кашице заявил, что цыгане представляют особую опасность для здоровья нации, так как они «социально неадаптируемые люди». Естественно, рома стабильно дискриминировались в вопросе получения качественной медицинской помощи. Я хочу сделать акцент на понятии оседлоцентризма, потому что просто расизм не объясняет тот уровень дискриминации, которому подвергаются ромы. Это подтверждается примерами других номадических этничностей, например, так называемых «ирландских путешественников» (пэйви) — кочующей этничности в Ирландии и Британии — или народа ениши в Западной Европе. Несмотря на то, что они условно белые и в основном католики, в странах своего пребывания они являются одними из самых дискриминируемых групп, — именно по причине своей незакреплённости.

Ханна Арендт писала о ситуации, когда люди «лишены прав на права», имея в виду беженцев: насколько тесно концепт прав человека связан с национальностью и как легко права человека отбираются национальным сувереном и даже не подразумеваются в тех, кто бежал из своей страны в чужую. Но есть и сообщества/этничности, которые никуда не переезжают, но не вписываются в понятия гражданственности в конкретных странах и за это лишаются прав; ромы — один из нагляднейших примеров. Конечно, не везде ромы живут в гетто и социальной изоляции, и в Европе, и в СНГ их представители получают образование и ассимилируются в городскую среду. Стереотип о ромах как об эндогамной группе, противостоящей мейнстримному образованию, только ограничивает их доступ к образовательным институциям и способствует сегрегации в школах. В «Таких делах» выходил репортаж[185] о том, как в Самаре 78 детей из табора исключили из школы и отказывались принимать обратно, — просто потому что «они же цыгане»; такое прямое лишение прав на образование по причине расизма характерно для многих регионов в России. В исследовании 2020 года показано[186], как сообщество рома в Каталонии видит образование для детей одним из важнейших приоритетов и способствует продвижению женщин в академической карьере. Авторы рассказывают, как существует ромалский не-академический феминизм — на примере отдельных активисток (существующих и в связи с этническими сообществами, и вне их) и правозащитных ромалских организаций. Конечно, если сообщество настолько дискриминировано, как цыгане люли в Киргизии, где они живут в гетто, любое столкновение с милицией может обернуться насилием, а местная школа вмещает только четверть их детей, — люли даже не будут пытаться отдать детей в общие школы, потому что это невозможно, а также потому что от работы детей зависит выживание семейств. Люли — характерный пример гендерных динамик среди разных групп рома; у них традиционно считается, что работать должны женщины и дети, а мужчина занимает роль воспитателя и главы сообщества. Многие из ромалских групп воспроизводят гендерное неравенство, во многих высокий уровень домашнего насилия в отношении женщин; но, как показывает исследование выше, — в отдельных местах ситуация активно меняется. Другое исследование[187] описывает жизнь так называемых «современных цыган», калос, которые живут в Испании и Каталонии; они признаются, что растеряли множество традиционных обычаев, но тем не менее продолжают носить ромалскую идентичность; они довольно интегрированы в жизнь города и сообществ — в основном через механизмы потребления и проведения свободного времени; для них характерен патриархатный режим в семье с главенствующей ролью отца и патрилинеальностью, но молодые девушки этих сообществ подрывают гендерные динамики, отчасти используя свою эротичность. Во время танцев, которые девушки калос исполняют для развлечения сообщества, одна из молодых информанток сказала исследователю: «Мы не танцуем для мужчин, мы танцуем для матерей».

Майкл Уорнер в книге Trouble With Normal в самом начале пишет, что «те, кого заботят политика и нравственность, должны брать отправной точкой перспективы людей в самом низу шкалы респектабельности: квиров, шлюх, трансов и прочих отбросов». Это правило, описанное в том числе интерсекциональной теорией: пока мы не найдём пространства, где на тела воздействует наибольшее число векторов угнетения, мы продолжим средненько улучшать жизнь «нормальных» людей. Мне стало интересно, как живут ЛГБТК+ персоны цыганского происхождения, ведь это люди, страдающие от множественных ксенофобий — как извне, так и изнутри своих сообществ. Находим текст[188], в котором рассказываются истории квирных рома, живущих в Румынии. Одна из героинь, Бьянка, вспоминает, как однажды пришла в единственный гей-клуб в Бухаресте, и там у кого-то украли телефон; охранники подошли к ней и её другу и сказали, что хотят их обыскать; ничего не найдя, они, тем не менее, стали выталкивать их из клуба; проблему удалось решить с помощью менеджера. Бьянка, гендерфлюидная персона, рассказывает, что уже привыкла к обвинениям в воровстве, но особенно оскорбительно это в ЛГБТК-клубе, единственном месте, где подразумевается свобода от стыда и вины для многих людей. Тем не менее дискриминация внутри квир-сообщества и квирных заведений — это то, с чем постоянно часто сталкиваются ромы[189].

Люси Фремлова в подробнейшей диссертации[190] про опыт ЛГБТК+ людей из рома семей приводит историю информантки из одной восточноевропейской страны, которую при попытке попасть в клуб с другими рома друзьями попросили «сделать клубные карты», которых не существует. Ещё авторка рассказывает историю девушки Вероники из Чехии; её мать, чешка, с невысоким уровнем образования и рабочим бэкграундом, влюбляется в чешского цыгана. Все отговаривают её от отношений с ним и стигматизируют за это, но она создаёт с ним семью и в 18 лет рожает дочь; за это от неё отворачиваются все её родственники. Муж довольно быстро идёт по наклонной, спивается, изменяет и чудовищно её избивает на протяжении долгого времени. Наконец они разводятся, и естественно, что мать больше не хочет слышать ни о каких цыганах. Тем не менее дочь предпринимает попытки восстановить связь с отцом, что воспринимается матерью как предательство, а в 17 лет Вероника каминаутится ей как лесбиянка, и мать моментально начинает винить себя за то, что при воспитании дочери рядом не было мужчины, но также она винит «дегенеративный цыганский ген», который, как ей кажется, мог повлиять на ориентацию дочки. В ещё одном интервью трансгендерный парень Доминик рассказывает о том, как начал подвергаться антицыганской дискриминации с тех пор, как начал встречаться с девушкой с выраженной ромалской внешностью, — при том что он сам по происхождению рома, просто со светлой кожей. Он отмечает, что это стало большей проблемой, чем его трансгендерность, — особенно в кругу друзей, принимающих гендерную идентичность, но не свободных от расистских предрассудков. Его девушка рассказывает, как в школе одноклассники планировали облить её белизной, а из недавнего она вспоминает, как их обоих решил напугать водитель на перекрёстке, чуть не сбив.

Другая информантка Ана рассказывает, что ей пришлось делать двойной каминаут: как лесбиянке и как рома (у неё светлая кожа). Она рассказывает, какие ужасные переживания на самом деле вызывает вопрос идентичности у квир-ромалских детей, подростков и взрослых, потому что сообщество, частью которого они являются этнически, как правило, ненавидит и боится вторую часть их идентичности — квирную. Ана говорит, что девушкам и женщинам в этом смысле гораздо тяжелее даже чем геям, потому что во многих рома общинах сохраняются строгие гендерные роли: женщина должна сидеть дома и не получать образование, она не может найти партнёрку в своём комьюнити, потому что это значит изгнание для них обеих, а ещё ей угрожает насильственный брак. Впрочем, насильственный брак угрожает не только девушкам; ещё одна история — про Антонеллу Дуда из восточной Румынии, родившуюся мальчиком; в 14 лет мать собралась его поженить, и он не смог ничего с этим сделать; в брачную ночь пара не смогла «легитимизировать» брак сексуальной связью, потому что жених ощущал себя девушкой и отказался; случился скандал, семья невесты забрала приданое, а Антонеллу отправили на психиатрическое обследование, где диагностировали гендерную дисфорию. В 16 лет она влюбляется в мужчину и соглашается отправиться с ним в Италию[191], где фактически попадает в рабство; романтическая любовь как приманка — одна из стандартных схем для вовлечения девушек в секс-работу, в 2020 году минимум 30 000 румынок занимались эротическим трудом в Италии, половина из них — несовершеннолетние. Через полгода Дуда вырывается из рабства, но ей приходится продолжать заниматься секс-работой, чтобы выжить. Наконец она возвращается в Румынию и становится активисткой за права трансгендерных и квир-рома граждан. Она основала первый в Румынии профсоюз для секс-работников, а в июле 2020-го стала первой транс-персоной, баллотирующейся на государственный пост в Бухаресте.

Мигранты и кочующие этничности — при прочих равных условиях — оказываются наиболее уязвимыми, потому что права человека плотно связаны с национальностью. И что мне кажется завораживающим — именно эти наиболее уязвимые люди делают чуть ли не самый большой вклад в переизобретение межчеловеческих отношений. Многие и многие везут с собой свой домашний национализм и гетеронормативность, — это факт. Но многие уезжают ни с чем и самим своим движением расширяют границы романтических и эротических воображений, устанавливают неожиданные транслокальные связи. В этом смысле квир-мигранты, ещё менее защищённые, чем остальные, делают ещё большую работу. «Квир-мигрантская диаспора» в каком-то смысле воспроизводит «третье место» — термин, предложенный постколониальным исследователем Хоми Бхабха, — пространство, где становятся возможными гибридные идентичности, «место между», где формируется тот самый «неиерархический космополитизм» Брайдотти; более того, квирность, как и мобильность, сама по себе является лиминальным процессом. Конечно, кто-то просто уезжает от дискомфорта, чтобы найти квартиру в Берлине и жить гей-парой спокойную жизнь, не претендуя на политичность. Но многие самим своим движением проблематизируют и существование границ, и необходимость уезжать из одних мест в другие места, и законы, которые регулируют передвижение и возможность номадов любить и практиковать близость. Как пишет Энн-Мари Фортье[192], то, что для многих «leaving home», для квир-мигрантов зачастую «coming home», не покидание дома, а его обнаружение впервые, часто уже во взрослом возрасте. Даже если они не двигаются, квиры всё равно номады, потому что выход за пределы гетеронормативности — это уже путешествие; в этом смысле особо интересен опыт трансгендерных людей[193], которые преодолевают сразу несколько границ — телесных, идентитарных, юридических, государственных. Смещение и перемещение — постоянный мотив в квирной культуре. Я узнал про клип Bronski Beat — Smalltown Boy, когда мне скинули его в твиттере, сказав, что главный герой похож на меня внешне. Он действительно похож, и не только внешне; с разными нюансами я могу напялить на себя классический уже сюжет о том, как простой парень-гей из глубинки уезжает в большой город в поисках лучшей жизни. Поскольку гомосексуальности в культуре уделяется внимания куда больше, чем лесбийству, транс-отношениям и квир-близостям, мы знаем уже очень много об устремлениях таких парней; часто это довольно пугающие картины либидинального гей-лайфстайл-зомби-консьюмеризма. Эта песня стала американским гей-гимном восьмидесятых, и интересно, что в целом её месседж укладывается в героический маскулинный нарратив большого американского путешествия, разве что с налётом меланхолии вместо радости открытий. Всё равно мне кажется, что, когда латиноамериканский парень мечтает о любви в большом европейском городе[194], он одним только этим воображением приближает лучший мир.

А пока можно только читать о случаях насилия в адрес ЛГБТК+ мигрантов в европейских лагерях для беженцев, в частности, в Германии, Нидерландах, Испании, Дании и Финляндии. Сложно уместить это в голове, но те же самые люди, которые бежали, спасая свои жизни от чудовищных условий, вербально и физически нападают на квир-персон, находясь в таком же лиминальном положении, как и они. В некоторых городах начали строить отдельные убежища для ЛГБТК+ людей, в других — проводят образовательную работу среди нападающих. В России квир-беженцам из Средней Азии и Центральной Африки вообще невозможно[195] получить убежище по причине преследования за сексуальную ориентацию или гендерную идентичность. Людей, которых на родине обещают «вывезти в лес и утопить в бочке с кислотой», в России харассят в полиции, оскорбляют миграционные службы и высылают обратно, говоря, что их ВИЧ+ статус угрожает здоровью нации. Тем не менее и в этой стране остаются люди, которые осознанно не хотят из неё уезжать, несмотря на очевидную необходимость. Так, пермяк, попавший на две недели в чеченскую «тюрьму для геев», где его пытали, даже после освобождения заявлял, что останется в России, однако потом ситуация стала настолько небезопасной, что ему пришлось эмигрировать. Совсем пронзительный пример — документальный фильм «Тихий голос» режиссёра под псевдонимом Река Валери про чеченца Хаважа, жертву гомофобной охоты силовиков; узнав о его связи с парнем, они привезли его к его брату и приказали убить; брат не смог, избил и дал ему исчезнуть; при помощи правозащитных организаций Хаваж оказался в Бельгии, но из-за пережитого стресса потерял возможность говорить. Там он меняет квартиры и отели каждые несколько дней, слушает голосовые от матери без возможности ответить (это небезопасно) и, очевидно, находится в глубокой депрессии из-за полной потери идентичности и отсутствия опоры. В интервью автор фильма рассказывает, что позднее Хаваж вернул себе голос, нашёл работу и близкого человека — как и многие квир-мигранты в Европу[196].

Тахар Бенжеллун, марокканский писатель, в 1977 году написал книгу La Plus Haute des Solitudes («Высочайшее из одиночеств») про североафриканских трудовых мигрантов в Париже. Он пишет:

«От этих людей, оторванных от родного дома, земли, семьи, культуры, требуется только их рабочая сила. Остальное никого не интересует. Остальное — это очень много. Попробуйте измерить потребность быть принятым, любимым, признанным: потребность жить среди своих. Потребность в любви к земле, в дружбе с солнцем. Никто не хочет знать, хотят ли эти тела чего-то… Этим людям, пришедшим из другой культуры, отказывают в праве на эмоции и желания… их бытие как желающих субъектов отрицается, их воспоминания аннулируются».

Бенжеллун, переехав во Францию, какое-то время работал социальным психиатром, на практике он обнаружил, что довольно много североафриканских трудовых мигрантов страдают от импотенции на психологической почве. Он написал книгу, чтобы понять, почему так происходит и что это значит для них. Эти мужчины, часто малограмотные, приезжали в основном без жён (как и в России сегодня, и во многих других странах, в приезде семей целиком не заинтересованы ни работодатели, ни государство) и, лишённые поддержки расширенных семей, работали в откровенно адских условиях, будучи ещё и регулярными жертвами расизма; единственная возможность практиковать близость — в борделях, откуда мигранты выходят с чудовищным чувством вины; всё это приводит их к импотенции, и они вынуждены искать психиатрической помощи. Почему это такая большая проблема? Дело в том, пишет Бенжеллун, что для североафриканских мужчин (которые в открытую говорят о своём доминирующем положении над женщинами) вся их идентичность выстраивается вокруг сексуальной потенции, возможности завести ребёнка; в сексуальной силе — мифический источник власти и авторитета. Невозможность размножения — значит предательство матери, которая занимает особое место в воображении этих мужчин. Потерять потенцию — значит потерять идентичность, себя и даже смысл жизни.

При этом для этих мужчин даже не считается особо зазорным заниматься гей-сексом — это допустимо, пока он на втором плане, пока это дешёвая замена основному сексу с женщиной; он может приносить релакс ненадолго, но он не может являться источником самоценности для этих мужчин, а значит, неспособен побороть ту онтологическую тревогу, которая возникает у них при потере вирильности. Бенжеллун пишет, что ярость этого загнанного в угол мужчины направлена не на окружающих, как стереотипно думается, а на себя самого. И я думаю в связи с этим про мигрантов в России — узбеков, таджиков, киргизов и остальных. Про них говорят «они приехали сюда работать» — но что это значит? Многие из них задерживаются на год, два, пять лет. Значит ли это, что человек должен пять лет жить в строительном вагончике или хостеле с десятью другими людьми и забыть про радость? Оставленные на родинах жёны, как правило, вообще не имеют возможности завести любовников из-за плотного контроля расширенных семей, оставаясь на несколько лет без реализации эротических и телесных желаний; у мигрантов, как мы выяснили выше, есть возможность найти вторую жену или временную партнёрку; но всё равно условия их жизни — это тотализующий отказ им в праве желать. Тохир Каландаров пишет[197], что «у таджикских мигрантов в России деформируется частное пространство — в сторону расширения, процесс приобретает нередко экстремальный характер. Речь идет о сексе в общественных местах, который британский социолог Тим Эдвардс называет „нечастным“». Каландаров цитирует одного из информантов:

«Честно говоря, мы не имеем места, где бы могли заниматься сексом спокойно. С той юной девушкой у нас только первый контакт случился в гостинице, а дальше мы занимались сексом только в парке. Большой парк находится рядом с нашей квартирой. Обычно мы устраиваем свидания там. И когда чуть стемнеет, то можно уже будет спрятаться за деревьями и наслаждаться».

Мало кому интересно думать об этом, проще двигать ксенофобскую телегу о том, что большинство изнасилований совершают мигранты; и хотя это очевидно не так, также очевидно, что к ним гораздо внимательней присматривается полиция, и так не только у нас. Авторки книги Feminism for 99 % пишут, что «криминальная система непропорционально сосредоточена на бедных и рабочих цветных мужчинах, включая мигрантов, оставляя белым воротничкам возможность спокойно насиловать и избивать»; это также разрушает жизнь женщинам, остающимся без поддержки и вынужденным передвигаться на огромные расстояния, чтобы навещать заключённых. Само собой, это не значит, что за совершённое насилие мигрантов не надо наказывать; это значит, что огромное количество насилия может быть предотвращено бережным отношением к условиям, в которых существуют люди.

Ролан Барт сравнивает субъекта, произносящего раз за разом «я тебя люблю», с Аргонавтом, который перестраивает свой корабль так, что каждая новая итерация не имеет ни одной общей щепки с предыдущей, и тем не менее он остаётся тем же самым. Миф об Аргонавтах повествует, как несколько десятков греческих героев отправились на корабле Арго в Колхиду, чтобы добыть золотое руно. В свою очередь, миф о золотом руне, как считается, вдохновлён способом добычи золота на Кавказе, когда овечью шкуру погружали в речной поток и на ней оседали золотины. Писательница Мэгги Нельсон, опираясь на Барта, свою жизнь и другие источники, в 2015 году написала книгу «Аргонавты», в которой любовь предстаёт постоянным процессом становления. В 2008 году Нельсон женится на гендерфлюидном художнике Гарри Додж в знак протеста против рассматриваемой тогда поправки, грозящей запретить однополые браки в Калифорнии. В 2011 году она беременеет при помощи донорской спермы, а Додж начинает процесс перехода, принимая тестостерон и проходя через операцию по удалению груди; она описывает это как «лето наших меняющихся тел: ты маскируешься под парня, я под беременную». Она цитирует Гарри, который говорит о своём переходе: «Я никуда не направляюсь» (I’m not on my way anywhere), примерный номадический субъект. Нельсон и Додж не особо куда-то ездят, но их жизнь — это огромное путешествие, и групповое, и частное. Они вместе заняты построением своей квирной семьи, но и каждый из них одновременно формирует свою — «будь она составлена из товарищей, менторов, любовников, бывших, детей или нечеловеческих животных». Книга Нельсон всё время возвращается к сопротивлению «ассьюмингу» — когда что-то предполагается прежде вопроса, считается самоочевидным; особенно завораживающе читается, как она ставит под вопрос любовь и вообще отношение к своему будущему ребёнку. Это может быть так себе метафорой, но Нельсон с партнёром такие же трудовые мигранты — пересекающие множественные границы, чтобы выполнять физический и эмоциональный труд в условиях уязвимости — если не экономической, то онтологической.

Письмо Нельсон — завораживающий пример автоэтнографического метода, который хочется похитить. Написав о ней, я почти автоматически начинаю собирать в голове, что я родился и прожил 21 год в Благовещенске, это небольшой город прямо на границе с Китаем — на другой стороны реки Амур находится город Хэйхэ, за последние двадцать лет превратившийся чуть ли не в мегаполис, пока Благовещенск только уходит под землю с деревянным частным сектором в центре. Я ни разу так и не был в Китае, но в детстве частью реальности были «кирпичи» и «фонари» — частные предприниматели или люди, им помогающие, которые выезжали в Китай затариваться баулами шмоток и техники, чтобы перепродавать это в России. Мой отец этим не занимался, но в какой-то период они с товарищем стали ездить в соседние города продавать очки: Хабаровск, Белогорск и особенно Владивосток — он был наиболее перспективным. Товарищ был жулик и прохиндей, быстро спился, но у него была специальная техника демонстрации очков, о которой отец рассказывал с восхищением: показывая товар покупателю, он брал в руки очки и с трёх-пяти метров кидал их в стену. И они никогда не разбивались и не царапались; это приносило нормальные деньги. В Благовещенске был центральный рынок, целиком занятый китайцами, и у них тоже были свои приёмы; например, чтобы доказать подлинность фейковой обуви, они подносили зажигалку к подошве и указывали на то, что она не плавится, а значит — качественный материал. Когда я впервые в жизни покупал чемодан, чтобы уехать из Благовещенска, на том же рынке минимум 10–15 китайцев, втюхивая мне чемодан, клали его плашмя на пол и начинали яростно на нём прыгать, показывая, насколько он крепкий; после такого было дико неловко выходить и говорить, что я поищу ещё; я хотел сильно сэкономить и торговался, навернув по рынку кругов шесть; в какой-то момент продавец, которому я примелькался, смеясь и показывая на меня своему коллеге, крикнул: «бери чемодан, мущщина не мущщина». Так я узнал, что для мигрантов, которые казались мне бесполыми, тоже важна гендерная бинарность. Пока отец занимался торговым номадизмом, мать сидела дома с детьми; когда дело не шло, она устраивалась на работу, связанную с заботой, — ухаживала за пожилыми и лежачими женщинами. Некоторые женщины не практикуют трудовую миграцию, а некоторые практикуют — в октябре 2021-го вышел текст[198] про женщину, которая в Благовещенске занимается спасением девушек из Амурской области, обманом или силой увезённых в Китай и принуждаемых заниматься секс-работой вместо обещанных позиций танцовщицы, официантки или хостес. Полиция, когда к ней обращаются за помощью, называет таких девушек проститутками и считает это нормальным поводом для бездействия.

В итоге я купил чемодан и, повторяя сценарии многих квир-парней (из регионов и не только), для которых в таком возрасте и с таким уровнем экономической и социальной защищённости встречаться и жить с парнем даже не рассматривается как реалистичный вариант, я переехал из Благовещенска в Новосибирск, чтобы жить с партнёркой, а через полтора года так же переехал в Петербург, чтобы жить со второй. Ещё не зная слова «квир» и концепции «флюидности ориентации», я определял себя открытым геем, партнёрки знали заранее, и это как-то не было препятствием. В какой-то момент — и существенным толчком к этому стала книга Нельсон — я вообще перестал видеть онтологическую разницу между гетеросексуальными отношениями, гетеронормативными отношениями (которыми может считаться, например, пара из закрытого гея и гетеро/бисексуалки или лесбиянки) и квир-союзом, в котором, например, парень с открытыми гомоэротическими предпочтениями находится в партнёрстве с гетерофлексибл-девушкой. В любой из этих конфигураций может быть низкий или высокий уровень сексуального влечения между партнёрами, никак не связанный с ориентацией — мы прекрасно знаем, как чуть ли не в каждой второй гетеросемье секс начинает исчезать через год-два; в любой из этих конфигураций любой из партнёров может чувствовать себя обделённым по тем или иным причинам и, наоборот, одаренным по другим; и те, и те могут быть длительными или короткими. Я совершенно точно гомоэротичен, но, сравнивая свои хукапы с парнями без особого эмоционального вовлечения и секс в длительных партнёрствах с девушками, я не уверен, что смогу лучше оценить первые; но у других людей будет иначе — это прекрасно. Короче, всякие отношения — путешествие через границы и одновременно картирование ландшафтов. Вместе с этим есть целая традиция лавандовых браков, часто довольно чудовищная, когда закрытые геи в гомофобных обществах находят себе «бороду», не заботясь об эмоциональном, физическом и сексуальном состоянии своего «прикрытия»; такая схема оставила очень многих женщин несчастными и разбитыми, особенно в период, когда разводы ещё не были так доступны; ещё одно доказательство того, насколько женщины более уязвимы, даже когда на мужчину влияют другие векторы подавления. И я знаю по себе, что недостаточно быть homo, или queer, или продвинутым, или негетеронормативным, чтобы не быть источником типично маскулинной эмоциональной недоступности, давления и абьюза в паре. Та или иная идентичность мало что гарантирует и мало от чего защищает. Мне очень нравятся «Аргонавты» и мне нравится миф об Аргонавтах, особенно через номадическую оптику, потому что этот сюжет обещает становление другим для других; сегодня Аргонавты плывут не за руном, а просто так или с чем-то. Я сейчас думаю о формулировке деколониальной исследовательницы Марии Лугонес, которая предлагала «путешествовать по мирам других людей с любовью».

Семья

Самое опасное место

Союзу Мэгги Нельсон с Гарри Додж уже тринадцать лет — и пусть всё хорошее не заканчивается; как видно на их примере, фигура семьи обладает настолько притягательной силой, что вовлекает в легитимацию и воспроизводство себя даже квирных людей, которые всё понимают про дисфункциональность семейного института. Нельсон спрашивает: «Когда и как новые типы родства копируют старую нуклеарную семью, а когда и как они радикально реконтекстуализуют её, переосмысляя родство?» Этот вопрос всё время возникает в разговоре о семье и её кризисе между как минимум тремя полюсами: сторонниками защиты и укрепления семьи, сторонниками реформы семьи и активистами за её отмену. Эта глава могла бы быть очень короткой и состоять из пересказа одного исследования ООН[199], проведённого в 2018 году; текст об этом исследовании в журнале Time вышел[200] с заголовком «Дом — самое опасное место для женщин в мире». Там такие цифры: из 87 000 женщин, убитых по всему миру в 2017 году (речь идёт только об официально зарегистрированных случаях), 58 % были убиты их интимными партнёрами или членами семьи; из всех людей в мире, убитых в 2017 году интимными партнёрами, 82 % — женщины[201]. То есть примерно по 137 женщин каждый день в 2017 году убивали люди, с которыми они состояли в партнёрстве/семье. Если это не повод прямо сейчас заняться радикальной реформой семьи, тогда я не знаю, какой нужен повод, гей-угроза?

Но проблема с семьёй гораздо глубже «традиционных семейных ценностей», которыми кормят жителей России, где наследие домостроя мешает принять закон о домашнем насилии. Мы видим на примере стран, где уровень насилия ниже, а понятие о семье расширяется в пользу однополых и полигамных союзов, что это не решает проблемы ни семьи как таковой, ни индивидуализированного общества, базовой ячейкой которого считается семья. Проблема с семьёй складывается как минимум из двух частей — её роли в воспроизводстве капитализма и режимов неравенства, а также её принудительного характера. Дисфункциональная нуклеарная семья как сконструированный политический институт влияет не только на людей, которые в неё добровольно или недобровольно вступают, но и на тех, кто не хочет, не может или кому отказывается в праве в неё вступать.

В шестой главе книги Ульриха Бека и Элизабет Бек-Герншейм Individualization представлена хронология того, как мы докатились до современного формата семьи. В доиндустриальных обществах люди в основном жили в расширенных многопоколенческих семействах, сосредоточенных вокруг сезонной работы; домохозяйства были самодостаточными, отдельный человек был ценен как функция в достижении устойчивости семьи или сообщества; это были тесно связанные структуры родства, и хотя насилие, злость и отвращение друг к другу вообще не были редкостью, генеральное чувство таких больших семей и сообществ — взаимозависимость. Наступает индустриализация, появляется трудовой рынок, и расширенная семья рассыпается: ориентированная на производительность система берёт за точку отсчёта отдельного человека, а не комьюнити; формируются новые принципы зависимости: мужчина отправляется на завод зарабатывать family wage, от которой зависит женщина, исполняющая домашний труд и заботу, без которых невозможна ежедневная жизнь мужчины и их детей. С конца 19 по середину 20 вв. в разных странах начинает появляться велфэр-стейт, обеспечивающий какую-то минимальную защищённость людям внутри или вне семей, даже если у них не ладится с рынком труда; это дало ещё один толчок к индивидуализации — многие получили новую степень свободы от семейств. Где-то это случилось позже, где-то раньше — как в СССР, на заре которого мерцали инициативы по полной отмене семьи и появлялись структуры расширенной поддержки, правда, к 30-м годам свернувшиеся с традиционалистским поворотом. Затем женские движения вкупе с повышением доступности образования и социальной защищённости, с одной стороны, запустили процесс эмансипации, с другой — возложили на женщин ответственность «заниматься своей жизнью» в условиях высокой прекарности, — и вот ещё одна ниточка, связывающая семьи, становится уже не такой тугой, внутри семейства становятся видимыми как минимум две разнонаправленные индивидуальные биографии. Разламывается «единство времени и места», внутри которого до этих пор практиковалась семья; с появлением у каждого члена семьи своих целей, своих мест заработка/образования/досуга, начинают приходить в рассинхрон их темпоритмы и пространственные ориентации; семья ежедневно делается одновременно в разных местах, а процесс её делания становится постоянным актом балансирования и переуточнения условий, — если люди внутри неё вообще способны на такую коммуникацию. Нарастают потоки миграции, становятся реальностью трансграничные и мультикультурные семьи, которые могут практиковать сотни разных сценариев пребывания в той или иной стране: аккультурации, интеграции или номадизма. Появляется оральная контрацепция, сексуальность отрывается от брака и рождения детей, — начинает падать количество заключаемых браков и расти количество разводов, люди живут друг с другом всё меньше и меняют партнёров всё чаще, становятся допустимыми адюльтеры и хукапы, а экономическое неравенство и неустойчивость никуда не исчезают. К текущему моменту всё это приводит к тому, что миллион вопросов в процессе делания семьи, которые раньше решались в автоматическом порядке — насилием, социальным устройством, отсутствием выбора, решением старших родственников, — теперь встают перед людьми, делающими семью; ответы на эти вопросы могут быть найдены в опыте других семей, но релевантность такого опыта с каждым годом падает под свидетельствами неустойчивости семьи вообще, а количество вопросов только растёт.

Ситуация такова, что единый сценарий построения семьи исчез, но общества и государства продолжают делать вид, как будто он существует и подходит всем. Люди продолжают жить в иллюзии, что семья — это натуральный способ организации общества, что она складывается естественным образом сама по себе, что к ней в текущем виде есть биологические предпосылки, что она необходима для воспроизводства популяции, что семья нужна каждому, чтобы жить. Шуламит Файрстоун объясняет[202], что семья продолжает быть этим гигантским счастливым объектом за счёт слоёв романтической мистификации: один слой перекрывает тревогу о чудовищном уровне домашнего насилия, другой размывает всеобъемлющую роль государства в регулировании семьи и брака, третий — скрывает экономический контракт, на котором основана семья, а также разделение труда, которое ждёт её членов, и тяготы рождения и воспитания детей. И когда молодая жена говорит «я не ожидала», её близкие, уже социализированные в это уютное рабство, всегда рядом, чтобы ответить: «а что ты хотела / а ты думала, будет легко». Я не хочу углубляться в описание современной нуклеарной семьи, потому что нас ждут вещи поинтереснее; но я бы хотел задержаться на том, кто на самом деле заинтересован в семье сегодня; потому что, когда люди говорят «мне нужна семья», они говорят чужими словами.

Базовым принципом существования расширенных структур родства в России и в мире был «человек для семьи». С появлением нуклеарной семьи в процессе индивидуализации стрелочка разворачивается, теперь «семья для человека». Но давайте посмотрим на Советский Союз после тридцатых и далее: напряжение консервативного поворота не допускало существования любых автономных структур принятия решений, конкурирующих или параллельных государству; семья тоже не могла быть таким институтом — ни крестьянская, ни городская; здесь появляется третий принцип — «семья для государства». Изящно сцепив семью с властью, советский режим через истерические морализаторские жесты полез в уже-не-личную жизнь: ограничение разводов, запрет абортов, контроль морального облика, товарищеские суды, поддержка целомудрия официальной культуры и так далее. Я часто гуляю по улице Маяковской и недавно заметил, что на фасаде роддома огромными буквами надпись: «250 лет на службе Отечества». Сегодня корпоративное государство в России придерживается похожей стратегии контроля с переменным успехом, но это не значит, что «семья для государства» существует только в авторитарных режимах. У современной семьи очень крепкая связь с любой нацией и нациостроительством. Это хорошо видно на примере Японии, как показывает исследовательница Акико Хасимото в книге[203] про японские семьи, описывая вход Японии в модерность в конце 19 века. Переходя от периода Эдо с его феодальным устройством к периоду Мэйдзи с более централизованной властью, новые лидеры придумали, что для построения сильной нации было бы круто распространить семейную систему ие, которая в основном практиковалась элитой и самураями, на всё население, тем самым взяв под контроль семейную жизнь всей страны. До принятия нового гражданского кодекса в 1898 году обычные жители не имели права на фамилию, а с его принятием появляется общенациональная система гражданской регистрации косеки, единицей которой становится семья под общей фамилией, — само собой, фамилией мужа, потому что мужчина в системе ие является главой семьи; если семья из трёх поколений — самый старший мужчина является самым главным, привилегии и авторитет передаются, конечно, по мужской линии. Официальное введение системы ие уничтожило эгалитарность в родстве: у женщины отобрали право владеть собственностью и влиять на принятие решений, новая семья крепко засадила её к домашнему очагу и укрепила гендерное разделение труда. Через идеологическую накачку семейной темы власть закрепила образ императора как главного отца нации, а нации — как одной большой семьи, исходящей корнями от императорской.

Другой пример — колонизация Америки и то, как, в зависимости от целей, колонизаторы применяли семейные политики в отношении коренного населения или, позднее, мигрантов и рабов, о чём рассказывает[204] исследовательница коренных народов Ким Толбир. Там, где прямой геноцид уже не был возможен, колонизаторы рассматривали «красных» индейцев как способных к «обелению» и интеграции в национальное тело. Чтобы освободить под себя землю, которой коллективно владели племена и сообщества индейцев, евроамериканцы религиозными и государственными инструментами насаждали брак, нуклеарную семью и моногамию; эта модель предлагалась туземцам как более цивилизованная, она же позволяла окончательно подкосить их демографию, делить землю и воровать их детей. Ещё один пример описывает Максин Бака Зинн[205], — как «семейные ценности» белых не распространялись в США на темнокожих, латиносов и азиатских мигрантов, — их мужчинам не была доступна «семейная зарплата», которую платили белым, поэтому около 50 % темнокожих женщин участвовали в рынке труда в 1880-м, в сравнении с 15 % белых женщин. Семьи мигрантов часто насильно сепарировались, им были недоступны меры социального страхования, их сообщества не рассматривались как существенные. Зинн пишет, что расиализованные женщины были жертвами патриархального режима, но не были защищены буфером патриархальной семьи. Ещё пример[206] — период после отмены рабства в США и переход от плантаций к издольщине; освобождённым темнокожим навязали нуклеарную семью и официальный брак, чтобы оформить новое поколение рабочей силы на земле, а также чтобы снять с государства всю ответственность за дальнейшую жизнь только что эмансипированных людей; с одной стороны, семья евроамериканского типа значила для этих людей новый социальный статус граждан, а не собственности; с другой — законы, регулирующие бигамию, измены и «защиту детей», стали вовсю использоваться против темнокожих, чтобы сажать в тюрьму мужчин, отказывать вдовам в пенсиях и забирать детей в почти рабский «ученический труд». Короче говоря — в зависимости от того, нужно вам просто расчеловечить или посадить под полный контроль ту или иную группу людей, — семья придёт на помощь.

Ну хорошо — нации построили, собрали людей в нуклеарные семьи вне зависимости от их желания, — вроде бы можно отвалить от семейств и дать им воспроизводиться спокойно. Но поскольку семья это искусственный конструкт, она имеет свойство всё время расползаться под реальностью, угрожая стабильности. Современное государство не убирает руки с семьи ни на секунду, и это часто приводит к довольно смешным коалициям. Мелинда Купер в 2017 году выпустила книгу Family Values[207], в которой описывает удивительный процесс объединения неолибералов и неоконсерваторов в США вокруг общего проекта сохранения (или, скорее, реконструирования) семьи. Из российского контекста кажется, что эти движения несоединимы — ведь «либералы за геев», а «консерваторы за политику воздержания». Но Купер показывает, как цели этих двух движений для укрепления собственной гегемонии зависят друг от друга: с одной стороны, замещение социального государства полной приватизацией снабжения, чтобы выживание семейства было только его проблемой, с другой — укрепление дисциплинирующего механизма, который выстраивает людей в иерархию по полу, возрасту, расе и сексуальности. Этот проект, по мнению Купер, зарождается в семидесятые с инфляционным кризисом и укрепляется во время эпидемии СПИДа, а затем — с инновациями семейного контроля типа распространения студенческого кредита и социальной поддержки через религиозные группы.

В современной России «семейные ценности» — это тоже, в основном, медиа-истерика корпоративного государства, которое, конечно, вообще не волнуется за семьи, зато не прочь залезть лапами в частную жизнь тех, кого оно считает угрозой своей устойчивости[208]. Оно замалчивает эпидемию ВИЧ и эпидемию домашнего насилия, кидает рожающим мигрантам по 20 к за ребёнка и забывает о них, запрещает бэби-боксы и трансграничное усыновление, отказывается вводить сексуальное образование в школах, не говоря уже об общей экономической ситуации, загоняющей население в медленное умирание. Судя по опросам, в 2019 и 2020 году главной причиной разводов в России стали финансовые проблемы и невозможность прокормить семью — так ответили 46 % опрашиваемых; на втором месте (22 %) — измена и ревность, на третьем (21 %) — отсутствие взаимопонимания. В 2013 году тех, кто называл финансовые проблемы причиной распада семьи, в России было всего 21 %. Но вместе с этим увеличение благосостояния членов семьи повышает вероятность развода: если женщина перестаёт быть экономически зависимой, ей легче выйти из абьюзивных или надоевших отношений. В большинстве посткоммунистических стран 90-е знаменовались возрождением традиционализма в противовес «навязанному коммунизмом эгалитаризму», но, как поясняет Татьяна Журженко[209], вся эта идеология традиционных гендерных ролей — просто жест государства по маскировке передачи семьям заботы о себе и своих близких, по самоисключению власти из процесса социальной поддержки. Когда начинают говорить про «важнейшую роль семьи в обществе», — это значит, что государство хочет сэкономить.

Предложение буквально отменить семью приписывают ещё Марксу с Энгельсом, но это следствие не совсем корректного прочтения фрагмента «Коммунистического манифеста», где авторы скорее защищают коммунистов от обвинений буржуазии в «стремлении отменить семью» и указывают, что буржуазия уже сделала это за них. Однако социал-утописты действительно подхватили эту идею довольно давно, и она снова становится актуальной в 60-е и 70-е годы, уже став требованием части феминистского движения; к экономическому анализу семьи добавляется гендерный, складывается крепкая теоретическая база, чтобы стало понятно, насколько нуклеарная семья — неестественная и часто вредная конструкция, сколько насилия она производит и сколько людей оставляет без поддержки. Внутри феминизма возникает дискуссия — на одном полюсе те, кто призывает к отмене института семьи, на другом — призывающие к расширению её понятия, как предлагала Сьюзен Окин, в сторону менее эксклюзивного, менее идеализируемого и более эгалитарного.

В 1971-м британский психиатр Дэвид Купер, представитель антипсихиатрического движения, выпустил книгу The Death of The Family. Это движение, и особенно книга Купера, обращало внимание на то, что корень проблем не в поломках людей и отношений внутри семей, а в том, что сама структура нуклеарной семьи и её функция в капиталистическом обществе приводят к психологическим искажениям и разрывам. Иногда, конечно, эти поломки могут восприниматься как прорывы — когда персона действительно начинает понимать, что происходит[210]. Купер видит основное значение семьи в том, что она распространяет властную парадигму подчинения на всех членов общества; когда рождается ребёнок, задача семьи — внедрить в него особый тип конформизма, настройку на подчинение внешнему авторитету и отсутствие вопросов к нему; исследователи патриархата так же описывали процесс гендерной социализации в семье — мальчикам запрещают проявлять нежность, девочкам — самостоятельность. Основным психологическим эффектом от рождения и воспитания в семье Купер называет страдание от недостатка личной автономности (каждый из нас знает достаточно людей, которые по совету или настоянию семьи выбрали какую-то «реальную» профессию, потратили 4–5 лет на ненужное образование или совершили любой другой недобровольный выбор, за который расплачиваются долгими походами к терапевтам). В 1982 году выходит книга Мишел Барретт и Мэри Макинтош The Anti-Social Family[211], которая тоже уводит фокус с семьи на семьецентричное устройство общества и гегемонию семейной идеологии. Один из важнейших аргументов этой книги в том, что семья, будучи фундаментом современного общества, по своему устройству антисоциальна; в обществе было бы гораздо больше распределённой заботы, любви и обмена, если бы не претензии семьи на эксклюзивность в этих процессах. Стратегия, которую предлагают авторки, заключается в реализации политик, поощряющих разнообразие вариантов отношений, перераспределение юридических и экономических привилегий от семей к сообществам, ревитализацию публичной сферы и прекращение поддержки идеологии семейности с её фокусом на домашней жизни.

Но с 70-х по 90-е к феминисткам, которые выступают за сохранение и расширение понятия о семье, присоединяется огромная часть ЛГБТ-движения, которому в некоторых странах была необходима хотя бы декриминализация. Доступ к официальному институту брака начинает рассматриваться как способ легализации в обществе геев, лесбиянок и квиров. Кажется, что это может решить для однополых и ненормативных союзов вопросы наследования и раздела частной собственности, разного рода экономических льгот, существующих только для партнёрств, вопрос приёмных детей и репродуктивных прав, доступа в тюрьму или реанимации — и так далее. На какое-то время дискуссия о полной отмене семьи затихает. В феврале 2004 года Американская антропологическая ассоциация делает следующее заявление в ответ на призыв президента Буша принять конституционную поправку, запрещающую гей-браки как угрозу цивилизации:

«Результаты более чем столетнего антропологического исследования домашних хозяйств, родственных отношений и семей в разных культурах и во времени никак не поддерживают мнение, что цивилизация или социальные порядки зависят от брака как исключительно гетеросексуального института. Напротив, антропологические исследования подтверждают вывод о том, что огромное количество типов семей, включая семьи, построенные на основе однополых партнерств, могут способствовать стабильному и гуманному обществу».

Освободительные гей-движения добиваются успехов, и, начиная с легализации гражданских однополых союзов в Дании в 1989 году, к моменту выхода этой книги в 31 стране мира легальны однополые браки и ещё в 19 странах — гражданские союзы и зарегистрированные партнёрства, — конечно, со своими нюансами относительно экономических и репродуктивных прав: в некоторых странах именно официальное признание однополых союзов привело к явному запрету удочерения/усыновления ими. В целом прогрессивная политика в разных странах действительно сделала ситуацию немножко посвободнее; в той же Японии, к которой мы обращались выше, с одной стороны, тенденции индивидуализации увели вниз количество заключаемых браков и повысили возраст вступления в них, а с другой — всё больше людей экспериментирует с формами сожительства — такими, как нео-кеккон, «нео-брак», когда супруги принимают в семью своих друзей и живут вместе. Даже в России альтернативные форматы сожительств перестают восприниматься обществом как что-то опасное. Значит ли это, что дискуссия 70-х наконец разрешена, вопрос о полной отмене семьи больше не релевантен, и остаётся только ждать и бороться, пока прогрессивная политика Нидерландов распространится на весь остальной мир? Увы, кажется, что нет, и это особенно ясно после пандемии коронавируса, когда по призыву государства все засели по домам со своими семьями[212].

Исследовательница Кэти Уикс считает[213], что, несмотря на изменения в легальном и культурном понятии семьи, произошедшем за последние 50 лет во многих странах, три основных компонента семейной парадигмы продолжают существовать нетронутыми: приватизированная система социального воспроизводства, парная форма семьи и био-генетическое понятие о родстве. То есть семья — это (уже даже необязательно гетеросексуальная) пара человек, которая должна (с минимальной или вообще без помощи государства) заботиться о себе и воспитывать биологически родных детей (для однополых союзов существует искусственное оплодотворение и суррогатное материнство). Во-первых, эта предустановка делает в разной степени общественно или юридически недопустимыми все другие формы родства и союзов: даже в языке негативно закодирована «неполная семья» или «мать-одиночка» (хотя одиночное материнство или отцовство вполне может быть по выбору), не говоря уже о семье с тремя или более родителями, со-родительстве с друзьями, о семьях с неродными детьми или без детей вообще. Но давайте посмотрим на остальные эффекты семейной идеологии.

Во-первых, пишет Уикс, семья как форма принадлежности, сосредоточенная на биогенетическом родстве, натурализует социальные иерархии и одомашнивает конфликты, которые из-за них происходят. Здесь работает та же схема с биодетерминизмом, как и с любовью и сексом: люди уверены, что семья это «естественно», а значит, естественно и всё в ней — неравный труд (в том числе репродуктивный), экономические зависимости, насилие, подчинение детей, парная структура, незащищённость мигрантов и номадов. Семья, представляемая «натуральной единицей», как бы даёт «природное алиби» социальным отношениям власти, которые на неё влияют, и затемняет силы, которые формируют неравенства. Кроме биологического родства, современная семья зависит от процесса индивидуации. Выше я рассказывал, как Ульрих Бек описывает процесс разъедания семьи неолиберальным индивидуализмом; в итоге получается общество, состоящее из маленьких семейных юнитов, не особо связанных между собой. Индивидуализированные семьи производят такого же индивидуализированного субъекта с потребностью формировать тесные связи один-на-один, они увязывают индивидуальное сознание с частной собственностью и приватной сферой: места, где человек может получить поддержку и эмоционально зарядиться, сужаются до работы и семьи; эта маленькая группа из 2–3 человек считается способной удовлетворить все социальные, физические и эмоциональные запросы индивида, высасывая соки из публичной сферы, оставляя другие институции заброшенными. Привилегия семьи отрезает людей от альтернативных форм социальности; жена сидит с подругами, но звонит муж и требует идти домой, она подчиняется, и даже не потому, что он абьюзер, а потому, что родственники настаивали, что нужно проводить больше времени с семьёй, а у неё нет причин, чтобы не верить родственникам, ведь они единственные близкие люди, даже если она смутно чувствует подвох.

Кульминацией натурализации и индивидуации семьи является её приватизация. Она реализуется через вынос за пределы понятия оплачиваемой работы всего того домашнего, репродуктивного и комьюнити-труда и заботы, которые делаются «вне офиса»; этот «невидимый труд» уже давно и хорошо изучен в фем-теории. То, что (в основном, но не обязательно) женщина делает дома — убирается, готовит еду, ездит за продуктами, 9 месяцев вынашивает ребёнка и 18 лет его растит, поддерживает членов семьи эмоционально, решает уроки, вникает в проблемы близких, посещает родительские собрания, заботится о детях, пожилых, инвалидах, о соседях, о себе, — все эти вещи, несмотря на то, что они требуют чудовищного количества усилий, — не просто не считаются за работу, которая должна быть оплачена, но подразумевается, что на эти вещи у персоны откуда-то возьмутся время и силы помимо пятидневной занятости на оплачиваемой должности. Фокус в том, что без всего этого неоплачиваемого труда государство и рынок просто не могут существовать, потому что, как объясняет теория социального воспроизводства[214], это необходимая ежедневная работа по производству жизни. Тем не менее в экономическом смысле работа и домохозяйство разделены; государство и рынок исключают себя из помощи последнему, потому что это как-бы-частная сфера, — зато они всегда рады её отрегулировать. Особенно хорошо приватизация видна на примере выращивания детей: оно натурализовано как не-работа, индивидуализировано как личный выбор (хотя вся культура, пропитанная семейной идеологией, буквально орёт о том, что цель семьи — рожать, а ребёнок это счастье) или стиль жизни, и вся экономическая, эмоциональная и физическая ответственность ложится только на семью с минимальной или отсутствующей помощью от государства и рынка, хотя этот ребёнок — потенциальный работник, потребитель, армейский или государственный служащий. Приватизация семьи — ключевая её характеристика сегодня. Мы видим, что чем более демократичной она становится, тем она более частная; можно дать квирам возможность регистрироваться в союзы — государству это ничего не стоит, — но репродуктивный труд, производящийся в союзах, так и остаётся на плечах их маленькой индивидуализированной ячейки.

Наконец, подразумевается, что семья — это романтический и сексуальный союз двух человек. Двое — это эффект натурализации: два человека необходимы и одновременно достаточны для рождения потомства. Но, как мы выясняли выше, на протяжении истории человечества до 18–19 вв. люди крайне редко жили только вдвоём — они зависели от расширенных семейств и сообществ, которые зависели от них, и могли рассчитывать на их помощь. Сегодня же моногамная пара изображается самодостаточной: подразумевается, что в городской среде каждый способен найти единственного человека, который будет сексуальным и романтическим партнёром, домашним сожителем, со-родителем, со-работником, компаньоном и эмоциональной опорой одновременно. Все остальные социальные отношения отсекаются и считаются не такими важными. Однополые союзы, которые считаются более осознанными и эгалитарными, как показывают исследования, вообще не защищены от инерционного воспроизводства гетеронормативных иерархий и уж тем более — социальной изоляции. Сегодня всё больше распространяются практики, которые теоретически подрывают диадическую структуру семьи, — полиамория, сородительства с друзьями и асексуальными партнёрами, всё больше одиноких родителей по выбору. Такие практики могут быть, а могут не быть подрывными; самые медийные полиаморы в России, которых я знаю, — максимально укоренённые в неолиберальном индивидуализме и психологическом дискурсе люди; их заботит «бережное отношение друг к другу и баланс интересов». Часто полиаморная структура просто копирует логику парной и ещё больше укрепляет индивидуализм семьи — втроём или вчетвером легче справляться с производством жизни, так зачем инвестировать во внешние сети заботы?

Итого: людей насильно собирают в изолированные ячейки и накладывают на них обязанности, с которыми они физически не могут справляться; всё это утрамбовывается слоями натурализации и романтической мистификации, — так, что люди даже не могут разглядеть механизмы власти, которые собирают их в эти ячейки; неолиберализм укрепляет границы семьи, отождествляя личную и семейную ответственность. Тяжёлый труд по производству жизни и недостаток поддержки вымывают из людей силы оценить своё положение и оставляют их в медленном умирании. Публичная сфера уничтожается привилегиями частной сферы, — даже если она расширенная, а не нуклеарная. Например, в 2014 году вышло исследование[215] о том, как семейные и родственные связи в Армении, Грузии и Азербайджане препятствуют гражданской активности. Берлант и Уорнер в книге Sex In Public[216] пишут о том, что «идеологии и институты интимности, которые обещают индивидуализированную самореализацию, представляют частную жизнь как единственную сферу, где это может быть достигнуто». Расширение понятия семьи до однополых или даже полигамных союзов, основанных не только на биогенетическом родстве, не гарантирует растворения индивидуализма и приватизации частной сферы. Наконец, семейный призыв «заботься о себе и своих близких» — как консервативный, так и неолиберальный — прямо связан с ростом национализма и ксенофобии; Файрстоун писала о «шовинизме, рождающемся в семье». Каков феминистский или квирный ответ этой ситуации, что фактически может значить «отмена семьи»? Кэти Уикс пишет, что важным кажется не восхвалять или проклинать семью, а попытаться представить будущее, в котором ни одна из существующих моделей отношений или домохозяйств не является более ожидаемой или наделяемой большей надеждой и привилегиями, чем остальные. На вопрос «а что вы поставите на место семьи» ответ «ничего»; цель не в том, чтобы предложить альтернативу семье, а в том, чтобы создать другие структуры, которые могут закрывать потребности разных людей, а не сваливать всё на одну хрупкую институцию, которая, очевидно, не справляется.

Я предполагаю, что кто-то, читая это, удивляется по двум сценариям: 1) но я люблю свою семью, почему нужно от неё отказываться? 2) я не чувствую запроса на полигамное партнёрство или одиночество, я чувствую, что мне нужна моногамная семья. Во-первых, конечно, никто не предлагает отказываться от любимых людей и их заботы; наоборот, этого должно быть больше. Во-вторых, к сожалению, нужно большое усилие, чтобы почувствовать, что наше психосоциальное устройство формируется миром вокруг; семья сопровождает и окружает ребёнка особым типом интимности с самого рождения; это не может не влиять на структуры и горизонты желаний нового человека. Когда вам кажется, что вы хотите нуклеарную семью, правильно задаться вопросом — был ли у вас шанс узнать, чего ещё вам может хотеться, насколько разнообразно пространство альтернатив вокруг? Возможно, вам нужна семья, но что вам с большей вероятностью нужно — безусловный базовый доход, трёхдневная рабочая неделя и отсутствие необходимости выходить замуж или жениться, чтобы закрыть потребность в заботе и поддержке. Донна Харауэй писала, что ей «до смерти надоели связи через родство и „семью“, и я жажду моделей солидарности и человеческого единства и различия, коренящихся в дружбе, работе, частично общих целях, неразрешимой коллективной боли, неизбежной смертности и стойкой надежде».

Родная кровинушка

Почему для устройства семьи и для людей вообще до сих пор так важно биогенетическое родство? Карин Ленке на примере Швеции анализирует[217], как работает политика биологии в отношении семьи и родства; набор её принципов отлично переносится и на другие западные страны, и на Россию. Идея, что настоящая семья — это пара людей, рожающая своего биологического ребёнка, — это консервативное наследие биодетерминизма и гетеронормативности; мы говорили об этом уже несколько раз — когда «природное» считается лучше, естественнее и важнее, чем «культурное» или «технологическое», а «настоящее природное» может воспроизводиться только через естественный гетеросексуальный контакт. Идея семьи, как мы выяснили выше, тесно связана с патриотизмом и нацией, а любая нация с трудом удерживается от умеренного или яростного эссенциализма, подтверждая свою легитимность глубокими корнями, идеологией семейности и распространяемым с неё на весь народ чувством «биологического родства». Когда какую-то группу людей внутри государства хотят расчеловечить или дискриминировать, именно это родство или «биологическая принадлежность» к земле/народу ставится под сомнение. Сегодня есть множество форм союзов, которые не отвечают идеалу биологической семьи между двумя разнополыми особями в первом и единственном браке, родившими одного и более детей при помощи естественного сексуального акта. Во-первых, огромное количество сводных семей — когда люди разводятся или кто-то из партнёров умирает, либо мать рожает от неизвестного и затем находит партнёра, — в этих случаях биологический ребёнок переходит в новую семью без биологической связи со вторым родителем. В культуре, в том числе популярной и сериальной, довольно подробно разработаны эти стереотипные сюжеты; подразумевается, что мужчина, «берущий бабу с прицепом», всегда совершает какой-то моральный подвиг, что полюбить «чужого ребёнка» — это сложно, что «неполная семья» или «мать-одиночка» это подпорченный формат семейства, при этом отец-одиночка заведомо герой, потому что он «спасает детей от гулящей матери». Во-вторых, семьи с приёмными детьми; в репортаже «Дождя» про мигрантов, бросающих своих детей, показывали семью россиян, которые удочерили киргизскую девочку; комментарии под видео были очень показательными: их экзальтированно хвалили; подразумевается, что взять ребёнка из детского дома, да ещё «национального ребёнка» — это тоже подвиг, требующий больших усилий; корреспондентка спрашивает мужа, трудно ли принять «непохожего на тебя ребёнка», и он честно отвечает, что трудно. К приёмным детям одновременно относятся и с большей жалостью, и с большим подозрением; они, конечно, ни в чём не виноваты, но, может быть, с ними что-то не так, раз их родители отказались от самого ценного, что может быть, — биологического родства; к сиротам — то же самое, но здесь включается ещё и номадофобия, если сирота — «социально незакрепляемый».

Сводные, реконфигурированные и приёмные семьи, равно как и одиночное гетеро-родительство, конечно, вообще не идеализируются, как «настоящая семья», но считаются социально приемлемыми и нормальными. Но есть и другие типы союзов, разрушающих единство парности, гетеросексуальности и биогенетического родства, которые в разных странах либо запрещены, либо стигматизируются и в основном не считаются за семьи вообще. Во-первых, однополые партнёрства, которым где-то разрешено легально принимать в семью детей, где-то это практикуется мимо закона, а где-то — через суррогатное материнство или донорскую сперму, в случае лесбийской пары. Помимо лесбийских или гей-пар, существуют сородительства с друзьями или асексуальными партнёрами, родительство больше чем двух человек и трансгендерное родительство, которое, кажется, сильнее всего ломает мозги адептам биодетерминизма[218]. Даже не говоря о людях, которые осознанно не собираются заводить детей, — недавно в России один общественник предложил признать «идеологию чайлдфри» экстремизмом. Карин Ленке описывает как минимум три критерия, по которым квир-семьи отклоняются от «нормальности»: во-первых, сама гомосексуальность; во-вторых, гендерные роли и то, как они исполняются, перемешиваются и растворяются в процессе родительства и сожительства; в-третьих, осознанное прерывание «кровного родства» — построение отношений с ребёнком за пределами общей генетики. Как мы наблюдали на примере сексуальности и любви, норма часто конструируется за счёт существования отклонений от неё. Так же и «настоящая семья», как пишет Жаклин Стивенс[219], существует только благодаря наличию «других семей»; различение между ними перформатизируется похожим образом, как перформатизируется гендер. Само существование в законах разделения между приёмным ребёнком и родным свидетельствует о том, что приёмная, сводная или квир-семья считаются копией настоящей, пре-политической биологической семьи, что делает её более привилегированной. К сожалению, нас в России ещё ждёт совершенно бредовая, пройденная уже многими странами, дискуссия о том, можно ли отдавать приёмных детей в однополые семьи и разрешать негетеросексуальным людям воспитывать детей вообще. Сама структура гомосексуальности как минимум не позволяет случайно завести ребёнка по пьяни — это почти всегда взвешенное, обдуманное много раз решение взрослых, часто обеспеченных людей, которым для достижения своей цели придётся пройти круги бюрократического ада или вообще летать в другую страну. Один только этот аргумент делает дискуссию бессмысленной: мы знаем миллионы примеров несчастных, заброшенных детей в гетеросемьях разного уровня обеспеченности; мы также знаем примеры, когда в однополых союзах или в родительстве одиноких гомосексуалов вырастают травмированные недостатком заботы дети; никакая конфигурация семьи не гарантирует психологического и физического здоровья ребёнка[220], а «традиционная семья», в свою очередь, не гарантирует традиционного исполнения гендерных ролей.

Привилегия биогенетического родства, помимо того, что скрывает отказ государства от участия в заботе, приводит к ещё одному эффекту — приватизации детей; дело даже не в том, что дети начинают рассматриваться как собственность тех, кто их зачал, выносил и родил, но не тех, кто их воспитывает, а в том, что дети вообще рассматриваются как собственность, — о связи между частной ответственностью семьи за детей и превращении их в частную собственность пишет, например, Линда Гордон[221]. Вместо того, чтобы экспериментировать с формами заботы и прибегать к коллективному родительству, биологические семьи, наоборот, защищают «своих» детей от чужого влияния, обрекая себя на ещё более тяжёлый труд по поддержке ребёнка во времена неустойчивости. В России в коллективном сознании глубоко сидит представление о безграничных правах родителей на детей, а также долге детей по отношению к родителям — просто за «подарок жизни». В крестьянских семьях была распространённой практика «закладывания детей» — когда сына отдавали работать за пределы семьи и брали деньги вперёд. Вопросы замужества и женитьбы вплоть до середины 20 века в основном решались родителями. В начале нулевых с притоком поп-психологии в страну россияне внезапно выяснили, что бить детей — не очень крутая практика, но дискуссии об этом идут до сих пор. Иногда чрезмерное право родителей на детей приводит к позитивным результатам, — например, когда нужно защитить ребёнка от влияния церковной и милитаристской пропаганды в школе или забрать на домашнее обучение, но в основном приводит к злоупотреблениям, насилию и поломанной психике, особенно в случае традиционалистских семей, где в ребёнка инвестируется надежда на его похожесть на родителей что он будет воспроизводить их гендерный и идеологический порядок. Идея похожести (детей на родителей, детей между собой) тоже играет огромную роль в «настоящей семье» и способствует в лучшем случае ограничению солидарности, но обычно — развитию шовинизма уже в детском саду. Родных детей любят сильнее, и подразумевается, что приёмные могут не любить в ответ. Аргумент «кто в старости подаст стакан воды?» говорит сам за себя: мы живём в обществе, где фактически не существует расширенных и устойчивых систем заботы о людях, оказывающихся в нужде; идея о том, что подать стакан воды в старости может только биологически родной ребёнок, а не соседка по сквоту, наглядно свидетельствует о том, насколько сильный дисбаланс ценности отношений существует в пользу семьи и биородства и насколько сильно индивидуализация отчуждает людей от возможности помыслить отношения взаимопомощи с людьми, которые делят с ними субстанцию в самом общем смысле — пространство и время. Не говоря уже о том, что по культуре рассыпаны миллионы примеров того, как дети, родные кровинушки, в итоге не подают стакан воды; тем не менее, жестокий оптимизм пронатализма гонит людей наживать генетический капитал.

Что вообще должна значить «биология» сегодня для понимания семьи и родства, если вообще должна? Сара Франклин в статье Queer Biology?[222] предлагает возможный ответ. Она указывает, как ещё с середины прошлого века отмечали многие теоретики, что разделение на природу/культуру давно не имеет смысла, а «биология», в повседневном сознании понимаемая как что-то естественное, в современной науке переплетена с технологиями. Она пишет, что биологизация чего-либо очень часто включает в себя «магическое мышление» — даже среди биологов; при попытке разглядеть «биологические факты» в генетическом родстве или биологической родословной одни критерии акцентируются с энтузиазмом, а другие замалчиваются. Внутренние процессы «науки» довольно долго доходят до повседневного языка; поэтому идея о «натуральной биологии» продолжает жить в обществе, хотя в среде биологов границы между натуральной, культивируемой и технологичной биологией заметно размываются; само понятие «биологического» теперь крайне относительно. Франклин делает очень важное замечание: язык естественно-биологического отделился от научного буквализма, но не отделился от повседневной морали. Она спрашивает: не потому ли сохраняется такой фокус на «особости» биологических родственных отношений, что забота, обязательства и ежедневный труд вовлечённых в родительство людей не различаются как уникальная форма моральных обязательств? Грубо говоря, родство между отсутствующей матерью и её биологическим ребёнком будет по умолчанию считаться более аутентичным, чем между вовлечённой матерью и приёмным ребёнком, — просто потому что натурализация отношений затемняет ключевую роль репродуктивного труда.

Дети-киборги

Одним из самых важных событий в подрыве «натурального» понятия о родстве и рождении стало появление вспомогательных репродуктивных технологий. Осенью 2020 года 61-летняя жительница Небраски родила девочку Уму[223]. Девочку, но не дочь — Ума приходится ей внучкой. Как это? У родившей женщины, Сесиль, есть сын Мэтью; он гей и состоит в партнёрстве с мужчиной; Мэтью стал донором спермы, а сестра его мужа поделилась яйцеклетками — одну из них оплодотворили in-vitro, получившаяся зигота пожила пару дней в пробирке, а затем её всадили в матку Сесиль, которая выносила и родила дочь своего сына, за 4 года до этого уволенного из католической школы после сообщения о намерении выйти замуж. Ещё один случай: весной 2019 года 55-летняя жительница Уэльса похудела на 38 кг, чтобы выносить ребёнка своей дочери, которая родилась без матки; у неё взяли яйцеклетку, сперму взяли у мужа, её мать родила девочку. Как бы назвали такие репродуктивные конфигурации адепты биоэссенциализма и натуральной семьи?

В 1978 году в Англии родился первый ребёнок, зачатый по технологии экстракорпорального оплодотворения; в 1986-м в Научном центре имени Кулакова родился первый ЭКО-ребёнок на территории СССР. С тех пор технология, изменившая понятие не только о рождении, но и о жизни вообще, сильно продвинулась вперёд. Искусственное оплодотворение в пробирке или внутриматочная инсеминация (когда донорскую сперму вводят в полость матки во время овуляции) — наиболее распространённые сегодня технологии ЭКО, но не единственные. Доступен также перенос эмбриона в фаллопиевы трубы, заморозка эмбрионов и использование их через необходимое время, медикаментозное лечение бесплодия и стимуляция овуляции, донорство цитоплазмы (в этом и некоторых других случаях ребёнок наследует генетический материал от трёх сторон), наконец — суррогатная беременность, когда женщина вынашивает и рожает ребёнка из эмбриона, собранного из генетического материала обоих заказчиков, либо одного из них, либо вообще сторонних доноров. Только за последние десять лет заморозка эмбрионов перестала считаться экспериментальной, учёные научились выбирать лучшие эмбрионы для ЭКО, наиболее тяжёлые формы мужского бесплодия научились преодолевать с помощью технологии micro-TESE, когда под микроскопом определяется участок тестикул с самыми жизнеспособными сперматозоидами, также более уверенно проводятся операции по криоконсервации тканей яичника с последующей ре-имплантацией: это нужно, например, если женщине предстоит химиотерапия и после неё она хочет производить здоровые яйцеклетки и забеременеть.

Все эти штуки, хотя и звучат магически, в принципе стали нормой; но и это не предел. Например, буквально в октябре 2021-го учёные Университета Джорджии оплодотворили[224] яйцеклетку резус-макаки сперматидами, полученными из стволовых клеток самца. Ещё в 2006 году китайские учёные вывели несколько здоровых мышей, зачатых спермой, сделанной из стволовых клеток, но у резус-макак, в отличие от грызунов, похожая на человеческую репродуктивная система; фактически это значит, что в недалёком будущем мужчинам, у которых жизнеспособные сперматозоиды не вырабатываются естественным путём, можно будет предложить производство спермы из их стволовых клеток. В июле 2021-го впервые удалось[225] вывести яйцеклетки из эмбриональных стволовых клеток мышей. Два этих процесса значат, что искусственное оплодотворение теоретически может выйти на новый уровень, когда яйцеклетка и сперматозоиды не вынимаются из тел доноров, а выращиваются в пробирке с использованием только их стволовых клеток. Уже сейчас это помогает изучать проблемы бесплодия и развития эмбрионов на раннем сроке, а если этот процесс дойдёт до человека, то это откроет возможность, например, обоим участникам однополых пар быть генетическими родителями ребёнка — по сути, речь идёт о производстве «женской спермы» и «мужских яйцеклеток». Ещё более криповый прорыв весны 2021 года: международная команда учёных в Мельбурне смогла[226] запрограммировать человеческую стволовую клетку таким образом, что она развилась в модель эмбриона, — вообще без участия сперматозоида и яйцеклетки. Полученная структура эмбриона, как отмечают учёные, не развивается дальше 10–11 дней, и её невозможно имплантировать в матку и получить ребёнка, тем не менее это неожиданный прорыв (поднимающий кучу этических вопросов). Той же весной израильские учёные впервые вырастили[227] эмбрион мыши за пределами матки — в пробирке, которая на первых порах не вращается, а затем начинает вращаться, обеспечивая необходимое для развития эмбриона движение жидкости внутри; правда, зародыш развивается только на протяжении 11.5 дней, дальше начинаются пока не решённые проблемы. Искусственная матка — давний мотив научной фантастики, но ещё в 2017-м учёные целый месяц растили зародыш овечки в пластиковом пакете с искусственной пуповиной, наполненном специальной жидкостью, — можно найти фото, оно жуткое и завораживающее. Наконец, на горизонте остаётся вопрос человеческого клонирования и модификации генов; эксперименты в этом направлении пока запрещены, а китайского учёного, впервые в мире отредактировавшего геном близнецов, рожденных от ВИЧ-позитивного отца, посадили на три года. Керри Линн Макинтош предполагает[228], что рано или поздно человеческое клонирование станет практикой, — и описывает возможные последствия рождения клонированных детей.

Искусственное оплодотворение и суррогатное материнство — пространство для сложных этических дискуссий уже почти пятьдесят лет[229]. Недавно в России вышла книга Инны Денисовой «Сделай меня точно» — там подробно описывается и путь женщины, желающей забеременеть при помощи ЭКО, и потенциальные состояния её партнёра и близких, и многие этические нюансы, возникающие в этом процессе, а также то, как ВРТ меняют общество и культуру. Особый интерес в том, как вспомогательные репродуктивные технологии вносят неопределённость в системы родства: кого определять родителями и, соответственно, что считать семьёй? Например, если в Британии мужчина дарит или продаёт в спермобанк свои сперматозоиды, он отказывается от любой родительской роли в дальнейшем; а партнёр, состоящий в паре, которая использует донорскую сперму, — автоматически назначается родителем получающегося ребёнка; конкретно в Англии это привело к автоматическому легальному родительству в лесбийских парах. С яйцеклетками то же самое — традиционно было понятно, кто является матерью ребёнка; но с ВРТ женщина не просто может забеременеть ребёнком, с которым у неё не будет генетического родства, но ещё и рожая его по суррогатному контракту, она может вообще не считаться матерью. Генетический аспект отрывается от гестационного: яйцеклетки могут быть от одной, беременность от другой (или другого — в случае трансотцовства), а фактической и юридической матерью может стать вообще третья персона, которая будет ребёнка воспитывать. В разных странах с анонимностью доноров гамет и суррогатных матерей работают по-разному: где-то у ребёнка есть право после 18 лет инициировать связь с генетическим родителем, а где-то донорам до сих пор позволяется сохранять анонимность; бывает, что генетические родители, не планируя изначально, становятся частью семьи и со-родительствуют. В потрясающем документальном фильме Future People: The Family of Donor 5114 рассказывается история трёх десятков детей, рождённых в Калифорнии от одного донора, и как они постепенно находят друг друга через фейсбук. Авторы фильма следят за их судьбой на протяжении девяти лет: полу-сиблинги устраивают совместные путешествия, обнимаются, плачут, рассказывают о своих жизнях и собирают новую флюидную гиперсемью. Этот фильм — наглядная демонстрация того, что родство это технология, а не биологический факт; будучи связанными генетически через одного донора, эти дети и подростки (часто одиноких матерей и лесбийских пар) налаживают новообретённое родство социально.

Одна из важнейших книг про репротех написана Сарой Франклин[230], цитируемой выше; она помещает ЭКО в социальный и философский контекст и приходит к выводу, что дети — это точно не единственное и, возможно, даже не главное, что производится репродуктивными технологиями. Её книга, строго говоря, не столько про ВРТ, сколько про то, что «просто биологии» не существует: сегодня биология технологизирована, а технологии биологизированы — и это имеет огромное значение в том, как переопределяются понятия «натурального родства»; в процессе ЭКО биология становится инструментом, а клетки — одновременно и инструментом, и продуктом. Она пишет, что ВРТ закрепили «новую форму воспроизводства, которая не обязательно включает в себя появление детей». Как писала в книге 2005 года Харис Томпсон[231] и с чем согласна Франклин, в «онтологической хореографии» репродуктивных технологий в первую очередь производятся родители. Путешествие на границы биотехнологий в попытке зачать ребёнка — это большое предприятие по перформатизации гендера и социальных ролей; в этом процессе люди — успешно или безуспешно — производят родство: риск неудачи при первой и дальнейших процедурах ЭКО — почти 70 %, в зависимости от возраста женщины, качества яйцеклеток и других обстоятельств. Многие проходят через это по несколько раз, и в этом длительном процессе укрепляются или ослабляются семейные и родственные связи. Франклин пишет, что очень часто ЭКО — это ответ не на бесплодие, а на социальные ожидания от женской гендерной роли. Врачи ЭКО-клиник говорят, что зачастую женщины решаются на этот сложный и дорогой процесс ради своих мужей или родственников: даже если женщины готовы взять приёмного ребёнка, мужья часто давят на них, уверенные в необходимости «биологического рождения». Инна Денисова в «Сделай меня точно» цитирует репродуктологиню из Казахстана:

«У нас в Казахстане большую роль отдают продолжению рода, династии, — это оказывает на женщин колоссальное давление. Сейчас времена хотя бы немного меняются, люди становятся образованнее, начинают приходить в клинику парами. Но все равно большинство мужчин обвиняет жен: нет детей — ты виновата, решай проблему как хочешь. Также давят родственники, особенно родители мужа. Очень много пар расходится у нас на глазах. Жена приходит на первый прием со свекровью, а на второй уже одна: семья сделала вывод, что она не продолжит род, что ему нужна другая жена. Женщина начинает винить себя, говорит: „Я не хочу жить“. Часто приходят молодые пары, 23–24 года. Их замучили старшие, которые каждый день спрашивают „Где ребенок?“ Им кажется, что друзья перестали приглашать их в гости. Мы пытаемся объяснить, что лучше расслабиться и пожить с удовольствием, — но нет, у них паника».

Даже без давления мужей и родных женщины чувствуют общественное давление и давление семейной идеологии, которая предписывает реализацию женской миссии через рождение ребёнка. Об этом и об идеологии материнства вообще подробно пишет Анна Шадрина в книге «Дорогие дети». Инна Денисова цитирует акушера из ЮАР, который говорит, что для африканских женщин отсутствие ребёнка — это позор, изоляция и фактически смертный приговор. Для народа рома, о котором мы говорили в прошлой главе, как и для других номадических сообществ, рождение детей особенно критично — соответственно, ещё выше давление на женщину. Франклин пишет, что ЭКО стало успешной супружеской процедурой в том числе потому, что оно предлагает матерям сосредоточить свою жизнь вокруг идеи рождения: это отвечает ожиданиям родственников, укрепляет связи с поддерживающими друзьями и демонстрирует преданность партнёру — женщина начинает чувствовать себя матерью, практиковать материнскую идентичность, ещё не родив, — просто по факту титанических усилий на пути к этому.

Репродуктивные технологии производят не только детей, родителей, гендер, семью и родство, но также отдельный вид экономического неравенства и неоколониальных отношений. Процедуры вроде ЭКО очень дорогие, суррогантное материнство — ещё дороже; гей-пара из Небраски, о которой я писал выше, приняла предложение матери выносить ребёнка только потому, что они не могли себе позволить ни суррогатную мать, ни стороннюю донорку яйцеклеток. ЭКО — это точно процедура для среднего класса и выше, особенно учитывая то, что большинству женщин приходится проходить через неё больше чем один раз. А вот донорство биоматериала становится особым типом экономической зависимости; взять хотя бы Индию, которая в какой-то момент стала одним из самых дешёвых рынков репротеха — донорства гамет и суррогатного материнства; одна из причин — нищета населения и подчинённое положение женщин. Россия и Украина, как пишет Инна Денисова, — «центры европейского суррогатного туризма», здесь анонимное донорство и демпинговые цены на гаметы и сурдетей. Биоматериал из экономически неустойчивых регионов стекается на запад. Есть и другие примеры, вроде Испании, где донорство анонимное и безвозмездное, продажа яйцеклеток запрещена, девушки делятся ими из побуждений помочь. Из книги Франклин можно сделать два основных вывода. Во-первых, очевиден процесс релятивизации биологии; под взаимным влиянием технологий и конструирования идеи «природности» биология становится относительной, а вместе с ней относительными становятся человеческие отношения и родство; искусственность процесса ЭКО вскрывает тот факт, что беременность и рождение никогда не были автоматическими и натуральными; Франклин цитирует исследовательницу Хизер Паксон, которая на примере современного греческого общества описывает, как материнство/вынашивание/рождение там воспринимаются в качестве техники и ремесла, которому можно и нужно научаться, которое не является автоматическим и «просто существующим»; IVF был придуман, чтобы технически скопировать секс, но в итоге произвёл асексуальный способ рождения (и это повлекло изменения в биополитике — репродуктивные субстанции, гаметы и эмбрионы, попали в фокус административного управления, потеснив индивидов и пары). А во-вторых, ЭКО отражает и воспроизводит глубоко нормативное понимание родства, особенно относящегося к рождению и родительству, — родства как генетического объекта. Это один из парадоксальных эффектов репротеха: с одной стороны, ЭКО вскрывает всю искусственность биогенетического наследования, а с другой — через возможность его технического установления только закрепляет в обществе стремление к нему. Это то, что меня удручает в однополом и квир-родительстве: заведомо ненормативные союзы продолжают быть уверенными, что им необходим «генетически их» ребёнок, часто они даже не рассматривают опцию усыновления или со-родительства, хотя само существование репродуктивных технологий показывает, насколько символической, хрупкой, технически бессмысленной и часто культурно вредной является биосвязь.

В конце апреля 2015 года в Непале произошла серия землетрясений, в ходе которых погибло почти 9 тысяч человек. 28 апреля из Непала в Израиль прилетел самолёт, на борту которого среди 229 эвакуированных пассажиров было 15 младенцев, рождённых для израильских граждан непальскими суррогатными матерями. Некоторые из них были с новыми родителями, остальных перевозили их сограждане; некоторые из них предназначались для гей-пар, которые в 2015-м ещё не имели возможности принимать детей в семью в Израиле. Всего в апреле из Непала было эвакуировано 26 детей; ни одна из рожавших их женщин в эпицентре катастрофы не была допущена на борт. Это только один из тысяч примеров, которые показывают, насколько этически амбивалентно суррогатное материнство, особенно трансграничное. Ситуация вызвала общественный резонанс, власти Израиля пообещали эвакуировать сурматерей на самых поздних сроках и снять иммиграционные барьеры для остальных. Только в июле 2021 года в Израиле стало законно нанимать суррогатных матерей для однополых пар и одиноких мужчин.

Строго говоря, сурматеринство — это вообще не «новая репродуктивная технология»: ещё в Ветхом Завете приводится история Сары и Авраама: первая была бесплодна, но хотела подарить мужу сына и предложила ему в качестве наложницы египетскую рабыню Агарь, которая родила сына Исмаила; потом их выгнали из семьи. Во время рабства и крепостного строя любая мать была суррогатной — рожая ребёнка, она понимала, что рожает его в собственность другим людям. Вероятно, в том числе из-за этого наследия у коммерческого сурматеринства, появившегося в 1980-х, такой эксплуататорский флёр. Как и в случае с ЭКО, бывают разные конфигурации рождения сурребёнка: до появления ЭКО сурмать оплодотворяли спермой родителя или донора, и она была «биологической матерью» ребёнка; с появлением ЭКО эмбрион стали заводить в пробирке из генетических материалов обоих родителей, если речь о гетеросексуальной паре, либо совмещая гаметы заказчика с донорскими, либо подменяя митохондрии в яйцеклетке заказчицы или сурматери — тогда генетически ребёнок получается от трёх родителей, а биологически — от четырёх.

Существует множество противников как ВРТ, так и особенно суррогатного материнства. Думаю, все подозревают позицию церкви и традиционалистов по этому вопросу, она не очень интересная; интересней критика ВРТ через оптику феминизма. Сара Франклин в числе прочих анализирует в своей книге фем-литературу по этому вопросу начиная с 1980-х и вспоминает историю FINRRAGE (Феминистской Международной Сети Сопротивления Репродуктивному и Генетическому Инжинирингу), одного из самых заметных движений против денатурализации рождения и коммерческого сурматеринства. Карла Лэм в книге про репродуктивные технологии[232] делит феминисток на три лагеря по отношению к ВРТ: сопротивляющихся, приветствующих и амбивалентных. Первый лагерь выступает против суррогатности в основном по двум причинам: дети не должны быть товаром и ВРТ работают только на закрепление женской гендерной роли как матери. Они отмечают искусственную медикализацию бесплодности — превращение её в болезнь, а также то, что желание иметь детей (так называемый материнский инстинкт) — не определяется генетически (что правда). Противницы ВРТ совершенно справедливо говорят о телесном вреде, часто наносимом женщинам в процессах донорства, беременности и рождения, они также говорят о том, что ВРТ не могут быть «свободным выбором» в условиях патриархата, когда на женщин возложены чрезмерные ожидания в связи с их репродуктивной функцией. К сожалению, этот тип фем-протеста, призывающий к полному запрету суррогатности, страдает поверхностностью и скатывается в дешёвый антикапитализм (детей продавать нельзя, но всё остальное можно) и не выдерживающую критики эссенциализацию/натурализацию биологического родства: якобы нельзя разрывать естественную связь матери и ребёнка, потому что они переплетены нитями божественного провидения. На западе он часто практикуется белыми обеспеченными феминистками, которые не желают вникать в то, что коммерческая суррогатность значит для матерей в экстремально бедных регионах, а в России и других посткоммунистических странах он практикуется квазирелигиозными группами, не желающими вникать в устройство реальности вообще. Критика этих групп перекликается с их же критикой секс-работы и порнографии как эксплуататорских практик. Они призывают к их полному запрету, но мы видим, что, несмотря на нелегальное положение, секс-работа процветает в куче разных стран, а работницы и работники этой сферы только страдают от криминализации. То же самое и с суррогатностью: в мире и в России прямо сейчас существует чёрный рынок продажи детей. Он не исчезнет с запретом сурматеринства, а только расширится, как расширяется рынок нелегальных абортов там, где аборт выводят за рамки закона. Это понимают в «амбивалентном» фем-лагере и, отдавая отчёт в подчинённом положении женщин, гораздо более нюансированно смотрят на реальность разных культур, политических режимов и экономических ситуаций, обуславливающих необходимость ВРТ.

Как и в случае с секс-работой, легализация и вдумчивая регуляция — пока единственный способ сурматерям избежать эксплуатации, это понимает и Софи Льюис, написавшая Full Surrogacy Now[233], одну из самых интересных книг про суррогатность, рождение, родство и семейный аболиционизм. В России многие феминистки до сих пор в ответ на унылый троллинг традиционалистов отвечают: «да нет, мы не против семьи»; подзаголовок книги Льюис, наоборот, откровенно заявляет: Feminism Against Family. Рассматривая суррогатность в контексте человеческих отношений и технологий, она приходит к выводу, что понятие семьи и родства сегодня абсолютно неадекватно тем запросам на заботу, поддержку и связи, которые существуют у людей, как неадекватны и эссенциалистские бинарные понятия о родительстве, материнстве и женственности: «невозможно помыслить утопическое понятие о воспроизводстве, которое не включало бы в себя разрыв вынашивания с гендерной бинарностью». Она критикует устоявшееся в рамках нуклеарной биологической семьи понятие о ребёнке как о собственности, но, обращаясь к коммерческому сурматеринству, отмечает, что не все денежные отношения автоматически пропитаны цинизмом и превращают их предмет в товар, в каких-то случаях это необходимая социальная транзакция и благодарная оплата за важный труд. Льюис отдельно отмечает, что её не следует путать с неолиберальными защитницами суррогатности, которые автоматически выступают за рыночные отношения; она против криминализации коммерческого вынашивания, но она также пишет, что «путь к свободе для человечества лежит в независимости от рынка, и одно из названий этого пути — полная суррогатность».

В книге Льюис два прорывных предложения, или призыва, одно утопическое, другое реалистическое и может/должно быть принято уже сейчас. Сначала о втором: она предлагает легально признать любую беременность и вынашивание работой, чем они и являются по факту. Семейная romantic mystique и сегодня продолжает затемнять домашний труд, частью этого затемнения является представление о беременности как «чуде» и «счастье». Но репродуктивный труд — длительный и очень тяжёлый, особенно в условиях нуклеарной семьи или одиночного родительства. Во многих странах сегодня запрещена коммерческая суррогатность и разрешена только альтруистическая — когда заказчики оплачивают вынашивателям расходы, но не платят вознаграждение; альтруистическая суррогатность имеет большую историю — когда подруги рожают детей гей-парам или тем, кто не может выносить самостоятельно — но полный запрет суррогатности как оплачиваемой работы приводит только к усилению эксплуатации. Льюис пишет про Индию (где в декабре 2021-го наконец приняли обещанный с 2013 года запрет коммерческого сурматеринства), что наивные надежды на прекращение продажи детей разбиваются о классовое и кастовое устройство индийского общества — бедные женщины всё равно будут вынашивать детей богатых, только теперь бесплатно, а уточнение в законе, что «заказчиками» могут быть только родственники, приведёт к усилению давления на женщин внутри семей; при этом в Индии и так чудовищный уровень домашнего насилия и преступлений против женщин.

Льюис пишет, что чёткое понятие о суррогатности как работе и её легализация обеспечат механизмы решения кучи проблем, которые есть внутри этой индустрии с годовым объёмом рынка уже в $4 млрд. Во-первых, вопросы оплаты: часто встречается обман, мошенничество, воровство зарплат в клиниках, махинации с договорами. В одной из статей про сурматеринство в России авторка рассказывает историю женщины, которую кинули заказчики, поругавшись между собой о том, кто будет оплачивать дальнейшие процедуры и разведясь; ей пришлось искать новых родителей ребёнку в полулегальных ВК-пабликах, где вынашивателей или только что родивших связывают с родителями, не желающими платить репродуктивным клиникам. Во-вторых, отсутствие чётких определений и запрос явного согласия вкупе с пониманием: «свидетельства от Бухареста до Бангалора» показывают, что большинство сурматерей не представляют последствия и процесс суррогатности и врачи не спешат им рассказывать. Адекватная медицинская забота после родов — крайне редкое явление, хотя ЭКО часто подразумевает множественные попытки вкупе с гормональными коктейлями, влияние которых на организм не до конца изучено. Сам процесс рождения почти неподконтролен работницам: как правило, ребёнка забирают через кесарево на восьмом месяце, без особых консультаций, под тяжёлыми транквилизаторами, в спешке; после кесарева нужно долго восстанавливаться, и, будучи сделано однажды, оно обрекает вынашивателя всех последующих детей рожать только через кесарево. Врачи говорят, что многие заказчики требуют рассечение потому, что контакт ребёнка с вагиной кажется им слишком интимным. Эффект того, что сурматери воспринимаются не как родня или близкие, а как временные помощницы, может приводить к разбитой психике, чувству предательства, утраты и заброшенности; впрочем, здесь всё совсем индивидуально и очень много сурматерей отмечают, что не видят никакой проблемы в расставании с ребёнком и просто счастливы кому-то помочь за деньги. Льюис пишет, что будь она работницей суррогатной индустрии, её программа-минимум состояла бы из права работниц выбирать, как они забеременеют, права отказываться от медицинского вмешательства и лишних процедур, которыми переполнена искусственно-медикализованная сур-индустрия, права отказываться от кесарева и права сохранять контакт с ребёнком, которого они родили.

Льюис рассказывает две истории сурматерей, передумавших отдавать детей, рождённых по контракту. Одна из них, белая мать троих детей замужем, родила ребёнка, зачатого со спермой заказчика, и решила оставить себе; суд запретил ей, сославшись на её контракт. Это вызвало бурю возмущения, возникла активистская Коалиция Против Суррогатности. Та же самая Коалиция, пишет Льюис, вообще не стала дёргаться через 4 года, когда в похожем случае суд запретил темнокожей малообеспеченной сурматери оставить белого ребёнка, рождённого без её генетического материала. Вторая женщина укладывается в образ «чёрной сурматери», во времена рабства безропотно вынашивающих хозяйских детей; подразумевается, что темнокожая мать не может иметь белых детей и не может хотеть белых детей для себя. Это наглядный пример того, как суррогатное материнство и родство вообще подчиняются логикам расы и гендера. Это также пример того, что там, где могла образоваться расширенная семья из трёх и более человек с групповой заботой о ребёнке, в текущих условиях образуется судебный конфликт. Как преодолеть это положение? Здесь возникает второй призыв Льюис — принять идею, на которую давно указывает и реальность, и ВРТ: что дети на самом деле делаются одновременно многими людьми, а не только двумя. Что дети не могут принадлежать ни родителям, ни коммуне — а только самим себе. И что труд по их вынашиванию, воспитанию и поддержке может быть коллективным. Здесь кто-то скажет — зумеры придумали советские ясли, но те, кто был в советских яслях и детских садах, вряд ли захотят обратно, — речь идёт о построении инфраструктур настоящей заботы, а не открыточной. Льюис очерчивает движение навстречу к гестационным коммунам, где мысль о том, что «мы производители друг друга», будет прочувствована как реальная, где количество человек, социально и легально различаемых как ответственных за ребёнка, будет увеличено. Она пишет, что сам термин «суррогатности» может собрать под собой миллионы прекарных и мигрирующих работников, которые и так помогают за деньги в ежедневном производстве жизни, только в капитализме их труд считается «грязным»: уборщицы, няни, дворецкие, личные помощники, повара, сексуальные ассистенты. То, что нуклеарная семья самодостаточно существует в вакууме, — это иллюзия. Когда эта иллюзия будет развеяна, суррогатность растворится, потому что всё станет суррогатным. Что нужно в первую очередь сделать для наступления такого общества? Пересмотреть понятие родства.

Киншип

Во второй половине двадцатого века происходит два важных изменения в изучении родства. Во-первых, евроамериканская социальная антропология обращает методы изучения киншипа, которые раньше использовались в изучении традиционных сообществ, малых этничностей и прочих Других, — на себя[234]. Джанет Карстен в книге After Kinship описывает эту «репатриацию антропологии» через смену формулировки от «они там всё делают по-другому», относящейся к традиционному изучению не-европейских обществ, до «они здесь делают всё по-другому», относящейся к многообразию культурных форм внутри своего же сообщества. Этот поворот позволил разглядеть отличия и Других в собственных культурах как продуктивные и важные; внутреннее культурное многообразие стало выявляться как естественная характеристика любого общества. Вопрос внутренней разности привлёк внимание к механизмам, по которым осуществляется родство. Одновременно с этим в антропологии формулируется критика евроцентричного изучения незападных обществ: отмечается, что социальные антропологи считают за родство в других народах то, что подходит под определение родства в западном мире. Совсем скоро, в конце 70-х появляется постколониальная теория, а в 90-х формируется деколониальное движение, обращая внимания на не-западные способы знания и способы бытия вместе. В это же время исследования родства попадают под продуктивную критику и влияние со стороны феминистской теории, квир-теории, критических исследований адопции и исследований науки и технологий[235]. Из этого следует второе изменение: родство перестаёт изучаться как естественное/биологическое и начинает — как сконструированное/социальное. Ирина Крецер пишет, что исследования киншипа с 80–90-х гг. могут называться «новым родством», имея в виду «не столько новые формы отношений, сколько новую логику рассуждения о них».

Мы уже знаем, что любовь и секс — это технологии; родство — это тоже технология[236], а не статичный биогенетический факт. Как показывают киншип-исследования минимум за последние 50 лет, родственные отношения и ответственность не даются просто так[237], они появляются в процессах обсуждений и практик; родственная работа включает в себя поддержание, избежание или разрыв связей. Родство не по умолчанию «для всех», оно появляется через человеческие ожидания, предрассудки, мысли, убеждения и практики, родство существует внутри сложной политики отношений, которая включает в себя способы рассказывания, запоминания или забывания историй. В исследовании 2009 года показано[238], как автобиографическая память человека оказывается под влиянием родственных аффектов: негативные и конфликтные события, связанные с прямым родством, в памяти отодвигаются дальше по времени, тогда как позитивные события с участием родных, наоборот, описываются как недавние; этого смещения не происходит, если персону просят вспомнить негативные/позитивные события, включающие «неродных». Автобиографическая память, с одной стороны, конструируется человеком исходя из считающихся родственными отношений, но и она сама влияет на субъективность человека и его восприятие родства в настоящем. Вообще для автобиографической памяти западного субъекта принципиальное значение играет концепция киншипа как перевёрнутого семейного древа: генетическое наследие, линейно идущее вниз, размещает человека во времени относительно родных и в пространстве относительно «других деревьев».

Эта же концепция генетической родословной вообще определяет понимание родства сегодня; родство спускается сверху вниз, оно разрастается корнями в разные стороны, но так или иначе сходится где-то там, наверху в одной точке, «в праотце». Эта визуальная метафора относится ко многому в текущем устройстве социальной и политической реальности: идея вертикали власти против горизонтальных сообществ и идея наследования против перераспределения. Этим пониманием родства мы обязаны в числе прочего Дарвину и викторианской биологической таксономизации видов, основанной на их внешних свойствах; но с тех пор в биологии и таксономии произошло много интересного. Уже некоторое время учёные знали, что бактерии и простые эукариоты обмениваются генами горизонтально — то есть вне рамок отношений «родитель-потомство»; но в середине 2010-х выяснилось, что и крупные животные, в том числе человек, — тоже участники горизонтального генного трансфера: у человека нашли минимум 145 генов, которые перепрыгнули к нему от простейших организмов. Знание об этом существенно меняет представление об эволюции и адаптации существ, а также о том, какие критерии берутся во внимание при попытках установить родство; древо жизни превращается в сеть. Это буквально то, о чём пишет Софи Льюис, — Другие делают нас — но Другие — это не только родители; мы также участвуем в производстве других, даже не рожая. Знаменитый призыв Донны Харауэй «make kin, not babies!»[239] — об этом же; его можно, конечно, прочитать в русле антинатализма (и в книге Staying with the Trouble Харауэй конкретно пишет, что меньше людей для планеты было бы полегче), но она имеет в виду что-то большее. Она показывает, как родство на самом деле не только вертикально, но и латерально. «It matters, how kin generates kin»[240], — продолжает Харауэй: она призывает сделать видимой «аффективную реляционность» — процесс, в котором люди между собой и вместе с нечеловеческими существами не просто есть друг с другом, но в котором они становятся-вместе. Вспомним Кандиду Пёрнелл, которая пишет про тела как непрекращающийся процесс ре/развоплощения, или Розу Брайдотти с её номадической теорией, где жизнь — это не ношение одной идентичности, а постоянный процесс становления через мобильность и столкновения. Для Харауэй отношение (relation) — это самая мелкая единица анализа; от межклеточных отношений и отношения между организмами до отношений между людьми и нечеловеческими существами — она показывает, что единица отношений никогда не существует сама по себе, она всегда уже часть тех отношений, в которых находится, и поскольку эти отношения пронизывают межвидовые сущности насквозь, неолиберальный индивидуализм и нуклеарные семьи становятся невозможной иллюзией. Харауэй пишет[241], что жизнь почти 850 млн человек в мире (огромная часть из них — в нищете) напрямую зависит от состояния коралловых рифов в Коралловом Треугольнике; 85 % рифов в этом регионе — под угрозой исчезновения; если это произойдёт, последует много смертей и потоки миграции. Кораллы заботятся о людях, но люди не особо отвечают им взаимностью. Харауэй пишет, что кораллы, наряду с лишайниками, стали самым ранним примером симбиотических отношений, распознанных биологами; «это существа, которые помогли биологам понять ограниченность их идей об индивидах и коллективах. Эти существа научили людей, вроде меня, что мы все лишайники, все — кораллы».

Родство, как объясняет Маршалл Салинс в книге What Kinship Is — And Is Not[242], это не просто культурный факт на базе биологического, создающийся после рождения; родство сконструировано, но предшествует рождению — через понятия родословных, через циркуляцию репродуктивных субстанций, через связь родителей в браке; то есть ребёнок появляется в уже заготовленную для него сетку родства, где занимает то или иное место, которое, впрочем, может измениться. Он пишет, что скорее человеческое рождение это семиотическая функция родственного порядка, чем родство — биологическое ответвление рождения. В этой книге Салинс определяет киншип просто как «взаимность бытия» — но поясняет, что речь идёт не просто о взаимном существовании в делах или пространстве, но и о некой онтологической взаимности. Его формулировка «mutuality of being» критикуется антропологами как расплывчатая или не учитывающая всех этнографических множеств, но это, кажется, необходимо поэтическая и политическая формулировка, чтобы прочувствовать глубину реформы понятия о родстве. В его книге две главы с предельно говорящими названиями: «1. Что такое родство — Культура», «2. Чем родство не является — Биология», однако Салинс отдельно отстраивается от социального конструктивизма и идентичности, в его понимании люди в совместном бытии исполняют «трансперсональный праксис», который напоминает «экологию разума» Грегори Бейтсона или киборг-феминизм Харауэй.

Одно из важнейших пониманий новых киншип-исследований в том, что родство не универсально, — в том смысле, что в разных местах оно понимается и практикуется по-разному и далеко не всегда в соответствии с линиями биогенетического родства; в племенах Новой Гвинеи, например, родство налаживается между людьми, которые едят вместе на протяжении длительного времени, — связаны они биологически/социально или нет. В кочевом народе химба из Северной Намибии есть такое понятие омока; им называют детей, над которыми отцовствуют мужчины, не являющиеся их биологическими отцами; после нескольких лет исследований, опросов и ДНК-тестов ученые выяснили[243], что количество детей в «социальном отцовстве» составляет почти 48 %, — в сравнении с обычно предполагаемыми 1–10 %, «нормальными» для человека. Теперь мы знаем, что родственные связи перформатизируются и исполняются как гендер. Но, как и в случае с гендером, одно только понимание этого факта вряд ли поможет подорвать биодетерминистскую практику и теорию родства. Исследовательница Линн Джеймисон вводит[244] в разговор о родстве темпоральную категорию. Она пишет, что в определении границ родства не так важно разделение на частное-приватное, как категория времени, а точнее — его ограниченность; пары, семьи и другие союзы формируют границы своих интимностей (насколько далеко для них распространяется понятие родственности) исходя из конечного временного ресурса. Это можно прочитать по-разному: с одной стороны, можно сделать вывод, что люди закупориваются в нуклеарные семьи, потому что жизнь коротка и можно всю её провести в поиске существенного родства среди многих, но так его и не найти, поэтому лучше вкладывать эмоции и время в семью. Но мне кажется, что в этом замечании прямой намёк на те изменения в устройстве повседневной жизни, которые нам необходимы для расширения сетей родства, — такого, которое будет отвечать потребностям в заботе и поддержке. Людям просто нужно больше свободного времени и меньше рабочего. Исследования безусловного базового дохода и экспериментов с ним в разных регионах — как в местах экстремальной нищеты, так и в обеспеченных — продемонстрировали, что, когда у людей, обычно убивающихся на работах в попытках выжить, освобождается хотя бы немного времени, — они начинают налаживать важные связи. Женщины в некоторых индийских деревнях, которым выплачивали ББД, получали возможность выходить из-под экономической зависимости мужчин и начинали собираться в общественных местах, чтобы обсудить, как правильно распоряжаться финансами и как поддержать друг друга.

Практики родства зависят от экономических и политических отношений, от того, как в той или иной стране конструируется так называемое сексуальное/интимное гражданство персоны, а вместе с ним — гендерные роли и ожидания. Это вещи взаимозависимые, и трудно менять одни, оставляя нетронутыми другие. В прошлой главе про миграцию мы увидели, насколько сильно практики родства зависят от мобильности и её неравной доступности. Мобильность в самом широком смысле: трансфер и обмен репродуктивных субстанций (гамет) между телами и между странами/регионами, (транс)национальная миграция и передвижения с целью адопции, суррогатности, донорства, заботы или знания, а также то, как все эти процессы регулируются законом. Сегодня мы знаем про детей, появившихся от трёх человек, мы знаем про практики сородительства, про семьи из пяти родителей[245], про растущую популярность формата семьи из трёх родителей (в любой гендерной конфигурации)[246], к которому призывала Донна Харауэй, мы знаем про трансотцовство и трансматеринство, в которых традиционные гендерные роли могут подрываться, а могут воспроизводиться; мы давно знаем про полигамные союзы и «отношения с собой», однополых союзов будет собираться только больше, Карла Лэм пишет[247] о том, как репродуктивные технологии запускают «маскулинизацию» материнского сознания, позволяя иметь биологического ребёнка, не прибегая к труду вынашивания; сегодня отцы «материнствуют», а матери «отцовствуют», и становится непонятно, к чему именно та или иная бинарная формулировка отсылает; практики квир-семей часто делают бессмысленной вообще любую категоризацию. Вместе с этим мы видим, как законы и культурная норма в большинстве стран вообще не торопятся принимать всё это как реальность. Подвижки идут в отдельных частях западного мира, но это кажется либо половинчатыми мерами, либо вообще путём не туда; многажды выяснено, как возможность регистрировать однополые браки дерадикализовала ЛГБТ-движение, направив огромную часть ранее ненормативных союзов по пути слепого копирования диадической гетеросексуальной семьи. В Калифорнии недавно сделали легальной возможность ребёнку иметь трёх родителей, но мы уже знаем про семьи из 4–5 человек; где гарантия, что число просто не будет увеличиваться, всё время оставляя закон позади? Легализация путём щедрого включения «маргиналов» в общепринятую норму не кажется правильной мерой для решения проблем, здесь описанных. Одно из возможных решений, о котором пишет и Софи Льюис, и многие другие, предлагают авторы книги The Care Manifesto[248], призывая активно принять «этику промискуитетной заботы», потому что забота по линиям биологического родства сегодня, очевидно, неустойчива, неадекватна и несправедлива. Принятие этой этики должно означать реформирование или упразднение государственного контроля в определении того, что является семьёй, а что не является; принятие этой этики невозможно без построения устойчивых инфраструктур расширенной коллективной заботы; принятие этой этики в пределе, скорее всего, будет обозначать упразднение семьи в её текущем виде.

И другие технологии

В интернете знают, кто мне нравится

Под конец 2021 года я открыл для себя жанр гей-порно, в котором парни и мужчины занимаются сексом с мужскими секс-куклами — куклами, дублирующими «мужскую анатомию»; уточняю, потому что в языке «секс-кукла» тесно ассоциируется с копиями женского тела — надувными, силиконовыми, из термопластичных эластомеров, с электроникой внутри или без. Женских секс-кукол производят на порядки больше, их «модельный ряд» на порядки разнообразнее, причины этого очевидны из предыдущих глав. Гей-порно с куклами это редкий жанр, но местами по-настоящему завораживающий; надо сразу уточнить, что под male sex doll понимаются разные артефакты: от полноростовых кукол и гуманоидных секс-роботов, воспроизводящих образ конвенциональной америко-гриндр-центричной сексуальной телесности в расцвете лет (хотя попадаются и куклы твинков), до в буквальном смысле урезанных вариантов: резиновых тел без головы, без рук по плечи и ног по колени, мускулистых торсов без рук и ног с гигантским членом и анальным отверстием и совсем криповых предметов, похожих на усечённую тазовую область с отрезанными ягодицами, посреди которой торчит дилдо, — такая штука крепится присоской на стол, и если вы хотите её пронзить, то за дилдо можно держаться, как за штурвал. Видео, где фигурируют куклы без головы и других частей тела, в основном вызывают зловещие ощущения: это всегда больше, чем мастурбация, и меньше, чем секс, где хотя бы можно предположить идею согласия (транслируемого головой), — такие видео с участием живых мужчин и даже женщин почти всегда смотрятся как крипшоты изнасилования. С полноростовыми куклами ситуация другая — часто это супер-добрые видео, и да — лично я вообще не могу смотреть их как порнографию, скорее как смешные хоум-видео эротизированных перформансов. В одном из них молодой парень с чёлкой, закрывающей лицо, пытается поиметь приятное время с двумя ультрареалистичными мужскими куклами; он мечется между жанрами — то превращая это в тест-драйв своими репликами в камеру, то возвращаясь к порно-производительности; но он очевидно не справляется с эксцессивной телесностью кукол: возникают паузы в либидо-динамике, когда он вынужден переворачивать их, менять положение рук и ног, разворачивать голову для поцелуя, делать манекены удобными для себя; в эти паузы у него увядает эрекция, и у зрителя, видимо, тоже; видео из порно превращается в доллхаус, заряженную воображением попытку человека наладить интимность с неживыми объектами. Через такой контент легко разглядеть секс как технологию.

Секс, любовь и близость «живого человека» с машиной, объектом, гуманоидным роботом или голосовым помощником — уже давно одна из самых эксплуатируемых сторон мейнстримного сай-фай воображения. В мире гегемонной аматонормативности и антропоцентризма считается, что нет ничего более «человеческого», чем любовь и интимность, поэтому многим людям кажется захватывающим спекулировать о том, возможна ли подлинная связь между человеком и его противоположностью, внешне так на него похожей, — гуманоидными роботами или бестелесными AI-алгоритмами, говорящими на человеческих языках. Как мы увидим чуть позже, идея любви робота к человеку — это почти целиком продукт патриархального мужского сознания, так и не научившегося формировать значимые человеческие связи и приходящего в возбуждение от одной мысли о возможности неограниченного доступа к подчинённой сексуальности без последствий в виде обвинений в насилии и необходимости со-жительствовать. Подавляющее большинство мейнстримных культурных продуктов, «исследующих природу синтетической интимности», — это (осознанное или нет) воплощение мужской мечты о сексуализированном объекте, который будет только давать (секс или эмоциональную поддержку), но не просить ничего взамен. Неслучайно в большинстве фильмов об искусственных интимностях, снятых «режиссёрами-визионерами», человек и создатель — это всегда мужчина, а создание и объект искусственной интимности — женщина: Ex Machina Алекса Гарланда, Ederlezi Rising Лазара Бодрожа, Zoe Дрейка Доремуса, Her Спайка Джонза и многие другие. Все эти фильмы — «серьёзные драмы, поднимающие важные вопросы», в отличие от редких фильмов, где самка человека вступает в близость с мужчиной-андроидом, — такие, как правило, сняты как романтические комедии: хорошие, вроде I’m Your Man Марии Шрадер, или совсем трэшовые типа снятого в России «(НЕ)идеального мужчины». Ну и, конечно, вообще не удивительно, что один из мощнейших за последние лет двадцать фильмов об интимности между (не совсем) человеком и машиной (буквально — автомобилем) снят женщиной, — речь о Titane Жюлии Дюкурно, вышедшем в 2021 году. Это не техноутопическая гетеронормативная сказка, где белый мужчина влюбляется в роботессу с выточенным силуэтом и азиатскими чертами, а небинарный триллер, даже не утруждающий себя довольно идиотским вопросом «возможна ли близость между человеком и машиной», а показывающий картины реальности, в которой это уже происходит. Героиня «Титана» вырабатывает сексуальную привязанность к машинам в результате аварии в детстве, после которой у неё в черепе остаётся титановая пластина; страсть к машинам звучит как метафора, но так называемая объектофилия — сексуальное/интимное влечение к неодушевлённым предметам — давно описанное явление. В статье Der Spiegel[249], например, рассказываются истории двух девушек, «любимые» которых были жестоко разрушены: одна из них ещё в детстве установила теснейшую эмоциональную связь с Берлинской стеной, а другая — с башнями-близнецами, копию которых в масштабе 1:1000 она хранит дома и иногда кладёт рядом с собой в постель. По запросу objectophilia гуглятся сотни разных историй любви к игрушечным поездам, самолётам, каруселям, ростовым подушкам. В концепции немецкого сексолога Фолькмара Зигуша[250] объектофилия — наряду с полиаморией и разными формами интернет-сексуальности — является частью «неосексуальной революции», объединяющей глубокие изменения сексуальной сферы после секс-революции 60-х; «старая сексуальность» (палеосексуальность), в его понимании, была основана на страсти, похоти, оргазме и гетеросексуальной парности; новая же состоит преимущественно из удовольствия и селф-любви, особого типа эротического восторга, а также протезов и медикаментозных вспомогательных средств типа виагры.

В 2021 году у биолога Роба Брукса вышла книга Artificial Intimacy[251] с подзаголовком «виртуальные друзья, цифровые любовники и алгоритмические сводники». Это три наиболее распространённых типа «искусственных интимностей», которые выделяет Брукс. В первый входят цифровые ассистенты и терапевты, игровые персонажи, исповедники и сиделки — будь то в форме алгоритмов в смартфоне/компьютере или воплощённые в тела роботов (например, в Японии и многих странах Европы роботы, ухаживающие за пожилыми и заменяющие им семью, — не будущее, а настоящее). Во втором типе — секс-куклы и секс-роботы, VR-порно и аватары любовников в виртуальной реальности, а также умные секс-игрушки и дипфейк-любовники. Третий тип включает в себя приложения для знакомств и хукапов, социальные сети и любые другие сервисы, алгоритмически сводящие двух или нескольких людей. Брукс определяет все эти «искусственные интимности» вместе как «технологии, которые ухватывают нашу человеческую потребность в связи, интимности и сексуальном удовлетворении. Машины, которые помогают нам заводить и поддерживать дружбу в мире когнитивной перегрузки. Машины, которые помогают нам чувствовать себя лучше. И машины, сделанные, чтобы передавать нам всё, что они хотят, чтобы мы увидели, услышали или почувствовали». Он понимает технологии так же, как понимает их сегодня большинство людей, — как цифровые алгоритмы и платформы + мобильные и компьютерные устройства (включая VR-гарнитуры) + механизированные артефакты — от роботов (в виде людей, животных или, собственно, роботов) до секс-игрушек и банкоматов, — то есть software + hardware.

В книге Брукса есть интересные куски — например, где он рассказывает об аллогруминге у приматов, когда самые разные виды обезьян взаимно подолгу чистят шерсть друг друга от колючек и клещей; это пример просоциальной деятельности, которая помогает устанавливать тесные связи в группах животных. Брукс пишет, что социальные сети через лайки и реакции на сообщения предложили быстрый и безболезненный способ груминга для людей, даже находящихся на больших расстояниях. Шаблонные реакции типа огонёчков на сториз пока не обесценились окончательно и ещё работают как способ поддержания контакта, если написать дружеское сообщение или позвонить кажется уже слишком. Или там, где он пересказывает феминистскую дискуссию об инцелах и том, как новые технологии могут помочь выдохнуть людям, уверенным, что у них есть право на бесплатный секс (или, наоборот, усилить их голос). В остальном эта книга — набор довольно ожидаемых историй — как оптимистичных, так и предостерегающих, частично размазанных уже даже по русскоязычной медиасфере. Брукс рассказывает про неравенство, заложенное в алгоритмах дейтинг-приложений типа тиндера; он пересказывает фем-дискуссии про порнографию и секс-кукол — являются ли они машинами объективации и укрепления патриархата или постчеловеческими агентами, подрывающими натуральное понятие о сексе; он пишет о том, как корпорации разрабатывают приложения и алгоритмы таким образом, чтобы они давили на «психологические кнопки» людей, вызывая зависимость и увеличивая экранное время, как они эксплуатируют человеческую тягу к сообществу и компании. Брукс рассказывает, как технологии типа теледильдоники (секс-игрушек, управляемых на расстоянии и синхронизируемых между собой), а также медицинские препараты изменили сексуальные практики; он пересказывает, как уже давным-давно люди влюбляются в персонажей игр и женятся на них — и как люди так же влюбляются и живут с секс-куклами и предлагают Сири или Кортане выйти за них замуж; как роботы осуществляют заботу о людях, а голосовые ассистенты перенимают на себя огромную часть того, о чём до сих пор люди просили своих друзей, членов семей или любовников. Он рассказывает о том, насколько изощрённое мошенничество расцветает в дейтинг-сервисах и как сами эти приложения формируют для человека уязвимую ситуацию с эксцессом доверия, риска и открытости, которые приводят к пагубным последствиям. Короче говоря, Брукс рассказывает о том, о чём мы если не знаем, то в последние лет пять начинаем догадываться, — что big tech с его подрывными амбициями придумал довольно много новых штук, — эффекты большинства из которых чудовищны.

Догадывались ли мы, что социальные сети разрушительно влияют на психику, до того, как осенью 2021 года утекли внутренние исследования фейсбука? Да конечно. Многим знакомо это ощущение, когда в ленте вылазит какой-то пост или твит, являющийся частью агрессивной переписки в жанре «культурных войн», и ты лезешь читать эти глубины; он вылазит, потому что алгоритмы поощряют охваты наиболее скандальных вещей, вызывающих сильные эмоции и погружение в контент; проводилось довольно много опросов и исследований, в которых пользователи отмечали чувство депрессии, раздражения, опустошения и расстройства от столкновения со шлаком из нижнего интернета и при этом не могли сопротивляться погружению. В документальном фильме Childhood 2.0, посвящённом влиянию цифровых технологий на детей, девочки-подростки рассказывают, как на них влияет визуальная культура инстаграма и снэпчата; устройство этих платформ, буквальное воплощение неолиберальных принципов конкуренции, вынуждает подростков всё время сравнивать себя с другими людьми; сравнение приобретает болезненный характер и усугубляется конкурентной средой в школе: с одной стороны, тебе нужно быть лучше других по успеваемости, с другой — поток фоточек (про которые подростки знают, что они часто ретушированные, — и говорят об этом), которому нужно соответствовать, иначе у тебя будет меньше лайков, что гарантирует меньший авторитет в группе. Алгоритмы инстаграма какое-то время даже мне во вкладке рекомендаций совали десятки постов с однотипными белыми накачанными фитнес-тренерами и актёрами. Гарланд-Томсон пишет о «потребительском взгляде» как доминирующем способе смотреть сегодня в западных обществах. Неолиберализм превратил потребление в элемент гражданственности, поэтому взгляд консюмера выходит за пределы собственно торговых отношений. Вот этот особый тип смотрения, когда вы ходите по моллу или скроллите онлайн-маркет, — он почти без изменений переносится в дейтинг-приложения, где карточки с телами свайпаются, как шмотки на рейле. На русский переведена книга Жюдит Дюпортей «Любовь по алгоритму» про внутренние механизмы тиндера, поэтому мы уже знаем, что дейтинг-приложения чудовищны для женщин (и для остальных): начиная с тошнотных анкет уверенных в себе мужчин и заканчивая сталкингом, непрошенными дикпиками и изнасилованиями на свиданиях, на которые платформы никак не реагируют[252]. В середине десятых появился сервис Bumble, запущенный соосновательницей Tinder, ушедшей из него; он позиционировался как «феминистский тиндер», где за женщиной закреплялась инициатива писать первой. Но опыт использования платформы подтвердил, что феминистский в ней только маркетинг, приложение еле-еле улучшает ситуацию с прямым абьюзом на платформе, но вообще не влияет на общую патриархальную динамику знакомств, коммодификацию отношений и эмоций и преимущество визуального (то есть лукистского) подхода к матчмейкингу. Появляются квир-ориентированные этичные приложения типа Lex, где визуальная информация заменяется текстовой (оммаж газетным объявлениям знакомств в доинтернетную эпоху), но вся система устроена так, что инвестиции, быстрый рост и большую аудиторию получают в основном максимально чудовищные проекты.

Недавно в видео-мессенджере FaceTime ввели функцию, которая при помощи дополненной реальности корректирует изображение таким образом, что зрачки говорящего, если он смотрит на экран, всегда направлены на собеседника или зрителей — якобы это делает контакт более «человечным». В гарнитурах виртуальной реальности нескольких производителей уже появилось отслеживание глаз, и эта функция становится одной из ключевых для обеспечения «более реального» присутствия в виртуальных пространствах (метавёрсах) и коммуникации между аватарами. VR-гарнитуры — это трёхмерное воплощение цифрового взгляда, они ставят смотрящего в центр мира, делая проблематичными другие перспективы; все эти окуларцентричные инновации описываются как движение навстречу реалистичной и более плотной связи между людьми в онлайне; но технологии не помогут сделать более человечным мейлгейз, метастазированный консюмеризмом. На заре интернета, в 1995 году в Нью-Йорке проходила конференция Black Nations/Queer Nations[253]; выступая там, темнокожий поэт Эссекс Хемфилл задавался вопросом, что его ждёт в зарождающейся цифровой среде, — «возможно ли, что меня не ждут и здесь? Позволят ли мне сконструировать виртуальную реальность, которая даст мне сил? Способен ли невидимый человек увидеть своё отражение? <…> Мои публичные характеристики продолжают определяться страхом меня, мифами обо мне, старым добрым презрением. Вся эта путаница сопровождает меня в киберпространстве. Каждое оскорбление и унижение, гнев и подозрения. Нелегко любить себя как темнокожего человека, живущего в Америке. Не легче и нашим сестрам… Не заблуждайтесь: расизм не уживается ни с большим членом, ни с горячей киской, ни с королевской родословной». Хемфилл умер через полгода от СПИДа, так не узнав, что цифровая среда не особо преуспела в преодолении расизма, ксенофобии и белого мужского взгляда, а современные алгоритмы на 20–30 % хуже распознают лица темнокожих людей, путают их с шимпанзе и поднимают статистику ошибочных арестов; что даже сенсоры на автоматических кранах воды не распознают в темнокожих живых людей.

Магическое мышление

Близости с секс-куклами и роботами, если честно, — наименее интересная часть сферы техноинтимностей; это уже происходит какое-то время и это будущее, в котором сложно сомневаться, в отличие от будущего, где персональные данные принадлежат пользователям, а алгоритмы прозрачны. Но идея о любви между человеком и машиной открывает дорогу к гораздо более интересным сторонам отношений человека с технологическим. Почему вообще возможно очарование людей синтетическими и механическими объектами и алгоритмами? Одно из предположений выдвигает польский философ Мацей Мусял в книге Enchanting Robots[254]. Ему кажется, что роботы, захватившие воображение людей в 20 веке, обладают способностью очаровывать людей потому, что человек всё более раз-очарован — в двойном смысле: во-первых, люди и отношения между ними становятся источником разочарования потому, что перестают нести заряд необычного, магического и уникального, — чего-то, что не может быть вычислено и запрограммировано в роботов; во-вторых, люди раз-очаровываются в отношениях с людьми, потому что они всё больше проявляются как проблематичные: это то, о чём мы говорили в предыдущих главах, когда вскрываются идеологии принудительной любви, секса и семейственности, которые скрывают насилие и неудовлетворение. Мусял пишет, что в этих условиях роботы становятся источником человеческих преимуществ без человеческих недостатков. Другой причиной отказа от людей в пользу машин становится увеличение онтологической уязвимости в мире; он приводит в пример людей, которые вступают в близкие отношения с куклами, роботами или объектами, объясняя свою привязанность к неодушевлённым предметам тем, что они никогда их не покинут и отношения с ними чувствуются устойчиво, в отличие от отношений с человеком. Ещё более важную роль в обеспечении онтологической безопасности играют роботы, которые ухаживают за пожилыми людьми; Мусял ссылается на исследования, выяснившие, что роботы снижают уровень стресса, тревоги и одиночества, и в этом смысле человеку, о котором они заботятся, действительно важно быть уверенным, что источник заботы никуда не денется и не выгорит. Но очарование роботами и голосовыми ассистентами — это часть большой истории отношений человека с неодушевлённым миром. Мусял пишет, что «было бы удивительно, если бы люди не одушевляли, не очеловечивали, не привязывались бы эмоционально к роботам и не рассматривали бы их как интимных партнёров, потому что человечество занималось этим в отношении куда менее изощрённых неодушевлённых объектов на протяжении тысячелетий». Речь идёт об анимизме, так или иначе присутствующем во всех мировых религиях и эпистемологиях многих коренных народов (когда люди приписывают одушевлённость или человеческие свойства неодушевлённым предметам и явлениям), а также о более широкой категории магического мышления.

И здесь открывается интересный парадокс. В мире технокапитализма, особенно в 21 веке, всё, что связано с технологиями, рассматривается как передовое, прогрессивное и — самое главное — рациональное. Научное, рациональное мышление — это фетиш огромного количества людей, которые часто вообще не понимают, как функционирует знание и как устроены научные практики; чаще всего возбуждённые разговоры о рациональном мышлении это проявление так называемого сциентизма — подобия религиозной веры в силу и авторитет Науки, которая превращается в догму, единственно правильный источник знаний о мире и способ отношений с ним. Сциентизм держится на строгом разделении на внешний объект и познающий субъект, тесно связан с капиталистическими и (нео)либеральными идеями автономности, индивидуализма и линейного прогресса. Тимоти Мортон в книге «Стать экологичным» пишет о сциентизме как способе мышления, основанном на фактоидах:

«Рассмотрим, к примеру, следующий фактоид: „есть ген“ такой-то черты. Многие думают, что это значит, будто некая часть кода ДНК является причиной того, что у вас имеется такая-то черта. Но если вы изучите эволюционную теорию и генетику, вам станет известен тот факт, что нет никаких „генов“ чего бы то ни было. Факт в том, что черты возникают вследствие сложных взаимодействий между экспрессией ДНК и средой, в которой она осуществляется. Если какая-то часть вашей ДНК связана с определенной разновидностью рака, отсюда еще не следует, что у вас будет этот рак. В силу же сциентизма — распространённой веры в то, что наука рассказывает нам о мире точно так же, как это могла бы делать религия, — мы полагаем, что факты абсолютно просты и однозначны: они исходят из самих вещей. Фактоиды предполагают установку, заключающуюся в том, что вещи сами несут на себе своего рода штрих-код, который сразу указывает, что они собой представляют, безо всякого опосредования со стороны людей, их интерпретирующих».

Роботы и «искусственный интеллект» (сегодня — самообучающиеся алгоритмы и помощники, на каком-то уровне владеющие естественными языками) — это один из передних краёв технонаучного прогресса, и кажется, что действительно взаимодействовать с ними (для этого есть термин HRI — Human-Robot Interaction) — значит разделять «рациональное представление о мире». Но Мацей Мусял наглядно показывает, что любовь человека к роботам и думание человека о роботе в процессе интеракции с ним — не просто основаны на проявлении магического мышления, но ещё и часть гораздо большего процесса разочарования в современном рациональном способе думать. И это разочарование тоже имеет две стороны: во-первых, люди всё меньше верят в силу «рационального мышления» (читай — сциентизма), потому что появляется всё больше свидетельств и анализа того, как устроена наука и технологии, какое количество человеческих факторов и ошибок они в себя включают и как они взаимоформируются с социальной и политической сферами; во-вторых, люди разочарованы катастрофическими последствиями рациональной модерности. Эти последствия включают в себя формирование колониальных и патриархальных систем подчинения, расизм, ксенофобские национализмы, подавление коренных народов и женщин и, конечно, климатический кризис, который напрямую вызван акселерацией человеческого технокапитализма, движимого идеей о рациональном научном прогрессе и человеке как покорителе природы. И здесь можно было бы сказать: ага, мы разоблачили сциентистов, на самом деле они практикуют магическое мышление вовсю; но в магическом мышлении как таковом нет вообще ничего плохого.

Мусял цитирует таких учёных, как Ваутер Ханеграфф, Марсель Мосс, Эмиль Дюркгейм, Люсьен Леви-Брюль, Эрнст Кассирер, Клод Леви-Стросс, чтобы проследить эволюцию отношения к магии (как части культуры) и магическому мышлению (как способу думать о мире и принимать решения) в науке 19 и 20 века. Спроси любого сциентиста сегодня — и он скажет, что магическое мышление, мифы и религия — это ранние стадии человеческого образа мыслей, характерные для «примитивных обществ»; так думали колонизаторы, уничтожающие и порабощающие коренное население: у них нет огнестрельного оружия (технологий) и они совершают ритуалы (признак магического мышления) — значит, они отсталые и нуждаются в оцивилизовывании; примерно так же думали и учёные/этнологи/антропологи где-то до конца 19 века, считавшие модерновый западный способ мыслить универсальным, а магию — его ранней стадией, полной ошибок, заблуждений и нелогичностей. В 20 веке ситуация меняется с появлением новых антропологических и этнографических данных: в частности, в работах Кассирера и Леви-Брюля возникает качественное, а не количественное отличие магического мышления от рационального; они подчёркивали эмоциональный и аффективный аспект, важный для магического мышления, а также то, что европейские дуализмы неприменимы к синкретическому характеру магии. Уже в шестидесятых Леви-Стросс приходит к выводу, что магическое мышление не является ни примитивной стадией человеческого мышления, ни качественно отличным способом мыслить наравне с рациональным; он пишет, что магия и магическое мышление включают в себя большинство важнейших элементов «современного способа мыслить»: абстрактные концепты и чисто интеллектуальные классификации. Наконец, в девяностых и нулевых учёные вроде Сьюзен Гринвуд с её книгой The Anthropology of Magic описали подход, согласно которому магическое мышление обнаруживает себя повсеместно в западных «рациональных обществах» и оно необходимо, чтобы закрывать потребности, не реализуемые сциентизмом. Мусял цитирует несколько исследований, на протяжении десятилетий обнаруживающих практики магического мышления у взрослых граждан западных обществ, которые заявляют о себе как о строгих рационалистах.

Сциентисты придерживаются идеи о линейном прогрессе: с возникновением науки начался процесс расколдовывания мира, он безостановочно шёл 400 лет и продолжается сейчас силами таких гениев, как Билл Гейтс и Илон Маск, которые изо всех сил противостоят экстрасенсам, гадалкам и феминисткам из тиктока, раскладывающим Таро. Эта идея давно критикуется с разных сторон; можно вслед за Бруно Латуром повторить, что мы на самом деле никогда не были современными и процесс расколдовывания произошёл только в теории; или посмотреть на «одномерного человека» Герберта Маркузе, описывающего зомби индустриального общества в погоне за счастьем (в центре «одномерного общества» у Маркузе как раз технологический проект, призванный поработить природу). Мацей Мусял цитирует историка Морриса Бермана, который описывает модерность как последовательный процесс расколдовывания (или разочарования — disenchantment) мира без существенных альтернативных процессов; это приводит к отчуждению людей друг от друга и от природы, вымыванию осмысленных связей и возникновению невротической тревожности. Берман разочарован расколдовыванием, по его мнению, оно не приносит человечеству ничего, кроме постоянного разочарования; он приходит к выводу, что миру нужен процесс ре-околдовывания или ре-очарования. Мусял подытоживает, что ре-очарование (которое на самом деле уже происходит) необходимо для закрытия трёх дыр, просверленных расколдовыванием в современном мире: недостатка понимания, недостатка безопасности и контроля, а также недостатка смысла.

Когда народ тробрианцев отправляется на рыбалку в открытое море, они проводят особые ритуалы, призванные усилить чувство безопасности и устойчивости; эти же ритуалы не реализуются, когда тробрианцы рыбачат в близлежащих лакунах, где вода относительно спокойная. В современном расколдованном мире люди, чтобы справиться с тревожностью, принимают препараты или идут на психотерапию; но эффект индивидуальных или коллективных действий по борьбе с уязвимостью на физический мир в обоих случаях ненаблюдаем; туземцы приручают стихию заклинаниями, современные горожане закидываются лекарствами в попытке излечить депрессию, причиной которой в огромном количестве случаев является ситуация капитализма, — и при этом смеются над «иррациональным и примитивным мышлением». Возвращение магии в мир, которое можно наблюдать сегодня, может быть движением к восстановлению баланса между человеком и средой.

Мы уже знаем из трудов деколониальных теоретиков и философов-постгуманистов, насколько обедняет человек свою жизнь антропоцентризмом — чувством собственной исключительности и объективированием всех остальных живых и неживых существ. Исследования магических обществ показывают, что большинство из них рассматривают своё племя или сообщество как часть чего-то большего, планетарного или вселенского; характерны истории о попытках христианизации разных племён: магическим обществам была непонятна и противна идея индивидуального спасения, они могли представить только спасение всем вместе; отсюда совсем другое понятие о родстве и связи с окружающей средой — то, чему западным обществам хорошо бы научиться. Мусял также пишет про синкретизм, объединяющий магическое мышление и мышление детей; обычно считается, что дети до определённого возраста просто не умеют устанавливать границы между вещами, которые в реальности разделены: например, между собой и внешним миром. Но Мусял отмечает, что синкретизм — это не размывание существующих границ, а, скорее, изначальное их отсутствие; для членов магических обществ абсурдно разделение по типу «есть я, а есть мир вокруг, есть природа, а есть техника» — в их понимании всё это связано и является частью друг друга. Учитывая работы таких биологов, как Линн Маргулис, рассказывающих о том, что на планете всё связано между собой гораздо более буквально, чем мы подозревали, — возвращение магии в мир и новые формы синкретизма могут оказаться не «левацким переизобретением волшебства», а открытием глаз на то, как на самом деле обстоят дела. Парадоксальным образом одним из путей, через которые магия возвращается к «рациональному человеку», стали технологии.

Критическая теория технологий

Мы уже говорили про любовь, секс и язык как технологию, — из этого ясно, что понимание технологий как software + hardware (что некритично принимает Роб Брукс и многие другие авторы) — слишком узкое. Прежде чем отвечать на вопрос, а чем тогда являются технологии, можно попробовать спросить — какой жест или действие считаются технологичными и почему? Эндрю Финберг, которого называют одним из ключевых авторов критической теории технологий, пишет[255], что обычно техническое действие понимают в категориях эффективности и контроля, но сами эти категории уже являются частью технического подхода к миру. Финбергу кажется, что эту проблему может помочь решить концепция «безличного господства», заимствованная у Маркса (та самая «невидимая рука рынка»); как правило, человек может воздействовать только на ту систему, в которую он уже включён, — и она неизбежно посылает ему обратную связь. Но техническое действие позволяет частично ускользнуть от «ситуации человека» (human condition): при нём обратная связь объекта непропорциональна человеческому действию в отношении него. Финберг приводит пример, как двухтонный автомобиль может нестись с огромной скоростью по дороге, а внутри него человек в абсолютном спокойствии слушает Моцарта. Так создаётся иллюзия отсутствия влияния технического объекта на человека; но даже если машина никуда не несётся, то город, в котором водитель с машиной находится, населён миллионами других таких же водителей, и их автомобильное движение формирует ту городскую среду, которая неизбежно влияет на каждого водителя в отдельности, то есть при техническом действии влияние технологий на человека как бы отсрочивается, погружая его в иллюзию полного контроля над машинами.

Выше я писал про критику идеи линейного прогресса, основанного на научной рациональности, так вот Финберг тоже в своих аргументах опирается на критику рациональности Франкфуртской школой (Адорно, Хоркхаймер и особенно Маркузе). Рациональность плотно связана с технологическим, и Финберг цитирует Маркузе с его идеей о том, что разум современного субъекта выражается непосредственно в технике, которая, с одной стороны, открывает для рабочего класса доступ к улучшению качества жизни и историческому наследию, до этого доступному только для обеспеченных людей, а с другой — обеспечивает воспроизводство капитализма и капиталистического субъекта. С появлением фабрики и производственных отношений внутри неё были отрепетированы способы технологического господства, которые затем распространились на всё общество. Это господство выражалось не только в эксплуатации капиталистами рабочего класса (в том числе в процессах деквалификации, которые из рабочих сделали приложение к машинам), но и в распространении рационального технологического типа мышления на весь «жизненный мир»[256]: Финберг пишет, что в этих условиях любой объект мира начинает видеться полезным, только если его возможно приспособить для технологического действия; человек тоже становится таким объектом. «Технология — это двусторонний феномен: с одной стороны находится оператор, с другой — объект», — пишет Финберг; и когда оператор и объект — это люди, тогда технологическое действие — это проявление власти одного над другим. Но это проявление остаётся незамеченным из-за иллюзии отсутствия влияния, о которой мы говорили выше. Когда общество организовано вокруг технологий (как сегодня), технологическая власть становится фундаментальной формой власти. Но это проходит незамеченным, потому что идеология рационального мышления говорит нам, что технологии нейтральны и они способствуют эффективному достижению поставленных целей; то есть всё, что предлагается делать с технологиями, — это совершенствовать их в плане эффективности и сокращения стоимости эксплуатации.

И здесь Финберг вводит теорию технологической предвзятости. Он делит предвзятость на два вида — действительную и формальную. Действительная предвзятость основана на псевдофактах и эмоциях — вроде патриархата, который предлагает думать, что мужчины по природе умнее женщин, хотя в реальности подтверждений этому нет. У технологий другой тип предвзятости — формальный; они в своём рациональном действии сохраняют связь между причиной и следствием: работе технологии не мешают ни эмоции, ни мифы. «Тем не менее», — пишет Финберг, — «если разделение труда технологически построено таким образом, что заставляет подчиненных выполнять механические повторяющиеся задачи, лишая их возможности управлять более широким фронтом работ, значит, их подчинение заложено технологически. Такую предвзятость я называю „формальной“, поскольку она не нарушает формальных норм создания и работы технологии, таких как контроль и эффективность». Короче говоря, индустриальные и постиндустриальные технологии появились и развивались таким образом, чтобы ставить в приоритет цели одной группы людей и игнорировать приоритеты всех остальных. И если кому-то кажется, что это актуально только для тяжёлых производств 19 и 20 веков, то предлагаю посмотреть на то, как сегодня устроен труд рабочих на складах Amazon или Walmart, двух крупнейших работодателей в мире, сотрудникам которых приходится справлять нужду в бутылки, чтобы их не оштрафовали; то же самое можно увидеть и из свидетельств работников на заводах Tesla — это настоящая потогонка с дискриминациями и расизмом, где работники, естественно, не могут влиять на дизайн технологий, с которыми им приходится работать.

Есть известная либертарианская поговорка «оружие не убивает людей, люди убивают людей», — таким образом защищается право человека на оружие. Но что в самой истории человека привело к технологической разработке именно таких артефактов, которые убивают других людей, а не, например, временно парализуют или усыпляют их? Пистолет, как и фабрика, — это технологическое воплощение определённых ценностей, или даже не ценностей, а понятий допустимого действия к другим людям. Когда только появились пароходы в 19 веке, их производители, желая сэкономить, оснащали их дешёвыми тонкими бойлерными котлами, которые при высоком давлении взрывались и убивали рабочих; но поскольку приоритетом была краткосрочная выгода, а не жизни людей, дешёвые котлы до какого-то момента продолжали пользоваться высоким спросом и продолжали убивать людей. Аварии в угольных шахтах, до сих пор убивающие людей в России и не только, при внимательном рассмотрении оказываются результатом желания сэкономить. На этих примерах видно, что кажущаяся рациональной и нейтральной технология — на самом деле результат особого процесса разработки/дизайна и различных решений, некоторые из которых могли быть приняты только в тех социальных условиях, где жизнь рабочего ценится не очень высоко. Технология в сегодняшнем виде — это ещё и процесс вырывания человека из мира (de-worlding); Финберг пишет, что человечество уникально этой способностью к деконтекстуализации человека в подчинении его техническому действию; работая на производстве или в сфере услуг, человек как будто должен забыть обо всём, что связывает его с жизнью, — он не должен уставать, жаловаться или быть недовольным, а всё, что интересует работодателя в нём, — его способность к эффективной деятельности: это называется респектабельным словом «менеджмент».

Один из главных пойнтов критической теории технологий в изложении Финберга в том, что он обращает внимание на момент перевода социальных запросов в технологические спецификации (для этого он вводит понятие design code); он пишет, что весь технологический прогресс определяется только относительно соответствия технологий дизайн-коду, придумываемому узким кругом людей. Альтернативные варианты технологий забываются или игнорируются как «неуспешные» — только потому, что они не вписываются в доминирующую систему контроля и эффективности; таким образом складывается впечатление, что все технологии, существующие сегодня, — не просто рациональны, но безальтернативны; что не могло быть альтернативы домашнему компьютеру или айфону, что это единственно возможный вариант решения проблем, ответом на которые они стали. Но кто определяет, какие проблемы важны для решения, а какие — нет? Кто определяет, что в телеграме должны появиться стикеры кончающего на экран баклажана, а не дополнительная приватность, например? Кто определяет, что секс-игрушки должны дублировать по форме мужской член, а не что-то ещё? Почему секс-игрушки — это в основном генитальные протезы, а не, например, электроды к черепу или что-то другое? Почему секс-куклы дублируют тело человека, а не изобретают новые формы телесности? Технология структурирована таким образом, чтобы исполнять власть немногих над многими; и технологии продолжают разрабатываться исходя из интереса той небольшой группы людей, которая оккупировала средства производства технологических артефактов и знания. Это хорошо видно по выражению Стива Джобса «люди не знают, чего они хотят, пока мы не предложим им этого»; эта предельно аррогантная формула, которую многие читают как визионерскую: есть узкое сообщество экспертов и инженеров, и только они могут решать или придумывать, что на самом деле нужно людям; потребители должны потреблять и ни в коем случае не вмешиваться в дизайн и устройство закрытых технологических систем, чтобы модифицировать их под себя. Такая закрытость обеспечивает максимум дохода и контроля. Взять, например, такую, казалось бы, однозначно хорошую, полезную и рациональную технологию, как цифровое шифрование; шифровать персональную информацию круто и важно, это защищает её от несанкционированного доступа и эксплуатации; но, как выяснилось в 2013 году после слива документов Эдвардом Сноуденом, американское Агентство Национальной Безопасности заключило секретный договор на $10 млн с одним из лидеров индустрии компьютерного шифрования — RSA — чтобы они продвигали стандарт случайного генерирования цифр, к которому у АНБ, условно, есть ключ. Могло ли такое произойти, если бы процесс создания технологии был действительно прозрачным и учитывал интересы общества, а не узкой группы влияния, коррумпировавшей его?

Латур пишет, что технология — это не просто собрание артефактов, а собрание индивидов и предметов, связанных вместе посредством различных ассоциаций; и от того, что это будут за индивиды и какие предметы они выберут, — зависит то, какие области жизненного мира будут определены как проблемные и какие технологические решения этих проблем будут предложены; разный взгляд на одну и ту же проблему может привести к разным техническим решениям; разные ценности могут сделать одни технические решения допустимыми, а другие — нет. Поскольку технология устроена таким образом, что она устанавливает в мире способ жизни, выгодный одной из влиятельных групп, технократия занимается тем, что всеми силами ограничивает доступ других групп к процессу дизайна технологий. Эффект технократического режима сегодня заключается в том, что технологии менеджмента и технического действия распространяются с фабрик и частной сферы на общественную: медицину, образование, искусство. Мы все свидетели того, как огромные корпорации пытаются «переизобрести» ту или иную часть жизни, уверенные в своих силах просто потому, что они представители технологической сферы, которая обладает авторитетом как единственная способная эффективно решить все важнейшие проблемы, в отличие от коррумпированных государств. Вся жизнь обществ становится зависимой от власти техники, и в этом смысле стирается различие, например, между капиталистической Америкой и социалистическим Советским Союзом. Быть против технологий — значит быть бумером или луддитом, вести себя иррационально. Прогресс страны или человечества уравнивается с развитостью технологий: странами первого мира называют высокотехнологичные, странами третьего — ещё не перешедшие целиком в постиндустриальное состояние; технологии накачиваются авторитетом, техническое действие видится как нейтральное и безальтернативное для реализации любых процессов; когда возникает какая-либо проблема, первым делом начинают искать «технологическое решение», а не политическое или социальное; технократы захватывают власть и вымывают из неё политику. Когда на пост мэра или губернатора российского города назначают «молодого технократа», это воспринимается как позитивное событие, потому что он «просто будет делать вещи и оптимизировать процессы»; в этот момент все забывают, что управленец назначается, а не выбирается.

Финберг утверждает, что тотальное осуществление технической власти способствует появлению нового типа сопротивления: люди, исключённые из процесса обозначения важных проблем, дизайна и разработки технологии, становятся жертвами последствий использования этих технологий; это вынуждает их протестовать и претендовать на роль в дизайне технологий. Он приводит в пример загрязнение воздуха и среды: пока люди, ответственные за загрязнения, могли избегать последствий собственных действий (переносить грязные производства в развивающиеся страны, коррумпировать политиков, жить на чистых зелёных островах), — проблема загрязнения оставалась, переоборудование производств для уменьшения выбросов рассматривалось как дорогое и непродуктивное. Только в результате длительных демократических протестов, усиления голосов жертв загрязнений, коалиций граждан с учёными и активистами стало возможно появление субъекта, претендующего на роль в редизайне производств и артефактов: появляются электромобили, грязные производства начинают переоборудовать, технологии ставятся под вопрос. В документальном фильме How To Survive a Plague про эпидемию СПИДа в США на примере активистских групп ACT UP и TAG показано, как низовые активисты буквально отвоёвывали себе право на участие в разработке медицинских технологий — а именно лекарств от ВИЧ и всего комплекса терапии. Для этого им пришлось овладеть всей необходимой медицинской и научной информацией, понять, как работают бюрократические органы согласования и тестирования препаратов, устраивать масштабные акции и пикеты, врываться в здания, — короче, выцарапывать у государства и фармацевтических компаний оккупированное ими знание и средства производства. В итоге активисты предложили свои технологии тестирования экспериментальных препаратов, которые были безопасны и сокращали время на тесты, а также давали шанс на выживание уже болеющим людям.

Как фотоны трогают себя

Финберг опирался на конструктивистскую теорию, чтобы показать, как технологии и их разработка социально обусловлены. Он писал, что технологии распространились далеко за пределы рабочей сферы и что теории Маркузе и Хоркхаймера слишком абстрактны для того, чтобы справиться с критикой новейших экологических технологий и интернета. Но сам Финберг был сосредоточен в основном на том, что работники должны иметь возможность участвовать в дизайне технологий, которые они применяют. Выйти за пределы фокуса на рабочем месте помогает феминистская философия технологий и науки. В истории отношений феминистской мысли и технологий было несколько этапов. Условно говоря, эти отношения развивались от «женского вопроса в технологиях» до «вопроса технологий в феминизме» и появления таких направлений теории и активизма, как технофеминизм, кибер- и ксенофеминизм, а также феминистские исследования технологий и науки и технологическая перспектива в эко-феминизме. Вторая волна феминизма с 60-х по 90-е в отношениях с технологиями часто сводилась к крайне пессимистичному или крайне оптимистичному взгляду. Несложно догадаться, что первым делом была вскрыта гендеризованная структура отношений человека с технологиями; как и Финберг, обращая внимания на процесс разработки технологий, феминистские исследовательницы отмечали, что общая предвзятость патриархальной системы (гендерные стереотипы в воспитании, образовании и социальной структуре) привела к тому, что технологии (и наука) стали сугубо мужской сферой, отвечающей мужским интересам. Кроме того, с формированием в 19 веке класса белых мужчин-инженеров и их экспертного статуса как предельно «рационального» меняется понятие о технологиях. Об этом подробно пишет исследовательница Джуди Вайцман в книге Technofeminism[257]: традиционно понятие технологий связывалось с коренным женским населением; она предполагает, что характер труда, которым они занимались в процессе сборки урожая, ухода за детьми и пожилыми, привёл к созданию ими разных инструментов, как, например, серп и ступка, — сделав женщин, по сути, первыми технологистами; но с появлением индустриальных машин понятие технологии редуцируется до прикладной науки, а «традиционно женские» занятия типа работы с иглами и спицами маргинализуются как нетехнологичное домашнее рукоделие. Такие исследовательницы, как Харриет Брэдли (1989), Синтия Кокбёрн (1983), Руф Милкман (1987) и другие, подробно проанализировали, как исключение женщин из технологичной сферы было вызвано захватом мужчинами квалифицированных профессий, появившихся в ходе индустриальной революции. Поэтому феминизм второй волны был сосредоточен на том, как открыть женщинам доступ к техносфере и заставить технологии работать на благо женщин; теоретики и активисты в это время либо анализировали любые технологии (даже придуманные специально для женщин типа новых репродуктивных технологий, тампонов, молочных помп) как способ ещё большего закрепощения женщин, либо, наоборот, идеализировали их как беспроблемный эмансипаторный механизм.

Со временем вопрос «как технологии могут быть более освобождающими и справедливыми для женщин + как увеличить доступ женщин к ним» эволюционировал до вопроса «как вообще можно доверять технологическому проекту, настолько глубоко укоренённому в обслуживании мужских потребностей и дискриминационном производстве + как его можно переизобрести»: фокус сместился с технологий как машин и приспособлений на всю технонаучную сферу целиком и законы формирования технической экспертизы; стало ясно, что проблема даже не в монополии мужчин над якобы нейтральными технологиями, а в том, что гендерный дисбаланс заложен в дизайн технологий. Многие знают ещё одну расхожую формулу — что технологии имманентно не хорошие и не плохие, а нейтральные — их этичность зависит от того, кто их использует; и критическая теория технологий, и технофеминизм продемонстрировали несостоятельность этого утверждения: разработанные с формальным предубеждением технологии могут быть имманентно вредными. Вслед за этим в фем-исследованиях технологий появляется более широкое их определение — не просто как артефактов и алгоритмов, но ещё и как отрепетированных, нормативных практик, методов и процессов, материалов, знаков, процедур и атрибутов. По следам конструктивистской теории и теорий перформативности гендера феминистки разглядели технологии как одновременно источник и последствие гендерных отношений. Гендерный дисбаланс как бы материализуется в технологиях, а маскулинность и феминность получают свой смысл и воспроизводятся через взаимодействие с машинами — гендер воспроизводится рука об руку с технологиями; две главы назад я приводил пример, как муж мигрантки говорит, что не знает, как открыть барабан стиральной машины; такое простое действие он не может совершить, потому что стиралка — это «женская технология», как и вся домашняя бытовая электроника — приручённая, небольшого размера и приятных цветов. Маскулинная техника — либо слишком большая, либо «слишком сложная» — во взаимодействии с ней воспроизводится и закрепляется субъектность новых поколений мужчин; что-то в истории человека обусловило то, что сталелитейные заводы населены гигантскими огнедышащими машинами, работать с которыми могут только мужчины, потому что это тяжело и рискованно; почему стиральная машина не представляет собой систему гигантских баков с кипятком, в которую раз в неделю свозят бельё со всего города? В доиндустриальную эпоху работа кузнецов была индивидуальной, а стирать женщины часто ходили группами с кучами белья. Другая дихотомия в связи с этим — ориентация на технологию как предполагаемое свойство мужчин (инструментализм) и ориентация на человека как предполагаемое свойство женщин; для женщины работать вплотную с технологией — значит отказаться от социального мира и стать гендерно неаутентичной.

Наверняка у кого-то возникает вопрос, какое отношение предыдущие 10–12 абзацев имеют к любви и близости. Мне кажется, самое прямое — гораздо более прямое, чем приложения для знакомств и хукапов, секс-игрушки и роботы, теледильдоника, VR-порно, свадьбы в метавселенных, виагра, флибансерин и другие механики и артефакты медиированных интимностей. Можно бесконечно оценивать влияние VR на транслокальный секс, обсуждать секретные алгоритмы тиндера и подписывать онлайн-петиции к руководству социальных сетей в надежде на то, что они прислушаются и сделают микроскопическое изменение в приложениях, которого от них требуют. Но пока у пользователей нет рычагов влияния на то, как устроены технологии, которые им продают, — возможности реальных изменений состояния человека в техносфере будут минимальными. И фем-философия технологий важна ещё тем, что стирает традиционную дихотомию между пользователем и разработчиком, между потреблением и производством, а также между дизайнером и инженером, подсвечивая тесную связь этих этапов жизни технологии. Ширли Горенстайн пишет[258] о том, что технологии как материальные объекты являются призывами к действию, потому что они несут определённые идеи; она приводит пример наличия столика для смены подгузников в мужском туалете: само его наличие подразумевает, что мужчины могут менять детям подгузники, это уже свидетельство перемен в гендерных отношениях или как минимум призыв к ним.

В середине восьмидесятых things got weirder. Как бы в ответ на технопессимизм феминизма предыдущего десятилетия философиня и профессорка биологии Донна Харауэй в 1985 году публикует эссе «Манифест киборгов». Роль этого текста для феминизма, новой материальности и формирования фем-исследований технологий сложно переоценить; это небольшое эссе задаёт гигантскую амбицию для всего (пост)человеческого проекта, но сейчас нас интересует та его часть, где Харауэй разбирается с дихотомиями, традиционными для антропоцентристского западного общества, — Бог/человек, самость/Другой, разум/тело, реальность/видимость, часть/целое, цивилизованный/первобытный, правда/иллюзия, мужское/женское и особенно культура/природа и человеческое/технологическое. Харауэй пишет, что, во-первых, культура высоких технологий бросает вызов этим дихотомиям, потому что в технологическом обществе между ними практически невозможно провести осязаемую границу; во-вторых, она заявляет, что человек сегодня (уже в середине 80-х) это киборг. Она также вводит понятие натуркультуры, — биотехносоциальной среды, оставшейся после размытия границ между природой, культурой и техникой. Тексты Харауэй метафоричны и для неё важна научная фантастика как источник вдохновений и как метод письма, но аргумент про киборгов вообще не метафорический. Она пишет, что формальные научные знания человека о машинном и природном не позволяют провести онтологическую границу между техническим и органическим. Это то, о чём мы говорили, когда рассматривали новые репродуктивные технологии: понятие натурального и природного размывается в процессе взаимовлияния с биотехникой, но не только в процессах, связанных с воспроизводством новых людей, а вообще в процессе жизни. Харауэй пишет, что граница между научной фантастикой и социальной реальностью — оптическая иллюзия, что мы уже давно отказались от границы между реальностью и sci-fi, между машиной и организмом, «потому что мы все киборги». В одном из интервью Харауэй поясняет, что, чтобы быть киборгом, не обязательно имплантировать чип под кожу (идиотское представление о постчеловеке мужчин-биохакеров из Кремниевой долины), достаточно уже того, что человеческое тело приобретает черты, которыми оно не могло бы овладеть само по себе, — например, увеличение продолжительности жизни. Заслуга Харауэй ещё и в том, что она показывает, как внутри антропоцентричной колониальной системы самое понятие о человечности полагается на технологии: человек определяется прежде всего как животное, которое использует инструмент — в отличие от приматов или женщин; инструмент расширяет маскулинность или даже заменяет её.

Уже в 1985 году, до распространения секс-кукол и историй объектофилии, Харауэй пишет об особом типе транса в отношениях между пользователями и компьютерами/машинами, об «обострении человеческого чувства связи со своими орудиями»; с одной стороны, индустриальный капитализм превратил рабочих в протезы гигантских машин; с другой — «биологические организмы сделались биотическими системами, такими же коммуникационными устройствами, как и всё остальное». Размывание грани между органическим и техническим ставит вопрос о границах человеческого тела; нам кажется, что эта граница очевидна — она заканчивается там, где кожа соприкасается с воздухом; но Харауэй, как и постгуманисты вроде профессорки физики Карен Барад, пишет о том, что эта граница вообще не очевидна (учитывая сложные симбиотические отношения между видами и горизонтальную передачу генов, а также слияние с технологиями). Харауэй отказывается от герметической цельности человека (и эссенциализации женственности, которая идёт вкупе с ней), а её разомкнутые вовне киборги — только одни из сиблингов в более крупной квирной семье сопутствующих видов (companion species). Работа Харауэй нацелена, таким образом, не только на расставание со старыми дихотомиями, но и на новые отношения и связи, которые она называет «аффирмативной биополитикой», которая подчёркивает не разделение и разность, а соединённость, скорее общий «компост», чем «постчеловечность».

Через два года после публикации эссе Харауэй профессорка Люси Сачмен выпускает одну из важнейших книг про взаимодействие между человеком и технологическими системами — Plans and Situated Actions[259]. Эта веха в истории технофеминизма анализирует не только сферу human-robot interactions, но и отношения людей между собой в разрезе «реляционной онтологии». Сачмен пишет, что «люди и артефакты взаимно конституируемы», то есть интерфейс между ними не предзадан и не определён понятным разграничением человек/машина, а формируется в процессе интеракции в зависимости от разных условий и меняется с течением времени. Грубо говоря, это значит, что невозможно раз и навсегда определить все отношения между всеми людьми и всеми машинами, что каждое из этих отношений имеет потенциал быть разным. И, конечно, это значит, что человек заблуждается, думая, что в отношениях с роботом, секс-куклой, голосовым помощником или стиральной машинкой он остаётся неизменным и просто управляет механизмом, которому всё равно. Это ответ на вопрос, в который упирается героиня фильма I’m Your Man, почти влюбившаяся в мужчину-андроида, но останавливающая себя под предлогом нежелания превращаться в эмоциональную иждивенку; из позиции эссенциалистского понимания человечности ей кажется, что всё, что робот может делать, — это удовлетворять её запросы, и ему безразличны её усилия и её обратная связь, он не может её изменить; почти сорок лет технофеминистской теории доказывают, что это не так.

Харауэй уверена, что мы все давно киборги; Доминик Петтман продолжает[260], что весь секс (а значит, и любовь, и близость, и дружба с родством) — тоже давно насквозь кибернетический, и нет смысла искать границу, где заканчивается натуральное чувство и начинается синтетическое, учитывая технологический поток коммуникаций, протекающий до, во время и после человеческого взаимодействия. Он пишет, что любовный дискурс всегда был опосредован технологиями, но новые медиа производят гораздо более распределённого субъекта, осознающего себя в качестве постчеловека с большим количеством «соединительных портов», чем в предыдущие эпохи. Мы всё больше вынуждены взаимодействовать с акторами, которые могут быть или не быть «живыми, доступными к любви, физически достижимыми». Любовь, таким образом, превращается в кибернетический императив, регулирующий цепочки обратных связей либидинальной информации. Петтман пишет, что для «поколения Тамагочи» не существует любовного объекта; он заменяется любовным вектором — распределёнными качествами, плескающимися между множеством людей, характеров, изображений и аватаров, — в противовес фетишу Единственного и Неповторимого. Психоанализ сообщает нам, что в любовных отношениях всегда чего-то недостаёт — поэтому можно скучать по человеку, с которым находишься в одной комнате, такое проявление хтонической тоски по недостижимому объекту; в этой связи Петтман обращается к Хайдеггеру, который пишет, что современные технологии формируют «безрассудный запрос» к природе; Петтману кажется, что это отличное определение любви и свойство, объединяющее любовь с технологией: безостановочный процесс движения к альтернативности (alterity), тоска по бытию (с) другим.

Рецензируя книгу Адама Котско Creepiness[261] про феномен «криповости» (когда что-то неуловимо нас пугает и мы не совсем понимаем, почему), Доминик Петтман пишет, что, возможно, одна из самых криповых черт современности в том, что люди видят криповость повсюду. Феномен крипа тесно связан и с любовью, и с технологиями. То самое чувство «зловещей долины», которое часто возникает у людей при виде гуманоидных роботов, изображается главным препятствием на пути к натуркультурным интимностям: будто между человеком и машиной есть онтологический разрыв и человек чувствует его всей своей телесностью. Но, как мы выяснили выше, этот разрыв не такой непреодолимый, и потом — разве не это же чувство холода в конечностях возникает при виде «криповых мужчин», которые слишком долго смотрят или безумно облизываются, у которых грязные волосы, бледная кожа и мешки под глазами, — короче, вот этот обобщённый образ крипи-соседа или дальнего родственника, в котором подозреваешь то ли насильника, то ли убийцу, то ли коллекционера марок за осень 1938 года. Кто-то чувствует холодок при мысли о любви между человеческим и нечеловеческим субъектами, но есть такой жанр порно, где живая женщина изображает секс-куклу, — и вот это по-настоящему крипово и жутко смотреть, такое брутальное расчеловечивание.

Котско пишет, что криповость манифестирует себя в «смещённых» (displaced) вещах и людях — инвазивных, эксцессивных и одновременно ускользающих. Ему кажется, что криповость так тяжело принять, потому что она напоминает нам о наших собственных репрессированных желаниях и организации нашей либидинальной экономики, заставляя нас смириться с тем, что мы все по-своему крипы. У культуры есть запрос на нормальных, продуктивных членов общества, но проблема в том, что никто не нормален, потому что нормы не существует; Котско пишет, что нам придётся принять «неотъемлемую криповость сексуальности» с её способностью к нарушению всех разумных границ. Но его книга — это, конечно, не манифест в защиту криповых белых мужчин, в его понимании феномен гораздо шире; он сам описывает эту специфическую криповость белого мужского субъекта в глухой ярости от осознания своего культурного поражения. Котско опирается на теорию Лакана, который описывал истерию как форму беспрестанного вопрошания к миру; Котско пишет, что истерия за пределами её негативных коннотаций может служить механизмом социальной критики — «способ выкриповывания наружу (creeping out) социального порядка», который может привести к расширению жизненного пространства для женщин и не-белых субъектов, а также принять универсальность так называемых «перверсивных желаний». Так криповость из пугающей превращается в субверсивную. И один из ярких примеров криповости в этом смысле — конечно, кибернетические близости «человека» и «машины».

В российском трэш-фильме на бурятском языке «Ятинсотэстс» (2004), ставшем источником мемного воображения для многих молодых людей в нулевые, есть такая сцена: милиционер (предельно криповый) идёт по просёлочной дороге, останавливается перед гигантской лужей и вынимает маленькую фотографию неизвестной женщины; в кадре только его рука с этой фотографией, происходит движение, и он обильно кончает на ладонь, заливая фотокарточку малафьёй. Я вспомнил эту сцену, пока читал текст Томаша Сикора The Queer Love Life of Photo(n)s[262] из сборника про материальность любви. В этом тексте Сикора анализирует фотографию как медиум любви и фото как аффективные объекты сами по себе — чувствительные, восприимчивые, определяющие любовные ритуалы и превращённые в объекты любви, связанные с телами, отпечаток которых они несут. Он начинает с цитирования Карен Барад, которая, анализируя модель квантовой физики Нильса Бора, пишет, что «есть что-то неотъемлемо квирное в природе материи». Эта квирность в том, что элементарные единицы (атомы, фотоны, электроны) не имеют онтологической идентичности — они могут быть частицами или волнами; их идентичность не предзадана, а перформативна. Барад описывает «вселенную радикальной онтологической неопределённости», полиморфную и полиаморную, которая всё время экспериментирует сама с собой и с условиями своего существования. На квантовом уровне граница между присутствием и отсутствием едва ли отслеживаема.

Барад описывает это автоэкспериментирование материи через метафору «ласкания себя» (self-touching); «например, электрон выделяет виртуальный фотон и затем снова поглощает его. <…> но и сам этот виртуальный фотон может наслаждаться другими интра-акциями с собой: например, метаморфозой или переходом, — меняя саму свою идентичность». Сикора пишет, что, как и фотоны, фотографии могут быть трогательными, могут быть объектами касания или ретуши (touching, touched and retouched); принято считать, что фотография это визуальный медиум, но большая часть её смысла — в прикосновении; до тех пор, пока фото могло существовать только в печатном формате, фотографии носили с собой, их касались — нежно, с ностальгией, страстно, — это была важная часть интимности, которая никуда не делась с появлением цифровых фотографий — и цифрового порно. Сикора приводит в пример Ролана Барта, заворожённого тактильностью фотографий в Camera Lucida: «от реального тела, которое было здесь, исходит радиация, которая касается меня сейчас». Это описание «страсти на расстоянии» и даже между разными темпоральностями находит параллели в феномене квантовой запутанности — когда связанные частицы, будучи на расстоянии друг от друга (теоретически — в миллионы световых лет), разделяют одно и то же квантовое состояние, делят одну и ту же жизнь. В 2014 году группа венских учёных «сфотографировала кота Шрёдингера»; в оммаже известному мысленному эксперименту, правда, кот был представлен в виде силуэта на картонной карточке; но его удалось сфотографировать (впервые в истории), даже не фиксируя свет, которым он освещался: было произведено два потока запутанных фотонов, один из потоков не касался изображения вообще и был записан, а тот, который касался изображения, не записывался, но передал визуальную информацию своему сиблингу. «Фотография», — заключает Сикора, — «демонстрирует, что физическое существование гораздо больше, чем бытие-вместе; более фундаментально — это касание-вместе». А квантовая квир-теория в пересказе Барад и других показывает, что для того, чтобы касаться, не обязательно делить пространство и время.

Сексуальность как часть истории технологий описывает и Поль Пресьядо в третьей главе книги Countersexual Manifesto[263]. Он пишет, что невозможно «определить, где заканчиваются „естественные тела“ и начинаются „искусственные технологии“; кибернетические имплантаты, гормоны, трансплантация органов, фармакологическое управление иммунитетом человека у людей с ВИЧ, интернет — вот лишь несколько примеров биополитических артефактов». Описывая историю производства сексуальности и женского оргазма в 18, 19 и 20 веке, он рассказывает, что практики и артефакты, появившиеся как репрессивные (разного рода пояса целомудрия, анти-мастурбаторные приспособления и вещи для мужских и женских тел, перчатки, препятствующие прикосновениям к клитору, электровибратор, изначально использовавшийся в медицине как средство лечения женской истерии, перфорация крайней плоти кольцами), в 20 веке стали источником новой сексуальности — БДСМ культуры, различных практик самоудовлетворения, квир-секса. Отказываясь от технооптимизма или пессимизма, Пресьядо описывает амбивалентность технологий — та же самая бытовая электроника (включая вибраторы, когда они одомашнились), изначально придуманная для контроля домашней сферы и женских активностей, в итоге «стала странным женским любовником». Изначально будучи технологиями доминирования, они взяли на себя роль технологий сопротивления. Для Пресьядо важна категория протезов и протезирования; он пишет, что отношения между телом и технологией всегда уже протезные: технология, даже будучи физически внешней, меняет структуру человеческой чувствительности. Но даже при соединении с человеком протез руки, ноги или нечеловеческого органа (как интегрированная в голову антенна, с помощью которой художник Нил Харбиссон «слышит цвета») не образует простой ассамбляж живой и неживой вещи, нацеленной на выполнение определённой работы: протез преодолевает механический порядок, включаясь в символический. Так, вибрирующий дилдо, пишет Пресьядо, ближе к третьей (мастурбирующей) женской руке, чем простой копии мужского члена; он превращается в синтетический орган, который «открывает беспрецедентные возможности для объединения, деконтекстуализации, переназначения и мутаций». Пресьядо, по сути, задаётся архитектурным вопросом: каким может быть мир, преодолевший гендерную бинарность, и каким строением может обладать тело в нём. Для него важно не только то, что технологии образуют дополнительные сексуальные органы, но и то, что они помогают избавиться от центральности гениталий и удовольствия, сосредоточенного вокруг них; «гениталии должны быть детерриториализованы. Следовательно, всё — дилдо. И всё также становится отверстием». Технологии наращивают к человеку узлы сексуальности и близости, трах из пенетративного превращается в латеральный.

Таблетки и порошки

Протезами, опосредующими интимность и делающими из человека ещё большего киборга, могут быть не только механические артефакты, но и медицинские препараты и вещества. И Пресьядо знает это лучше других — в книге Testo Junkie он описывает свой опыт принятия тестостерона, который он прописал себе сам, минуя фармакомедицинскую индустрию. Его квирный техноматериалистский проект — в рассмотрении тела как потенциальной биологической платформы для экспериментов с новыми идентичностями и политическими субъективностями; тело превращается в техно-органическую систему, на которой реализуется политическое воображение. Операции между гендерным переходом и биохакингом, эксперименты с модификациями телесности и чувственности, которые приближают конец биотехнической гегемонии фармакопорнокапитализма. Не каждый рискнёт мазать на кожу тестогель, но есть технологии и более зловещие, например, химсекс. Вечеринки, смазываемые запрещёнными в России и других местах веществами, появились ещё в 60–70-е в городских гей-комьюнити, но с появлением интернета, приложений типа Grindr, более доступных веществ, а также с сокращением публичных мест, доступных для гей-социализации, секс, совмещённый с принятием наркотиков, в начале 2000-х превратился в целую гей-культуру. В документальном фильме 2015 года Chemsex[264] на примере лондонского гей-комьюнити показывается, насколько это экстремальная практика и в каком чудовищном состоянии она зачастую оставляет людей. Исследование химсекса на основе глубинных интервью с тридцатью пациентами Московского научно-практического центра наркологии приходит к выводу[265], что в Москве (и, вероятно, других крупных городах России) химсекс среди мужчин, занимающихся сексом с мужчинами, широко распространён. Но есть и разница с тем же лондонским или нью-йоркским гей-комьюнити: в этих городах гей-сообщество это действительно сообщество, а не куча разрозненных людей, не связанных между собой никакими политическими/социальными узами, как в России. В первом случае у человека есть какая-то возможность получить поддержку от членов группы, во втором люди гораздо более изолированны.

C одной стороны, есть что-то особое в мужской (гомо)сексуальности вкупе с мужской социализацией, что хорошо описал квир-теоретик Лео Берсани, — особый тип отчаяния или неосознаваемое влечение к смерти, по Фрейду, — что позволяет именно среди гомосексуалов возникать таким экстремальным секс-практикам, как химсекс, бэрбекинг (анальный секс без презервативов) или багчейзинг (желание подхватить ВИЧ от партнёра). И женщины, и гетеросексуальные мужчины, и небинарные/трансгендерные персоны практикуют употребление веществ для увеличения продолжительности и интенсивности секса, но именно в гей-среде это превращается в целую субкультуру с довольно катастрофическими последствиями. С другой — именно гомосексуалы как самая понятная и известная «большинству» часть «меньшинств» страдают от совершенно особого типа пересекающихся дискриминаций, что отчасти может объяснять склонность к таким практикам. Авторы исследования химсекса в Москве пишут, что мотивацией к химсексу становятся недостаток сексуальной уверенности, желание продлить контакт, поиск особых ощущений и скука/стресс в повседневной жизни, желание раздвинуть границы сексуального опыта, а также психологические, социальные и финансовые проблемы, общий жизненный дискомфорт. В документальном фильме про химсекс видно, насколько часто это эскапистская культура — даже в Лондоне гомосексуалы сбегают от социальной невключённости к употреблению веществ на квартирных вечеринках, — это даёт им хотя бы какое-то чувство общности и поддержки; чего говорить о России, где почти нет возможностей для квирных людей найти сообщество в публичной среде. Когда Буш избирался в президенты США, активисты ACT UP фактически заставили его отреагировать на эпидемию СПИДа, и единственной его реакцией стало предложение группам риска «изменить своё поведение»: он был уверен, что СПИД — это поведенчески-зависимая болезнь (имея в виду, что гомосексуалы трахаются и колются по подвалам) и чтобы её победить, достаточно просто сменить поведение (так же, как достаточно просто воздерживаться от секса, чтобы не подхватить ИППП или нежелательную беременность). То же самое сегодня происходит в отношении людей, практикующих химсекс: они становятся поводом для очередной моральной паники, и вместо того, чтобы обратить внимание на те проблемы, которые толкают их на разрушительное зависимое поведение (гомофобия, бедность, социальная изолированность), гомосексуалов призывают «просто этим не заниматься». Случай химсекса — ещё один пример того, как важно для граждан иметь возможность участвовать в разработке технологий в широком смысле, — в данном случае, медицинских технологий; потому что даже в Британии до появления специализированной клиники, про которую рассказывается в фильме, человек с сексуальными проблемами должен был идти в секс-клинику, а человек с наркотической зависимостью — в наркологию; люди, практикующие химсекс, таким образом, оставались в серой зоне без помощи.

В химсексе все участники party&play принимают что-то, что меняет их сознание и чувствительность, влияя на отношения между ними. Но на отношения между двумя или несколькими людьми может значительно влиять даже приём препаратов только одним человеком. Это один из аргументов, разрабатываемых в книге Love Drugs, которую написали биоэтик Брайан Эрп и философ Джулиан Савулеску. Сама идея «любовного зелья» существует давным-давно — воображение людей не отпускает мысль о том, что можно при помощи принятого внутрь препарата заставить одну персону любить или хотеть другую или, наоборот, не хотеть и не любить. Авторы Love Drugs разрабатывают этику употребления веществ и медикаментов для модификации интимных отношений, а также призывают отказаться от современной модели медицины, которая сосредоточена на индивиде и сфокусирована на заболевании. Основное их предложение в том, что если — с учётом социальных условий — медикаментозное улучшение человеческих отношений возможно в принципе, тогда у людей должна быть возможность получить к этому доступ. Дело в том, что это — в той или иной форме — происходит уже сейчас, но бигфарма и исследователи в основном не уделяют этому должного внимания. Например, в некоторых сообществах ортодоксальных евреев студентам иешива прописывают психиатрические препараты, чтобы подавлять сексуальное желание. Другой пример: селективные ингибиторы обратного захвата серотонина — самый популярный тип антидепрессантов; один из их эффектов на многих людей заключается в том, что персону перестаёт искренне волновать состояние других, даже самых близких; она может видеть и рационально отдавать себе отчёт в том, что её партнёр чем-то очень расстроен, но на эмоциональном уровне это вообще не кажется ей важным. Влияет ли это на отношения между людьми уже сегодня? Разумеется. Вещества вроде MDMA, запрещённого к обороту в России, по данным исследований, наоборот, увеличивают эмпатию и желание выслушать человека, внимательно провести с ним время; не являясь «любовным зельем» буквально, эта субстанция может помочь исправить то, что является причиной разрыва огромного количества связей.

Авторы пишут, что совершенно ясно, что многие прописываемые уже сегодня медикаменты существенно влияют на наши мысли и эмоции, обуславливая изменения в динамиках отношений; но эти изменения не исследуются должным образом. Им кажется, что это происходит из-за опасений экспертного сообщества патологизировать любовь и отношения, — потому что в модели современной медицины в лечении препаратами нуждается только то, что считается патологией. Но за десятилетия существования фармацевтической индустрии с её выдумываемыми на ровном месте заболеваниями, создающими рынок, мы уже знаем, что не все патологии действительно патологичны. Один из примеров — гипоактивное расстройство сексуального влечения, которое, как пишут Савулеску и Эрп, было фактически выдумано бигфармой, чтобы открыть рынок для препарата Addyi (флибансерин), который называли «женской виагрой». И, конечно, если на горизонте появится что-то вроде любовной таблетки, бигфарма будет эксплуатировать эту тему и искусственно формировать запросы; нет способа этому воспрепятствовать, кроме как изменение регуляции фармацевтической индустрии (которое, как мы уже знаем на примере эпидемии СПИДа, должно включать допуск граждан и активистских сообществ к процессу разработки препаратов, их тестирования и определения приоритетов). В академических дебатах на эту тему есть два крупных лагеря — биоконсерваторы и биолибералы; первые опасаются технологических изменений, которые существенно изменят «ситуацию человека», — их пугает всё, что ведёт к «ненатуральности», и им кажется, что через страдания человек учится быть лучше; биолибералы же более открыты к новым медицинским технологиям и указывают на то, что даже традиционные способы изменения настроения влияют на химию мозга, просто более косвенно и менее эффективно.

Само существование именно такого разделения доказывает, насколько важна радикальная феминистская и квир-теория. Выше мы уже выяснили, что позиция биоконсерваторов, пытающихся сохранить герметичность человеческого тела, — беспомощна; то, что сегодня называется человеком, давно не является «натуральным», и сама идея натуральности — пустое означающее; с другой стороны, позиция биолибералов — недостаточна; они выступают за регуляцию фармы государством и более свободные условия распространения и исследования веществ, хотя то, что действительно необходимо, — это доступ к процессу разработки технологий тех групп, которые страдают от последствий этих технологий, вызванных игнорированием существования этих групп. На этом фоне действительно освежающе выглядят проекты вроде ксенофеминизма, описанного в одноимённой книге[266] Хелен Хестер. Опирающийся, среди прочих, на работы Донны Харауэй и Сары Франклин, это манифест анти-натурализма — в том смысле, что он политизирует природу и идею натурального. Хестер пишет, что любой политический проект, основанный на природе как ограничителе, картографии неприкасаемого или сфере вечной чистоты, — почти всегда выливается в репрессии и дискриминацию других (она часто использует слово alien). Ксенофеминизм утверждает, что ничто не должно приниматься как зафиксированная перманентная данность — ни материальные условия, ни социальные формы. Один из мотивов книги — если природа несправедлива, давайте изменим природу; и конструирование другого (иноземного, чужого) будущего — это то, во что предлагает инвестировать ксенофеминизм; в будущее, не ограниченное воспроизводством социальных норм прошлого, не зажатое в тиски пронатализма. Хестер особое внимание уделяет репродуктивным технологиям, но ксенофеминизм вслед за кибер- и технофеминизмом повторяет аргумент о необходимости переизобретения или как минимум переоценки всего технонаучного комплекса целиком; это манифест против природного детерминизма, но и против того, чтобы воспринимать существующие технологии как неизбежные.

Я предполагаю, что для некоторых людей с особым интересом к технологиям эта глава может быть неудовлетворительной; в техносфере (между техническими артефактами и цифровыми алгоритмами) сегодня действительно происходит много чего интересного, меняющего понятие о медиированных интимностях прямо сейчас и открывающего новые возможности быть вместе для самых разных людей. Но мне честно кажется, что гораздо важнее задаться вопросом о том, почему вообще сегодня существуют такие технологии, а не другие. Джек Халберстам в подкасте The Good Robot, говоря о рамках сканирования тел в аэропортах, задаёт вопрос: «почему вообще эти технологии существуют?» Мы знаем, что они нацелены не на безопасность пассажиров на борту, а на усиление биополитического контроля; на сенсорных экранах у операторов этих сканеров чаще всего есть две кнопки — синяя и розовая — чтобы выбирать, проходит через сканер мужчина или женщина. Халберстам, — по паспорту Джудит, в жизни выглядящий гендерно-амбивалентно — описывает свой опыт унижения при прохождении этих сканеров, знакомый любой транс- или гендерно-неконформной персоне: операторы не знают, какую кнопку нажимать, на экране могут быть видны силуэты гениталий, которые они не предполагают, при любых подозрениях возникает замешательство — кто будет ощупывать пассажира, мужчина или женщина, — весь этот процесс представляет собой разрыв социальной реальности, унизительный для одних и пугающий/смущающий для других. И Халберстам справедливо задаётся вопросом: почему вообще эти технологии существуют? Зачем государству знать наш пол? Он приводит ещё один пример: его знакомые в компании Google делали проект контент-анализа, призванный помочь медиакомпаниям сохранять разнообразие в повестке: их алгоритм анализировал количество упоминаний/представлений мужчин, женщин, транс- и небинарных персон и т. д. — и выдавал соответствующий рейтинг. Идея отличная, но что происходит в реальности: алгоритм абсолютно игнорирует контекст; он может прийти к выводу: было показано столько-то тел, похожих на женские, — квота выполнена на отлично; но эти женщины могли весь эфир разговаривать только про своих парней, быть размещёнными в домашней обстановке с детьми, — короче говоря, сама картинка или сюжет могли воспроизводить самые дремучие гендерные стереотипы и тем не менее получать высокую оценку алгоритма. Другой пример: исследование, в рамках которого провели анализ аккаунтов в твиттере нескольких праворадикалов, а также известных драг-королев при помощи AI-инструмента Perspective, который замеряет «уровень токсичности» контента; алгоритм выдал рейтинг, согласно которому некоторые драг-квин пишут более токсичные вещи, чем адовые ультраправые. Почему так получилось? Потому что алгоритм считывал как токсичные слова типа gay, bitch, lesbian, fuck off и так далее; существует множество исследований, описывающих, как «грязный язык», нарочно грубые обращения и оскорбления в средах сексуальных и гендерных меньшинств работают субверсивно — либо реклеймятся, либо просто выступают в качестве языковой смазки, поддерживающей чувство сообщества. Если бы на основе этого алгоритма принимались решения о блокировке аккаунтов, свобода слова для квир-персон могла бы быть ограничена. Поэтому Халберстам говорит, что феминистские и квир-технологии — это не «ценность, добавляемая после», не просто методология, через которую можно улучшить существующие технологии; это методология, на основе которой должны переизобретаться фундаментальные понятия, лежащие в фундаменте техносферы. Мы должны влиять на то, как разрабатываются технологии, потому что если мы не будем, корпорации так и будут блокировать квир-приложения в Китае и Индии и допускать к публикации в Саудовской Аравии приложения для слежения мужей за жёнами. Я представляю, что это читают цисгетеро мужчины и возмущаются, что квиры с феминистками хотят переизобрести технологии под себя. Но дело в том, что мужчины и маскулинность исторически формировались технологиями в гораздо большей степени, чем женщины и квиры. И то, что сегодня предел воображения на рынке мужских секс-игрушек — это фонарик с силиконовой копией вагины средненькой порнозвезды и резиновая кукла с гигантскими дойками, — часть этого процесса; и то, как сегодня устроены высоко- и низкотехнологичные производства, которые приводят к смертям, травмам, ухудшению здоровья и стрессу мужчин, — тоже часть этого процесса. И это явно не тот процесс, который запускатели ракет на Марс стремятся исправить.

Теория Q

Генеалогия квира

В предыдущих главах словосочетание «квир-теория» употреблялось всего 6 раз, и я ни разу не пояснил, что именно это такое; тем не менее, вся эта книга пропитана квир-теорией: её понятиями о нормативностях, о родстве, любви, сексе и передвижении, её связью с феминизмами и её сложными отношениями с идентичностями. Это закономерно: в 20 веке именно феминистские и квир-движения и теоретики сделали больше всех для анализа и переизобретения интимных отношений между людьми и не только. В этой главе я хочу обратиться к нескольким ключевым концепциям квир-теории, которые отвечают буквально на вопросы «как жить эту жизнь» и «как быть-с-другими». Но для начала опишу, что вообще собой представляет квир-теория сегодня.

Сложно подступиться к определению того, что приняло неопределяемость и распылённость как одну из своих неотъемлемых черт. Квир-теория — это и источник, и убежище: с одной стороны, критическая социальная теория и область знания, внесшая огромный вклад в анализ сексуальности, гендера и систем доминирования; с другой — вдохновение для активистов по всему миру, крыша, под которой могут собираться исследователи, чьи работы не вписываются в конвенциональные границы либеральной академической сферы; с третьей — набор подрывных жизненных стратегий, методов ускользания и сопротивления. Как пишет Уитни Монаган[267], квир-теория это «способ называния, описания, делания и бытия». Аннамари Ягосе отмечает, что «это концепт, который настаивает на радикальной невозможности знать свои предстоящие изменения», который разрабатывает «стратегически открытый характер отношений». Как и в случае с феминизмом, про который не совсем корректно говорить в единственном числе, квир-теория это, скорее, квир-теории, — подчёркивающие собственный множественный и плюралистичный характер.

КТ как ветка академического знания возникает в начале 90-х в США, впервые термин употребила Тереса де Лауретис на одноимённой конференции в Калифорнии. Он был предложен, с одной стороны, в качестве зонтичной категории для исследований сексуальности, гендера и их политического и социального измерений, а с другой — как попытка преодолеть разделение между лесбийскими и гей-исследованиями, — не то чтобы оставить позади эти категории, но выйти за их пределы или как минимум проблематизировать. Появлению квир-теории предшествовал процесс реклейминга слова queer ЛГБТКИ+ активистами в 80-х: до тех пор это был пейоратив, использовавшийся против «меньшинств»; одна только эта история переназначения оскорбления в название теории, движения и «пост-идентитарной идентичности» вызывает восхищение. Уитни Монаган и Ханна Маккенн в книге Queer Theory Now[268] прослеживают генеалогию квир-теории — через активистские группы, отдельных теоретиков и социально-политические потрясения вроде эпидемии СПИДа в США. Несмотря на то, что КТ сформировалась в 90-е, основанием для неё принято называть работу Мишеля Фуко по истории сексуальности, первый том которой вышел в 1976 году; правда, исследовательница Линн Хаффер в книге 2009 года Mad For Foucault предпринимает[269] попытку переосмыслить основания квир-теории, обнаруживающиеся, по её мнению, ещё в книге Фуко «История безумия», вышедшей в 1961 году, а Хизер Лав в книге 2021 года Underdogs через архивную работу отслеживает связи квир-теории с социологией маргинальных сообществ середины 20 века. Наряду с Фуко, основополагающими авторами для КТ были Джудит Батлер с её перформативной теорией гендера и Ив Кософски Седжвик с её подробнейшими исследованиями сексуальности и самой известной книгой «Эпистемология чулана», где логику квир-субъекта «в шкафу» и саму структуру «шкафа» или «чулана» (closet) она распространяет на большинство западных бинарностей и систем знания/власти; она пишет, что логика шкафа и игнорирование и сокрытие ею ненормативных сексуальностей не только определяет то, что мы знаем о сексе, но включается в западную систему мысли вообще; она анализирует, как традиционные пары дихотомий типа мужчина/женщина, бог/человек, реальность/иллюзия описывают не симметричные противоположности, а системы господин/подчинённый.

Появление квир-теории было большой встряской для социальной теории вообще, она не вписывалась в то, как в академии понимали «теорию». Как писали Лорен Берлант и Майкл Уорнер[270], квир-теория — это не теория чего-либо вообще, это, скорее, особый способ думать, призванный сформировать аудиторию, которая обращает внимание на то, как работают власть, привилегии и страдание. КТ с самого своего появления функционировала как некий проект обещания другого способа мыслить сексуальность, гендер, идентичность и политики подавления. Квир-теория в попытках обнаружить свой метод в том числе переосмыслила и понятие архива; история сексуальных и гендерных вариаций полна белых пятен, и для их заполнения, а также фиксации того, что происходит сегодня и в недалёком прошлом, понадобились другие методы. Там, где для традиционного архива важны письменные документы, линейные нарративы канонических событий в чётко очерченных рамках, всегда нормативные и без девиаций, для квир-архива приобретают важность эфемерные свидетельства и артефакты, фрагменты нарративов — открытые и нелинейные, повседневные события и устные истории, маргинализированные воспоминания и аффекты, пожелтевшие фото, цифровые и смещённые всполохи жизней. Из-за своей неразмещённости и радикальной открытости квир-теория и слово queer проблематичны в качестве существительного; они гораздо более продуктивны как прилагательное или глагол. Джанет Якобсен видит наибольший политический потенциал в том, чтобы рассматривать queer как способ делания, а не описания или бытия. Отсюда появляется глагол queering, часто встречающийся в названиях книг и статей: queering feminism, queering technologies; он обозначает особый способ всколыхнуть какую-то сферу или явление при помощи квир-метода, выявить неочевидный анти-нормативный потенциал. В начале нулевых академики заговорили о смерти квир-теории и о том, что она больше не оправдывает усилий, инвестируемых в неё, но уже в 2011 году Хизер Лав пишет:

«В наши дни квир — это не только про расу, класс, гендер, этническую принадлежность и нацию, но и про аффект, гражданство, драйв смерти, диаспору, дигитальность, инвалидность, империю, дружбу, глобализацию, безличное, косвенное, родство, жизнь в подполье, потерю, маргинальность, меланхолию, миграцию, неолиберализм, педагогику, перформативность, публичность, саморазрушение, стыд, застенчивость, суверенитет, диверсию, временность и терроризм».

Квир-теория превращается в оптику, через которую можно перепрочитывать практически любые сферы жизни. Сара Ахмед пишет, что «оквирить что-то — значит всколыхнуть порядок вещей».

Из-за имманентной процессуальности и постоянных изменений своей структуры квир-теория автоматически вступает в сложные отношения с политикой идентичностей, до сих пор остающейся одним из важнейших подходов в активизме и политических жестах/стратегиях самых разных репрессируемых групп людей — женщин, геев и лесбиянок, транс-персон, расиализованных людей. Идея политики идентичностей в том, что люди формируют политические требования и объединяются на основе своей (закреплённой и неизменной) идентичности — будь то сексуальные предпочтения, гендер, национальность, этничность, класс или религия. Но одним из достижений квир-теории является понимание того, насколько неустойчивы любые идентичности, даже те, которые кажутся предзаданными, природными: женщина, мужчина, человек, лесбиянка или гомосексуал; как мы уже выяснили ранее, в этих категориях едва ли есть ядро, которое предшествует социальной ситуации и воспитанию. Квир-теория и феминизмы выяснили, как на основе эссенциалистского понятия об идентичностях действуют механизмы подчинения и дискриминаций; а раз так, то политика идентичностей автоматически работает на укрепление такого понятия, и значит — вредна. К тому же политика идентичностей тесно связана с неолиберальным фокусом на индивидуальной цельной личности и её праве определять себя; квир-теория же, большой своей частью растущая из постмодернизма и постструктурализма, наоборот, действовала деконструктивно; многие её теоретики, вслед за Фуко, выступали за десубъектификацию — отказ от цельного субъекта в пользу множественности, разных способов быть собой и быть в мире. Политика идентичностей выступает за ясное определение себя, для квир-теории же важны практики становления и экспериментирование с этими практиками. Внутри КТ возникло несколько способов думать об идентичности; одни теоретики призывали вообще от неё отказаться; другие предполагали, что, говоря об идентичности, мы не обязательно говорим о некой дискретной и зафиксированной сущности, — идентичность может быть флюидной и дисперсной; когда вокруг квир-теории запустился процесс деамериканизации и деколонизации, разные локальные ситуации стали анализироваться через её оптику, актуализируется понятие о стратегическом эссенциализме, введённое в 1980-х постколониальной философкой Гаятри Чакраворти Спивак; она пишет о том, что в некоторых условиях поднятие на флаг идентичности необходимо для политических целей и эффективного объединения, иначе общности просто рассыпаются.

В Америке же (и в некоторых других странах типа Израиля) политика идентичностей, взятая на вооружение ЛГБТКИ+ сообществом, привела к возникновению двух феноменов, критикуемых квир-теорией, — гомонормативности и гомонационализма. Гомонормативность это тактика, которая не подвергает сомнению доминирующий гетеронормативный порядок и институции, а, наоборот, поддерживает их и обещает им демобилизованных гей-избирателей и приватизированную, деполитизированную гей-культуру, укоренённую в домашности и потреблении. В самых разных странах освободительные движения выбирали стратегию ассимиляции, требовали только соблюдения конституционных прав или самых мелких изменений по прекращению дискриминаций. Сегодня существенная часть активистов в России инвестирует усилия в отмену «закона о пропаганде гомосексуализма»; ещё лет 8–10 назад, когда в стране не было такого ада, активисты ратовали за «однополые браки», это виделось пределом мечтаний для «меньшинств». Гей-браки — один из самых крупных вопросов, вокруг которого до сих пор спорят ЛГБТ-активисты и квир-теория (а ведь есть ещё и активисты, выступающие за равный доступ к службе в армии для квиров). Первые уверены, что это обеспечит геям и лесбиянкам гражданские права наравне со всеми остальными; но квир-теория в лице, например, Майкла Уорнера, Джудит Батлер или Эми Брандзель достаточно подробно проанализировала: гей-браки способствуют сравнительному уменьшению насилия и фобий в адрес геев и лесбиянок, но оставляют дискриминированными кучу других людей (для которых не подходит брак), работают на закрепление гетеронормативной системы диадической семьи и в целом не двигают сферу отношений вперёд, а только делают жизнь немножко проще для двух конкретных групп. Это очень хорошо видно по истории освободительных движений: из женского движения на ранних его этапах выдавливали лесбиянок, потому что «лавандовая угроза» якобы мешала серьёзному восприятию женщин в массах; из лесбийских и гей-движений выдавливали или затирали видимость бисексуалов и трансгендеров; внутри феминизма до сих пор существует довольно безумная транс-эксклюзивная ветвь, рассматривающая транс-персон как первертов. И все эти движения вместе были далеко не гостеприимны в отношении расиализованных людей, людей с физическими и психическими особенностями, мигрантов, экономически маргинализованных, зависимых и так далее. То есть пока люди борются за свои частные интересы, а не за более пригодную для жизни общественную сферу, всегда находятся группы, которые из этой борьбы исключены.

Второй концепт — гомонационализм — был предложен исследовательницей Джасбир Пуар в книге Terrorist Assemblages: Homonationalism in Queer Times[271]. Она описывает, как государства используют квир-повестку в своих целях пропаганды ксенофобии и мигрантофобии, а также ограничительных мер на границах; как страны типа США или Израиля поднимают на флаг «права ЛГБТ» (выражающиеся, как правило, только в возможности регистрировать однополые союзы), чтобы укрепить свой образ как «прогрессивных» и подчеркнуть отличие от других, «консервативных» стран — особенно мусульманских. По сути это пропагандистские стратегии, вроде пинквошинга (когда корпорации или государства громко заявляют о своей поддержке ЛГБТ, чтобы скрыть негативные последствия своих действий или замазать реальную ситуацию с неравенствами и дискриминацией); реальность за ними часто демонстрирует отсутствие реальных структурных изменений для ЛГБТК-людей. Либеральный дискурс прав ЛГБТ создаёт нарратив прогресса и современности, который продолжает обеспечивать доступ одной категории населения к культурным и легальным формам гражданства за счёт частичного или полного исключения других категорий. Но гомонационализм — это ещё и позиция многих аррогантных представителей ЛГБТК, выражающаяся в идеализации «западных режимов», антимигрантских и империалистских настроениях и ксенофобии. Эти и многие другие проблемы и ограничения квир-теории помогла решить интерсекциональность, но та же Пуар критикует интерсекциональную теорию за то, что она, во-первых, основана на «отличиях от», а не «отличиях между» — так, интерсекциональный феминизм предлагает обращать внимание на опыт и ситуации женщин, отличных от белых евроамериканок, тем самым делая их центральной точкой отсчёта; а во-вторых, она основана на понятии об устойчивых идентичностях, что идёт в противоречие с вопросом идентичности в квир-теории. Вообще книга Монаган и Маккенн хороша тем, что подробно показывает, как квир-теория всё время переизобретала себя под воздействием внешней и внутренней критики. Как в какое-то время показался чрезмерным фокус на языке и произошло сразу несколько важных поворотов: к теории аффекта, к новой материальности и трансгендерным исследованиям телесности, к феноменологии, к региональным исследованиям и квир-геополитике, исследованиям инвалидности, коренным исследованиям и квир-марксизму. Наверняка подобное происходит и во многих других сферах знания, но квир-теория параноидально сосредоточена на обновлении и реструктуризации — и делает этот процесс прозрачным; к тому же многие квир-теоретики в какой-то момент стали активистами, а многие активисты — теоретиками, что связывает КТ с политиками, разворачивающимися прямо сейчас.

Провал

В 2011 году квир-теоретик Джек Халберстам выпустил книгу The Queer Art of Failure[272], в которой на основании «низкой теории» и «глупых архивов» он концептуализирует провал как особый квир-метод и способ бытия в мире. Халберстам пишет, что квиры особенно хороши в провале, и неудача для него становится важным фреймворком для сопротивления гетеросексистской и капиталистической гегемониям; он призывает квиров «failing better», предполагая, что это может создать квирные способы жить, альтернативные сообщества и новые практики знания. Неолиберальная идеология параноидально сосредоточена на успехе и продуктивности. Выстроенная на сциентичной рациональности, привлекающая в качестве аргумента неправильно интерпретированную формулировку Дарвина про «выживает сильнейший», система капитализма делит мир на победителей и лузеров, где каждый обязан своей победой только себе и сам несёт ответственность за свои провалы. Это образует матрицу требований и идеалов, которые разливаются по культуре, рекламе, медиа, метастазируют в языке. Мы ежедневно видим неисчислимое количество историй о том, как «погоня за успехом» оставляет людей высосанными и опустошёнными и как «неуспешным» людям, медленно умирающим, отказывается в помощи, потому что они сами ответственны за свою судьбу. Халберстам пишет, что провал позволяет нам ускользать из-под дисциплинирующих поведение норм, единственная цель которых — довести новорождённое тело от ситуации неконтролируемого детства до упорядоченной предсказуемой взрослости; провал сохраняет «чудесную анархию детства» и размывает границу между детьми и взрослыми, победителями и лузерами.

Большая часть книги организована вокруг жанра, который Халберстам называет Pixarvolt («Пиксарпротивление» — от Pixar + revolt); основой для её «низкой теории» становится не парад мёртвых белых философов, а мультфильмы Pixar и DreamWorks: «Корпорация монстров», «Побег из курятника», «В поисках Немо», «Би Муви», «Уоллес и Громит» и другие. Мультики для детей часто заряжены кучей нормализующих ценностей; но Халберстам вычитывает во многих из них социалистические и квир-нарративы: «Побег из курятника» и «Би Муви» становятся воплощением анархистских утопий, подрывающих идеологию индивидуализма. «Работайте вместе, наслаждайтесь отличиями, боритесь с эксплуатацией, декодируйте идеологию, вкладывайтесь в сопротивление» — такие мотивы Халберстам обнаруживает в этих анимационных вселенных. Кроме того, они помогают разрушать традиционные понятия об успехе, показывая, как потеря, провал и забывание часто приводят к новым способам жизни и знания. Он приводит в пример рыбку Дори из «В поисках Немо» как максимально квирного персонажа — у неё краткосрочная память, она не помнит своих родных и всё время теряется и ошибается, — Халберстам пишет, что таким образом Дори постоянно переизобретает своё существование и отношения, она живёт в квир-режиме циркуляции и антипоколенчества. Чтобы очаровать детскую аудиторию, анимашки не могут работать исключительно в категориях успеха, триумфа и совершенства, это вступает в противоречие с детским опытом; дети неизбежно ошибаются и проваливаются в мире, где успех, прогресс и продуктивность сделаны по взрослому шаблону.

Конечно, предложение Халберстама в первую очередь действует терапевтически: принять свой провал и успокоиться. Но это ещё и стратегия сопротивления, призыв переизобрести сами понятия о том, что считается достойным, успешным, правильным и прогрессивным; вывести эти категории за пределы гетеросексистской мужской матрицы, в которой они находятся сейчас. Забывчивость, глупость, абсурдность, эксцентричность по типу собаки Гуфи, низовое знание — всё это обещает открыть промежуточные места, убежища от гегемоний, альтернативы капитализму, гетеросексуальности и нуклеарной семье. Квир-провал это жизненная стратегия, которая учит по-настоящему ценить неловких, нелепых, погружённых в себя или чрезмерно общительных, не справляющихся с собственной телесностью людей, — всех тех, кто готов наслаждаться различиями.

Халберстам не единственный, кто исследует провал как стратегию для квиров. В своей книге он описывает и отстраивается от работ Лео Берсани и Ли Эдельмана, особенно книги Эдельмана No Future. Берсани и Эдельман в квир-теории представляют так называемый «антисоциальный проект» — средний палец из глубины квир-сообщества в отношении доминирующих моделей социального. Эдельман описывает, как квиры проваливаются в отношениях с будущим, и призывает взять этот провал на вооружение против нормативной политики; если квиров лишают будущего, — прекрасно, оно им не нужно; им точно не нужно будущее в категориях линейного прогресса и пронатализма, связанное с дисциплинирующей фигурой Ребёнка. Поэтому и Берсани, через анализ экстремальных гомосексуальных практик типа бэрбекинга или багчейзинга, и Эдельман — призывают объять влечение к смерти. Халберстам оценивает важность этого проекта, но не согласен с аффектами и архивом белой маскулинной гей-негативности, которые эти авторы используют и которые кажутся ему анти-политичными Что ещё важного делает Халберстам — так это расширяет поле аффектов и эмоциональных реакций, доступных для квиров. В дополнение к привычным эмоциям антисоциальной гей-негативности типа усталости, уныния, скуки, безразличия, иронической дистанции, кэмпа и неискренности Халберстам, среди прочих опираясь на Валери Соланас, Тони Моррисона, Патти Смит, Губку-Боба, Уоллеса и Громита, добавляет в квир-архив ярость, грубость, злобу, нетерпение, манию, искренность, серьёзность, неучтивость и жёсткую честность.

Квир-провал — это освобождающая стратегия далеко не только для квиров. Цисгетеро мужчины и женщины страдают от идеологии успеха каждый день. Мы уже обсуждали, что современная маскулинность организована как постоянная попытка прыгнуть выше головы — и, таким образом, постоянно кончается провалом; отсюда все эти специфические типы мужской депрессии, меланхолии и апатии, потому что маскулинность — это во многих смыслах провал: и неизбежная неудача в её исполнении, и её катастрофические последствия для всего мира. Мужчины боятся импотенции и преждевременной эякуляции, боятся быть слабыми, — эти сюжеты разлиты по культуре; сексуальная неуверенность, вызванная доминирующей идеологией секса-как-накопления-капитала, является прямой причиной большого количества сексуального и физического насилия. Всё, что происходит на финансовых рынках, в криптовалютной сфере, занятой как раз такими криптомаскулинами-в-погоне-за-успехом, между большими корпорациями, конкурирующими за доход, и производствами, конкурирующими за землю и ресурсы, — это всё воплощение чисто маскулинного колониального драйва, подпитываемого идеологией успеха. Мужчины борются за успех, а женщины борются за успех у мужчин, — всё это неизбежно кончается провалом для подавляющего большинства тех, кто борется за успех внутри капиталистической системы; и тем не менее люди продолжают принимать эту жизненную стратегию как единственно возможную; квир-провал предлагает другой способ жить.

Всё моё детство было одним квир-провалом, хотя, живя несколько лет в деревне, а потом на окраине города, я с раннего возраста делал кучу физической работы, что — вкупе с пацанским окружением — теоретически должно было поддерживать во мне дух маскулинности; увы — теория провалилась. Но один из провалов я помню особенно хорошо; это было в третьем или четвёртом классе, к какому-то празднику мы репетировали «Муху-Цокотуху». Я был дико задроченным ребёнком, не понимаю, как так вышло, что мне досталась роль комарика, который спасает муху от паука. В кульминационной сцене мне нужно было опуститься перед мухой на колено, по-офицерски протянуть ей руку и заявить: а теперь, душа девица, на тебе хочу жениться. Естественно, даже не спрашивая её желания. Я опускаюсь на колено, — это всё происходит у доски, классная руководительница сидит рядом и смотрит, — начинаю говорить и импульсивно вместо протягивания руки к мухе прижимаю обе руки к груди, как делают благородные девицы. И я помню этот телесный абсолютно испуг учительницы в возрасте, она как-то даже не всколыхнулась, а замерла и съёжилась, не отдавая себе отчёта, от чего. Затем сказала: «Витя, мальчики так не делают, так девочки делают», — ну в классе посмеялись. Но я очень хорошо запомнил вот этот её телесный испуг, когда она видит плохо отрепетированный гендер в ребёнке. Это тот квир-провал, который мне тогда рассказал обо мне что-то, что у меня не было инструментов переварить; я только сейчас понимаю значение этого момента.

Время

У квир-теории особые отношения со временем и темпоральностью. Монаган и Маккенн даже выделяют отдельный «темпоральный поворот» в квир-теории. Вопрос времени так или иначе исходит из вопроса о том, что такое хорошая жизнь и кто определяет, какие качества жизни являются хорошими, а какие нет; что значит достойно прожить её, а что — недостойно. Разных квир-теоретиков в отношениях со временем волновало разное: кто-то сосредотачивался на истории, историзме и архивах, кто-то выяснял отношения между прошлым и настоящим, кто-то — с будущим и его моделями, одни обращались к критике линейного исторического нарратива прогресса, другие анализировали, как квир-время влияет на персональные жизни отдельных людей. Элизабет Фримен пишет, что квир-теория и темпоральность могут быть объединены в критический фреймворк для анализа чего угодно, от жизненных нарративов до восьмичасового рабочего дня, преждевременной эякуляции, эпидемии СПИДа, квир-прошлого и будущего, опыта повседневной жизни ЛГБТКИ-персон.

Внутри КТ в отношениях со временем разные исследователи могут занимать оптимистическую позицию в отношении будущего или анти-социальную и антифутуристичную, но все так или иначе сходятся в том, что гетеронормативность навязывает обществам свою модель времени, сосредоточенную вокруг воспроизводства капитализма и превращения человека из хаотичного ребёнка в управляемого взрослого рабочего. Это можно видеть на примере того, какие вехи в жизни человека отмечаются особо: свадьба, новоселье, рождение ребёнка, годовщины совместной жизни, устройство на работу или увольнение. Гетеронормативность предлагает жёсткий таймлайн жизни, которая считается хорошей, достойной или успешной: рождение, детство, тинейджерство, рождение ребёнка, родительство+работа, пенсия, смерть. Этот таймлайн заложен в логику всех институций, ведущих тела через детсады, школы, университеты, клиники и профессиональные карьеры. Удачная и хорошая жизнь — это когда индивид проходит последовательно все этапы на приемлемой скорости. Когда ученик остаётся в школе на второй год, это подаёт о нём негативный сигнал; когда ученик в школе перескакивает через один-два класса (как было со мной), его начинают буллить за то, что он «слишком умный». Гетеронормативная темпоральность гораздо более беспощадна к женщинам, чем к мужчинам: культура принуждает их болезненно волноваться о своём возрасте и о сохранении красоты для мужчин, которые, хотя к сорока часто уже превращаются в сморчков, всё равно рассчитывают найти пассию помоложе; но самое главное — так называемые «биологические часы», о которых женщине напоминает буквально всё вокруг. Она должна родить (конечно, выйдя замуж) между 18 и 25, дальше могут начаться проблемы. В гей-среде тоже распространены совершенно истерические нарративы о старении, откладываемом всеми силами. От всего жизненного сценария, вращающегося вокруг репродуктивного поведения, и до ежедневного планирования, например, «семейного времени» или «свободного времени», — квир-теория обращает внимание на эти темпоральности и то, в чью пользу они работают.

Говоря о необходимости изобретать новые формы отношений, Фуко указывал конкретно на способы проводить время вместе и расширение воображения в эту сторону: если двое провели ночь, что происходит «после завтрака»? Он пишет, что двум мальчикам, ложащимся друг с другом в кровать, могут простить саму ночь и секс между ними, но, если они наутро проснутся счастливыми, поцелуют друг друга нежно, позавтракают вместе и начнут делить жизнь по-своему, — этого общество им не простит, потому что это считывается как угроза доминантному семейному порядку. Лесбиянкам и гомосексуалам говорят: делайте в своих спальнях что хотите, только не суйтесь в публичную сферу, — потому что тогда ваше счастье станет очевидным. В несчастье гомосексуалов норматы находят легитимность статуса-кво; многие теоретики анализировали, как норма возникает в качестве реакции на иррегулярное, многие теоретики писали, как цисгетеросексуалы подсознательно ненавидят квиров за то, что те незаметно улизнули из-под чего-то большого, — а именно — гетеросексуальной матрицы; и за это удовольствие ускользания квиров и наказывают. Квир-теория подсвечивает то, как в капиталистической системе огромная часть жизни человека вращается вокруг отчуждённого труда: восьмичасовой рабочий день, ранние подъёмы, транзит от дома до офиса или производства; мы все знаем примеры, когда работодатели запрещают работникам на рабочем месте сидеть в телефоне, отходить на перерывы или просто садиться, если, например, человек работает в торговом зале, — это считается отлыниванием. Почему кто-то настолько инвазивно управляет нашим проведением времени? Почему небольшая группа людей определяет для многих, что считается оправданным проведением времени, а что — нет? Прости меня, Работодатель, я не пришёл на работу, потому что до шести утра лежал с мальчиком, внимательно на него смотрел, слушал его истории; не приду и завтра.

В культуре давно сложился такой троп, что квирность — это просто период что отклонения от гетеронормативности носят временный характер и «нормальные» люди, даже если проходят стадию (как правило — подросткового) бунта против гетероматрицы, взрослеют и возвращаются в нормативное русло. Фильмы и сериалы вводят квир-персонажей и нарративы только на короткое время, женщины и мужчины рассказывают истории, как в далёком прошлом «заигрывали» со своей сексуальностью, протест против гетеросексуальности демонстрируется как проявление тинейджерской скуки, существование бисексуальности затирается, если однополое желание вдруг исчезает. Всё это — часть большого процесса по отбиранию у квир-людей времени — не только настоящего, но и истории и будущего. Кристофер Нилон, изучавший эмоции геев и лесбиянок во времена до освободительных движений, пишет о том, что эти люди мечтали о коллективностях, об участии в Истории, — об опыте, в котором им самим было отказано; Нилон пишет, как эти взаимно изолированные люди грезили примерно одними и теми же вещами. В парках и на площадях стоят памятники, на дома вешают таблички, в архивах собирают коллекции, в ютубе — исторические передачи, но квир-истории почти нет среди этой публичной коллективной памяти. Мы в России прямо сейчас живём в моменте, когда прекрасно видно, как квирофобная атмосфера заставляет людей закрывать глаза на квирные проявления и бэкграунд современников и исторических личностей, вырабатывается особый тип избирательной слепоты, — как слепота на рекламные баннеры, на плашку иноагентов в социальных сетях, на инвалидов и бездомных на улице. Квир-теория темпоральности призывает сделать историю менее straight — в двух смыслах: менее гетеросексуальной и менее «прямой», потому что, как уже давно выяснено, линейные нарративы прогресса и движения строго вперёд вообще неадекватны тому, как действительно случается реальность и в каких отношениях находятся прошлое, настоящее и будущее. Как могут существовать квир-поколения и передаваться квир-знание — за рамками понятий о кровном родстве и биологическом воспроизводстве. Квир-опыт подсказывает, что очень часто время ощущается как циклическое, прерывистое, растянутое, многослойное, задерживаемое, возвращаемое, — а не только линейно утекающее.

Авторитарная и гомофобная политика оставляет квир-людям не просто меньше пространства (в публичной и личной сфере), но и меньше времени; думать о том, что двадцать лет живёшь под одним президентом, — депрессивно; когда я сдавал эту книгу, российские управляшки предложили запретить гомосексуальные сцены в кино; несколько фильмов за последние несколько лет смогли получить прокат в России, только вырезав сцены гомосексуальных поцелуев или секса. Это самый банальный пример, как у нас отнимают время и видимость. Живя в этой ситуации, квиры всё время думают о том, что у них меньше времени — либо вообще, либо связанного с этой страной, где они с радостью могли бы жить, будь политическая и общественная ситуация другой. В период моей работы театральным критиком и куратором я был сосредоточен на идее современности, это на 2–3 года стало оптикой, через которую я смотрел вообще на всё: что современно, а что нет, что выпадает во времени, а что остаётся и переизобретает себя. Мой проект современности был довольно примитивным: новые медиа, новые темы + технологическая продвинутость. Теперь я могу задаться вопросом — а кто определяет (и где находятся те, кто определяют), что современно, а что нет, по каким механизмам инвестируются надежды и ресурсы в технократические проекты и не инвестируются в архивные или исследовательские. Вопрос времени заставляет думать и об идентичности; как предлагала Батлер — сместить фокус с идентичности на жизнеспособность/устроенность (liveability): думать не о том, кем я хочу быть или уже являюсь, а о том, как сделать более жизненным пространство проведения времени друг с другом, взаимного становления другими.

Утопии

Вторая половина двадцатого века в существенной части мира характеризовалась упадком утопического мышления; разрушение Берлинской стены и обретение независимости государств внутри бывшего СССР дало мощный толчок этому общему ощущению «смерти утопии» или «прекращения будущего», которое связывается с переходом к пост-фордизму и неолиберализму. Это был момент, когда вдруг стало сложно представить альтернативу капиталистическому режиму; интересно, что именно в этот период и возникает квир-теория. Несложно предположить, что её общий настрой на борьбу с нормативностью и переизобретение способов жить и быть вместе придали ей определённый утопический заряд. Однако в первые лет 10–15 квир-теория, наоборот, критиковалась за недостаточную утопичность — в основном за свою антисоциальную часть, которую легко было принять за антиполитическую. Это настроение предвосхитил ещё Фуко, в одном из интервью на вопрос, почему он не предлагает свою версию утопического будущего, ответив, что «воображать другую систему значит расширять своё участие в текущей системе». Его реакция — часть характерной для того времени общей усталости от системного строительства, утопического мышления и планетарных образов будущего. Вместо революции Фуко предложил поворот внутрь себя и фокус на микрополитическом; как я писал выше, именно в переизобретении индивидуальных способов жизни, секса, дружбы и проведения совместного времени он видел потенциал изменений.

Со временем стало понятно, что фокус на себе и микрополитических изменениях — это стратегия, присвоенная неолиберализмом; поощряя индивидуальный выбор человеком своего гендера, ориентации и способа жить и потреблять, неолиберальная ситуация уничтожает публичную сферу и ассимилирует квиров внутрь уже не так строго завязанной на регулярном рабочем времени экономики: сегодня вы можете быть собой в своём темпе — блогером, фрилансером, инфлюенсером, диджитал-номадом, насколько угодно квирным, — и благополучно поддерживать существование рынка. С осознанием этого в квир-теорию начала возвращаться радикальность и утопизм. Одним из важнейших примеров является книга Хосе Эстебана Муньоса 2009 года Cruising Utopia[273]. Муньос предлагает ориентированную на будущее альтернативу той политически-робкой ситуации, в которой оказалась квир-теория в начале века; он пишет, что, сосредотачиваясь на целях вроде однополых браков или права трансгендерных людей служить в армии, квир-сообщество забывает, что было вдохновением и целью радикальных активистов в 60-е и 70-е, а именно — мир, больше не организованный вокруг гетеронормативности и белого превосходства, а также мир за пределами гендерной бинарности, который представляли теоретики уже в 80-е.

Основной жест Муньоса в том, чтобы реконцептуализировать само понятие квира как утопичного. Он пишет, что «квир ещё не здесь, квирность это идеал», это горизонт существования, который сегодня мерцает в жестах и формах родства, дизайне вещей и процессов, которые намекают на возможное квирное будущее и одновременно становятся фундаментом для него. Квирность для Муньоса — это модель желания, которая позволяет видеть и чувствовать за пределами «болота сегодняшнего дня».

У писателя Марка Доти есть книга Heaven’s Coast: A Memoir; в одной из глав он пишет о том, как у его партнёра, с которым они на тот момент жили вместе восемь лет, обнаружили ВИЧ и как под тяжестью этого диагноза начало сжиматься его будущее, как ему пришлось переосмыслить само понятие будущего: «Вирус поначалу казался мне растворителем, который стирал будущее, наше будущее по кусочкам». Уже через три абзаца он пишет: «Я больше не думаю о СПИДе как о растворителе, а, скорее, как о своего рода интенсификаторе, который делает вещи более прочными, глубокими. Так ли это со всеми неизлечимыми болезнями, что они усиливают степень того, что уже есть? <…> Один вид апокалиптического сценария сменяет другой: конец экологический или ядерный, сценарии истощения озонового слоя, или глобального голода, или, наконец, эпидемии. Всю свою жизнь я живу с будущим, которое постоянно уменьшается, но никогда не исчезает». Джек Халберстам цепляется за последнее предложение: будущее истончается, но не исчезает; ему кажется, что это создаёт акцент на текущем моменте, на настоящем времени; пока угроза конца будущего витает над головой, необходимость продолжать жить прямо сейчас увеличивает потенциал момента и, как объясняет Доти, выжимает новые возможности из имеющегося времени.

Вообще эпидемия СПИДа в огромной степени повлияла на появление квир-времени и отношений квир-сообщества с будущим. Пандемия коронавируса, через которую человечество проходит в начале 20-х, тоже поднимает вопросы о времени и об утопиях. Утопический драйв в квир-теории возник не в последнюю очередь благодаря кризису неолиберального режима в 2008 году; сейчас мы явно видим, что система устояла и стала ещё более зловещей. Иная, но похожая ситуация сегодня в России и постсоветском пространстве: время здесь превратилось в болото; не только квиры здесь испытывают особый тип аффекта, отчаянную жажду по запуску коллективной жизни; несмотря на то, что персональные жизни и жизни сообществ в той или иной форме продолжаются, пока на них не обратил внимание репрессивный аппарат, всё равно мы разделяем тоску по будущему и жалость к настоящему, которое может быть гораздо более интенсивным. Текст Доти и его анализ Халберстамом подсказывают, что, возможно, наравне с помысливанием квир-утопий нам необходимы новые политики настоящего, о чём в своих текстах писала Лорен Берлант. Я тоже испытываю вот этот особый трепет, когда читаю утопические тексты типа книги Муньоса или манифеста ксенофеминизма; это и теоретически, и аффективно важные работы. Но мы видели ошибку феминизмов, которые не предложили женщинам в их массе инструментов для борьбы с повседневной аффективной неопределённостью, которую в виде сентиментальной сказки предлагает гетеропатриархат. И мы видим, в каком разобранном состоянии находятся сегодня люди, вдохновляющиеся утопиями, в странах вроде России: мы социально изолированы, у нас есть возможность проявлять себя, участвуя в пинквошинге крупных компаний, делая юмористические шоу на федеральном канале в статусе юродивого или ведя твиттер на три тысячи человек; но как только мы выходим в публичную сферу с политическими проектами, коллективистскими жестами, помощью другим или теорией, описывающей абсурдность идеологии и политики власти, — ситуация автоматически становится небезопасной. Возможно, для снятия этого конфликта или, наооборот, для его продуктивной радикализации нужны новые политики настоящего, другие цели за пределами однополых браков, другие аффекты, кроме алчного желания аполитичной ассимиляции.

Недавно я узнал, что в 2012 году в Москве было сразу два решения суда, которые запретили проведение в столице гей-прайдов на сто лет; именно так — на сто лет[274], я сначала тоже подумал, что это какая-то страшилка с сайта The Onion. Так вот, я не хочу принимать это за объективную реальность и бороться за будущее чужих детей, которые в 2112 году смогут сходить на квир-прайд; я хочу, чтобы жизнь стала более устроенной прямо сейчас. Она не станет просто потому что я так написал; но она и не станет, если уходить в эскапизм индивидуалистской ассимиляции или одних только мечтаний об утопиях. Мне кажется, что между политикой настоящего и политикой утопий нет такого противоречия, которое не позволяло бы соединять их в жестах и действиях. На самом деле, зачатки этого слияния есть и у Муньоса, поскольку он связывает повседневные интимные и эротические проявления с социальной критикой: размещает критику в утопии, а утопию обнаруживает в исторически расположенных жизненных опытах миноритарных сообществ. Я думаю, многие почувствуют ту зыбкость, с которой написан этот абзац; этому есть несколько причин: я не рискну описывать проект квир-политики настоящего для России, потому что я к этому не готов, потому что это большая ответственность для одного человека, потому что сейчас я его не представляю, потому что многие его положения очевидны из этой книги; во-вторых, эта книга пишется и выпускается изнутри довольно деморализующей ситуации в русскоязычном пространстве; кто знает — может, в следующем издании этот абзац будет уже не нужен; в-третьих, в книге несложно быть радикальным, я не хочу забрасывать риторическую удочку далеко, потому что это безответственно и не помогает. Но я думаю, что, если мы хотим разглядеть и утопию хотя бы для этой части мира, и политику настоящего для этого периода времени, было бы неплохо собраться вместе, — то есть, для начала, двинуться навстречу друг другу.

Сцены насилия и дружбы

Может быть жестокой

В романе In The Dream House, в 2021 году переведённом на русский, писательница Кармен Мария Мачадо вводит концепт «архивного молчания» — когда что-то огромное отсутствует в нашей коллективной памяти. Это огромное белое пятно — насилие квир-людей друг над другом и, в случае Мачадо, домашнее насилие в лесбийских отношениях. Мачадо описывает не просто события, а субъекта, для которого ещё до недавнего времени не существовало языка, — женщину в отношениях с женщиной, жертву женского насилия; она сама вспоминает архивный случай, как в 1892 году в Мемфисе Алиса Митчелл в карете перерезала горло своей возлюбленной Фреде Уорд; пресса тогда была в абсолютной растерянности, не понимая, как писать об этом, какой моральный приговор выносить, — потому что всё в этом убийстве было выражением гендерной и нормативной трансгрессии, запутанным узлом пересечения ролей злодея и жертвы. Случись что-то подобное сегодня в России, медиа тоже едва бы нашли язык написать об этом. Мачадо заполняет эту лакуну, рассказывая о своём травматическом опыте отношений с другой писательницей, которые обернулись адом. Книга состоит из небольших главок-фрагментов, в каждой из которых куски её опыта оборачиваются в разные нарративные рамки; с одной стороны, она решает архитектурную задачу: каждый фрагмент — это комната её воображаемого дома, дома-языка, который ей пришлось построить, чтобы осмыслить этот опыт; она обращается к понятию Луизы Буржуа о памяти как форме архитектуры; с другой стороны, в самом способе рассказывания — правда травмы; травматичный опыт фрагментарен, распылён; после такой травмы людям часто приходится собирать себя по кускам. Роман Мачадо — довольно уникальный текст, но далеко не уникальная история; она пишет, что именно представление, что домашнее насилие совершается только мужчинами в отношении только женщин, способствует молчанию архива о квир-насилии и изоляции его жертв. Одна из глав, «Дом иллюзий как откровение», состоит всего из одного предложения: «Большинство типов домашнего насилия абсолютно легальны».

Читать это в России чревато холодком в конечностях; болезненно сосредоточенная на лидерстве, в 2021 году эта страна стала мировым лидером по избыточным смертям от коронавируса и мировым лидером по партнёрскому насилию. Исследование Консорциума женских НПО выяснило[275], что как минимум 66 % женщин, убитых в России с 2011 по 2019 год, были убиты их партнёрами (53 %) или членами их семей (13 %). Только на африканском континенте эта цифра на 3 % выше, но там именно партнёрами было убито 38 % женщин. Чтобы провести это исследование, был написан специальный алгоритм, собирающий данные приговоров из российских судов и анализирующий их по ключевым словам. Сами авторы пишут, что данные в исследовании неполные: во-первых, региональные суды просто отгружают в базы далеко не все приговоры, не справляясь с нагрузкой; во-вторых, партнёрским убийство считается, только если пара была официально расписана, а как мы выяснили выше, почти 30 % совершеннолетних россиян состоят в незарегистрированных отношениях. Прямо сейчас Россия, видимо, всё-таки находится на пороге принятия специального закона о домашнем насилии, но пока его нет — а значит, нет и юридически определённого понятия домашнего насилия. Это помещает его жертв в серую зону, ситуация усугубляется подъёмом традиционализма в стране и продвижением «семейных ценностей», заключающихся в основном в том, что поток воспроизводства семей не должен прекращаться, несмотря на любые структурные проблемы. Активисты и сочувствующие возлагают большие надежды на появление закона о домашнем насилии; предполагается, что он позволит снизить уровень убийств и побоев женщин их партнёрами. Но опыт Латинской Америки[276], Бангладеша и Ганы[277], а также других стран, включая Канаду, Австралию и Британию, показывает[278], что принятие закона, прицельно защищающего женщин, — это только один из первых этапов, который не будет иметь большого смысла без более широкого комплекса деятельности вокруг него.

Как минимум необходимо, чтобы закон подкреплялся широким женским и другими общественными движениями, которые будут продвигать и контролировать его имплементацию на всех уровнях; критически важным является освещение закона и его положений везде — от федеральных медиа до специальных тренингов для преподавателей и воспитателей в учебных заведениях; необходимо активное признание проблемы государством (превалирующий процент женщин среди жертв домашнего насилия), а также приведение закона в координацию со всем законодательным ландшафтом: выявление и исключение противоречий с другими нормами, изменение других законов и легальной практики в пользу исполнения закона о насилии; закон не будет иметь смысла, если не будет проведено масштабной реквалификации полиции и других работников правоохранительных и судебных органов — тренинги и разъяснения, как именно применять закон, какие меры по профилактике и предотвращению необходимы; нужны специальные защитные механизмы для пострадавших или для тех, кому угрожает насилие; необходимо также ввести протоколы оценки рисков для жертв домашнего насилия — специальные опросники, которые в 2020 году несколько правозащитных организаций призвали принять МВД и получили отказ по причине «пропаганды в них свободной гендерной ориентации»; также закон не будет работать без плотной работы между государственными структурами и НКО/НПО, качественного сбора статистики и формирования в общественном мнении культуры ответственности за гендерное насилие; наконец, нужно расширить структуру помощи жертвам насилия — создавать сети приютов и убежищ, организации психологической помощи; наконец — нужно адекватное вливание финансовых ресурсов на всех этапах имплементации. Кроме того, как говорит в один голос большинство рекомендаций по предотвращению гендерного насилия, насилие (над женщинами и вообще) чаще всего воспроизводится через прямое свидетельство детей или становление их жертвами; хотите прервать круг абьюза — начните с детей[279] (если, конечно, в вашей стране детей не охраняют от любой информации, которая рассказывает, как реально устроен мир). Что из этого списка звучит реалистичным в России сегодня, где все самые человечные инициативы воплощаются НКО, выживающими на заграничные гранты и признаваемые иностранными агентами? Где законы интерпретируются в рандомном режиме, где наличие закона не значит автоматически ответственность по нему, а отсутствие закона не значит отсутствие ответственности? Где социология беспомощна, самые базовые данные нерегулярны и даже в процессе последней переписи населения ответственные структуры пойманы за фактически дорисовкой данных. Наконец, где культура насилия, агрессивная маскулинность и милитаризм являются системообразующими идеологиями.

Поскольку политический режим, существующий в России в начале 20-х, — это частный случай патриархата, искоренение гендерного насилия внутри него зависит от пересборки всей системы целиком. Даже если оставить в стороне идеологический компонент (хотя в действительности это невозможная операция), законодательные органы в этой стране просто неспособны написать хороший закон, а вся государственная машина, работающая по факту на ручном управлении, неспособна этот закон адекватно имплементировать; даже принятые на раз-два репрессивные законы в действии демонстрируют, скорее, бюрократию в истерике, чем реально работающий механизм. А ведь помимо домашнего насилия есть ещё и проблема бытового и уличного насилия на почве гомофобии, трансфобии и так называемого гендерного дисплея — внешнего или поведенческого (не)соответствия человека ожидаемой гендерной роли. Осенью 2021 года вышло исследование ЛГБТ-сети[280] (естественно, признанной иностранным агентом) о дискриминации ЛГБТК-персон по всем федеральным округам страны. Почти 80 % опрошенных сталкивались с тем или иным видом насилия на почве своих сексуальных предпочтений или гендерной идентичности — физическим, психологическим или сексуальным. Квир-люди в России сталкиваются с незаконным использованием персональных данных, аутингом, насилием со стороны друзей и родственников, отказом или ограничениями в медицинской помощи (что особо актуально для транс-персон), с проблемами на работе, вредом имуществу и, конечно, буллингу в общественных пространствах и онлайн-насилию. В республиках Северного Кавказа, согласно другому исследованию[281], 100 % опрошенных квир-женщин подвергались психологическому или физическому насилию и 29 % — сексуальному; 38 % знают лично об «убийствах чести» других квир-женщин в регионе. В регионе также практикуются конверсионная терапия, корректирующие изнасилования и ритуалы типа «изгнания джиннов».

Естественно, что большинство жертв — как цисженщин, так и квиров — не идут в полицию, потому что уровень доверия к правоохранительным органам ниже плинтуса. В России полиция не просто не защищает жертв такого насилия, но и зачастую инициирует его — вламывается с рейдами на фестивали, лекции и показы, в активистские шелтеры и в частные квартиры и офисы фем- и ЛГБТ-организаций, в северокавказских республиках напрямую участвует в похищениях и пытках квир-людей, иногда ведущих к их убийству. Подробно задокументированы случаи обращения женщин и квиров в полицию по всей стране, — это почти всегда связано с обесцениванием, насмешками и психологическим насилием сотрудников полиции; жертвам начинают угрожать и обвинять их в произошедшем, задают кучу абсолютно неуместных вопросов: про то, как жертва одета или выглядит, про опьянение или употребление веществ, про отношения с насильником, про количество сексуальных партнёров и так далее. Квир-люди в России часто становятся жертвами так называемых подставных свиданий, когда знакомство в онлайне с фейковым аккаунтом приводит к оффлайн-встрече, на которой квир-персону ловит группа из «анти-ЛГБТ активистов» и издевается, угрожает или шантажирует. Исследование ЛГБТ-сети описывает случай, когда организаторами такого свидания стали полицейские: трансженщина мигрантка из Кыргызстана поехала на встречу с мужчиной, который оказался полицейским; с коллегами он увёз её в отдел и требовал отдать 20 000 под угрозой депортации и запрета на въезд.

В классическом феминизме насилие над женщинами объясняется через марксистскую модель власти, согласно которой мужчины применяют силу в отношении женщин в качестве выражения патриархата, который является общественной суперструктурой[282]. В своё время это объяснение было настоящим политическим прорывом и очень помогло теоретизировать гендерное насилие. Но чем больше эмпирических свидетельств накапливалось и чем глубже под воздействием освободительных движений менялась гендерная динамика, тем яснее становилось, что патриархальная власть — не единственная модель, по которой власть вообще может действовать, а значит — производиться насилие. Возложение ответственности за вообще всё гендерное насилие только на патриархат приводит к игнорированию других источников и моделей насилия, а значит — к неадекватным политикам его предотвращения. Клэр Кэннон, Кэти Лове-Мун и Фред Баттел предпринимают попытку[283] реконцептуализации партнёрского насилия через постструктуралистский феминизм, квир-теорию и социологию гендера. Они показывают, как анализ насилия в классическом феминизме воспроизводит бинарную гендерную структуру, а также эссенциализирует маскулинность и феминность: мужчина — всегда заведомо опрессор, а женщина — всегда заведомо угнетаема; из этой модели довольно тяжело найти концептуальный и политический выход, потому что он вчитывает в саму сущность женщины подчинение и в сущность мужчины — насилие, — игнорируя разные географические, исторические и другие контексты.

Из этой модели следует, что женщины или любые тела с женской социализацией не могут применять насилие никак иначе, кроме формы самозащиты. Но эмпирические свидетельства показывают, что, вообще-то, женщины чуть ли не так же часто, как мужчины, инициируют насилие в отношениях (с поправкой на степень его тяжести), в том числе по отношению к детям, — и у них для этого есть разные причины: ревность, желание контролировать, злость и ярость, фрустрация, вообще причины, которые приводят человека к насилию. Деконструкция бинарности, в которой мужчина-всегда-насильник, женщина-всегда-жертва, а власть — статична, помогает более подробно увидеть те множества вариантов, в которых женщина становится жертвой или использует насилие — как в гетеро-, так и в квир-отношениях. Это подтверждают и интуиции квир-теории: далеко не всегда гендерная роль совпадает с «биологическим полом» и далеко не всегда она статична и неизменна; в разных ситуациях и в разных отношениях мужчины и женщины, как и транс- и небинарные персоны, практикуют разные степени маскулинности или феминности, а значит, разные степени подверженности или вероятности проявления насилия. Также квир-теория и гендерная социология дают понять, что раз у персоны есть возможность производить гендер, то есть и возможность его «отменять» (undoing gender) — менять своё поведение в сторону менее насильственного. Гендер является одновременно причиной и следствием насилия; любой мужчина хоть раз в жизни слышал, что вести себя по-мужски — значит проявить строгость, насилие, настоять на своём; таким образом, докса определяет насилие как способ быть более маскулинным, и мужчины ему следуют, когда чувствуют угрозу своей мужественности. Но раз маскулинность может перформатироваться в сторону увеличения насилия, то возможен и обратный процесс. Авторы цитируют исследование, в котором анализируется, как теоретики семьи и феминистские теоретики, обращаясь к насилию в парах, говорили, по сути, о двух разных феноменах: в первом случае речь идёт о так называемом commons couple violence — когда насилие случается в парах, где нет явного дисбаланса власти: оба партнёра не боятся друг друга и не зависят друг от друга в явной степени, тем не менее насилие случается и его акторами могут быть оба партнёра; во втором же случае речь идёт о патриархальном терроризме, который становится возможен из-за дисбаланса власти.

Наконец, авторы обращаются к квир-насилию, с которого я начал эту главу; когда одна лесбиянка абьюзит другую, сложно сказать, что она таким образом выражает патриархат. Квир-насилие, как и насилие в гетеросексуальных семьях/партнёрствах с примерно равным объёмом власти у обеих сторон, показывает множественность причин возникновения абьюза в парах. Не всё насилие межличностное, как и не всё межличностное насилие — результат воспроизводства межличностного насилия в детстве; насилие может быть как коллективным (войны, вооружённые конфликты, подавление протестов силовиками), так и коллективно-производимым; ООН относит к гендерному насилию принудительную секс-работу и траффикинг, насилие, связанное с приданым, харассмент на рабочем месте и в учебных заведениях, дейт-рейп или внутрибрачное изнасилование, — многое из этого не существует в отрыве от социальной реальности. Большинство исследований о методах предотвращения абьюза указывает на необходимость системной борьбы с сексизмом, гомофобией, расизмом, классизмом, эйблизмом и другими дискриминациями, создающими насильственные ситуации. Это значит не только то, что, например, гетеросексуальные люди могут выступать акторами насилия на почве гомофобии, трансфобии или расизма; это значит и то, что масштабы стыда и унижения, которым подвергается гомосексуальный человек в гомофобном обществе, могут довести его до ситуации (в т. ч. в отношениях с партнёром), из которой он не будет видеть выхода, кроме насильственного. Мы также знаем, что экономическая незащищённость в детстве часто приводит к тому, что у персоны нет достаточных возможностей социализироваться, освоить ненасильственные методы коммуникации. Те же самые экономическая прекарность и депрессивная ситуация в стране часто компенсируются авторитарными режимами за счёт раскручивания национал-патриотической идеологии; людей, и особенно мужчин, уже часто имеющих предрасположенность к насилию в виде традиционной маскулинности, это сподвигает компенсировать стрёмную жизнь за счёт насилия в адрес других. В России за последние 15 лет довольно ясно видно увеличение уровня насилия или насильственной риторики параллельно с ухудшением качества жизни.

В методичках по предотвращению гендерного насилия часто пишут, что применение силы — это, хотя и вызванный некоторыми психологическими и социальными факторами, но — личный выбор актора насилия. Эту позицию важно занимать и артикулировать в медиа, чтобы избавиться от виктимблейминга, пронизывающего культурную сферу и язык в России и многих других странах. Но эта формула не описывает адекватно то, как и почему на самом деле возникает насилие, — а значит, неспособна и привести к адекватным методам профилактики; абьюзеров часто отправляют на психотерапию, но психотерапия, как мы уже выяснили, предлагает индивидуальные решения к структурным проблемам; допустим, она поможет каждому, кто пройдёт курс, но это не поможет прервать цикл жестокости в мире. Многие успокаивают себя тем, что в целом за последние 70 лет в мире уменьшился уровень насилия. Когда произносится эта фраза, имеется в виду, что в урбанизованных странах стало существенно меньше разбойных нападений, вооружённых протестов, разгула мафии, политических и бытовых убийств, — то есть того, что называется прямым насилием, отражаемым в статистике. Увы, это не значит, что жизненный мир становится в целом менее жестоким. Группа авторов в статье про феноменологию насилия[284] вводит три его категории: прямое, косвенное и так называемая пацификация (pacification); в русском языке этот термин описывает насильственное подавление государством этнических протестов, но авторы подразумевают другое. Они пишут, что, несмотря на снижение уровня прямого насилия, в обществе остаётся насилие структурное (косвенное), но что самое главное — синхронно со снижением цифр прямого насилия (в случае этого исследования — в США) в начале семидесятых начинает гигантскими темпами расти экономическое неравенство. Бунты, партизанские войны и политические убийства в первой половине века были в числе прочего реакцией на несправедливости капитализма, патриархата, колониальных и империалистских режимов, а также белого превосходства. Но либеральным режимам удалось осуществить реструктуризацию этих отношений, которые привели к появлению третьего типа насилия — либеральной пацификации. Это самый сложный для наблюдения из всех видов насилия — он распылён по социальным и международным отношениям, которые им же принудительно реорганизуются. Опираясь на троичное определение мира Хайдеггером (мир физических объектов, мир общих практик и верований и жизненный мир), авторы пишут, что прямое насилие происходит в первом, косвенное — во втором, а пацификация занимает место в третьем мире, worldhood, очерчивающем онтологически-экзистенциальное ощущение мира. Пример — особый тип насилия в колонизированных обществах; оно работает таким образом, что разъедает психику, ментальное здоровье и эмоции колонизированных — часто вообще без применения прямого насилия. Когда в 2015 году в России убили оппозиционера Бориса Немцова, в медиа циркулировала фраза, что его «убила атмосфера ненависти». Тогда многие над этой фразой смеялись, но прошло всего 6 лет и атмосфера ненависти в России стала осязаемой; это всё ещё могут не чувствовать «обычные граждане», но это совершенно точно чувствуют активисты, этнические меньшинства и квир-люди. Это пример той самой пацификации, которая заменяет или дополняет прямое и косвенное насилие.

Во введении к книге Phenomenologies of violence[285] философ Майкл Штодигль пишет, что с 1980-х происходит взлёт исследований насилия в самых разных дисциплинах — социологии, антропологии, когнитивных науках, криминологии и других. Этот бум повлёк за собой существенные изменения в представлении о насилии и о том, как его изучать. Один из важнейших инсайтов этих изменений заключается в том, что насилие — реляционно или интерсубъективно. Вплоть до конца прошлого века исследователи рассматривали насилие как набор дискретных событий, всполохов на социальной матрице — всегда антисоциальных; было общепризнанно, что акты насилия — это индивидуальные взрывы против общественного порядка. Но современные исследования, в том числе феноменологический подход, показывают, что ситуация ровно противоположная — насилие зашито в матрицу социального и возникает исключительно из отношений между людьми и системами; более того, как пишут авторы исследования либеральной пацификации, «моменты насильственных прорывов — это не внезапные отклонения в мировом порядке. Это разрывы пацификации», вскрывающие насильственную структуру обществ. Из этого следует несколько вещей. Во-первых, не может быть «чистого опыта насилия» — оно социально конструируется; это видно на примере сталкинга — ещё недавно он считался просто назойливостью, сегодня он признаётся[286] формой насилия. Во-вторых, насилие — не исключение, а правило, на котором устроены многие общества сегодня. Но это вообще не означает онтологизации насилия, которой были пропитаны все его исследования в 19 и 20 веке и на которую до сих пор ссылаются бравые маскулины — мол, насилие в природе человека и оно неискоренимо, поэтому давайте дадим ему волю и пусть выживает сильнейший. Штодигль пишет, что, скорее, речь о том, что люди склонны с лёгкостью обращаться к насилию как к инструменту, игнорируя его роль в формировании социальных отношений и субъектности. То есть человек прибегает к насилию и ему кажется, что это будет иметь только краткосрочный эффект в достижении его целей; в действительности же это реорганизует отношения вокруг него и меняет структуру его личности. Вклад феноменологии в том, что она позволяет ощупать невидимые процессы, рождающие тонкие нити насилия, пронизывающие социальное, — настолько тонкие, что они не считываются как таковые. Штодигль пишет про процесс десенсибилизации, который делает персону равнодушной к страданию другого и к его этическому несогласию с насилием; этот процесс происходит на пре-рефлексивном и пре-лингвистическом уровне, буквально — внутри тела, а точнее — между телами; это не значит, что с актора насилия снимается ответственность; это значит, что для профилактики абьюза нам важно проанализировать наши идеалы коллективного существования и те политики телесности, которые действуют сегодня. Особенно важно, пишет Штодигль, обратить внимание на то, как телесные политики в социотехнологических целях эксплуатируют страх «воплощённого субъекта» за свою целостность и автономность. Очень часто насилие возникает как реакция на угрозу своей целостности или сохранности своей собственности, — будь то реальная или воображаемая угроза. Так вот одним из важнейших путей к нивелированию этой угрозы (а значит, и снижению насилия, и, возможно, разрыву его цикла) является отказ от политики и эстетики «автономного и властного тела», которое свою имманентную уязвимость компенсирует за счёт других. От того, что выражается в капиталистической и неолиберальной формулировке «хозяин своей жизни». Это связано со многим из того, о чём мы говорили выше, — и с индивидуализмом, и с практиками родства, и с тем, что считается за ценные отношения, а что нет.

Заговор против мужчин

Пока, к сожалению, вместо того, чтобы объединяться в consciousness raising группы, мужчины объединяются на анонимных бордах и концептуализируют «вагинокапитализм»: идею, согласно которой женщины захватили власть в мире и пользуются своим сексуальным ресурсом в меркантильных целях, «давая секс» только 5–10 % самых богатых и красивых мужчин, хотя по законам природы они должны давать секс всем мужчинам. Носителем этой идеи в основном является движение инцелов (involuntary celibate); в США сторонники движения уже устраивали как минимум шесть шутингов, буквально убивая людей; в России двое самых известных онлайн-мизогинов проходили по уголовным делам за возбуждение ненависти. Их активизм в основном заключается в засирании личных сообщений фем-активисток и квир-людей угрозами, их аутинге и выкладывании личных данных и адресов; они пишут доносы в органы и полотнища в телеграм-каналы со своей изощрённой философией. Идеология инцелов содержит смешное противоречие: они противопоставляют себя сексуальному рынку, на котором рассматриваются как лузеры, при этом живя и думая полностью в соответствии с (маскулинной) статусной иерархией, которая этот рынок организует. Подъём мизогинных и гомофобных движений — ожидаемая реакция ущемлённых белых мужчин на достижения фем- и квир-активизма по всему миру, особенно после движения #MeToo. Характерно, что в России противники этой волны нормативных коллапсов — не только интернет-сумасшедшие и депутаты, но и значительная часть либеральной интеллигенции, видящая в реорганизации нормы угрозу «достижениям сексуальной революции» и свободе слова.

Один из самых горячих топиков в этих культурных войнах — изнасилование. Самый уязвимый субъект сегодня — богатый и известный мужчина, которого злые и мстительные женщины теперь могут обвинить в изнасиловании или харассменте, и его без суда и следствия закэнселят, что разрушит ему жизнь и сорвёт рекламный контракт с брендом кошачьего корма. Философка Амия Сринивасан в книге The Right to Sex[287] посвящает целую главу The Conspiracy Against Men лживым обвинениям в изнасиловании. Да, некоторые мужчины — жертвы ложных обвинений в изнасиловании, и когда это действительно так — в этом нет ничего хорошего. Но дело даже не в том, что эти случаи — как авиакатастрофы: чрезвычайно редкие события, которые тем не менее занимают огромное место в культурном воображении; Сринивасан цитирует самый полный из доступных отчётов департамента Правительства Великобритании, в котором из всего количества заявлений об изнасилованиях (заявлений, не приговоров), поданных за 15 лет, только 3 % были «вероятно» ложными. Дело в том, что источником большинства этих ложных обвинений являются не злые стервы, желающие отжать денег, а другие мужчины — чего, кажется, почти никто не понимает. Эти мужчины — сами полицейские и следователи/прокуроры, которые не хотят делать свою работу качественно и вешают преступления на рандомных людей. Странно, что этого не понимают даже в России, где пытки и смерти в полиции из-за выбивания показаний — повседневность. Сринивасан рассказывает, что с 1989 по 2020 год в США было оправдано 147 мужчин, несправедливо обвинённых в изнасиловании (по ложному обвинению в убийстве за этот же период было освобождено 755 человек); больше половины этих кейсов содержат указание на «должностное преступление» — когда полиция использует подставных свидетелей, не собирает достаточно улик, игнорирует алиби или выбивает признание. Реальность такова, что на порядки больше мужчин сами становятся жертвами сексуального насилия, чем жертвами ложного обвинения в изнасиловании.

Вслед за возникшим в ходе #MeToo слоганом Believe Women в России активистки тоже призывают верить женщинам. Защитники мужских прав и творческая интеллигенция в ярости: это нарушение презумпции невиновности. Но, пишет Сринивасан, думать так — категориальная ошибка. Презумпция невиновности — это правовой принцип, согласно которому будет хуже, если человека несправедливо посадят, чем если несправедливо оправдают. Поэтому в большинстве правовых систем задача доказательства лежит на обвинителе. Призыв верить женщинам — это не призыв отказаться от этого правового принципа, это политическая реакция на ситуацию, существующую с момента появления правоохранительных органов: внутри белого патриархата некоторые категории людей считаются более невиновными, чем другие, а некоторым людям — при всех прочих равных — верят меньше, чем другим: мигрантам, этническим меньшинствам, квирам и — стабильно — женщинам. К корректировке этой несправедливой ситуации и призывает слоган. Я уже упоминал о том, как жертву насилия встречают в полиции в России и не только: она мгновенно сталкивается со стеной недоверия и виктимблейминга; несмотря на то, что исследования травматичных ситуаций уже лет тридцать как выяснили вред пристрастных допросов сразу после травмы, женщин продолжают допрашивать без психологов, задавая унизительные вопросы, которые только увеличивают чувство незащищённости. Это одна из причин, по которой гигантское число жертв сексуального насилия (включая подавляющее большинство трансгендерных людей) не идёт в полицию после инцидента. При Вильгельме I жертвам насилия было предписано сразу после инцидента бежать по улице, плача, крича и показывая «честному народу» свои раны и разорванное платье, чтобы им поверили; примерно такой же реакции от жертв полиция и общественность ожидают до сих пор. Мужчины переживают за ложные обвинения (по сути, переживая за то, что полиция и закон внезапно отнесутся к ним так же, как рутинно относятся к мигрантам, бездомным, наркопотребителям, секс-работникам и квирам), но не переживают, что меньше 40 % из жертв сексуального насилия вообще обращается за помощью[288] и только около 10–15 % — обращается в полицию: это связано со стыдом, стигматизацией жертв в обществе, полицейским насилием, феноменом «позора на семью» в некоторых национальных республиках, а также интернализованным обесцениванием травмы, вслед за обществом многие женщины повторяют «ну, это было ужасно, но не смертельно». Учитывая все процедуры и так называемое «серое изнасилование», видимо, больше 90 % насильников стабильно находятся на свободе.

Исследовательница Миту Саньял в (потрясающей) книге Rape[289] пишет, что изнасилование — это чуть ли не самое гендеризованное из преступлений. Выше я уже писал, как понятие классического феминизма о насилии как безусловно патриархальном терроризме закрепляет и усиливает гендерную бинарность; Саньял в книге пишет об этом же применительно к изнасилованию. Она рассказывает, что с самого детства ей, желая обезопасить, говорили, что женщины — это уязвимые создания, что, по сути, есть два гендера — насильники и жертвы, первые всегда мужчины, вторые всегда женщины. До начала 1980-х во всех странах, где были законы об изнасиловании, оно определялось как пенетрация или «овладевание» мужчиной женщины, часто оговаривалось, что они не должны быть в браке, чтобы это считалось изнасилованием. До 1970 года мужчин даже не спрашивали в опросах, подвергались ли они сексуальному насилию или домогательствам. А в 2012-м результаты ежегодного Национального опроса жертв преследований в США показали, что 38 % пострадавших от сексуального насилия — мужчины; как получилась такая цифра, если в предыдущие годы она не превышала 10 %? Дело в том, что в 2012-м в США изменили определение насилия с «овладения женщиной против её воли» на «пенетрацию вагины или ануса телом или объектом, либо оральную пенетрацию — без полученного согласия» — во второй формулировке не прописывается гендер ни жертвы, ни насильника. Но с этим определением тоже возникают нюансы: если нежелательную оральную пенетрацию производит мужчина (в отношении женщины или мужчины, в случае римминга) — тогда это считается насилием; но мужчина, чей член берут в рот против его воли, — не может считаться жертвой, потому что это, очевидно, не пенетрация; в итоге в опрос была добавлена формулировка «принуждение к пенетрации». То, что язык секса так сосредоточен вокруг проникновения, — тоже характерно; немецкая писательница Бини Адамчак в одном из текстов предлагает термин «навёртка» (circlusion) как антоним пенетрации; это всем знакомый повседневный жест — накручивание гайки на болт, откусывание банана, — этот неологизм описывает тот же самый процесс, но с другой перспективы; теоретически он может помочь выравниванию баланса в языке, приданию агентности женщинам в сексе и — адекватному языку разговора и описания насилия, когда жертвой является мужчина.

Гомо-, би- и гетеросексуальные мужчины действительно становятся жертвами изнасилований, причём не только мужчинами; это не умещается в обывательском сознании — ведь мужчина всегда сильнее, он может сопротивляться, но зачем ему сопротивляться, если в природе мужчины всегда хотеть секса, а значит, он далеко не так травмируем насилием, как женщины, но даже если женщина насилует мужчину, то это крайне редкие случаи. Это всё так называемые rape myths, мифы об изнасиловании, которые в отношении женщин феминистское движение в одних частях света успешно побороло; в отношении мужчин похожего процесса пока не произошло. Насилие далеко не всегда связано с сексуальной ориентацией; большинство людей, осуждённых за насилие над детьми, в действительности не имеют врождённой или приобретённой страсти конкретно к несовершеннолетним телам[290]; то есть, что бы ни думали разжигатели моральных паник, большинство чайлд-абьюзеров — не инфантосексуалы, а члены семей этих детей, близкие родственники или знакомые, сексуально ориентированные на взрослых людей. Так и мужчин действительно насилуют не только мужчины любой ориентации, но и женщины, как бы это ни казалось невероятным; да, для такого секса необходима эрекция; нет, сам факт эрекции (как и выделение смазки у женщин при насилии) не значит, что мужчине нравится и он возбуждён, это просто реакция организма на стимуляцию; да, эрекция и эякуляция возможны у мужчины без сознания. Как мы выяснили выше, насилие интерсубъективно, оно зависит от социального пространства; Саньял цитирует социологиню Герлинду Шмаус, которая изучала насилие в тюрьмах, — она приходит к такому же выводу, что изнасилование — результат социального пространства, а не действия индивидов. В тюрьме — как и в армии, закрытых школах, монастырях, частных военных компаниях и других местах — особый институциональный контекст, который активно подталкивает людей к изнасилованиям. Это не значит, что только закрытые учреждения провоцируют абьюз, это значит, что и в структуре и архитектуре городских пространств и отношений в городе могут быть выявлены (и исправлены) паттерны, делающие насилие возможным.

В контексте меняющихся норм становится актуальным вопрос — а что вообще считать изнасилованием; мужчинам-жертвам не верят, потому что считается, что просто нежелательный секс под принуждением, которого можно было бы избежать силой, — это не изнасилование. Швеция — один из примеров, где последние десять лет процент выявленных изнасилований растёт именно из-за расширения юридического определения, это свидетельство того, что страна действительно борется с насилием. Она первой в мире в 1984 году убрала гендерные признаки из определения насилия; в 2005 году закон был переписан, включив секс со спящим человеком или не могущим по иным причинам сказать нет; в 2012 и в 2018-м понятие изнасилования снова было расширено — теперь в него включается любой секс без активного согласия, даже если не было физического принуждения; если пересчитать текущий шведский рейтинг насилия по модели, признанной в Германии, он упадёт почти на 327 %. Как не бывает опыта чистого насилия, так и не бывает опыта чистой травмы — она зависит как от индивидуальных факторов, так и от социального окружения и доступных ресурсов помощи. Саньял цитирует разных женщин, которые описывают свой опыт насилия в незападных регионах или 40–50 лет назад: тогда они больше переживали за социальную изоляцию или позор, чем за потерю себя или духовную смерть, травма ощущалась иначе. Саньял кажется, что анти-рейп движение и освещение изнасилований в медиа приводят к непродуктивной виктимизации жертв; rape survivor становится идентичностью для женщины, а далеко не все готовы растворяться в собственной травме.

Девочек с раннего возраста учат, что изнасилование это самое страшное, что может с ними произойти, что нормально после этого чувствовать себя грязной и раздавленной; но в какой степени этот нарратив программирует людей на эти чувства? Разговорные шоу эксплуатируют образ жертв и приглашают самых виктимизированных — боящихся мужчин, боящихся выходить из дома, потерявших возможность адекватно функционировать; их чувства с гигантской долей вероятности реальные, но это далеко не полный портрет людей, переживших насилие. Если ты жертва автокатастрофы, никому не придёт в голову подразумевать, что это радикально изменило твою идентичность; ровно это происходит с жертвами насилия. Пока понятие насилия будет рассматриваться как воровство целостности у женщины, её сексуальная чистота так и будет нести смысл её существования; утверждать, что в глубине женщины есть некое ядро, которое может быть безвозвратно разрушено опытом насилия, — значит объективировать женщину. Женщин учат не сопротивляться, потому что это может повлечь ещё большую агрессию, хотя люди, которые непосредственно работают с темой, говорят, что огромное количество случаев изнасилования обрывается в процессе: жертвы отбиваются, насильники убегают, у них, если это мужчина, не встаёт член — и так далее. Саньял спрашивает, почему мы не слышим об этих историях в медиа, а только об ужасных монстрах, доводящих дело до конца? Виржини Депант пишет, что женщин «учат, как быть изнасилованными»; она описывает свой опыт столкновения с этим и говорит, что чувствовала себя в этот момент «женщиной, отвратительно по-женски, как никогда до этого и с тех пор»; она просто замерла, потому что таков был скрипт; если бы у неё попытались украсть что-то — вряд ли бы её реакция была именно такой.

Сенсационализация изнасилования сказывается и на мужчинах: волей-неволей они становятся жертвами слогана «все мужчины — насильники». Саньял приводит в пример, как в некоторых детских садах мужчин-воспитателей не допускают менять детям подгузники или водить их в туалет — потому что они мужчины; одного из них обвинили в педофилии просто потому, что он нянчил детей, видимо, с особо немужественной нежностью; ему пришлось уволиться. Никому не идёт на пользу то, что сегодня мальчики часто с детства слышат истории о монструозной мужской сексуальности и начинают бояться своего собственного тела и его эффектов. Саньял также пишет, что у нас нет социальных сценариев реабилитации ни жертв изнасилования, ни самих насильников; от последних хотят, чтобы они просто исчезли; это преступление настолько символически нагружено, что оно превращает его актора в неисправимое зло. Тюрьмы, особенно в России, несмотря на то, что называются исправительными учреждениями, не исправляют, а только ещё больше калечат людей; в тюрьмах пытают и убивают, в тюрьмах процветает изнасилование. Отправлять в тюрьмы насильников, если ваша цель прервать цикл насилия, — абсурдно. Но других структурных решений у нас сейчас нет. Суды тоже не подходят для решения кейсов с насилием, пишет Саньял; это тупые инструменты, применяемые в очень запутанной операции, они не приспособлены для символической справедливости, примирения, утешения, облегчения.

И больше не дерись

Все человеческие тела уязвимы, я уже, кажется, писал буквально это несколько раз. Саньял обращается к текстам Джудит Батлер, которая предлагает переопределить человеческую уязвимость. Вместо того, чтобы рассматривать её как черту Другого, можно распознать её как неотъемлемую часть себя и таким образом открыть эмпатию к уязвимости других, не превращая их в объекты (заботы и защиты). Это переводит уязвимость из слабости в ресурс, который делает человека человечным. Это позволяет подружиться. Может ли жертва насилия подружиться со своим насильником? Наверное, да. В 2017 году Тордис Элва из Исландии выпустила[291] книгу, написанную совместно с человеком, который изнасиловал её в 16 лет, когда они встречались, а затем улетел в Австралию; незадолго до выхода книги они ещё и сделали совместный TED-ток. Неясно, подружились ли они в итоге, но это было явно освобождающее для обоих предприятие. Философ и социолог Альфред Шюц, раскрывая свою концепцию жизненного мира, писал, что дружба — это идея, возникающая «в другой реальности», трансцендирующей повседневность; когда двое (или более) человек делят экстремальный экзистенциальный опыт, это позволяет зародиться дружбе. Приключения, катастрофы, путешествия, проживание кризиса — всё это, по Шюцу, делает друзей. Но что делать, когда повседневность становится кризисом или кризис — повседневностью? Выйди на улицу и кого ни встретишь — это будет персона, с которой ты делишь шестое массовое вымирание видов прямо сейчас. Как превратить это понимание в дружбу?

В истории человечества было несколько цветущих эпох дружбы, когда ей уделялось особое внимание: в античности или в эпоху романтизма, когда Шиллер и Гёте называли её особой формой человеческих отношений; конечно, тогда, как и дружба между иранскими мужчинами до 19 века, это было исключительно гомосоциальное явление. В конце 19 и начале 20 века для ранних суфражисток в Великобритании и США женская дружба (как и в другое время и в других местах) имела совершенно особое значение, служила убежищем от экстремальной реакции общества на их активность. 20 век принёс и донёс до 21-го индивидуализацию и уничтожение публичной сферы; отношения между людьми стали их частным делом, дружба — тоже; миф о любви сожрал почти всё доступное пространство. Отношения коммодифицировались, дружба стала инструментальной — люди стали дружить, чтобы иметь связи, я помню в начале нулевых в своём далёком родном городе отзвуки популярности Карнеги и его призыва «завоёвывать друзей и влиять на людей», до сих пор в разных телеграм-каналах проскакивают тексты о том, как «монетизировать свой дружеский круг». Люди стали работать в офисах и опенспейсах, появляется особый тип рабочей дружбы, часто функционирующий на усталости и лицемерии; впрочем, Марк Вернон в книге The Philosophy of Friendship[292] пишет, что и этот тип дружбы играет важнейшую роль, поскольку делает повседневную жизнь выносимой. Под прессом любви и секса, объединённых в регулируемом государством браке, в каком-то смысле дружба стала не-отношением. Сара Ахмед в книге The Promise of Happiness пересказывает сюжет одной из частей фильма If These Walls Could Talk 2, в котором зрителя пускают в жизнь пожилой лесбийской пары; в какой-то момент одна из женщин залазит на дерево, падает и умирает, о чём её партнёрке сообщают уже в больнице. Естественно, она пытается попасть к ней в палату, её спрашивают, кем она приходится пациентке, она отвечает: «I’m a friend, a very good friend», и эти слова просто растворяются в воздухе, проходят мимо медсестры; она только повторяет вопрос, есть ли у погибшей семья. Дело даже не в том, что в гомофобном обществе женщине приходится скрывать природу отношений с другой женщиной под лейблом дружбы, а в том, что дружба на самом деле составляла огромную часть их совместной жизни, вероятно, даже большую, чем любовь, — и для гетеронормативного института это ничего не значит; подразумевается, что подруга не может переживать смерть так же катастрофически, как семья. Когда дружба не распознаётся как существенная, вместе с ней не распознаётся и горе, у человека отнимают право легитимно горевать.

Вернон рассказывает, как в 17 веке в Британии (по следам Османской империи) начинают возникать кофейни; это были такие эгалитарные пространства, где граждане, вне зависимости от различий, могли собираться и обмениваться информацией. Кофейни в основном посещались мужчинами, у этих мест был свод неформальных правил; одно из них — участники разговоров не должны были быть близкими друзьями или как минимум не должны вести себя так: считалось, что тогда обмен мнениями легко скатится в смоллток. Это значило определённый уровень дистанции между посетителями. Уже через некоторые время часть существующих кофеен набрала популярность среди особой аудитории — гомосексуальных мужчин; такие кофейни, а затем и другие гей-места, получили название molly house; уже тогда они часто становились объектами полицейских рейдов, пьяного насилия, угроз и шантажа. Репортёры или другие авторы текстов, побывав там, в деталях описывали «разврат», который там творился; дело в том, что геи в этих полупубличных местах вели себя совсем не так, как полагалось гетеромужчинам: они практиковали близость, радикальное сокращение дистанции; это не мешало молли-хаусам быть разговорными клубами, но телесность там производилась иначе. Вернон пишет, что это пример сопротивления социальной группы способу отношений в общественных местах, который навязывает общество; и это пример изобретения нового типа отношений.

Майкл Уорнер пишет, что люди, которые уверены, что жизнь квиров состоит из секса без интимности, глубоко заблуждаются: даже случайные сексуальные встречи в высокой степени интимны, но они могут и перерастать в глубокую дружбу, а дружба, в свою очередь, — получать сексуальное развитие; «потому что социальная жизнь квиров не так ритуализирована и институционализирована, как у натуралов, каждое отношение — это приключение на неизведанной территории». В числе прочего на субверсивном потенциале дружбы и её возможности производить новые отношения Мишель Фуко был сосредоточен в конце жизни, — многие знают его интервью, озаглавленное Friendship as a Way of Life. Он говорит, что общество и его институты ограничили возможные отношения браком, потому что более широкой сетью отношений тяжело или невозможно управлять; поэтому он предлагает сфокусироваться на расширении этой сети отношений, увеличении возможных способов быть друг с другом и коллективно.

В одной из серий документального сериала How To With John Wilson автор разбирается с феноменом квартирной аренды; и у одного из арендаторов он спрашивает, можно ли быть друзьями со своим лендлордом. Тот смеётся и отвечает, что тот, кто этого хочет, — идиот. Нарратив сводится к тому, что деловые отношения требуют от обоих участников недоверия и даже жестокости в отстаивании своих прав; дружба обессмысливает эту структуру. То же самое происходит в других институциях, завязанных на насилии, подчинении или конкуренции, например, между руководителями компаний или в армии. Начальникам важно, чтобы между сослуживцами была определённая солидарность, но как только на горизонте маячит аффективная привязанность или выражение чувств, это клеймится как гейство или феминность, потому что из солдат выращивают организмы без эмпатии, что несовместимо с подлинным опытом дружбы. Взять феномен братания солдат на войнах или при подавлении восстаний — государства наказывают такую дружбу как госизмену. Фуко спрашивает: как мужчины могут быть вместе? Жить, проводить время, делить еду и комнату, досуг, горе, знание, уверенность? Что значит быть «обнажённым» среди мужчин за пределами институциональных отношений? Выше мы говорили о насилии, — исследователи пишут о том, как мужские группы — формирующиеся через рабочие места или как дружеские — увеличивают уровень насилия, подбадривая друг друга на жестокость; как крипшоты становятся тем, чем мужчины хвастаются среди своих друзей-мужчин. Как мужчины могут дружить за пределами этой ублюдочной маскулинной модальности, ограничивающей позитивный аффект и эмпатию? Гей- и квир-сообщества предлагают ответы на этот вопрос. Самые стигматизируемые группы делают больше всех для переизобретения моделей отношений — именно за счёт негативного преимущества в виде предрассудков общества. Они предлагают способ жизни, который одновременно подрывной и инновативный: когда у тебя нет доступа к институтам, которые другие люди используют для структурирования своих отношений, тебе приходится изобретать их заново и, возможно, каждый раз; выводить воображение за пределы копирования брака помогает именно дружба. Дружба становится тем социальным экспериментом, через который открывается возможность таких отношений, где сексуальность перестаёт быть важнейшей частью идентичности. Задача не в том, чтобы предложить ещё одну категорию партнёрств — дружеских: капитализм справился с полиаморами, справится и с парами-тройками друзей; задача в том, чтобы предложить новые идеалы и практики того, как людям относиться друг к другу.

Жак Деррида пишет[293]there is no friend, имея в виду, что друг никогда не один; даже если у вас буквально одно дружеское тело, их уже больше одного, вне зависимости от вашей воли. В этой плюральности Деррида видит неизбежность политичности дружбы, возникающей из «желания множиться». Если вы связаны с одной персоной, вы связаны с теми, с кем связана она; из связи нескольких человек неизбежно возникает политичность, из политичности — подрывной потенциал изобретать новые формы отношений, равно как и политическая функция дружбы как защиты. Дружба функционирует как обещание, как оптимизм — об этом пишет и Деррида, и Ханна Арендт[294]: в мире, где неустойчивость и непредсказуемость стали базовыми чертами, дружба — источник обещания, которое помогает справляться с прекарностью. Любовь обещает всё — то есть, буквально ничего, она обещает покрыть весь горизонт будущего и стабильно не справляется с этим обещанием; обещание дружбы же — ограниченно, в этом его надёжность. Любовь эвакуирует человека из неустойчивого мира в сентиментальную сказку, дружба — укореняет человека в мире через множественность социального.

Вопрос, который до сих пор многих занимает, — могут ли мужчина и женщина дружить? Само существование такого абсурдного вопроса подчёркивает и укрепляет неравенство. Дружба подрывает патриархальный статус-кво самыми разными конфигурациями: между мужчиной и женщиной, между небинарными телами, между женщинами и геями, особенно между женщинами — даже такой мизогин, как Лев Толстой, с особым восхищением отмечал женскую дружбу (естественно, эссенциализируя женственность) — такую подлинную и нежную, возможную только между женщинами. Уже в детстве родители решают за детей, с кем им можно дружить, а с кем нельзя; нельзя — с мигрантами, с цыганами, со странными, слишком громкими, слишком тихими, с плохо одетыми, с тёмненькими, с сидящими в углу, с непричёсанными. Самая крепкая дружба в итоге возникает там, где есть уязвимость, где есть ограниченные возможности и травма. Формирование сообществ и дружба людей во время эпидемий СПИДа в разных странах — пример дружбы, разрывающей нормативную социальную реальность[295]. Так называемые семьи по выбору (choice family) предоставляли больным всю ту заботу и поддержку, в которой отказывало им государство и медицинские институции. Когда государство пыталось дисциплинировать группы риска призывом к сексуальному воздержанию, сообщества друзей находили и распространяли информацию о безопасном сексе и бесплатные презервативы.

В 2020 году российское издательство No Kidding Press выпустило сборник «Дружба» из 13 рассказов, написанных женщинами и небинарными людьми. Один из повторяющихся мотивов в нескольких текстах — сложность в определении границы между дружбой и любовью. Авторки пишут о дружбе, которая не умещается в конвенциональное понятие дружбы, разделяемое людьми сегодня; в асексуальной среде для этого придумали термин «квирплатонические отношения» — такие не-романтические отношения, которые по степени близости и совместных действий не умещаются в конвенцию дружбы. В некоторых рассказах видно, как девушки, испытывающие желание квирно дружить, наталкиваются на людей, которые едут по накатанной: воспроизводят скрипт романтических отношений, стремятся к сексу тогда, когда это, как кажется, «уже должно произойти»; в этих моментах видно, как витающие в воздухе и культуре сценарии мешают и разрывают отношения, могущие остаться целыми. Но даже когда речь идёт об эротически заряженной дружбе, её действительный запрос — дать возможность всем сторонам испытывать водоворот эротических ощущений, разглядеть взаимные страсти без необходимости лепить романтический союз, а просто из желания узнать другого человека[296]. Армен Аванесян в одном из интервью называет любовь собственническим, «истерическим концептом» и на замену ему предлагает интимность; она всегда включает в себя другое существо, её жест — в раскрытии субъектности для другого. Именно как интимность он описывает чувство к своему недавно родившемуся сыну: дети не ощущают себя в отрыве от физического мира, как новорождённый может любить Аванесяна, который для него — его часть? Это другой порядок отношений. То же самое можно сказать про дружбу; с только рождёнными — или с умирающими. Оливия Лэнг в книге Everybody рассказывает историю лесбийской писательницы Кэти Акер, которая после неудачной мастэктомии на обеих грудях разочаровалась в западных врачах и отправилась в смертельное путешествие по альтернативным медицинам. В одной из таких «традиционных» клиник она умирала; к ней пришла одна из подруг, Акер уже не могла говорить, но каким-то образом дала понять подруге, что ей нужен некий сексуальный контакт; та легонько коснулась её вульвы и шрамов на груди, Акер в ответ послала воздушный поцелуй.

Сара Ахмед в работе о квирной феноменологии[297] рассуждает о линиях, об ориентации и о том, как объекты (в том числе люди) взаимно ориентированы в пространстве, а также о том, как тела принимают форму в соответствии с тем, какие объекты доступны в пределах «телесного горизонта». Она анализирует расизм, который ориентирует тела в определённых направлениях, влияя на то, как они занимают место. Это не только про сегрегацию в автобусах, школах и городах, это и про то, как вообще маргинализованные или привилегированные тела ощущают и располагают себя в мире. Ахмед пишет, что быть белым — значит обладать ориентацией, которая располагает в доступе определённые объекты: белому можно больше, чем другим. То есть определённая социальная конфигурация делает доступными (или недоступными) для человека определённые предметы. В связи с этим интересно подумать про дружбу — между двумя людьми или в группе — какие предметы делает доступными она и что нужно сделать, чтобы расширить телесные горизонты людей, практикующих дружбу? Миккель Билле и Кирстен Симонсен, отвечая на вопрос, как может передаваться аффект между людьми, вводят[298] понятие «атмосферных практик». Они рассказывают, как через взаимодействие людей со средой, через выражение ими эмоций или другие действия формируются аффективные атмосферы, которые могут влиять на людей, в них попадающих. Вспомните «атмосферу ненависти», или пацификацию, невидимое насилие, о котором я писал выше; по такому же принципе в воздухе может витать и передаваться атмосфера дружбы; Билле и Симонсен объясняют, как это может происходить феноменологически. Они цитируют одно из исследований, описывающее тревогу как социальную практику, которая не просто случайна и накатывает волнами, а вшита в определённые коллективные отношения, среды, ситуации и фразы. Места тревоги можно реконструировать в места заботы. Привлекая теорию аффекта, авторы описывают, как интерсубъективно возникают эмоции и как экспрессивная среда, возникающая от их выражения, взаимодействует с аффективной средой. Что это значит? Практикуя конкретные действия, которые вызывают конкретный спектр эмоций, люди могут буквально создавать аффективные атмосферы, то есть изменять или создавать «заряд места». Что я предлагаю практиковать? Конечно, дружбу.

Я сам не особо хорош в дружбе, из дружбы с некоторыми людьми я просто пропадаю. Как писал то ли Делёз, то ли Деррида (запомнил общий месседж, но не смог нагуглить цитату), мужчины отказываются от своего тела, чтобы иметь возможность теоретизировать, писать книжку по 16 часов в день на протяжении нескольких месяцев, делать все эти мужские штуки, мечтать о метавселенных, где тело вообще будет не нужно, — типичный маскулинно-колониальный стафф, из ловушки которого мне, как и многим другим, до сих пор сложно выбраться целиком; отказываясь от тела, продолжает невыясненный автор цитаты, мужчины отказываются от подлинного сексуального удовольствия. И от удовольствия дружбы, добавлю я, потому что оно тоже зависит от телесности, от расположенности тела в пространстве. Я думаю, что сегодня очень важно дружить и заботиться публично. С одной стороны, это будет влиять на восстановление и заживление публичной сферы; с другой — это поможет «цисгетеро» людям двинуться на встречу квирному времени и месту; с третьей — так можно создавать в городских пространствах особые аффективные атмосферы, поля искажения нормативной реальности. Вы чувствуете себя иначе, когда приходите в парки или окультуренные зоны, где архитектура пространства мотивирует бесцельно сидеть, танцевать, гулять, смотреть друг на друга, обмениваться аффектами; таких пространств должно быть больше, весь город должен стать таким пространством. Нужно заимствовать методы дружбы у сайт-специфик искусства, занимать городские общественные места, дружить в них, приходить к городскому парламенту и сидеть на его ступенях, как будто это дом культуры и он скоро откроется, обниматься возле судов. Вернон пишет, что сегодняшние общества живут в ситуации недоверия дружбе; поэтому про дружбу надо рассказывать — показывая её в публичной сфере, занимая под неё место.

Лорен Берлант в книге Desire/Love обращается к роману Sula писательницы Тони Моррисон, в котором описывается жизнь двух темнокожих девочек из чёрного района вымышленного города в Огайо. В детстве Сулу и Нел связывают очень крепкие чувства, они фактически делят жизнь. Со временем связь теряется, Нел выходит замуж, это увеличивает разрыв, Сула уезжает на десять лет, живёт свободной панковской жизнью; затем возвращается в родной город, все ненавидят её за слухи о том, что она спит с белыми мужчинами; в какой-то момент у Сулы происходит роман с мужем Нел, от которой он скоро уходит; прямо перед смертью Сулы они через силу примиряются. А когда Сула умирает, происходит следующее: «Из-за отсутствия институтов и идеологий, которые могли бы дать им устойчивый язык и контекст для их близости, и из-за того, что гетеросексуальность описывает структуру жизни за них, Сула умирает прежде, чем Нел осознаёт, что она была её самым близким партнером всё это время. Тогда Нел издаёт истошный вой», вскрывающий прозрачность их взаимной любви, которая теперь может быть прожита только как память о неслучившемся.

Где мы

В городе

Пока не появился интернет, люди выходили за дружбой, любовью и сексом в город. Они и сейчас выходят — даже совсем молодые. Они идут в бары, на рейвы, в арт-спейсы, парки и другие места. Там они знакомятся или просто проводят время рядом с другими людьми в особых аффективных средах. Когда люди знакомятся, они отправляются гулять по городу: они идут в богатые районы, в бедные районы, в исторические районы, в промышленные районы; они выходят на главную улицу города, на пешеходную улицу города, на улицу, которая становится пешеходной только по выходным, на барную улицу, на антикварную улицу, на улицу, где продают светильники и люстры, и часов в семь вечера она сияет; они приходят на мост, на площадь, на аллею, к памятнику, на набережную, к вокзалу. Они ходят скандинавской ходьбой, с костылями, по жёлтым тактильным плиткам, обстукивая асфальт вокруг, на каблуках, ездят на коляске. Спускаются к пруду в центре, но их сгоняют двое полицейских, потому что по какой-то причине нельзя спускаться к пруду. Если им приятно друг с другом, они громко дружат, смеются, играют в игры, шевелят друг другу волосы. Если им приятно друг с другом, они начинают идти немножко неуверенно, как бы ради интереса заворачивать в глубокие дворы и тёмные переулки, где нет людей, прибавлять шагу вперёд, как будто им правда интересно тёмное место, а не чтобы персона сзади взяла их за предплечья и поцеловала; в какой-то момент так и происходит; они целуются, кто-то кому-то дрочит. Если всем далеко до дома, они думают, какое бы ещё место найти; они идут в парк, в лес, в сквер, к фонтану, на кладбища, под железнодорожный мост, заходят в открытые парадные, сбивают замки и вылазят на крышу или остаются на чердаке, если замок не сбивается или они не решаются шуметь. Потом наступает утро, и места, которые они посетили, меняют свои свойства.

Когда люди говорят, что любят архитектуру или «любят этот город», мало кто задумывается, отвечает ли город взаимностью. Но если любовь есть, значит, городское пространство предлагает особую атмосферу, существовать в которой человеку хорошо. За счёт чего и чьими усилиями формируются такие атмосферы и чьи жизни они учитывают, а чьи — нет? Кому приятно и безопасно в современных городах, а кому нет?

Например, женщины. С раннего детства девочкам рассказывают, что в тёмных парках и на неосвещённых улицах орудуют маньяки; затем муниципалитеты ставят на улицах и в парках фонари; затем выясняется[299], что ночное освещение не влияет на уровень преступлений; круг повторяется. Миту Саньял пишет, что убийства по типу преступлений Джека-потрошителя давно стали городским мифом о мужском насилии в отношении женщин — историей, детали которой размыты и обобщены, но моральный посыл ясен: город это опасное для женщин место, вот что случается, когда женщины пересекают границу между домом и публичным пространством. Рэйвин Коннелл пишет, что для женщин улица часто служит источником страха: от кэтколлинга до приставания и изнасилования; и это при том, что, как мы знаем, дом гораздо опаснее для женщин статистически. Но пока дом несёт реальную опасность, улица продолжает нести потенциальную: часто она просто не предназначена для женщин. Живя в России или «на западе», можно подумать, что этой проблемы уже не существует, но во многих странах публичные пространства до сих пор пространства исключительно мужские. Или, например, уличные секс-работницы и работники. Одна из самых уязвимых перед насилием категория людей: зачастую жертвы траффикинга с отобранными документами, запуганные, ненавидящие себя; или нет — осознанно делающие свою работу, но — не менее уязвимые перед насилием улицы. Каков город для них? В 2019 году The Guardian пишет[300] о том, как страны, где секс-работа легальна, начинают включать сексуальную инфраструктуру в свои городские планы. В Кёльне в особой зоне построили специальный авто-бордель по типу мак-авто; выглядит довольно ужасно, как сарай для животных или склад; вроде бы прогрессивная политика в деталях исполнения напоминает о реальности, в которой она проводится: ячейки для машин устроены таким образом, что водитель не сможет открыть дверь, а секс-работники смогут, там же рядом тревожная кнопка и комната на замке: подразумевается, что клиенты всё-таки могут быть агрессивными. То, что это построено в специальной, определённой законом зоне, — тоже такое себе. В другом месте, тоже в Кёльне, на обочине дороги просто стоят фургоны с окнами, в которые можно заглянуть и выбрать себе работницу. В Новой Зеландии, где секс-работа декриминализована с 2003 года, немножко более симпатичное городское решение: рядом с местами массовой уличной секс-работы построили несколько комьюнити-центров для исполнителей: там можно отдохнуть, принять душ, перекусить и воспользоваться нужным медицинским стаффом. В Амстердаме в середине 10-х озаботились знаменитым кварталом с так называемой «оконной проституцией» — чтобы разгрузить район от туристов и дать воздуха местным; в итоге закрыли около сотни окон, секс-работницы вышли на протесты, а Проект 1012 — комплекс мер по «очистке центра» — в целом провалился; интересно, что новая мэрка Амстердама Фемке Халсема, занявшая пост в 2018 году, возвращаясь к этому вопросу, отмечала негативные последствия «коммерциализации публичного пространства», к чему мы ещё вернёмся.

Какой вообще потенциал у публичных интимностей? Фраза звучит как оксюморон: сегодня в языке интимность это всё, что противоположно публичности. Всегда ли так было и долго ли ещё так будет? Может быть, людям стоит поучиться «у природы», к чему часто призывают традиционалисты? Биолог Марк Бекофф в книге Pleasurable Kingdom[301] рассказывает о том, насколько публичны удовольствия животных, в том числе сексуальные и эротические, и как открыто они демонстрируют приятные чувства, которые испытывают, создавая свои звериные аффективные атмосферы. Оливия Лэнг в «Одиноком городе» рассказывает про причалы Челси в Нью-Йорке вдоль реки Гудзон, заброшенные в 60-х. Три из них почти целиком уничтожило пожарами, в остальных поселились бездомные и — квир-люди: в основном гомосексуалы, в том числе темнокожие, но и, как показано в культовой документалке Paris Is Burning, транс-персоны и лесбиянки. Лэнг цитирует автобиографию писателя-фантаста Сэмюэла Дилэни, который проводил ночи в этом портовом районе, в «пространстве либидинальной насыщенности, какую невозможно описать тому, кто не познал ее сам. Уж сколько режиссеров-порнографов, и гомо-, и гетеросексуалов, пыталось изобразить что-то подобное, — и никому не удалось, потому что они пытались показать нечто буйное, самозабвенное, за пределами владения собою, тогда как на самом деле ситуация с тридцатью, пятьюдесятью, сотней совершенно незнакомых друг другу людей чрезвычайно упорядочена, очень общественна, внимательна, безмолвна и укоренена в своего рода заботе, если не общинности». На развалинах корабельной индустрии поселились те, в чьи кафе и бары вламывались менты, арестовывали, избивали, чьи балы срывали, чьи семьи по выбору разлучали. Дилэни ещё пишет про Таймс-сквер 70-х и 80-х, особенно порно-кинотеатры и порно-театры, которые там были рядом, в которые он ходил заниматься сексом с незнакомыми, которые стали важной частью его интимного горизонта. В 90-е и Таймс-сквер, и причалы вдоль Гудзона реновировали, но остались свидетельства и архивы. И вот я смотрю на эти фото Стэнли Стеллара, Леонарда Финка, Шелли Секкомб и других, — где голые и одетые мужчины вперемешку лежат на причале, загорают, общаются, целуются, как парень в кедах и джоках пролазит через дыру в стене, а над ним надпись The Police are our Enemies, как прямо у изумрудной воды на железном настиле один парень дрочит другому, как десятки парней и девушек гуляют по гигантскому низкому цеху, — и у меня странная тоска по истории. Сейчас я живу в Петербурге, здесь есть такое место Севкабель Порт — комплекс зданий бывшего кабельного завода прямо у воды, на берегу гавани Васильевского острова. И я мечтательно думаю: вот каким на самом деле должно быть это место; а потом вспоминаю, что буквально в июле 2021 именно с территории Севкабеля двое охранников, угрожая убийством, выгнали двух парней, которые обнимали друг друга, — якобы потому, что на них «пожаловались».

Итак, квирам и женщинам говорят: идите из города домой и делайте что хотите, только нам не показывайте; между тем для женщин дом опасней улицы, а у многих квиров его просто нет — метафорически или буквально; причалы Челси приютили много бездомных квиров. Тем не менее дом — одна из самых символически заряженных единиц в городе и не только. Дом — герой и место действия тысяч фильмов и книг; сегодня дом накачан таким значением, что я даже не рискну подробно его касаться. Обычно идея дома увязывается с идеей семьи, наслаждающейся приватностью за закрытыми дверьми, но так было не всегда. Дэвид Винсент в книге Privacy: A Short History[302] предлагает среди прочего один важный инсайт; он пишет, что в густонаселённых городах Европы позднего Средневековья фактически невозможно было обнаружить субъекта, считающегося идеальным сегодня: изолированного, самодостаточного гражданина, который охраняет свой личный архив от вторжения или кражи любым внешним агентом. Ещё в 14–16 вв. нельзя было провести чёткую границу между домохозяйством (как ассамбляжем индивидов под одной крышей) и семьёй (как групповым со-проживающим телом, объединённым родством): все делили жизнь со всеми — родители, дети, бабушки, служанки, коллеги и странники. Даже в середине 19 века в Англии больше половины домохозяйств заключали под одной крышей, кроме кровных родственников, как минимум ещё одного человека: дальнего родственника, помощника, квартиранта, подмастерье или путешественника, — кого-то, кто так или иначе вносил вклад в экономику распылённой семьи. Это не значит, что в Средние Века под одной крышей жила куча незнакомцев: скорее, пишет Винсент, речь шла о разных уровнях близости, которые всё время переопределялись и реконструировались. А в чём инсайт: Винсент пишет, что неправильно думать, будто в этих условиях люди вообще не имели физической и другой приватности; это предположение исходит из современного убеждения, что приватность — индивидуальна и абсолютна; но приватность Средневековья и ранней модерности — общественная и относительная. Так, например, чтобы скрыть какой-то разговор, для горожан 14 века было логичным выйти из дома на улицу.

Дальше в книге Винсент прослеживает, как менялось в Европе понятие о приватности от коммунальной к автономной: через укрепление частнособственнических отношений, через молитву, увеличение эпистолярной грамотности, письма и городскую почту, которая сделала возможными виртуальные адюльтеры, затем через появление личных автомобилей и, конечно, изменения, которые происходили с домом. Совсем массовым это движение «за доступное жильё с забором» стало в середине 20 века, Винсент цитирует одно из исследований городской жизни Англии 50-х, в котором авторы приходят к выводу, что социальные отношения в упадке, новые приезжие теперь окружены незнакомцами, а не роднёй, а жизнь людей теперь «сосредоточена не на людях, а на домах». Винсент пишет, что эта домоцентричность — одно из ключевых изменений, случившихся в результате миграции; но это было не просто сужение персональных связей в городе, это было подменой людей материальными объектами: когда отношения больше не лицо-к-лицу, а окно-к-окну, тяга к уважению со стороны других начинает опосредоваться ценными объектами, которые человек демонстрирует и которыми окружает себя. Улучшая качество индивидуальных жизней рабочего класса, реформаторы, по мнению авторов исследования, уничтожали культуру взаимности, которая до этого обеспечивала драйв к социальной справедливости. Ханна Арендт в 1951-м в работе о тоталитаризме писала, что такая форма правления не просто уничтожает публичную сферу, но и частную жизнь тоже — атомизируя общество, подменяя его одиночеством, чувством непринадлежности к миру вообще, бесконечной тоской по коммунитарности, которую производит мёртвый город. Изабель Лори, как и многие другие теоретики, описывая сегодняшнюю прекарность, говорит об общем чувстве отсутствия дома как состоянии современного человека.

Исчезновение посторонних из дома позволило парам начать активнее инвестировать в любовные и романтические отношения. Раньше, как сообщал Монтень, любовники знали друг друга ровно настолько, сколько они могли сказать друг другу одними глазами; речь была побочным способом коммуникации, потому что её могли подслушать, жесты — подсмотреть; опасность не в самом факте узнавания, а в мисинтерпретации интимностей: вплоть до 17 века сплетни и устная клевета были опаснейшим инструментом разрушения репутации. Пара остаётся наедине с собой; чем больший вклад они делают в отношениях друг с другом, тем больше изолируется домохозяйство от окружающего мира. Период, когда интимность запирается дома, совпадает с поднятием осознанности гетеронормативного общества в своей гомофобии и консервативной сексуальной морали: естественно, в домах нет места для постоянного сожительства двух мужчин или женщин, это криминально; случается краткосрочный триумф гетеромоногамии. Приходит Маргарет Тэтчер в бигудях и говорит, что никакого общества не существует, а есть только мужчины, женщины и семьи; правда, затем добавляя, что жизнь — дело взаимное, и нужно помогать соседям. Окончательно укрепляется индивидуалистское понятие о приватности; о той приватности, конец которой все провозглашают сегодня на фоне больших трудов корпораций по сбору персональных данных. С одной стороны, фокус на индивидуальной приватности, очевидно, наносит ущерб по важности приватности для общества вообще. Этот аргумент сегодня эксплуатируют спецслужбы и государства, выторговывающие или просто отбирающие у граждан куски частной жизни в обмен на «безопасность»; естественно, это должно работать не так. Так или иначе, акцент на частном праве на приватность привёл к появлению ожиданий нереалистичного уровня приватности, к информационной автаркии через игнорирование сложных контекстов коммуникации в обществе. С другой стороны, Дэвид Винсент буквально пишет, что никакого золотого века приватности, по которому сейчас плачут, никогда не существовало; приватность всегда была не фактом, а процессом; возможность человека контролировать информацию о своих делах никогда не рассматривалась как абсолютная привилегия — либо имеющаяся, либо утерянная. Приватность добывалась и переосмысливалась ежедневными социальными реконфигурациями, приватность была работой.

Сара Ахмед в книге про квир-феноменологию уделяет много внимания столам: рабочим, барным, семейным. Что главное в доме, где любят людей? Стол. Дом — это объект собирания семьи сам по себе, но он и содержит в себе другие такие же объекты. Ахмед возвращается к столам в книге The Promise of Happiness и называет стол «счастливым объектом», или киншип-объектом, — такого рода объектом, который структурирует вокруг себя родственные связи. Целью нуклеарной семьи становится поддержка семьи целью; столы помогает в этом, они закрепляют семейную форму, дают обещание счастья. В фем- и квир-активизме распространена фраза «место за столом» (a place at the table), — имеется в виду, что угнетаемым группам нужно заполучить себе место за общим столом, чтобы сидеть со всеми на равных. Но получение места за столом, стратегическая оккупация, пишет Ахмед, оставляет стол на месте; цель же квир-активизма как раз в том, чтобы сдвинуть его с места. Поэтому действительно подрывной активизм может заключаться в раз-домашнивании (unhousing) — перестать легитимировать ещё больше семейных отношений, домов и столов в них, делегитимировать мир, в котором одни тела имеют право на дом, а другие нет. Ахмед пишет, что политическая энергия не-счастливого квира может заключаться в том, чтобы не быть дома.

Итак, квир всё-таки выходит в город. Большинство городов до сих пор продолжают быть гетеронормативными. Гетеросексуалы знакомятся «на улице» — то есть вообще везде, в естественной среде; квир-знакомства, как считается, могут прицельно завязываться только в специальных местах; гетеросексуальность повсеместна, квирность — локализована в гетто. Художник Евгений Фикс вводит свою «теорию плешки» как деколониальный жест в сторону западноцентричной квир-теории. Плешка — это слово из советского гей-сленга, обозначающее место встреч гомосексуалов в публичных пространствах Москвы, Петербурга и других городов. В Питере популярными плешками были «катькин садик» — сквер на площади Островского — или Таврический сад, где я лежал почти каждый день с мая по август 2021-го, делая рисёрч для этой книги. При том, что эти места были конкретными, они, как пишет Фукс, тем не менее были распространены/растворены; над плешкой нет вывески, не надо платить за вход; она работает, когда есть много людей и схлопывается/перемещается, когда людей нет. Поскольку плешки были, как правило, в центре, они одновременно были населены и туристами/горожанами, в большинстве не подозревавшими о параллельной функции этих мест; так плешки становились порталами в квир-темпоральность и квир-пространственность. Фуксу кажется несправедливым, что советские геи и лесбиянки, многие из которых до сих пор ещё наши сограждане, попали в серую зону со своей (недо)субъектностью. Ему кажется, что западная квир-теория оставляет этих людей позади, неучтенными в архиве, и что молодые теоретики и активисты в России несутся за американским паровозом, придумывая новые идентичности или отказываясь от идентичностей вообще, но почему-то не интересуясь реальным проживаемым опытом этих невидимых людей здесь. Джудит Батлер не была на советских плешках, пишет Фукс. Интересно, что квир-теория это теория субъекта или как минимум десубъективизированного тела; а теория плешки — это теория места; в условиях информационного вакуума у советских квиров часто не было квир-субъектности, они были «порядочными гражданами», иногда совершавшими «грязные поступки» по влечению плоти; их объединяли именно места. Фукс пишет, что именно из-за того, что квир-энергия в СССР не могла быть выражена на уровне визуальной репрезентации, она сублимировалась и растворялась по всей культуре: от исторического авангарда до московского концептуализма. А раз она невидима и везде, значит, «постсоветский ЛГБТ-субъект должен затребовать как принадлежащее себе всё искусство советского периода в целом», потому что постсоветские квиры — наследники сублимированного в советской культуре квир-воображения. Они должны «вернуться на свою историческую плешку», вернуть себе право на место.

Сэм Майлс в статье про цифровые квир-окрестности описывает[303], как появление геолокационных сервисов знакомств и хукапов переопределяет отношения людей и, в частности, гомосексуалов, с пространством. Он пишет, что в результате появляются гибридные места, где цифровой слой ложится на физический мир. Это может сделать квирным место, которое раньше не было таковым, но также это может способствовать увяданию гей-окрестностей, сформированных ещё до онлайна. Один из самых частых и почти сразу же возникающих вопросов в Grindr или Hornet — «место есть?» Этот вопрос в гей-среде звучит почти экзистенциально: у квира, принципиально не-размещённого в городе и в мире, спрашивают, есть ли у него место. В главе про миграцию я писал, что часто для квиров уезжать откуда-то значит не покидать дом, а находить дом впервые; квир-диаспоры в разных странах создают так называемые третьи места, лиминальные пространства совместного становления. Но эти места, как правило, предельно приватные. Многие квиры, защищаясь от государства, говорят: наша любовь это наше дело. Да, к сожалению. Но это дело может стать общим. В книге Staring Розмари Гарланд-Томсон пишет о визуальном активизме, которым занимались в разное время люди с инвалидностями, женщины после мастэктомии, жертвы нападений с кислотой. Они предъявляли себя буквально городу и миру, чтобы показать, что они есть и они имеют право на счастье или на не-счастье, что на них не просто можно и нужно смотреть, но что от них теперь не отвернуться, что они часть этого мира и, что важнее, часть городской повседневности. Художник квир-перформанса Стивен Коэн самые важные свои акции сделал именно на этом методе — предъявлении себя городу или трущобам: когда он на каблуках, с дичайшим мейкапом несёт на себе через южноафриканские развалины огромную хрустальную люстру; или когда он на коленях, тоже в инопланетно-зверином костюме и накрашенный, ползёт вместе с очередью темнокожих людей голосовать; или когда он выводит петуха, привязанного к его члену, на площадь перед Эйфелевой башней. Сегодня даже в России есть дрэг-перформеры, которые балансируют между визуальным и гражданским активизмом, в дрэге появляясь в публичных местах, на протестных акциях. Теория плешки — это не теория гей-бара в бункере, это теория общественного пространства.

Лорен Берлант и Майкл Уорнер в статье Sex in Public[304] пишут о квир-культуре, как о «проекте миростроительства», в котором «мир» всегда больше, чем комьюнити или группа, потому что он включает больше людей, чем может быть идентифицировано, он включает в себя модели чувственности, которые могут быть выучены (в определённых местах). Они пишут, что до сих пор квир-культура ассоциировалась с полупубличными местами: закоулками, секс-клубами, парками, общественными туалетами. Скрытый промискуитет, которого не видели, но о котором догадывались, стигматизировался и клеймился; Берлант и Уорнер пишут, что за этой стигматизацией забывают, что именно неразборчивые интимности стали спасающим жизни ресурсом во время эпидемии СПИДа; люди, которых призывали изменить своё поведение, изобрели и распространили более безопасный секс, «потому что они давно знали, что секс не сводится к пенетрации». Они пишут, что квирное миростроительство — это не огороженные «сейф-спейсы для меньшинств», а такое переизобретение пространства, после которого гетеросексуальная пара больше не служит привилегированным примером сексуальной и городской культуры. Погуглите 3D-рендеры строительных компаний и городских урбан-планов: на аккуратных дорожках застыли белые женщины с колясками, иногда встречаются молодые гетеропары, деловые мужчины в костюмах стремятся в офис, пустая скейтборд-площадка, видимо, ждёт, пока вырастет существо из коляски. Эти картинки не допускают не то что картин квир-освобождения, но даже стереотипных «бабок у подъезда», видимо, потому что даже эта форма женской социализации слишком подрывная для города.

Берлант и Уорнер вспоминают, как в 1995 году Нью-йоркский Городской Совет выпустил указ о зонировании, который предписывал всем 18+ бизнесам (книжным и видеомагазинам с adult-материалами, порно-кинотеатрам, «тематическим» клубам и барам) перенести свою деятельность в специально выделенный район или закрыться в течение года. Городская политика по очистке центра от разврата оставляет без социализации тех, кому и так доступно меньше всего публичных ресурсов. И это повод снова вернуться к дружбе: если раньше (да и сейчас) квиров сводила вместе в основном субкультура сексуальности, а сексуальность, тем более квирная, всеми силами выдавливается из городской сферы, то почему бы не начать сходиться на фундаменте дружбы, проведения времени вместе, на основе желания к городу? В 2021 году я два месяца жил в Стамбуле; многим знакомо, что в какой-то момент начинаешь особо остро скучать по городу, который временно покинул, и фантазируешь, что если бы оказался там прямо сейчас, то буквально припал бы к сырой землице; в такие моменты как будто хочешь трахнуть город. Не могу сказать, что буквально, — просто потому что это кажется невозможным топографически. Но если бы придумали такой интерфейс, который позволил бы трахнуть город или хотя бы муниципальный округ Коломну, хотя бы 5–6 гектаров вокруг таврика, — такой интерфейс, который бы дал возможность городу быть восприимчивым и давать обратную связь в реальном времени, ответить переворачивающей встряской, — я бы с радостью это сделал.

Истории отношений архитектуры и феноменологии как минимум восемьдесят лет[305]: уже в 40-е философ Морис Мерло-Понти в «Феноменологии восприятия» описал то, как «проживаемое тело» (lived body) критически важно для пространственного ощущения человека, как человек всегда-уже-сращён со средой, — в том числе зданиями и городом; затем Хайдеггер уравнял бытие-в-мире с расположенностью-в-месте. У философа Анри Лефевра есть книжка Toward an architecture of enjoyment[306], не изданная при жизни и найденная случайно в частном архиве; это единственное его эссе, посвящённое напрямую архитектуре. Как и обещает название, книжка посвящена архитектуре удовольствия, а точнее jouissance, множественность смыслов которого Лефевр поясняет в начале текста. Он прочитывает архитектуру радикально-политически, для него центральная аудитория хорошей архитектуры — тело, получающее удовольствие, а идеал архитектуры в том, чтобы предлагать максимальные возможности для счастливого развития тела и откликаться на его желание удовольствий и радости[307]; не просто эстетической или абстрактной радости, а радости, проживаемой телом. Он анализирует связь между телом и зданиями, как они взаимоформируют друг друга. Архитектура для него — «не престижное искусство возведения монументов и не просто профессиональная помощь в строительстве», а трансверсальное «производство пространства на определённом уровне, от мебели до садов, парков и ландшафтов». Лефевр критикует модель современного урбан-планирования, которая изолирует места досуга и удовольствия в геттоизированные зоны типа парков или площадок, которая высасывает возможности личной и коллективной радости из повседневной социальности.

За пять лет до этого текста Лефевр выпустил книжку Le droit à la ville, в которой предложил одноимённый концепт «права на город», ставший политическим слоганом. Он описывает влияние капитализма на городскую среду: капитал сделал город полуживым, коммодифицировал жизнь в нём; поэтому книжка Лефевра направлена против частной собственности на городское пространство. В концепте архитектуры удовольствия он продолжает этот мотив возвращения города горожанам. Капитализм действует отчуждающе, как религия сепарирует объекты из повседневной сферы, наделяя их сакральным значением, так и капитализм работает через превращение объектов и событий в товар. Таким образом, профанировать объект — значит вернуть его в общественное пользование; но ещё это значит воспользоваться вещью не по (товарному) назначению, подорвать смысл через акт игры. Лефевр подрывает смысл самой концепции «использования», когда пишет о возвращении права горожан использовать городское пространство. У него слово use не носит инструментального значения — «восполнить индивидуальную потребность»; он понимает использование как набор практик, который собирает вместе тела, чувства и события, производя аффективные среды. В его понимании размывается граница между архитекторами и жителями: пользователи места становятся нелегальными архитекторами, занимая пространство и реконфигурируя его под себя, — вспомните причалы Челси. Они архитекторы, даже если они ничего не строят буквально, потому что для Лефевра пространство удовольствия не может состоять из зданий, собрания комнат или мест с определёнными функциями; jouissance-архитектура для него — это моменты, встречи, фестивали, игры, дружбы. Только коллективный жест может создавать место радости.

Лефевр пишет, что «не может быть мысли без проекта, проекта без изучения — через воображение — возможного будущего, не может быть плана без утопии», как и социального пространства без равно распределённых возможностей. Такие коллективные жесты и проекты исследования и ретопографиии городов в разное время предпринимали движения вроде ситуационистов с их психогеографией, анархо-краеведы, появившиеся в России в 90-х, или рандонавты, визитами в соседний двор сопротивляющиеся детерминизму. Ситуационисты восставали против профессионализации архитектуры и выступали за право людей говорить и участвовать в проектировке пространства, в котором они живут. Это — вместе с убеждениями Лефевра — буквально то, к чему призывает технофеминизм и критическая теория технологий: дать пользователям возможность участвовать в разработке и дизайне технологий и мест, которыми им предстоит пользоваться. Это особенно критично в случае России; мне кажется, проблема здесь даже не в том, что город исключает некоторых людей, а в том, что город вообще исключает людей; публичные активности, которые могут проводиться в российских городах, страшно ограничены и регулируются кем угодно, но не горожанами, участие в планах застройки активисты буквально отвоёвывают, кидаясь на экскаваторы. Сречко Хорват в книге The Radicality of Love пишет об архитектуре на юге Ирана, где «архитектура стен» играет понятную идеологическую роль: никакой социальной жизни не может быть за пределами домов — нельзя не просто собираться вместе, шутить над режимом, смеяться, обмениваться информацией, но нельзя и вообще показывать существование желания и свободной радости. Примерно то же происходит с российскими городами: площади здесь нужны для того, чтобы на них стояли памятники и на масленицу пекли блины; улицы нужны, чтобы добраться от работы до дома; проспекты нужны, чтобы распилить бабок на иллюминации. Единственная перформативная активность — стрёмные музыканты с русским роком и агрессивные харассеры в костюмах смешных животных.

У Ричарда Сеннетта в 2020 году совместно с архитектором Пабло Сендра вышла книжка Designing Disorder[308], своего рода манифест «открытого города». В ней современный город описывается как железная клетка, в которой заперты дезориентированные работающие животные. Результат этого — стремление к порядку и дисциплине, которое заложено в способах управления и городом, и государствами. Поэтому Сеннетт и Сендра предлагают «инфраструктуру беспорядка», которая может быть разработана таким образом, чтобы город был наполнен местами, открытыми к изменениям, чтобы он давал дышать, а не душил. Они призывают принять коллективную природу городов и открыть возможность участия в этой инфраструктуре беспорядка другим пользователям-архитекторам, возможность совместной активности для сообществ, открывающей производство аффекта в городском пространстве. Базовые свойства такого открытого города — пористость территории, незаконченность форм и нелинейное развитие, — авторы пишут, что это открывает возможности демократического тактильного опыта для горожан. Я пишу это и думаю, что квирность максимально точно отвечает на этот запрос — всколыхнуть пространство, растревожить, проблематизировать. Поль Пресьядо в книге Countersexual Manifesto, в сущности, ставит архитектурный вопрос — каков должен быть процесс миростроения для постгендерного общества; какие архитектурные и урбанистические задачи предстоит выполнить для его построения? Для него, как и для многих теоретиков сексуальности, которых мы обсуждали, вопрос секса является по сути задачей городского планирования: как детерриториализовать гетеросексуальность? Как децентрализовать гениталии? Города сегодня страдают от центров, от главных улиц; в Петербурге Невский проспект — это мучительная вена, которую хочется перерезать; она высасывает всю социальность из окрестностей и превращает её в стрёмное месиво. Как сделать из города секс-лабораторию, а из тела его полиморфную мышь?

Аарон Бетски в книге Queer space[309] пишет, что квиры всегда были в авангарде архитектурных инноваций: реклеймя заброшенные районы, переопределяя городские пространства, создавая дружелюбные атмосферы из враждебных. Он также пишет (в 1997 году), что эта пространственная работа квирных людей может уйти в прошлое — из-за того, насколько сильны ассимиляционные жесты капитализма. В интервью через 20 лет после выхода книги он говорит, что не ожидал тех форм и того темпа, которые примет эта ассимиляция, и особенно роли технологий в ней. Квирность и её эффекты дерадикализованы, в некоторых странах через огромные гей-френдли билборды, квир-парады и другие корпоративные и государственные формы пинквошинга возникают новые режимы гомонормативности[310], города используют в рекламе себя как мест для работы или релокации квирные образы, как бы свидетельствующие о дружелюбности и прогрессивности города; при этом в самом городе могут вообще не заботиться о тех, кого используют в пиаре. Опасение, что квиры исчезают в своём радикальном смысле, деполитизируются, так или иначе сопровождало квир-теорию и ЛГБТ-активизм на протяжении всего его существования. Для нас в России неплохо было бы, чтобы они сначала появились в публичной сфере, — не сублимированные в эстраду и медиафриков, а настоящие.

Тим Врэй в тексте Queer Gaze задаётся вопросом, что составляет квирную идентичность в этот период, когда квиры испаряются. Ему кажется, что именно взгляд на город и на других людей в нём — особый тип взгляда, не присваивающий реальность, места и людей, как мужской взгляд, а автоматически задающийся вопросом — как мы можем обитать в этой среде, какие аффективные среды мы можем создать? Квир-взгляд ценит зрелище, изменчивость и мираж вместо твёрдой субстанции, постоянства и порядка; квир-взгляд ставит под сомнение фасады, проникает через них. Вместо того, чтобы путешествовать и искать себе географически-другое место, Врэй предлагает искать воображаемые альтернативные места в наших же городах, находить мифы и истории, раскапывать квир-архив. А где искать мифические ландшафты, как не в разломах и разрывах города? Как раз с трещинами и щелями связан феномен лиминальности, — родственный с квирностью[311]. Лиминальность описывается через трансграничность, утечку, неопределённость, множественность, нелинейность; это такие места в городе, которые готовы перевернуться, если на них наступить немножко под углом. Такие зоны, где темпоральности сталкиваются и колышат идентичность места. Пористые, ризоматичные, места становлений и движения, места горевания. В октябре 1992 года активисты движения ACT UP огромным маршем принесли к забору Белого дома в Вашингтоне урны с прахом их близких людей и партнёров, которые умерли от СПИДа за десять лет эпидемии, игнорируемой властями; полиция пыталась их оттеснить, но у них всё-таки получилось перевеситься через забор и высыпать прах на лужайку перед резиденцией президента США, одной акцией превратив это место в колумбарий, поставив государству зеркало перед его некрополитической рожей.

На окраине

Симона Вейль писала что-то типа что любовь это не утешение, а свет. Когда я думал, чем закончить книжку, я полез смотреть, как заканчивают книжки авторы, которые мне нравятся; многие из них в конце начинали вспоминать цитаты писателей, поэтов или теоретиков, которые им нравятся; это позволяло сделать в финале красивую дугу, и читатель как бы захлопывал книжку на придыхании. Когда я учился в вузе, я влюбился в писателя Трумена Капоте, — не как в писателя, а как в (мёртвого) мужчину, ничего особо не читав, кроме рассказов и Тиффани, просто смотрел видео на ютубе, как он приходил в телек, и жалел, что мы в разных темпоральностях. Мне не пришло в голову, что из Капоте можно процитировать в конце, чтобы из этого получилась красивая дуга.

Капоте известен тем, что в 1959 году поехал в канзасскую деревню делать репортаж для Нью-Йоркера про зверское убийство семьи из четырёх человек, а в итоге получилась книга In Cold Blood, которую он писал пять лет и не мог закончить, пока обоих убийц не повесили. В одного из них он влюбился, навещая его за решёткой и расспрашивая детали для книги. После этого Капоте стали ещё больше звать в телек, и он рассказывал, что нужна тюремная реформа, потому что он ходил в тюрьму расспрашивать убийц и понял, что нужна реформа. Я бы на его месте воспользовался моментом и сказал бы, ребята, не надо так убиваться, нуклеарная семья это не самое лучшее, что есть у Америки. Могу сейчас то же самое сказать про Россию.

Не придумав дугу, я лёг смотреть документальный сериал My Love: Six Stories of True Love. Там всего шесть серий, каждая про пожилую пару людей из разных стран, которые любят друг друга уже давно и у них всё более-менее нормально. Все серии гетеронормативные, кроме пятой, — там показывают двух бразильских женщин, которые вместе 43 года и тянут на себе огромную семью, заканчивая строительство дома в деревне. А в третьем эпизоде показывают Японию; жену зовут Кинуко, мужа Харухэй. Когда ему было 20 с чем-то, он попал в лепрозорий с болезнью Хансена, у него изуродовано лицо и одна рука. Кинуко работала там медсестрой и в какой-то момент решила забрать его из лепрозория и жить вместе.

Сейчас ещё вспомнил, что мне понравилось, как писательница Мэгги Нельсон влюбилась в синий цвет и написала про это книжку; тоже в каком-то смысле решила жить с ним вместе. И ещё вспомнил, что у Майкла Уорнера есть книжка про квир-политику Fear of a Queer Planet, страх квирной планеты. Мне нравится название, можно прочитать двояко: либо люди боятся, что вся Земля станет квирной и придётся бежать на Марс, либо что на нас летит синяя квирная планета и мы неизбежно смертельно столкнёмся.

Так вот, Кинуко и Харухэй: они живут вместе очень долго, у них крошечная квартирка, спят на матрацах на полу, он печатает одной рукой какие-то документы на компьютере, она его искренне любит и дружит с ним, несмотря на его внешность. В какой-то момент с ней что-то случается и её увозят в больницу. Муж очень переживает, но всё заканчивается нормально, он забирает её из госпиталя и они идут домой по красивым местам. Кинуко возвращается в квартиру и кланяется в пространстве, благодаря пространство, что всё нормально. И где-то посередине эпизода такая сцена: они приезжают в парк с большим красивым озером пофотографироваться, над озером летает туча птиц, Кинуко ахает — сколько птиц. Они садятся на лавочку у воды, и к ним подплывают рыбы. Сначала я подумал, что это сомы, но это оказались карпы кои, или парчовые карпы; их вывели из амурского сазана, а я родился в Благовещенске, который стоит на Амуре. И вот Кинуко начинает подкармливать карпов, они всплывают и разевают огромные рты; Харухэй говорит, что у них огромные рты, больше, чем у него, а Кинуко смеётся и говорит, да, ты очень похож на карпа. Вряд ли эта пожилая пара знает, что они уже довольно давно живут на квирной планете; карпы, я думаю, в курсе. На озере потрясающе, невозможно красиво, супруги склоняются над водой, и карпы, освещённые, — большие, сантиметров по пятьдесят, изумительные, мясисто стукаясь друг о друга, — сияют.

Избранная библиография / благодарности

Ahmed, S. (2006) Queer phenomenology: orientations, objects, others. Durham: Duke University Press.

Ahmed, S. (2010) The promise of happiness. Durham. NC: Duke University Press.

Alaimo, S. (2016) Exposed: environmental politics and pleasures in posthuman times. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Anderson, B.R.O. (1983) Imagined communities: reflections on the origin and spread of nationalism. London: Verso.

Angel, K. (2021) Tomorrow sex will be good again: women and desire in the age of consent. London; New York: Verso.

Arruzza, C., Bhattacharya, T. and Fraser, N. (2019) Feminism for the 99 percent: a manifesto. London; Brooklyn, NY: Verso.

Augé, M. (2008) Non-places: introduction to an anthropology of supermodernity. London; New York: Verso.

Augé, M. (2014) The future. London; New York: Verso.

Avanessian, A. (2017) Miamification. Translated by N. Grindell. Berlin: Sternberg Press.

Barrett, M. and McIntosh, M. (2015) The anti-social family. Second edition. Brooklyn, NY: Verso.

Bartlett, A., Clarke, K. and Cover, R. (2019) Flirting in the Era of #MeToo: Negotiating Intimacy.

Bauman, Z. (2000) Liquid modernity. Cambridge, UK: Malden, MA: Polity Press; Blackwell.

Beck, U. and Beck-Gernsheim, E. (2002) Individualization: institutionalized individualism and its social and political consequences. London; Thousand Oaks, Calif: SAGE

Berlant, L.G. (2008) The female complaint: the unfinished business of sentimentality in American culture. Durham: Duke University Press.

Berlant, L.G. (2011) Cruel optimism. Durham: Duke University Press.

Berlant, L.G. (2012) Desire/Love. Brooklyn, NY: Dead Letter Office, BABEL Working Group (Punctum books).

Berlant, L.G. and Edelman, L. (2014) Sex, or the unbearable. Durham: Duke University Press (Theory Q).

Bersani, L. and Phillips, A. (2008) Intimacies. Chicago, Ill.: University of Chicago Press.

Blank, H. (2012) Straight: the surprisingly short history of heterosexuality. Boston: Beacon Press.

Bloch, A. (2017) Sex, love, and migration: postsocialism, modernity, and intimacy from Istanbul to the Arctic. Ithaca: Cornell University press.

Brooks, R. (2021) Artificial intimacy: virtual friends, digital lovers, and algorithmic matchmakers. New York: Columbia University Press.

Butler, J. (2004) Undoing gender. New York; London: Routledge.

Butler, J. (2006) Gender trouble: feminism and the subversion of identity. New York: Routledge (Routledge classics).

Butler, J. (2016) Frames of war: when is life grievable? London New York: Verso (Radical thinkers).

Califia-Rice, P. (2000) Public sex: the culture of radical sex. 2nd ed. San Francisco, Calif. Cleis Press.

Cerankowski, K.J. and Milks, M. (eds) (2014) Asexualities: feminist and queer perspectives. New York; London: Routledge, Taylor & Francis Group.

Chamayou, G. and Lloyd, J. (2015) A theory of the drone. New York: The New Press.

Cipolla, C., Gupta, K. and Rubin, D.A. (eds) (2017) Queer feminist science studies: a reader. 1st Edition. Seattle: University of Washington Press (Feminist technosciences).

Connell, R. (1987) Gender and power: society, the person, and sexual politics. Stanford, Calif: Stanford University Press.

Cooper, M. (2017) Family values: between neoliberalism and the new social conservatism. New York: Zone Books (Near futures).

Dean, J.J. (2014) Straights: heterosexuality in post-closeted culture. New York: NYU Press.

Derrida, J., Collins, G. and Derrida, J. (2005) The politics of friendship. London: Verso (Radical thinkers, 5).

Douglas, M. (1986) How institutions think. 1st ed. Syracuse, N.Y: Syracuse University Press (The Frank W. Abrams lectures).

Drucker, P. (2016) Warped: gay normality and queer anti-capitalism.

Earp, B.D. and Savulescu, J. (2020) Love drugs: the chemical future of relationships. Stanford, California: Redwood Press.

Edelman, L. (2004) No future: queer theory and the death drive. Durham: Duke University Press (Series Q).

Engdahl, E. (2019) Depressive love: a social pathology. S.l.: Routledge.

Flusser, V. (2014) Gestures. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Franklin, S. (2013) Biological relatives: IVF, stem cells, and the future of kinship. Durham London: Duke University Press (Experimental futures).

Garland-Thomson, R. (2009) Staring: how we look. Oxford; New York: Oxford University Press.

Giddens, A. (2000) The transformation of intimacy: sexuality, love and eroticism in modern societies. Nachdr. Stanford, Calif: Stanford Univ. Press.

Gilligan, C. and Snider, N. (2018) Why does patriarchy persist? Cambridge, UK; Medford, MA, USA: Polity Press.

Griffin, G. and Leibetseder, D. (2020) Bodily interventions and intimate labour: understanding bioprecarity.

Halberstam, J. (2011) The queer art of failure. Durham: Duke University Press.

Haraway, D.J. (2016a) Manifestly Haraway. Minneapolis: University of Minnesota Press (Posthumanities, 37).

Haraway, D.J. (2016b) Staying with the trouble: making kin in the Chthulucene. Durham: Duke University Press (Experimental futures: technological lives, scientific arts, anthropological voices).

Hester, H. (2018) Xenofeminism. Cambridge, UK; Medford, MA: Polity Press (Theory redux).

hooks, bell (2018) All about love: new visions. First William Morrow paperback edition. New York: William Morrow.

Illouz, E. (2007) Cold intimacies: the making of emotional capitalism. Cambridge, UK; Malden, MA: Polity Press.

Illouz, E. (2012) Why love hurts: a sociological explanation. Cambridge, U.K.; Malden, M.A: Polity.

Illouz, E. and Drabinski, K.S. (2019) The end of love: a sociology of negative relations. New York, NY: Oxford University Press.

Jenkins, C. (2017) What love is: and what it could be. New York: Basic Books.

Kipnis, L. (2004) Against love: a polemic. New York: Vintage Books.

Kotsko, A. (2015) Creepiness. Winchester, UK; Washington, USA: Zero Books.

Layne, L.L., Vostral, S.L. and Boyer, K. (eds) (2010) Feminist technology. Urbana: University of Illinois Press (Women, gender, and technology).

Lefebvre, H. et al. (2014) Toward an architecture of enjoyment. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Lewis, S. (2019) Full surrogacy now: feminism against family. London; New York: Verso.

Lorey, I. et al. (2015) State of insecurity: government of the precarious. London; New York: Verso (Futures).

Lourey, J. and VanDenEinde, T. (2020) Unspeakable things. Seattle: Thomas & Mercer.

Malinowska, A. and Gratzke, M. (eds) (2018) The materiality of love: essays on affection and cultural practice. New York London: Routledge, Taylor & Francis Group (Routledge research in cultural and media studies, 112).

Mbembe, A. and Corcoran, S. (2019) Necropolitics. Durham: Duke University Press (Theory in forms).

McCann, H. and Monaghan, W. (2020) Queer theory now: from foundations to futures. London: Red Globe Press.

Morton, T. (2018) Being ecological. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press.

Muñoz, J.E. (2019) Cruising utopia: the then and there of queer futurity. 10th Anniversary Edition. New York: New York University Press (Sexual cultures).

Musiał, M. (2019) Enchanting Robots: Intimacy, Magic, and Technology. 1st ed. 2019. Cham: Springer International Publishing: Imprint: Palgrave Macmillan (Social and Cultural Studies of Robots and AI).

Nelson, M. (2016) The argonauts. First Graywolf paperback. Minneapolis, Minnesota: Graywolf Press.

Oleksy, E.H. (ed.) (2009) Intimate citizenships: gender, sexualities, politics. New York: Routledge (Routledge research in gender and society, 18).

Parisi, L. (2004) Abstract sex: philosophy, bio-technology and the mutations of desire. London; New York: Continuum (Transversals).

Pettman, D. (2006) Love and other technologies: retrofitting eros for the information age. 1st ed. New York: Fordham University Press.

Pettman, D. (2021) Peak libido: sex, ecology, and the collapse of desire. Cambridge, UK; Medford, MA: Polity.

Preciado, P.B. (2018) Countersexual manifesto. New York: Columbia University Press (Critical life studies).

Przybylo, E. (2019) Asexual Erotics: Intimate Readings of Compulsory Sexuality. Ohio State University press.

Puar, J.K. (2007) Terrorist assemblages: homonationalism in queer times. Durham: Duke University Press (Next wave).

Puig de la Bellacasa, M. (2017) Matters of care: speculative ethics in more than human worlds. Minneapolis: University of Minnesota Press (Posthumanities, 41).

Purnell, K. (2021) Rethinking the body in global politics: bodies, body politics and the body politic in a time of pandemic. Abingdon, Oxon; New York, NY: Routledge (Interventions).

Repo, J. (2016) The biopolitics of gender. Oxford; New York: Oxford University Press.

Russell, L. (2020) Glitch feminism: a manifesto. London; New York: Verso.

Sahlins, M. (2014) What kinship is — and is not.

Sanyal, M.M. (2019) Rape: from Lucretia to #metoo. London; New York: Verso.

Sedgwick, E.K. (2008) Epistemology of the closet. Updated ed. with a new preface. Berkeley: University of California press.

Srinivasan, A. (2021) The right to sex: feminism in the twenty-first century.

Staudigl, M. (ed.) (2014) Phenomenologies of violence. Boston: Brill (Studies in contemporary phenomenology, 9).

Stockton, K.B. (2009) The queer child, or growing sideways in the twentieth century. Durham: Duke University Press (Series Q).

The Care Collective et al. (eds) (2020) The care manifesto: the politics of interdependence. London; New York: Verso Books.

Vergès, F. (2021) A decolonial feminism. Translated by A. J. Bohrer. London: Pluto Press.

Vernon, M. (2007) The philosophy of friendship. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Vincent, D. (2016) Privacy: a short history. Cambridge; Malden, MA: Polity.

Virno, P. (2003) A grammar of the multitude: for an analysis of contemporary forms of life. Cambridge, Mass; London: Semiotext (e) (Semiotext(e) foreign agents series).

Ward, E.J. (2020) The tragedy of heterosexuality. New York: New York University Press (Sexual cultures).

Warner, M. (2000) The trouble with normal: sex, politics, and the ethics of queer life. Harvard University Press paperback ed. Cambridge, Mass: Harvard Univ. Press.

Watters, E. (2004) Urban tribes: are friends the new family? New York: Bloomsbury.

Weigel, M. (2016) Labor of love: the invention of dating. New York, NY: Farrar, Straus and Giroux.

Zupančič, A. (2017) What is sex? Cambridge, MA: MIT Press.

Примечания

1

Правда, сам Матиесен в 2013 году выпустил книгу Towards a Surveillant Society, как бы провозглашая возвращение надсмотрщика.

2

G. Chamayou и J. Lloyd, A theory of the drone. New York: The New Press, 2015.

3

A. Mbembe и S. Corcoran, Necropolitics. Durham: Duke University Press, 2019

4

L. Berlant, «Slow Death (Sovereignty, Obesity, Lateral Agency)», Critical Inquiry, т. 33, вып. 4, сс. 754–780, июн. 2007

5

Purnell, K. (2021). Rethinking the body in global politics: bodies, body politics and the body politic in a time of pandemic.

6

Brusseau, J. (2020). Deleuze’s Postscript on the Societies of Control. Updated for Big Data and Predictive Analytics

7

Об этом почти такими же словами пишет философ Бюн-чхоль Хан в книге «Психополитика: неолиберализм и новые технологии власти»

8

J. Yu и J. Liu, «The New Biopolitics», Journal of Academic Ethics, т. 7, вып. 4, сс. 287–296, дек. 2009

9

M. Augé, Non-places: introduction to an anthropology of supermodernity, 2nd English language ed. London; New York: Verso, 2008.

10

M. Warner, The trouble with normal: sex, politics, and the ethics of queer life, 1. Harvard University Press paperback ed. Cambridge, Mass: Harvard Univ. Press, 2000

11

E. Sera-Shriar, «Peter Cryle and Elizabeth Stephens, Normality: A Critical Genealogy», Social History of Medicine, т. 32, вып. 2, сс. 438–439, май 2019

12

L. Grue и A. Heiberg, «Notes on the History of Normality — Reflections on the Work of Quetelet and Galton»

13

Vacha, Jiri (1978). Biology and the Problem of Normality, Scientia 1978; 113(9–12)

14

Maslow, A. H. (1971). The farther reaches of human nature. New York, Viking Press.

15

Fromm, E. (1965). Escape from freedom. New York, Avon Books.

16

May, R. (2009). Man’s search for himself.

17

Layard, R. (2011) Happiness: lessons from a new science

18

S. Ahmed, The promise of happiness. Durham NC: Duke University Press, 2010

19

E. Illouz, Cold intimacies: the making of emotional capitalism. Cambridge, UK; Malden, MA: Polity Press, 2007.

20

Honneth, A. (2008) Reification: A New Look at An Old Idea

21

A. Morgan, «The happiness turn: Axel Honneth, self-reification and ‘sickness unto health’», Subjectivity, т. 7, вып. 3, сс. 219–233, сен. 2014

22

У Аристотеля — понятие конечной цели существования.

23

F. Vergès, A decolonial feminism. London: Pluto Press, 2021.

24

C. Gilligan и N. Snider, Why does patriarchy persist? Cambridge, UK; Medford, MA, USA: Polity Press, 2018.

25

Hartmann, H. (1976) «Capitalism, Patriarchy, and Job Segregation by Sex»

26

A. Stanley, «The creation of patriarchy», Women’s Studies International Forum, т. 15, вып. 3, сс. 434–438, май 1992

27

C. Lévi-Strauss, The Elementary Structures of Kinship. Beacon Press, 1969.

28

Sociology, vol. 23, no. 2, Sage Publications, Ltd., 1989

29

M. Waters, «Patriarchy and Viriarchy: An Exploration and Reconstruction of Concepts of Masculine Domination», Sociology, т. 23, вып. 2, сс. 193–211, май 1989, doi: 10.1177/0038038589023002003.

30

Etienne, M., & Leacock, E. B. (1980). Women and colonization: anthropological perspectives. New York, Praeger.

31

Oyěwùmí, O. (1997). The Invention of Women: Making an African Sense of Western Gender Discourses

32

Lugones, M. (2007). Heterosexualism and the Colonial / Modern Gender System. Hypatia, 22(1)

33

M. Dyble, G. D. Salali, N. Chaudhary, A. Page, D. Smith, J. Thompson, et al., (2015) «Sex equality can explain the unique social structure of hunter-gatherer bands», Science 2015 Vol. 348 Issue 6236

34

Тлостанова, М. (2009), «Деколониальные гендерные эпистемологии»

35

G. W. Albee, «The psychological origins of the white male patriarchy», J Primary Prevent, т. 17, вып. 1, сс. 75–97, сен. 1996

36

Janeway, E. (1971) Man’s World, Woman’s Place

37

R. Connell, Gender and power: society, the person, and sexual politics. Stanford, Calif: Stanford University Press, 1987.

38

Hrdy S. (2011), Mothers and Others. The Evolutionary Origins of Mutual Understanding

39

В частности, Gilligan C. The Birth of Pleasure. N.Y.: Alfred A. Knopf, 2002 и Chu J. Y. When Boys Become Boys: Development, Relationships, and Masculinity. N.Y.: New York University Press, 2014, а также Way N. Deep Secrets: Boys’ Friendships and the Crisis of Connection. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

40

Damasio A. R. The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. San Diego: Harcourt, 1999.

41

T. Morton, Being ecological. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 2018.

42

См. https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2021/jun/01/disaster-patriarchy-how-the-pandemic-has-unleashed-a-war-on-women

43

См. https://medvestnik.ru/content/news/Dolya-jenshin-vrachei-v-gosudarstvennyh-medorganizaciyah-Rossii-prevysila-70.html

44

L. G. Berlant, Cruel optimism. Durham: Duke University Press, 2011.

45

hooks, b. (2010). Understanding Patriarchy

46

B. Stiegler, «Pharmacology of Desire: Drive-based Capitalism and Libidinal Dis-economy», New Formations, т. 72, вып. 72, сс. 150–161, авг. 2011

47

E. Illouz, Why love hurts: a sociological explanation. Cambridge, U.K.; Malden, M.A: Polity, 2012.

48

Mondaini, N., Ponchietti, R., Muir, G. et al. Sildenafil does not improve sexual function in men without erectile dysfunction but does reduce the postorgasmic refractory time. Int J Impot Res 15, 225–228

49

K. Angel, Tomorrow sex will be good again: women and desire in the age of consent. London; New York: Verso, 2021.

50

C. Arruzza, T. Bhattacharya, and N. Fraser, Feminism for the 99 percent: a manifesto. London; Brooklyn, NY: Verso, 2019.

51

M. Augé, The future, English-Language edition. London; New York: Verso, 2014.

52

A. McClintock. (1995), Imperial leather: race, gender, and sexuality in the colonial contest. New York: Routledge

53

H. Blank, Straight: the surprisingly short history of heterosexuality. Boston: Beacon Press, 2012.

54

H. Oosterhuis, «Sexual Modernity in the Works of Richard von Krafft-Ebing and Albert Moll», Medical History, т. 56, вып. 2, с. 133, апр. 2012

55

Bentley, M. (1945). Sanity and Hazard in Childhood. The American Journal of Psychology, 58(2), 212–246.

56

Money J. Hermaphroditism, gender and precocity in hyperadrenocorticism: psychologic findings. Bull Johns Hopkins Hosp. 1955 Jun

57

Stoller, R. J. (1964). A contribution to the study of gender identity. The International Journal of Psychoanalysis, 45(2–3), 220–226.

58

J. Repo, The biopolitics of gender. Oxford; New York: Oxford University Press, 2016.

59

Quijano, A. (2000) ‘Coloniality of Power, Eurocentrism, and Latin America.’ Nepantla, Volume 1 (3): 533–580.

60

M. Lugones, «The Coloniality of Gender», в The Palgrave Handbook of Gender and Development, W. Harcourt, Ред. London: Palgrave Macmillan UK, 2016, сс. 13–33.

61

M. Lugones, «Heterosexualism and the Colonial/Modern Gender System», Hypatia, т. 22, вып. 1, сс. 186–219, 2007

62

J. Savulescu, (2019) «Ten ethical flaws in the Caster Semenya decision on intersex in sport», The Conversation. http://theconversation.com/ten-ethical-flaws-in-the-caster-semenya-decision-on-intersex-in-sport-116448

63

В октябре 2021 правила Международной федерации гандбола всё-таки изменили, разрешив спортсменкам шорты

64

A. Fausto-Sterling, «The five sexes», The Sciences, т. 33, вып. 2, сс. 20–24, мар. 1993

65

C. Ainsworth, «Sex redefined», Nature, фев. 18, 2015. https://www.nature.com/articles/518288a

66

Julie A. Greenberg (2002), «Definitional Dillemmas». Gender Nonconformity Race & Sexuality: Charting The Connections. Bibliovault OAI Repository, the University of Chicago Press.

67

A. M’charek, «Genetic Sex», в A Companion to Gender Studies, P. Essed, D. T. Goldberg, и A. Kobayashi, Ред. Oxford, UK: Blackwell Publishing Ltd, 2017, сс. 87–101.

68

K. Karkazis, «The misuses of „biological sex“», The Lancet, т. 394, вып. 10212, сс. 1898–1899, ноя. 2019

69

Здесь нельзя не сказать, что многих европейских теоретиков феминизма и гендерных политик, наоборот, прицельно интересует вопрос о половых различиях, например, Элен Сиксу или Люс Иригарей, которая считает, что весь язык гендеризован и «нейтральная» мысль невозможна, поэтому она теоретизирует новую этику отношений между мужчиной и женщиной как разными; или Рози Брайдотти, которая, например, обвиняла стратегии гендерных исследований в дерадикализации женских движений.

70

P. Bourdieu, (1977), Outline of a theory of practice

71

A. Najmabadi, Women with mustaches and men without beards: gender and sexual anxieties of Iranian modernity. Berkeley: University of California Press, 2005.

72

G. Chauncey, (1994) Gay New York: gender, urban culture, and the making of the gay male world, 1890–1940

73

W. Ricketts, «Biological Research on Homosexuality: Ansell’s Cow or Occam’s Razor?», Journal of Homosexuality, т. 9, вып. 4, сс. 65–93, сен. 1984

74

M. Andler, «Sexual Orientation, Ideology, and Philosophical Method», Journal of Social Ontology, т. 5, вып. 2, сс. 205–227, мар. 2020

75

M. Rosario и E. W. Schrimshaw, «Theories and etiologies of sexual orientation.», в APA handbook of sexuality and psychology, Vol. 1: Person-based approaches., D. L. Tolman, L. M. Diamond, J. A. Bauermeister, W. H. George, J. G. Pfaus, и L. M. Ward, Ред. Washington: American Psychological Association, 2014, сс. 555–596.

76

Savulescu, J., Earp, B.D. & Schuklenk, U. Ethics of genetic research on same-sex sexual behaviour. Nat Hum Behav 5, 1123–1124 (2021)

77

Christine E. Kaestle (2019) Sexual Orientation Trajectories Based on Sexual Attractions, Partners, and Identity: A Longitudinal Investigation From Adolescence Through Young Adulthood Using a U. S. Representative Sample, The Journal of Sex Research, 56:7, 811–826

78

B. Bowins, «A Four-Component Model of Sexual Orientation & Its Application to Psychotherapy», APT, т. 70, вып. 3, сс. 251–276, июл. 2016

79

Morandini, J.S., Dacosta, L. & Dar-Nimrod, I. Exposure to continuous or fluid theories of sexual orientation leads some heterosexuals to embrace less-exclusive heterosexual orientations. Sci Rep 11, 16546 (2021)

80

Rich, A. (1980). Compulsory Heterosexuality and Lesbian Existence. Signs, 5(4), 631–660.

81

Beth Eck, «Men Are Much Harder: Gendered Viewing of Nude Images,» Gender & Society 17, no. 4 (2003): 691–710

82

Dean, J.J. (2014). Straights: Heterosexuality in Post-Closeted Culture. New York: NYU Press.

83

Swim, J.K., Gillis, A.J. & Hamaty, K. J. Gender Bending and Gender Conformity: The Social Consequences of Engaging in Feminine and Masculine Pro-Environmental Behaviors. Sex Roles 82, 363–385 (2020).

84

Suzanne J. Kessler and Wendy McKenna (1978). Gender: An Ethnomethodological Approach. New York: Wiley-Interscience

85

Austin, J. L. (1962) How to Do Things with Words. Harvard University

86

P. Oliveros, Software for People: collected writings 1963–80, Second Edition. Kingston, NY: Pauline Oliveros Publications, 2015.

87

A. McCartney, «Gender, Genre and Electroacoustic Soundmaking Practices», is, т. 26, вып. 2, сс. 20–48, дек. 2012

88

R. Devorah, «Ocularcentrism, Androcentrism», Parallax, т. 23, вып. 3, сс. 305–315, июл. 2017

89

B. Folkart, «A brief history of gaze», с. 25.

90

См., например, хэштег #NoMugShot

91

Примерно через месяц после того, как я написал эту главу, моя подписчица в твиттере выложила тред о том, как её изнасиловали в состоянии интоксикации и как затем полицейские реагировали; чтобы сохранить приватность, я не буду цитировать твиты дословно, но: полицейские вели себя жёстко и говорили, что изнасилование ещё нужно доказать; их с подругой держали в помещении без воды, как будто они сами в чём-то подозревались; её с трудом отпустили в машину скорой помощи; полицейский настаивал на том, что она была в невменяемом состоянии, и если не получится доказать насилие, у неё будут проблемы; также он сказал, что обычно такие дела заканчиваются виной девушек, не уточнив, виной в чём именно; заканчивается тред тем, что она теперь боится не только насильников, но и ментов, которые неспособны оказать помощь и гарантировать безопасность.

92

N. Crossley, «The politics of the gaze: Between Foucault and Merleau-Ponty», Hum Stud, т. 16, вып. 4, сс. 399–419, окт. 1993

93

R. Garland-Thomson, Staring: how we look. Oxford; New York: Oxford University Press, 2009.

94

C. E. McCallum, The fate of the new man: representing and reconstructing masculinity in Soviet visual culture, 1945–1965. Dekalb, IL: Northern Illinois University Press, 2018.

95

H. M. Johnson, «Unspeakable Conversations», The New York Times Magazine, фев. 16, 2003.

96

Shaikh S. (2003). Transforming feminism: Islam, women and gender justice

97

Hooks, Bell (2010). The oppositional gaze: Black female spectators. In Marc Furstenau (ed.), The Film Theory Reader: Debates and Arguments. Routledge.

98

Feinstein, R., «Being Blind & Gay», окт. 20, 2017. http://web.archive.org/web/20171020090547/http://www.bentvoices.org/bentvoices/feinstein-blindandgay.htm

99

S. Ferrarello, The phenomenology of sex, love, and intimacy, 1 Edition. New York: Routledge, 2019.

100

Jenkins, Carrie S. I. (2017). What Love Is: And What It Could Be. Basic Books.

101

S. Firestone, The dialectic of sex: the case for feminist revolution, Paperback edition. London New York: Verso, 2015.

102

Лорен Берлант в книге Desire / Love указывает на то, что в модели Фрейда любовная экономика заботы и поддержки крепко связана с экономикой агрессии; любить объект — значит пытаться установить над ним контроль; агрессия в этой конфигурации — не противоположность любви, а её составляющая.

103

C. D. C. Reeve, Love’s confusions. Cambridge, MA: Harvard Univ. Pr, 2005.

104

E. Brake, Minimizing marriage: marriage, morality, and the law. New York: Oxford University Press, 2012.

105

См. https://www.pewresearch.org/social-trends/2020/08/20/a-profile-of-single-americans/

106

Интересный факт о патриархате: когда социологи спрашивают людей в гражданских партнёрствах об их статусе, мужчины (не только в России) склонны отвечать, что они свободны или не женаты, женщины же, наоборот, явно указывают на наличие партнёра.

107

E. Watters, Urban tribes: are friends the new family? New York: Bloomsbury: Distributed to the trade by Holtzbrinck Publishers, 2004.

108

E. J. Ward, The tragedy of heterosexuality. New York: New York University Press, 2020.

109

B. Blum, The self-help compulsion: searching for advice in modern literature. New York: Columbia University Press, 2019.

110

U. Beck и E. Beck-Gernsheim, Individualization: institutionalized individualism and its social and political consequences. London; Thousand Oaks, Calif: SAGE, 2002.

111

Я, конечно, ни в коем случае не хочу сказать, что любая, а тем более — ответственная, терапия не имеет смысла.

112

С формированием «аффективного индивидуализма» Лоуренс Стоун в книге про семью, секс и брак в Британии с 16 по 19 век связывает переход от брака как экономического предприятия к отношениям, формируемым на основе романтических аффектов.

113

Sennett, R., The Fall of Public Man, New York 1977.

114

Illouz, E. (2008). Saving the modern soul: Therapy, emotions, and the culture of self-help. Berkeley: University of California Press.

115

К вопросу о том, как неравномерно распределяется современность и как разные эмоциональные режимы сосуществуют одновременно: я смутно вспоминаю рассказы своих родителей (1964 и 1973 годов рождения) о том, как они познакомились в 90-е на Дальнем Востоке: это было «свободным выбором», но в их рассказах вход в отношения описывался как ритуалоподобная процедура — с участием их родителей, с последовательностью визитов и жестов, с кульминацией, когда отец ездил в грушевую рощу, набирал огромный рюкзак груш и привозил его в дом избраннице.

116

В 2016 году писательница Эрин Роджерс в твиттере предложила термин emotional gold digger, описывая отношение гетеросексуальных мужчин к женщинам, которые должны играть для них роль матери, друзей, коллег, любовницы, секретарши, стилиста, карьерного советника и так далее, не получая ничего в ответ. Писательница Мелани Хамлетт позднее расширила этот термин, указав на неумение мужчин полагаться друг на друга в смысле эмоциональной поддержки.

117

Аарон Джексон в книге Worlds of Care: The Emotional Lives of Fathers Caring for Children with Disabilities рассказывает о мужчинах, которые, будучи вынужденными заботиться о детях с серьёзными нарушениями, пересматривали свои взгляды на социальный успех и начинали связывать его не с достигаторством, а с заботой о людях.

118

Bellah R., Sullivan W., Swidler A. and Tipton S. Habits of the Heart: Individualism and Commitment in American Life. Berkeley: University of California Press, 1985

119

Wilson T. D., Schooler J. W. Thinking Too Much: Introspection Can Reduce the Quality of Preferences and Decisions // Journal of Personality and Social Psychology. 60(2). 1991

120

B. Irons и C. Hepburn, «Regret Theory and the Tyranny of Choice», Economic Record, т. 83, вып. 261, сс. 191–203, июн. 2007

121

Simon H. Bounded Rationality in Social Science: Today and Tomorrow. Mind & Society. 1(1). 2000. P. 25–39

122

Bauman, Z. (2003) Liquid Love: On the Frailty of Human Bonds. Polity

123

M. Weigel, Labor of love: the invention of dating. New York, NY: Farrar, Straus and Giroux, 2016.

124

E. Illouz, The end of love: a sociology of negative relations. New York, NY: Oxford University Press, 2019.

125

L. G. Berlant, The female complaint: the unfinished business of sentimentality in American culture. Durham: Duke University Press, 2008.

126

J. A. Allan, «Masculinity as cruel optimism», NORMA, т. 13, вып. 3–4, сс. 175–190, окт. 2018

127

M. Hardt, «For Love Or Money», Cultural Anthropology, т. 26, вып. 4, сс. 676–682, ноя. 2011

128

В русском языке, кажется, наиболее близкая конструкция «за деньги или по любви».

129

Тут я бы хотел отметить, что Хардт критикует унифицирующий драйв любви и предлагает новую любовь внутри грамматики множеств; но даже в таком виде идея любви работает как унифицирующая тем, что поглощает все другие способы чувствовать и быть вместе.

130

L. Berlant, «A Properly Political Concept of Love: Three Approaches in Ten Pages», Cultural Anthropology, т. 26, вып. 4, сс. 683–691, ноя. 2011

131

D. Pettman, Love and other technologies: retrofitting eros for the information age, 1st ed. New York: Fordham University Press, 2006.

132

D. Pettman, Peak libido: sex, ecology, and the collapse of desire. Cambridge, UK; Medford, MA: Polity, 2021.

133

«Charity shops stuck with thousands of copies of 50 Shades of Grey». https://www.telegraph.co.uk/culture/books/10289912/Charity-shops-stuck-with-thousands-of-copies-of-50-Shades-of-Grey.html

134

A. E. Bonomi, J. M. Nemeth, L. E. Altenburger, M. L. Anderson, A. Snyder, и I. Dotto, «Fiction or Not? Fifty Shades is Associated with Health Risks in Adolescent and Young Adult Females», Journal of Women’s Health, т. 23, вып. 9, сс. 720–728, сен. 2014

135

D. Bennett, The currency of desire: libidinal economy, psychoanalysis and sexual revolution. 2016.

136

B. Stiegler, «Pharmacology of Desire: Drive-based Capitalism and Libidinal Dis-economy», New Formations, т. 72, вып. 72, сс. 150–161, авг. 2011

137

S. J. South и L. Lei, «Why Are Fewer Young Adults Having Casual Sex?», Socius, янв. 2021

138

В ноябре 2021-го по повторному иску их обязали выплатить 205 млн рублей; в этом же месяце в Японии, где другие отношения с «природой», отменили военные учения на горе Яэ из-за угрозы растущей на обочине дорог сакуре.

139

C. Safina, Beyond words: what animals think and feel, First edition. New York: Henry Holt and Company, 2015.

140

M. Bekoff и J. Goodall, The emotional lives of animals: a leading scientist explores animal joy, sorrow, and empathy — and why they matter. Novato, Calif: New World Library, 2008

141

Смешно, что внутри западной дихотомии природы/культуры отношение человека к животным похоже, скорее, на отношение к технологии, которая выполняет запрограммированную функцию и не производит никакого избыточного аффекта.

142

S. Alaimo, Exposed: environmental politics and pleasures in posthuman times. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2016

143

K. C. W. Kammeyer, A hypersexual society: sexual discourse, erotica, and pornography in America today, 1st ed. New York, NY: Plagrave Macmillan, 2008.

144

S. Wynes и K. A. Nicholas, «The climate mitigation gap: education and government recommendations miss the most effective individual actions», Environmental Research Letters, т. 12, вып. 7, с. 074024, 2017

145

F. Guattari, The three ecologies. London; New York: Bloomsbury Academic, 2014.

146

В 2015 году сайт Pornhub показал прототип браслета с кинетической зарядкой The Wankband, который накапливает энергию от движений вверх — вниз; это была такая кринжовая экологическая инициатива: люди смотрят миллионы часов порно и тратят энергию, природа страдает, почему бы не дать возможность хотя бы заряжать телефоны в процессе дрочки? Субъектом дрочки, конечно, был мужчина. Когда вы попадаете на сайты с порнобаннерами, у которых нет доступа к вашему профайлу, чтобы предположить не то что предпочтения, а хотя бы гендер, — там порнография всегда продаётся через женщин и ориентирована на мужчин; как будто взгляд в интернет по умолчанию — мужской и как будто потребитель порно по умолчанию — гетеросексуальный мужчина.

147

V. Flusser, Gestures. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2014.

148

Прошедшая в октябре-ноябре 2021 года 26-я Конференция ООН по климату это подтвердила в очередной раз: если «демократические режимы» ещё готовы как-то двигаться, то крупные авторитарные страны, которые являются одновременно крупнейшими источниками эко-беспокойства, прямо говорят, что «зелёные меры» входят в противоречие с их экономическим курсом.

149

G. Van Horn, R. W. Kimmerer, и J. Hausdoerffer, Kinship: belonging in a world of relations. 2021.

150

L. Parisi, Abstract sex: philosophy, bio-technology and the mutations of desire. London; New York: Continuum, 2004.

151

A. Zupančič, What is sex? Cambridge, MA: MIT Press, 2017.

152

L. G. Berlant и L. Edelman, Sex, or the unbearable. Durham: Duke University Press, 2014

153

Хотя асексуалы были, вероятно, всегда и их следы даже вне новой терминологии можно легко найти в архивах. См., например M. Waters, «Finding Asexuality in the Archives», Slate, мар. 06, 2020. https://slate.com/human-interest/2020/03/asexuality-history-internet-identity-queer-archive.html

154

От ace — короткий термин для обозначения асексуальности; также aro — аромантичность.

155

Здесь хочу отметить, что понятие о сексуальности как спектре всё чаще встречается в последнее время; это логичный этап развенчания мифа о полярности гетеро- и гомосексуальности; поэтому эйс-активистами и теоретиками было предложено добавить к этому спектру дополнительный критерий — интенсивность сексуального/романтического притяжения, где на одном краю спектра — аллосексуалы, испытывающие сексуальное влечение, а на другом — асексуалы, не испытывающие его или испытывающие отвращение к сексу. Понятие спектра подразумевает, что человек может осознать своё место на нём и закрепиться; но, учитывая флюидность сексуальности вообще, а также её зависимость от социальных факторов и других обстоятельств, более корректной пространственной метафорой для сексуальности мне кажется песочница или игровая площадка (playground). Естественно, это не значит, что любому человеку сексуальность можно просто выбрать по желанию.

156

K. Gupta, «Compulsory Sexuality: Evaluating an Emerging Concept», Signs: Journal of Women in Culture and Society, т. 41, вып. 1, сс. 131–154, сен. 2015

157

K. J. Cerankowski и M. Milks, Ред., Asexualities: feminist and queer perspectives. New York; London: Routledge, Taylor & Francis Group, 2014.

158

E. Przybylo, Asexual erotics: intimate readings of compulsory sexuality. Columbus: The Ohio State University Press, 2019.

159

«What Is Sexual Surrogacy?», WebMD. https://www.webmd.com/sex/what-is-sexual-surrogacy

160

E. Berkowitz, Sex and punishment: four thousand years of judging desire. Berkeley, CA: Counterpoint, 2012.

161

Я, конечно, не хочу поддакивать конвенциональному нарративу о том, что Восточная Европа просто отстаёт на пару десятков лет от единственно возможного сценария освобождения, который уже пройден в США и Западной Европе (хотя сама идея существования такого линейного нарратива может стать причиной того, что Россия будет двигаться согласно ему).

162

Isaiah Berlin, «Two Concepts of Liberty», Four Essays On Liberty, (Oxford, England: Oxford University Press, 1969), p. 118–172.

163

O. Timofeeva, «We Have Never Had Sex», Stasis, т. 4, вып. 1, Art. вып. 1, июл. 2016

164

«Too Much of Not Enough: An Interview with Alenka Zupančič», Los Angeles Review of Books, мар. 09, 2018. https://lareviewofbooks.org/article/too-much-of-not-enough-an-interview-with-alenka-zupancic/

165

P. Drucker, «Conceptions of Sexual Freedom in Marcuse, Foucault and Rubin», INSEP, Vol. 2, Issue 1–2014, pp. 31–38.

166

Rubin, Gayle. «Thinking Sex: Notes for a Radical Theory of the Politics of Sexuality.» Pleasure and Danger: Exploring Female Sexuality. Ed. Carole S. Vance. London: Pandora. 1992. 267–293.

167

P. Drucker, Warped: gay normality and queer anti-capitalism. Leiden: Brill, 2015.

168

R. Hennessy, Profit and pleasure: sexual identities in late capitalism, Second Edition. New York: Routledge, Taylor & Francis Group, 2018.

169

M. Grzinic and R. Reitsamer (2007). New Feminism: Worlds of Feminism, Queer and Networking Conditions, eds.; Löcker Verlag

170

Pateman, C. (1980). Women and Consent. Political Theory, 8(2), 149–168.

171

A. Kessel, «The cruel optimism of sexual consent», Contemp Polit Theory, т. 19, вып. 3, сс. 359–380, сен. 2020

172

Кессел в своей статье не предлагает альтернатив культуре согласия, потому что видит её проблему в контексте более глобальных систем подчинения; в качестве дополнительного бэкграунда к этой проблематике может быть интересна статья, описывающая возможные схемы коллективного согласия (с участием членов семьи и коллектива дома престарелых) для пожилых людей с деменцией, которые по официальной системе оценки не обладают когнитивными ресурсами, чтобы дать осознанное согласие на секс, но при этом проявляют сексуальный интерес. — J. M. Wilkins, «More Than Capacity: Alternatives for Sexual Decision Making for Individuals With Dementia», GERONT, т. 55, вып. 5, сс. 716–723, окт. 2015

173

H. Settle, «„The Coca-Cola of Forgetting“: reflections on love and migration in a post-castro age», Transforming Anthropology, т. 16, вып. 2, сс. 173–175, окт. 2008

174

N. Mai и R. King, «Love, Sexuality and Migration: Mapping the Issue(s)», Mobilities, т. 4, вып. 3, сс. 295–307, ноя. 2009

175

«International Organization for Migration — Mission in Tajikistan — Abandoned Wives of Tajik Labor Migrants — August 2009». http://www.iom.tj/index.php/en/research/130-abandoned-wives-of-tajik-labor-migrants-august-2009

176

Тюрюканова Е. В., Зайончковская Ж. А., Карачурина Л. Б., Мкртчян Н. В., Полетаев Д. В., Флоринская Ю. Ф., «Женщины-мигранты из стран СНГ в России», М.: МАКС Пресс, 2011.

177

Бредникова О., Ткач О., (2010). «Дом для номады», Laboratorium. № 3: 72–9

178

A. Bloch, Sex, love, and migration: postsocialism, modernity, and intimacy from Istanbul to the Arctic. Ithaca: Cornell University press, 2017.

179

В частности, в книгах Nomadic Subjects, Metamorphoses, Transpositions и Nomadic Theory.

180

B. Blaagaard и I. van der Tuin, Ред., The subject of Rosi Braidotti: politics and concepts. London; New York: Bloomsbury, 2014.

181

R. Braidotti, «The Exile, The Nomad, And The Migrant», Women’s Studies International Forum, 15:1, pp 7–10

182

Deborah Paes De Barros. Fast Cars and Bad Girls: Nomadic Subjects and Women’s Road Stories. New York: Peter Lang, 2004

183

Sachi-Noro R., «Sedentarization among Nomadic peoples in Asia and Africa.», Nomadic Peoples, т. 23, вып. 2, сс. 327–330, окт. 2019

184

Sokolova, V. «Cultural politics of ethnicity: discourses on Roma in Communist Czechoslovakia». Stuttgart: Ibidem-Verl., 2008

185

«Один ответ: они же цыгане!» https://takiedela.ru/2021/01/odin-otvet-oni-zhe-cygane/

186

A. M. Pascual, I. de Vicente, V. Matulic, и J. Amador, «The Invisible Feminist Action of Roma Families», Affilia, т. 35, вып. 4, сс. 516–532, ноя. 2020

187

D. L. Arias, «Modern Gypsies: Gender and kinship among the Calós from Catalonia», Romani Studies, т. 12, вып. 1, сс. 35–55, дек. 2002

188

«Queer and Roma in Romania», Are We Europe. https://www.areweeurope.com/stories/queer-roma-romania-lgbtq-activism

189

Я не пишу конкретно о практиках близости в сообществах рома, потому что мне кажется важнее дать возможность представить их, исходя из более широкого политического и бытового контекста; конкретно про цыганскую интимность и сексуальность, например, см. — J. Nirenberg, Gypsy sexuality: Romani and outsider perspectives on intimacy. Mesa, Ariz: Clambake Press, 2011.

190

Fremlova, L. (2017). «The experiences of Romani LGBTIQ people: queer(y)(ing) Roma», The University of Brighton. https://research.brighton.ac.uk/en/studentTheses/the-experiences-of-romani-lgbtiq-people-queerying-roma

191

В другом месте Дуда рассказывает историю несколько иначе, не упоминая влюблённость, а говоря, что просто вынуждена была уехать и занялась секс-работой, потому что никто не готов был устроить к себе трансперсону. — http://qrstock.qrtv.eu/antonella-lerca-duda/

192

A.-M. Fortier, «‘Coming home’: Queer migrations and multiple evocations of home», European Journal of Cultural Studies, т. 4, вып. 4, сс. 405–424, ноя. 2001

193

T. T. Cotten, Ред., Transgender migrations: the bodies, borders, and politics of transition. New York, NY: Routledge, 2012.

194

R. C. M. Mole, Queer Migration and Asylum in Europe. UCL press, 2021.

195

«„Здесь и так хватает гомосексуалов, езжай в Европу“. Что происходит с ЛГБТ-беженцами в России», Настоящее Время. https://www.currenttime.tv/a/lgbt-refugees/30667978.html

196

«The power of love | UNHCR Spotlight». https://www.unhcr.org/spotlight/2019/05/the-power-of-love/

197

Т. С. Каландаров, (2012). «Брак, секс и развод у таджикских трудовых мигрантов», Этнографическое обозрение, 4, 82–91

198

Софья Коренева, «Обратная сторона Амура». https://takiedela.ru/2021/10/obratnaya-storona-amura/

199

UNODC, Global Study on Homicide 2018 (Vienna, 2018)

200

«Home Is the „Most Dangerous Place“ for Women: U. N. Study», Time. https://time.com/5463069/home-most-dangerous-gender-violence-study-un/

201

Мы не знаем, какую долю из этих убийств составляют трансженщины или трансфеминные персоны, но в 2020 году как минимум 350 трансперсон было убито по всему миру (https://www.them.us/story/at-least-350-transgender-people-killed-globally-in-2020), из них 98 % — трансженщины. Нельзя точно сказать, во сколько раз больше реальные цифры: статистика таких убийств почти везде ведётся только активистами по открытым источникам; многие из таких преступлений не квалифицируются как убийство членами семьи или на почве трансфобии, а записываются в обычные бытовые конфликты; многие жертвы записываются по старым/не изменённым документам и мисгендерятся. По запросу «в России партнёр убил трансгендера» на первой же странице находится минимум 5 историй за 2020 год, в одной из которых жертва — трансгендерная секс-работница из Таджикистана, а все остальные были со своими убийцами (один из них — полицейский) в отношениях или сожительстве от месяца до полугода.

202

S. Firestone, The dialectic of sex: the case for feminist revolution, Paperback edition. London New York: Verso, 2015.

203

A. Hashimoto, J. W. Traphagan, и University of Pittsburgh, Ред., Imagined families, lived families: culture and kinship in contemporary Japan. Albany, NY: SUNY Press, 2008.

204

Making kin not population: reconceiving generations. Chicago, IL: Prickly Paradigm Press, 2018.

205

M. B. Zinn, «Family, Feminism, And Race In America», Gender & Society, т. 4, вып. 1, сс. 68–82, мар. 1990

206

T. W. Hunter, Bound in wedlock: slave and free Black marriage in the nineteenth century. Cambridge, Massachusetts: The Belknap press of Harvard University press, 2017.

207

M. Cooper, Family values: between neoliberalism and the new social conservatism. New York: Zone Books, 2017.

208

Только в конце 2021 года произошло две громких истории: в конце ноября из Петербурга по требованию ФСБ депортировали американского гражданина Майкла Фриза, он прожил в России 10 лет, здесь у него остались жена и ребёнок; Фриз преподавал в СПбГУ, откуда его уволили перед депортацией. Вторая история — в начале декабря из Беларуси депортировали 55-летнего кубинца, который до этого отсидел год за участие в мирном протесте; Роберто Вальдес Касануэву прожил в Беларуси 30 лет, ему пришлось оставить там жену и сына. Случаи депортации после протестов, часто насильственного разлучения с родственниками, в России и Беларуси исчисляются десятками, если не сотнями. Как видите, семейные ценности это критически важно для традиционалистских государств.

209

Журженко Татьяна. Старая идеология новой семьи: демографический национализм России и Украины // Семейные узы: модели для сборки / Под ред. С. Ушакина. М.: НЛО, 2004. С. 268–296.

210

В третьей главе я цитировал пост женщины, которая рассказывала о своих 40-летних подругах, вышедших из брака и как будто прозревших, говорящих, что больше их в этот капкан не затащить; в этом смысле идеальная семья — это развалившаяся семья; она образует как минимум одного наученного опытом человека, больше не желающего объединяться в союз по воспроизводству капитализма.

211

M. Barrett и M. McIntosh, The anti-social family, Second edition. Brooklyn, NY: Verso, 2015.

212

«The coronavirus crisis shows it’s time to abolish the family», openDemocracy. https://www.opendemocracy.net/en/oureconomy/coronavirus-crisis-shows-its-time-abolish-family/

213

K. Weeks, «Abolition of the family: the most infamous feminist proposal», Feminist Theory, май 2021

214

T. Bhattacharya и L. Vogel, Ред., Social reproduction theory: remapping class, recentering oppression. London: Pluto Press, 2017

215

Aliyev, H. (2014) Civil society in the South Caucasus: kinship networks as obstacles to civil participation. Southeast European and Black Sea Studies, 14(2), pp. 263–282.

216

Berlant, L. and M. Warner, Sex in Public. Critical Inquiry, Vol. 24, No. 2, Intimacy. (Winter, 1998), pp. 547–566.

217

E. H. Oleksy, Ред., Intimate citizenships: gender, sexualities, politics. New York: Routledge, 2009.

218

Здесь очень советую почитать текст украинского трансактивиста Фрица фон Кляйна, который рассказывает о том, как, уже совершив переход, решился родить ребёнка — «Фриц фон Кляйн о своей беременности и родах — Товаришка». http://tovaryshka.info/fritz-on-his-pregnancy/

219

Stevens, J. (2005). Methods of adoption: Eliminating genetic privilege. In S. Haslanger & C. Witt (Eds.), Adoption matters: Philosophical and feminist essays,(pp. 68–94). New York: Cornell University Press.

220

Естественно, есть исследования на эту тему: например, анализ 79 разных исследований, 75 из которых свидетельствуют об отсутствии разницы в здоровье и развитии детей в гетеро- и гомо-семьях — What We Know Project, Cornell University, «What Does the Scholarly Research Say about the Well-Being of Children with Gay or Lesbian Parents?» (online literature review), 2015. — также есть исследование на русском языке с периодизацией изучения гомосексуального родительства на Западе и выводами из него, — Алиса Жабенко (2014), «Родительство в однополой семье: история, исследования, результаты»

221

Gordon, Linda (1970) ‘Functions of the Family’. In: Leslie B. Tanner (ed.) Voices from Women’s Liberation. New York: New American Library, pp. 181–188.

222

Franklin, S. Queer Biology?. Lambda Nordica, 19(3–4), 173–180.

223

«Nebraska grandmother acts as surrogate for gay son», BBC News, дек. 02, 2020. — https://www.bbc.com/news/world-us-canada-47780124

224

S. Khampang и др., «Blastocyst development after fertilization with in vitro spermatids derived from nonhuman primate embryonic stem cells», F&S Science, т. 2, вып. 4, сс. 365–375, ноя. 2021

225

T. Yoshino и др., «Generation of ovarian follicles from mouse pluripotent stem cells», Science, т. 373, вып. 6552, с. eabe0237, июл. 2021

226

«Scientists grapple with ethical questions after creating a model of human embryos from skin cells», ABC News, мар. 17, 2021 — https://www.abc.net.au/news/2021-03-18/scientists-create-human-embryos-from-skin-cells/100015666

227

«This Is Not Science Fiction. Israeli Researchers Have Grown an Embryo Outside the Womb», Haaretz. — https://www.haaretz.com/israel-news/.premium.HIGHLIGHT.MAGAZINE-israeli-researchers-embryo-outside-womb-breakthrough-tech-1.9628525

228

D. Cutas и S. Chan, Ред., Families: beyond the nuclear ideal. London, UK; New York, NY: Bloomsbury, 2012.

229

Для обзора этических проблем с ВРТ, например, см. — L. Frith, «Reproductive Technologies, Overview», в Encyclopedia of Applied Ethics, Elsevier, 2012, сс. 766–774.

230

S. Franklin, Biological relatives: IVF, stem cells, and the future of kinship. Durham London: Duke University Press, 2013.

231

C. Thompson, Making parents: the ontological choreography of reproductive technologies. Cambridge, MA: MIT Press, 2005.

232

Carla Lam. New Reproductive Technologies and Disembodiment: Feminist and

Material Resolutions. Farnham: Ashgate, 2015

233

S. Lewis, Full surrogacy now: feminism against family. London; New York: Verso, 2019.

234

Крецер, И. Ю. (2016). В поисках родства: к постановке проблемы изучения родственных отношений в современных западных исследованиях. Журнал социологии и социальной антропологии, 19(1), 166–180.

235

C. Krolokke, Critical kinship studies: reflections on the global condition. London; New York: Rowman and Littlefield International, 2016.

236

D. W. Riggs и E. Peel, Critical Kinship Studies. London: Palgrave Macmillan UK, 2016. doi: 10.1057/978-1-137-50505-7.

237

S. Hicks, Lesbian, gay, and queer parenting: families, intimacies, genealogies. Houndmills, Basingstoke, Hampshire; New York: Palgrave Macmillan, 2011.

238

H. J. Lu и L. Chang, «Kinship effect on subjective temporal distance of autobiographical memory», Personality and Individual Differences, т. 47, вып. 6, сс. 595–598, окт. 2009

239

«делайте род(ство), а не детей»

240

«Важно то, как родство производит родство»

241

D. J. Haraway, Staying with the trouble: making kin in the Chthulucene. Durham: Duke University Press, 2016.

242

M. Sahlins, What kinship is — and is not. 2014. University of Chicago Press

243

B. A. Scelza и др., «High rate of extrapair paternity in a human population demonstrates diversity in human reproductive strategies», Sci. Adv., т. 6, вып. 8

244

Jamieson, L. (2005) Boundaries of Intimacy. L. McKie and S. Cunningham-Burley, Families in Society. Boundaries and Relationships. Bristol, Policy Press

245

«These Five People Are Going to Have a Baby Together». https://www.vice.com/en/article/ppxajb/a-child-in-the-netherlands-is-going-to-have-five-parents-876

246

A. Chen, «The Rise of the 3-Parent Family», The Atlantic, сен. 22, 2020. https://www.theatlantic.com/family/archive/2020/09/how-build-three-parent-family-david-jay/616421/

247

C. Lam, New reproductive technologies and disembodiment: feminist and material resolutions. Farnham, Surrey; Burlington, VT: Ashgate, 2015.

248

The Care Collective, A. Chatzidakis, J. Hakim, J. Littler, C. Rottenberg, и L. Segal, Ред., The care manifesto: the politics of interdependence. London; New York: Verso Books, 2020.

249

F. Thadeusz, «Objectophilia, Fetishism and Neo-Sexuality: Falling in Love with Things», Der Spiegel, май 11, 2007. Доступно на: https://www.spiegel.de/international/spiegel/objectophilia-fetishism-and-neo-sexuality-falling-in-love-with-things-a-482192.html

250

V. Sigusch, «Die Zerstreuung des Eros», Der Spiegel, вып. 23, сс. 126–130, 1996.

251

R. Brooks, Artificial intimacy: virtual friends, digital lovers, and algorithmic matchmakers. New York: Columbia University Press, 2021.

252

N. J. Sales, «Apps promised to revolutionize dating. But for women they’re mostly terrible», The Guardian, май 17, 2021. Доступно на: https://www.theguardian.com/commentisfree/2021/may/17/apps-tinder-dating-women

253

«Black Nations/Queer Nations? Conference Video · CUNY Digital History Archive». https://cdha.cuny.edu/items/show/8342

254

M. Musiał, Enchanting Robots: Intimacy, Magic, and Technology, 2019. Springer International Publishing: Palgrave Macmillan, 2019.

255

A. Feenberg, «Critical Theory of Technology: An Overview», Tailoring biotechnologies Vol. 1, Issue 1, Winter 2005, pp: 47–64

256

Хабермас как раз определяет технократию как «колонизацию жизненного мира» и видит проблему технологий в том, что они становятся универсальной идеологией для жизни.

257

J. Wajcman, «Technofeminism» (2004). Cambridge: Polity Press

258

L. L. Layne, S. L. Vostral, и K. Boyer, Ред., Feminist technology. Urbana: University of Illinois Press, 2010.

259

L. A. Suchman, Plans and situated actions: the problem of human-machine communication. Cambridge University Press, 1987.

260

D. Pettman, «Love in the Time of Tamagotchi», Theory, Culture & Society, т. 26, вып. 2–3, сс. 189–208, мар. 2009

261

A. Kotsko. Creepiness, (2015). Alresford: Zero Books

262

A. Malinowska и M. Gratzke, Ред., The materiality of love: essays on affection and cultural practice. New York London: Routledge, Taylor & Francis Group, 2018.

263

P. B. Preciado, Countersexual manifesto. New York: Columbia University Press, 2018.

264

«ChemSex documentary», David Stuart. https://davidstuart.org/chemsex-documentary

265

V. Skryabin, E. Bryun, и L. Maier, «Chemsex in Moscow: investigation of the phenomenon in a cohort of men who have sex with men hospitalized due to addictive disorders», (2020). International Journal of STD & AIDS 2020, Vol. 31(2) 136–141

266

H. Hester, Xenofeminism. Cambridge, UK; Medford, MA: Polity Press, 2018.

267

W. Monaghan, (2016). Queer Girls, Temporality and Screen Media: Not «Just a Phase». London: Palgrave Macmillan

268

H. McCann и W. Monaghan, Queer theory now: from foundations to futures. London: Red Globe Press, 2020.

269

renée c. hoogland, «Unreason, Love, And Un-becoming Queer», Criticism, т. 52, вып. 2, сс. 309–315, 2010.

270

L. Berlant и M. Warner, «Guest Column: What Does Queer Theory Teach Us about X?», PMLA, т. 110, вып. 3, сс. 343–349, 1995.

271

J. K. Puar, Terrorist assemblages: homonationalism in queer times. Durham: Duke University Press, 2007.

272

J. Halberstam, The queer art of failure. Durham: Duke University Press, 2011.

273

J. E. Muñoz, Cruising utopia: the then and there of queer futurity, 10th Anniversary Edition. New York: New York University Press, 2019.

274

S. Clemons, «Not The Onion: Moscow Bans Gay Pride for Next 100 years», The Atlantic, 8 июня 2012 г. https://www.theatlantic.com/international/archive/2012/06/not-the-onion-moscow-bans-gay-pride-for-next-100-years/258296/

275

«„Папа убил маму в квартире“ Две из трех женщин, убитых в России, погибают от рук своих близких. Как наша страна стала мировым лидером по домашнему насилию», Новая газета. https://novayagazeta.ru/articles/2021/08/13/papa-ubil-mamu-v-kvartire

276

«Having Strong Gender Violence Laws Isn’t Enough», Americas Quarterly. https://www.americasquarterly.org/article/having-strong-gender-violence-laws-isnt-enough/

277

«What Makes Domestic Violence Legislation More Effective?», GSDRC. https://gsdrc.org/document-library/what-makes-domestic-violence-legislation-more-effective/

278

«CPA UK report paves way for Commonwealth lawmakers to strengthen legislation on gender-based violence». https://www.uk-cpa.org/news-and-views/cpa-uk-report-paves-way-for-commonwealth-lawmakers-to-strengthen-legislation-on-gender-based-violence/

279

A. A. Ernst, «Intimate Partner Violence: Steps for Future Generations», Annals of Emergency Medicine, т. 47, вып. 2, сс. 200–202, фев. 2006

280

«Исследование дискриминации в отношении ЛГБТ+ людей в России: качественные данные». https://lgbtnet.org/library/reports/issledovaniepodiskriminatsiivotnosheniilgbtlyudeyvrossiikachestvennyedannye/

281

Проект «Квир-женщины Северного Кавказа» 2018 при поддержке Фонда им. Генриха Бёлля (г. Москва)

282

Ханна Арендт в тексте «О насилии» проводит разграничение между властью, силой, авторитетом, принуждением и насилием; особенно она акцентирует границу между властью и насилием, — ей кажется, что это вообще противоположные понятия; насилие, по Арендт, возникает там, где заканчиваются возможности власти удержать свою легитимность; если факт насилия случился, значит, власти как таковой больше нет. Это может быть важным дополнением или корректировкой понятия о патриархальном терроризме как проявлении власти.

283

C. Cannon, K. Lauve-Moon, и F. Buttell, «Re-Theorizing Intimate Partner Violence through Post-Structural Feminism, Queer Theory, and the Sociology of Gender», Social Sciences, т. 4, вып. 3, сс. 668–687, сен. 2015

284

I. Z. Baron, J. Havercroft, I. Kamola, J. Koomen, J. Murphy, и A. Prichard, «Liberal Pacification and the Phenomenology of Violence», International Studies Quarterly, т. 63, вып. 1, сс. 199–212, мар. 2019

285

M. Staudigl, Ред., Phenomenologies of violence. Boston: Brill, 2014.

286

J. H. Kamphuis и P. M. G. Emmelkamp, «20 Years of Research into Violence and Trauma: Past and Future Developments», J Interpers Violence, т. 20, вып. 2, сс. 167–174, фев. 2005

287

A. Srinivasan, The right to sex: feminism in the twenty-first century. 2021.

288

«Rape Statistics by Country 2021». https://worldpopulationreview.com/country-rankings/rape-statistics-by-country

289

M. M. Sanyal, Rape: from Lucretia to #metoo. London; New York: Verso, 2019.

290

D. Tourjée, «Most Child Sex Abusers Are Not Pedophiles, Expert Says», Vice, апр. 04, 2016. https://www.vice.com/en/article/mgmzwn/most-child-sex-abusers-are-not-pedophiles-expert-says

291

«This woman wrote a book with her rapist», bodyandsoulau, фев. 08, 2017. https://www.bodyandsoul.com.au/wellbeing/this-woman-wrote-a-book-with-her-rapist

292

M. Vernon, The philosophy of friendship. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007.

293

J. Derrida, The politics of friendship. London: Verso, 2005.

294

J. Nixon, Hannah Arendt and the Politics of Friendship. Bloomsbury Academic, 2015

295

M. Fink, Forget burial: HIV kinship, disability, and queer/trans narratives of care. New Brunswick, New Jersey: Rutgers University Press, 2020.

296

С другой стороны, Адам Филлипс в книге Intimacies пишет, что это психоанализ ввёл нас в заблуждение, будто цель и условие любой интимности — (по)знание другого человека; он пишет, что самая первая интимность — виртуальна, это интимность с процессом становления, а не с другим человеком.

297

S. Ahmed, Queer phenomenology: orientations, objects, others. Durham: Duke University Press, 2006.

298

M. Bille и K. Simonsen, «Atmospheric Practices: On Affecting and Being Affected», Space and Culture, т. 24, вып. 2, сс. 295–309

299

«What actually happens to crime ‘when the lights are on,’ as Rick Perry suggests», Washington Post. Доступно на: https://www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2017/11/02/what-actually-happens-to-crime-when-the-lights-are-on-as-rick-perry-suggests/

300

N. Berg, «Drive-thru brothels: why cities are building „sexual infrastructure“», The Guardian, сен. 02, 2019. Доступно на: https://www.theguardian.com/cities/2019/sep/02/drive-thru-brothels-why-cities-are-building-sexual-infrastructure

301

J. P. Balcombe, Pleasurable kingdom: animals and the nature of feeling good. London; New York: Macmillan, 2006.

302

D. Vincent, Privacy: a short history. Cambridge; Malden, MA: Polity, 2016.

303

S. Miles, «Let’s (not) Go Outside: Grindr, Hybrid Space, and Digital Queer Neighborhoods», в The Life and Afterlife of Gay Neighborhoods, A. Bitterman и D. B. Hess, Ред. Cham: Springer International Publishing, 2021, сс. 203–220

304

L. Berlant и M. Warner, «Sex in Public», Critical Inquiry, т. 24, вып. 2, сс. 547–566, 1998.

305

D. Seamon, «Architecture and Phenomenology»

306

H. Lefebvre, Ł. Stanek, R. Bononno, и H. Lefebvre, Toward an architecture of enjoyment. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2014.

307

В английском варианте текста часто используется слово joy, которое на русский переводится как «радость» или «удовольствие». Я использую «радость», но хочу отметить, что слово joy важно ещё в контексте black-феминизма, там оно часто описывает особую радость коллективной работы или проведения времени вместе, — это отлично ложится на темы этой главы.

308

P. Sendra, R. Sennett, и L. Hollis, Designing disorder: experiments and disruptions in the city. London; New York: Verso, 2020.

309

A. Betsky, Queer space: architecture and same-sex desire, 1st ed. New York: William Morrow & Co, 1997.

310

N. Oswin, «World, City, Queer: Introduction», Antipode, т. 47, вып. 3, сс. 557–565, июн. 2015

311

L. March, «Queer and trans geographies of liminality: A literature review», Progress in Human Geography, т. 45, вып. 3, сс. 455–471, июн. 2021

Content

Виктор Вилисов
ПОСТЛЮБОВЬ
Будущее человеческих интимностей

После любви

Внимание со стороны

Держать себя в руках

Быть нормальными

Быть счастливыми

Сиблинги-убийцы

Патриархат

Капитализм

Текучие границы

Изобретение гетеросексуальности

Биополитика гендера

100 % женщины

Хроники гетеропессимизма

Гендер-шоу

Техники (любящего) взгляда

Любовь

Аматонормативность

Тирания близости

Жестокий оптимизм

Секс

Либидинальная экология

Секс, или невыносимое

Мутации желаний

Культуры несогласия

Миграция

Семья

Самое опасное место

Родная кровинушка

Дети-киборги

Киншип

И другие технологии

В интернете знают, кто мне нравится

Магическое мышление

Критическая теория технологий

Как фотоны трогают себя

Таблетки и порошки

Теория Q

Генеалогия квира

Провал

Время

Утопии

Сцены насилия и дружбы

Может быть жестокой

Заговор против мужчин

И больше не дерись

Где мы

В городе

На окраине

Избранная библиография / благодарности

Примечания