Джули Хесслер

Социальная история советской торговли. Торговая политика, розничная торговля и потребление (1917–1953 гг.)

Посвящается Алексу

Julie Hessler

Social History of Soviet Trade

Trade policy, retail practices, and consumption, 1917-1953

Princeton University Press

2004

Перевод с английского Дмитрия Лупича, Фатимы Таутиевой

© Julie Hessler, text, 2007

© Stanford University Press, 2007

© Д. Лупич, перевод с английского, 2021

© Ф. Таутиева, перевод с английского, 2021

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет, ООО «Библиороссика», 2022

Предисловие

Существует ли более суровый приговор коммунистической экономической системе, чем пустые полки советских магазинов? В поздние годы перестройки, когда проект этой книги впервые зародился в сознании автора, в продуктовых магазинах СССР можно было застать доходящие до потолка башни рыбных консервов всего двух видов и, возможно, немного запылившиеся макароны на развес. В аптеках изредка появлялись аспирин и туалетная бумага, а например, о тампонах покупательницы могли только мечтать. В магазинах электроники не было буквально всех бытовых приборов, так изменивших жизнь потребителей в обеспеченном обществом: вместо этого предлагались ужасающие настольные лампы, причем лампочки для них завозили от случая к случаю и половина оказывалась неисправной. Иностранцы не могли не поражаться организации розничной торговли: чрезмерная специализация продуктовых магазинов и отделов приводила к тому, что, как ни старайся, в любом случае приходилось стоять в отдельных очередях за молоком, за хлебом и за чечевицей. Еще зарубежные гости могли увидеть огромные пустые залы, где продукты располагались только вдоль одной стены за кассовой стойкой или на неприглядном, закрытом стеклом прилавке; могли наблюдать три очереди: первая – чтобы выбрать товар, вторая – чтобы его оплатить, третья – чтобы забрать. Не укрылись бы от их внимания и мрачного вида продавец, и перерывы на обед и ежемесячные «санитарные дни» или закрытие «на учет», и постоянная нехватка сдачи у кассиров и их категорические отказы оставить сдачу себе, и нехватка упаковки и пакетов. Не менее удивительным было осознавать, что в Одессе, где работало крупное предприятие по изготовлению зонтов, на рынке невозможно было найти зонт, или видеть, как коллеги-ученые по одному выходят из читального зала архива и возвращаются из буфета с замороженной курицей, которая потом оттаивала, лежа рядом с уникальными документами почти на каждом столе. Или быть свидетелем того, как в начале 1990-х моя знакомая, которая работала секретарем в недавно приватизированной строительной компании, была вынуждена разбираться с поставкой двух тонн лука – отголоском длительного сотрудничества компании с совхозом. Сваленный в вестибюле офиса лук начал гнить, и моей знакомой пришлось искать способ избавиться от этой зловонной кучи – не было ли это буквально метафорой судьбы советской смычки, органической связи между крестьянами и пролетариатом, которая, казалось бы, являлась фундаментом коммунистического государства?

А еще были уличные торговцы: в начале 90-х в центре Москвы нельзя было сделать ни шагу, чтобы не пришлось лавировать между двумя рядами лоточников, сгрудившихся по обе стороны тротуара. Нельзя сказать, что они приставали к прохожим – уличная торговля в то время была делом молчаливым, – но зато они всегда протягивали один или два товара, по-видимому, выбранных наугад, чтобы вы на них посмотрели: пожилая крестьянка предлагает десяток яиц; кто-то держит в руках бутылку водки или две палки копченой колбасы; шерстяные шали, несколько лифчиков, лак для ногтей, пара ботинок… Хотите примерить ботинки? Продавец достанет кусок потрепанного гофрокартона и положит его перед вами на подтаявший снег. И вот вы пытаетесь снять свои сапоги на этом самодельном коврике, не растеряв свои сумки и не потеряв равновесия. Одновременно вы пытаетесь решить, действительно ли настолько плохо купить ботинки на два размера больше; пытаетесь понять, насколько сможете сторговаться; и потом пытаетесь заплатить и уйти до того, как у вас отмерзнут пальцы. Все это – и я еще даже не упомянула рынки и магазины «Березка», предназначенные только для иностранцев, о которых тоже можно рассказывать часами! – было безумно захватывающе для молодого американского исследователя. Когда приятели по тридцатому или сороковому разу рассказывали, как «раньше у нас все было», оставалось только с недоверием качать головой.

Эта книга о том, как розничная торговля развивалась «раньше». Однако это не совсем то «раньше», которое имели в виду мои друзья, говоря о времени, когда все действительно работало лучше. Речь пойдет о периоде, охватывающем зарождение и эволюцию советской торговой системы с 1917 по 1953 год. Из любопытства я бы, может, и хотела довести рассказ до 1980-х, но я и так уже прыгнула выше головы в ходе этого проекта. Моя докторская диссертация, которую я закончила в 1996 году, принесла мне больше разочарования, чем удовлетворения. С тех пор я провела множество дополнительных изысканий, и теперь я знаю гораздо больше. Поэтому, несмотря на то что основные темы этой книги – создание и развитие социалистической розничной торговли, взлеты и падения частной торговли, особенно мелкой розницы; изменения потребительских привычек и наклонностей – освещались и в моей диссертации, подход к этим темам в книге принципиально новый.

За этот период у меня накопились долги – личные, интеллектуальные, материальные. В начале работы над моей докторской диссертацией в 1991–1992 годах я получила финансирование от Чикагского университета, который наладил программу обмена с Российским государственным гуманитарным университетом, а в 1992–1993 годах – стипендию программы Фулбрайта в сотрудничестве с Советом международных научных исследований и обменов (IREX). Диссертационная стипендия от Фонда Эндрю Меллона (который ранее спонсировал мою дипломную работу) и Совет по исследованиям в области общественных наук обеспечили финансирование моей двухлетней работы. Позже, после перевода в Орегонский университет, я провела полсеместра, исследуя и оформляя свои выводы в Институте Кеннана для углубленных исследований России, а затем еще полсеместра – на базе Орегонского центра гуманитарных наук. Благодаря гранту для младшего профессорско-преподавательского состава я получила финансирование своей летней научной поездки в Россию, a IREX спонсировал еще две поездки. И наконец, еще одна стипендия фонда Меллона позволила мне провести незабываемый и продуктивный 1999/2000 академический год в Институте перспективных исследований в Принстоне (штат Нью-Джерси). Я бы хотела выразить искреннюю благодарность Шейле Фицпатрик, Бобу Дэвису, Льюису Сигельбауму и Джоан Нойбергер за рекомендации для института, Джеку Матлогу за содействие в институте и Вере Толц и Йораму Горлицки за поддержку и за вычитку моих черновиков.

В моей интеллектуальной и профессиональной деятельности больше всего я обязана моему научному руководителю Шейле Фицпатрик. Ее подход к обучению студентов задает непревзойденный стандарт: она заставляла своих студентов с головой нырять в советские источники; поощряла исследования, организуя еженедельные семинары по российской истории; мгновенно (за ночь!) присылала свои подробные замечания к докладам и главам диссертации и всегда была готова оказать профессиональную помощь и дать совет. Особо стоит отметить то, что она всегда поддерживала интеллектуальную свободу. Шейла создала в Чикаго интеллектуальное сообщество, не основывая при этом «школу им. Фицпатрик». Сегодня, спустя семь лет, я не могу не превозносить такой подход. Хотя я не могу точно сказать, когда я получила больше знаний, в годы обучения в Чикаго или после, но чувство открытия определенно ощущалось в то время более явственно. Отчасти тому способствовали события, происходившие в бывшем Советском Союзе, но больше всего то, что мы постоянно делились своими находками. Мои сокурсники Гольфо Алексопулос, Мэтт Пейн, Мэтт Леной, Джон Бон, Джон Маккэнон, Молли Пайл, Крис Бертон, Джеймс Харрис, Джош Сэнберн и Джули Гилмор сыграли важнейшую роль в моем обучении. Кроме того, на мое интеллектуальное развитие серьезнейшим образом повлияли два человека, которые также были частью чикагского кружка. Один из них – Терри Мартин, чья работа на тему национальной политики сформировала мое понимание советского политического устройства; второй – мой муж, Алекс Дракобли, чья критическая проницательность и обширные исторические познания непрерывно обогащали и развивали мои собственные.

Эта книга получилась гораздо тоньше, чем мне бы хотелось. Мне пришлось значительно урезать рукопись для публикации, и многие детали, цитаты, дополнительные аргументы и примеры в процессе были вычеркнуты. Больше всего пострадали примечания. Для самых ревностных читателей я восстановила вычеркнутые пояснения и сведения в серии приложений, которые можно найти в интернете по ссылке URL: http://darkwing.uoregon. edu/~hessler (дата обращения: 24.06.2021). На сайте более подробно освещены следующие темы: (а) кооперативы: обзор литературы и критический разбор источников; (б) «Кредит-Бюро»: база данных и его создание; (с) производство и продажа водки; (д) данные о бюджетах домохозяйств и тенденции в области потребления; и (е) судебные дела и рынок.

В завершение я бы хотела выразить свою благодарность еще нескольким людям и учреждениям: Софии Викторовне Сомоновой и ее ассистенткам (Тане, Насте и Инне) из Государственного архива Российской Федерации, а также Галине Кузнецовой за радостные перерывы на обед и неоценимую помощь; Джиму Мору, Квинтарду Тэйлору и Дэниелу Поупу, занимавшим в разное время пост заведующего моей кафедрой, за их поддержку и готовность давать мне время на отдых; Мэтту Леною за комментарии к введению; Дону Фильцеру за предоставленные данные и идеи для седьмой главы, которая позже была опубликована в журнале Europe-Asia Studies, и я благодарна за согласие, данное мне редакцией журнала, на повторную публикацию главы в этой книге с небольшими изменениями; а также Бригитте ван Рейнберг, которая верила в мою рукопись и помогала мне до самой публикации. Книга посвящена Алексу, и я лишь надеюсь, что написание следующей будет менее мучительным.

г. Юджин, сентябрь 2002 г.

Введение

Легко забыть, что еще в 1940-х годах советской экономикой восхищались. Невероятные темпы роста, которые демонстрировали добывающая и тяжелая промышленности СССР в разгар мировой депрессии, и последующая стремительная мобилизация во время войны привели к тому, что коммунизм стал казаться реальной экономической альтернативой пребывающему в глубоком кризисе капитализму Западной Европы и Соединенных Штатов. Даже такие критически настроенные против советского «коллективизма» экономисты, как Фридрих фон Хайек и Йозеф Шумпетер, увидели в нем знамение будущего. В послевоенные годы социалистические партии западноевропейских стран национализировали ключевые отрасли промышленности и средства коммуникации, расширили программы социального обеспечения и вынесли на обсуждение идею дополнительного налога на богатство. Для решения насущных проблем послевоенного восстановления и для содействия дальнейшему экономическому развитию во многих странах были поддержаны методы «планирования», то есть плановой экономики. Несмотря на то что в точности списанная с советской модели «командная экономика» за пределами социалистического лагеря была отвергнута, «административная экономика» правила там бал: варьируясь от страны к стране, сформировался политический консенсус вокруг идей экономиста Джона Мейнарда Кейнса о контрциклическом характере инвестирования, управлении спросом, модернизации, полной занятости и контролируемом государством экономическом росте.

Каким далеким временем это кажется сейчас! Между «тогда» и «сейчас» – целая пропасть. «Славное тридцатилетие», «немецкое экономическое чудо», «итальянское экономическое чудо» – как ни назови, этот экономический бум преобразил Северную Америку, Японию и Западную Европу в 1950-х и 1960-х годах. Из эпохи добычи и производства угля и стали экономики этих регионов шагнули в эпоху доступных потребительских товаров, электроники, сферы услуг и информационных технологий. Вопреки распространенному заблуждению, расцвет экономики в послевоенный период не обошел стороной государства Восточной Европы и Советский Союз. Уровень жизни в этих странах также рос благодаря глобальной сельскохозяйственной «зеленой революции» и подъему промышленности. Тем не менее это развитие было не таким ярким, как в странах Запада. Производительность промышленности в СССР вскоре начала стагнировать, новые технологии в основном применялись в военно-промышленной отрасли. В таких условиях сложно усмотреть новую «потребительскую» парадигму[1]. Возможно, Советский Союз и преодолел времена «затягивания поясов», подобно странам Запада, но «изобилие» там все еще оставалось недостижимым. Некоторые историки даже утверждают, что именно обманутые желания потребителей в итоге послужили причиной падения советского режима.

Серьезные исследования, проводившиеся в 1950-х и 1960-х годах, опровергли позитивную оценку сталинской экономической модели, распространенную в первые послевоенные годы. В Соединенных Штатах значительную часть таких исследований финансировало федеральное правительство, заинтересованное в демонстрации слабостей своего соперника в холодной войне[2]. В то же время исследователи этого периода, акцентируя внимание на таких вопросах, как реальный национальный доход, реальная заработная плата и человеческие потери, понесенные в ходе сталинской индустриализации, затрагивали те же темы, что беспокоили зарождающееся общество потребления. Теперь об успехе экономической системы судили не по объему выпуска угля и стали, а по ее способности обеспечивать потребителей постоянно расширяющимся ассортиментом товаров. Несмотря на какофонию споров ученых о методах расчетов и точности советской статистики, в одном выводе все были единодушны: советская экономическая система в целом, в особенности период форсированной индустриализации, была признана вовсе не беспрецедентным экономическим успехом, а фиаско.

Американские исследователи 1950-1960-х годов, как и некоторые из советских ученых того же периода, значительно углубили наши знания о развитии советской экономики[3]. Однако неудивительно, что такие работы несут в себе отпечаток времени и места их написания, будь то настойчивость советских ученых в утверждении неотвратимого перехода от «капитализма» через «строительство социализма» к «развитому социализму», а затем и к «коммунизму» или тщательные попытки американских исследователей проводить экстраполяцию на основе ограниченной статистической базы. Так или иначе, поразительно, что мы до сих пор продолжаем пользоваться (с минимальными корректировками) представлениями о развитии советской экономики, выработанными в разгар холодной войны. Отчасти это связано с тем, что американские экономисты, авторы ранних исследований в этой области, естественным образом перешли к более актуальным проблемам, среди которых можно назвать военно-промышленный комплекс брежневского периода, неформальный сектор советской экономики, причины ее застоя и т. д. В то же время американские историки Советского Союза оказались вовлечены в ожесточенные споры о состоятельности социальной истории в условиях «тоталитаризма», по большей части оставляя экономические вопросы за скобками.

В Великобритании ситуация была иной. Историки часто обращаются к традиции «западной» историографии в противовес советской науке, но в реальности эта традиция не была единой. В Великобритании, как и в СССР, экономическая история в 1970-1980-х годах оставалась важнейшей частью исторических изысканий[4]. В частности, множество важных монографий было опубликовано в рамках «Проекта о советской индустриализации» центра по изучению России и Восточной Европы Университета Бирмингема. В отличие от своих коллег из Гарварда и RAND, авторы из Бирмингема тяготеют к «мягкой» экономической истории: они серьезно относятся к количественным данным и прилагают много усилий для поиска и оценки советских статистических источников, но при этом используют экономический анализ не как самоцель, а как точку входа для изучения социальной, институциональной и политической истории. Как недавно отметил Роберт Уильям Дэвис, говоря о самом себе, исследователи из Бирмингема часто вдохновлялись социалистической политической повесткой. Несмотря на то что их визитной карточкой является скрупулезный эмпирический подход, часто в их работах можно различить марксистский понятийный аппарат, а также присутствующие на заднем плане существенные политические вопросы: может ли что-то из советского опыта быть использовано для современного социализма? Что можно считать достижениями Советского Союза и что именно пошло не так?[5]

Настоящая работа написана с выраженной немарксистской точки зрения, однако она похожа на исследования Бирмингемской школы своей темой и ее трактовками. В ней отзывается аргумент Моше Левина о роли кризисов в сложной динамике исторических изменений[6]. В ней слышны отголоски настойчивой позиции Владимира Андрле относительно центральной роли денежных доходов в определении уровня жизни, высказанной вопреки расхожему мнению о том, что все сводится к социальным льготам и доступу к благам [Andrle 1988]. В исторических вопросах эта работа обращается к Станиславу Свяневичу и его анализу регулирования спроса в Советском Союзе, в котором фундаментальная структурная роль отводится дискриминации крестьян и репрессиям [Swianiewicz 1965]. Эти и другие сходства в трактовке, которые я едва осознавала в процессе написания книги, однозначно ставят данную работу в один ряд с приверженцами бирмингемской традиции. В моей книге вопросы, методы и опора на архивные материалы, характерные для социальной и политической истории, применены к экономическим темам (розничной торговле, распределению и широкому потреблению), и эти инструменты используются, чтобы по-новому взглянуть на формирование советской экономики. Непосредственным внешним причинам, в том числе таким разнородным факторам, как борьба за власть и политические решения на том или ином этапе советской истории, социальная психология и краткосрочные экономические условия, уделено в моей книге столько же внимания, сколько и любой «глубокой системной логике». Читатели не найдут в этой книге свидетельств в подтверждение мнения Яноша Корнай о том, что, когда Коммунистическая партия достигает безраздельной власти, эта историческая конфигурация задает «генетический код», который передает главные характеристики системы каждой ее клетке [Корнай 2000]. Вместо этого (хотя, конечно, это не более чем убеждение историка) они найдут свидетельства того, что, если бы политические деятели и даже рядовые граждане в определенные моменты истории принимали иные решения, ее итоги могли быть иными.

Что можно почерпнуть из новой социальной и политической истории экономики потребления? Значительная часть моей информации затрагивает конкретные детали. Однако это исследование предлагает новую интерпретацию основных аспектов развития советской экономики, среди которых отношения между новой экономической политикой (НЭПом) и предшествующими ей и сменившими ее экономическими структурами; значение так называемого «Великого перелома»; теоретическая и практическая роль рынка на различных этапах экономического развития; социальный аспект советской торговой политики; подходы политических деятелей к ценообразованию и так далее. Некоторые из этих тем в кратком виде изложены далее.

Два режима советского социализма

Применительно к теме торговли некорректно говорить о «сталинизме». В период сталинской диктатуры потребительская экономика функционировала не в одном, а в двух режимах, и поскольку эти режимы также характерны для советского социализма в периоды Гражданской войны и НЭПа, я не буду использовать данный термин. Оба режима обладали общими характеристиками, которые объединили тридцатипятилетний период от большевистской революции до смерти Сталина в одну целостную эпоху. Одним из таких объединяющих факторов была опора правительства на репрессии как на рутинный инструмент управления экономикой. Осуществление репрессий было характерно для обоих режимов советского социализма в первые десятилетия новой власти; это обстоятельство отделило Ленина и Сталина от тех, кто руководил страной после смерти последнего. Среди других объединяющих характеристик этих режимов – огромная, но никогда не исключительная, роль государства в производстве, распределении и сбыте продуктов питания и потребительских товаров; государственная монополия на железные дороги, речной транспорт и внешнюю торговлю; существование розничной торговли в рамках социалистического сектора, представленного государственными и кооперативными экономическими субъектами, а также наличие частной торговли в виде уличных рынков; ограниченная материальная база страны. Ни одна из этих характеристик не была отличительной особенностью ни одного из режимов советского социализма по отдельности, и тем более военного коммунизма, НЭПа или любого другого временного отрезка сталинского периода. Скорее, все это было типично для эпохи в целом.

Принципиальное различие двух режимов социализма заключалось в состоянии экономики. Согласно архивным документам, продовольственные кризисы возникали то в одном, то в другом советском регионе на протяжении почти всего рассматриваемого периода (за исключением лишь пары спокойных лет), однако наиболее ярко выделяются масштабные вспышки голода 1921–1922, 1932–1933 и 1946–1947 годов. Каждый раз голод являлся кульминацией многолетнего экономического и политического кризиса, включавшего, помимо всего прочего, милитаризацию продовольственного снабжения и распределения «товаров первой необходимости». Для наших целей можно выделить кризисный режим, определявший поставки и распределение продовольствия и потребительских товаров, поведенческие модели потребителей в 1917–1922, 1928–1933 и 1939–1947 годах (и в промежуточные годы поблизости от охваченных голодом районов), и режим восстановления, или нормализации, который действовал все остальное время. До 1950-х годов нормализация не приводила к стабильности: вместо этого сочетание внутренних и внешних факторов толкало этот маятник обратно к фазе кризиса.

Кризисный режим социализма как элемент политики предполагал применение государством мер по монополизации товарных потоков. Каждый раз его движущей силой выступали местные чиновники, которым приходилось сталкиваться с влиянием обостряющегося дефицита на общественный порядок. Городские власти были склонны начинать с того, что налагали ограничения на покупки, но быстро переходили к рационированию, в рамках которого разным классам потребителей выдавались карточки в соответствии с системой, разработанной во время Гражданской войны. Каждый раз Кремль в конце концов распространял применявшиеся в отдельных городах меры по всему СССР и вводил дополнительные льготы для наиболее значимых городских потребителей через сеть магазинов и столовых на рабочих местах. Следствием подобного распределения явилась открытая дискриминация потребителей из сел и деревень, которым почти всегда был перекрыт доступ к дефицитным товарам в городских магазинах, в то время как сельские магазины получали поставки в ходе проведения все более милитализированных «заготовительных кампаний», т. е. закупок сельскохозяйственной продукции государством и кооперативами по цене ниже рыночной. Еще одним следствием была война, объявленная государством рынку. Несмотря на то что частная торговля неосновными продовольственными продуктами и подержанными товарами, а также товарами собственного изготовления или просто широкодоступными на рынке не была объявлена нелегальной, кризисный режим приводил к резкому усилению гонений на частных торговцев и попытке вовсе исключить рынок из схемы распределения продовольственных и промышленных товаров первой необходимости. Ближайшими аналогами «кризисного социализма» являются экономические режимы стран Центральной Европы, пострадавших во время двух мировых войн и их последствий[7]. Это неудивительно: два из трех кризисов, которые пережила Советская Россия и СССР, стали следствием тех же самых войн, а третий совпал с Великой депрессией, которая вспыхнула за рубежом.

Возвращаясь к политическому аспекту и его влиянию на экономику, можно отметить одно удивительное обстоятельство: от кризисного экономического режима в СССР всегда отказывались прежде, чем наступал пик кризиса. В 1921, 1931–1932 и 1946–1947 годах систему централизованного распределения свернули, когда голод только усиливался. Политика нормализации и сама нормализация экономических условий и потребительского поведения никогда не совпадали по времени. Программа восстановления, предложенная государством, каждый раз включала децентрализацию снабжения и принятия решений, стабилизацию валюты, восстановление роли денег как главной единицы стоимости и фактора доступа потребителей к товарам, снижение и возможное упразднение гарантированных пайков, а также либерализацию политики по отношению к рынку. Отчаянное положение экономики, которое каждый раз служило фоном для таких реформ, привело к тому, что многие западные и постсоветские историки описывали их как «стратегическое отступление»[8]. Советские ученые, напротив, подчеркивали, насколько реформы соответствовали долгосрочным целям модернизации и экономического роста, которые ставили Ленин или Сталин и которые, разумеется, были необходимы для социализма как такового[9]. С оговорками, но мое мнение ближе к точке зрения советских исследователей, чем изложенные ранее позиции их западных коллег. Не стоит забывать, что не только политика нормализации, но и сам кризисный режим социализма вводился через серию чрезвычайных мер. В ранние годы советской власти подобные меры находили идеологических сторонников в правительстве, однако в то же время другие большевистские лидеры, например А. И. Рыков и, пожалуй, сам Ленин, видели в регламентации распределения шаг назад, а НЭП приветствовали, видя в нем движение вперед. В последующие десятилетия это утверждение также было верно в отношении Сталина: когда он сформулировал свое видение социализма в условиях экономики потребления, он решительно отверг кризисный режим в пользу подхода, более близкого политике НЭПа.

НЭП положил начало будущему развитию социалистической экономики, совместив значительное присутствие в ней государства с рыночными механизмами и институтами. Как нам хорошо известно, многие из этих достижений были упразднены во время второго эпизода кризисного социализма, сталинского «Великого перелома». Однако не так хорошо известен масштаб восстановления рыночных механизмов в социалистической экономике во время последующей затем фазы нормализации. В секторе снабжения, например, товарные биржи и ярмарки 1920-х годов, может, и не открылись после принудительного закрытия в 1930–1931 годах, зато появились оптовые базы, которые в итоге их заменили: их целью было оптимизировать социалистический рынок, а не покончить с ним. Более того, как и в 1920-х годах, официальные оптовые учреждения обеспечивались работой по прямым договорам между промышленными сбытовыми организациями, заводами или крестьянскими хозяйствами и распределительными сетями социалистического сектора. Дэвид Ширер обратил внимание на такую рыночную практику в советской тяжелой промышленности, заявив, что они подрывали заявленную цель режима – построение плановой экономики. По словам Ширера, эта практика привела к тому, что «то, что появилось в 1930-х годах… было командно-административной экономикой, но не плановой» [Shearer 1996: 236]. Несомненно, это отчасти связано с различием между двумя секторами, однако в торговле практики рынка не считались несовместимыми со строительством социализма. Хотя и здесь найм разъездных торговых агентов (наиболее распространенный способ обхода чрезмерно жестких структур снабжения) неоднократно подвергался критике со стороны будущих рационализаторов. Дело в том, что в 1935–1938 и 1948–1953 годах, а также в 1921-1928-м государственное и кооперативное снабжение как на практике, так и в теории было организовано на основе покупок, продаж и решений, принимаемых управляющим лицом, а не на плановом распределении фиксированной квоты товаров.

Руководящие круги, напротив, не хотели отказываться от контроля над ценами: в этом вопросе советский социализм резко расходился с нормами рыночной экономики. Даже во время НЭПа власть вскоре вновь обратилась к политике вмешательства в ценообразование «наиболее важных» категорий товаров, хотя первый шаг к нормализации и состоял в стабилизации валюты и, следовательно, в освобождении цен. Эти интервенции в рыночную экономику запускали порочный круг: искусственно заниженные цены в социалистическом секторе приводили к дефициту, который, в свою очередь, вел к росту спроса на эти товары в частном секторе, на что частные розничные торговцы отвечали повышением цен, дабы уравновесить спрос и предложение. Товары неизбежно перетекали из регулируемых в нерегулируемые розничные сети, из-за чего враждебность большевиков к рынку усиливалась, заставляя их вновь пытаться директивно снизить цены[10]. По мере того как усиливались дефицит и дестабилизация, вмешательство властей становилось все более радикальным. Конечная точка – кризисный режим социализма – не была ни запланированным, ни желаемым результатом. Однако чиновники, ответственные за экономическую политику, следовали аналогичному курсу регулирования цен и в конце 1930-х годов, что привело к тем же последствиям, и более того – снова вернулись к нему в послевоенные годы.

Итак, подведем итог: период с 1917 по 1953 год целесообразно рассматривать как циклическую модель сменяющих друг друга фаз кризиса и восстановления, который был окончательно разорван только в конце этого периода. Исследование этой модели положено в основу этой книги: в ней на примере трех затяжных кризисов, вызванных поочередно революцией, сталинским «реформированием национальной экономики», войной и их последствиями, разбирается взаимосвязь между долгосрочными планами и краткосрочными обстоятельствами в развитии торговой политики, а также между угрожающей нехваткой ресурсов, случаями дефицита и экономическим ростом. Я считаю, что за исключением революционного периода, когда позиции советских политических руководителей не были полностью согласованы, во время фазы восстановления каждого экономического цикла они преследовали свои принципиальные цели в отношении снабжения, заработной платы и цен, торговых кадров и организации розничной торговли – и были гораздо менее последовательны во время фазы кризиса, когда требования экстренного управления отодвигали менее приоритетные задачи в сторону. Учитывая современное распространение сетевых магазинов, кооперативов и универмагов на Западе, я также утверждаю, что некоторые из стратегий советского руководства соответствовали тенденциям модернизации мировой розничной торговли. Советские лидеры воспользовались преимуществами экономии за счет роста производства; в условиях рынка, при применении иного сочетания политических мер, в это время могли бы быть заложены основы эффективной системы социалистической торговли. То, что этого не произошло к концу жизни Сталина, я объясняю слабостями советской ценовой политики, ограниченной ролью частного предпринимательства и рынка и, прежде всего, тягой к использованию кризисных методов экономического управления при обнаружении первых признаков дестабилизации на рынке продовольствия и потребительских товаров. Советская торговая политика всегда была готова мгновенно отреагировать на любое изменение обстановки: в своих политических предпочтениях Ленин и особенно Сталин опирались на экономическую рациональность, но их политическая культура была сформирована под влиянием тягот и лишений Гражданской войны.

Покупатели, продавцы и социальная история торговли

Эта книга пока была представлена лишь как исследование крупномасштабных структурных изменений в политической экономии коммунизма. Однако она также посвящена людям, чья деятельность формировала и отражала эволюцию экономики в целом. Циклическая модель периодов кризиса и восстановления, как и изменение структуры советской торговли, оказала глубокое влияние на повседневную жизнь советских граждан, которые почувствовали изменения не только как покупатели, но и как продавцы. Крестьяне, в 1939 году все еще составлявшие 46 % населения, продавали свою продукцию на протяжении всего рассматриваемого в настоящем исследовании периода. Во времена кризиса к их числу добавлялись практически все городские жители, которые распродавали излишки своего имущества, покупали и перепродавали дефицитные товары или продавали кустарные изделия на базарах, чтобы покрыть расходы, связанные с растущими ценами на продовольствие. Обширные исследования бюджетов домашних хозяйств, проводившиеся Центральным статистическим управлением (в разные годы оно называлось ЦСУ СССР, ЭСС – Экономико-статистический сектор, ЦУНХУ – Центральное управление народно-хозяйственного учета), позволяют количественно оценить роль выручки от эпизодических продаж в доходах рабочих, конторских служащих и управленцев или работников технических специальностей в годовом исчислении. В наиболее острые фазы экономического кризиса до 30 % этих доходов приходилось на неофициальную торговлю. В контексте социальной истории первой половины советской эпохи это означает, что уличные базары, где происходила основная часть случайных продаж, сохраняли культуру очного обмена, который не был односторонним. И горожане, и крестьяне участвовали в торговле в качестве как покупателей, так и продавцов. Высокие рыночные цены на продукты вынуждали горожан прибегать к мелкой торговле, и это мешало им отождествлять себя с крестьянами, однако далеко не все крестьяне извлекали выгоду из нехватки продуктов – сама универсальность рыночной торговли в эти периоды делала ее своего рода культурным клеем.

Торговая активность усиливалась и затухала вместе с наступлениями и отступлениями очередного экономического кризиса; по мере того как кризисный период завершался, те наемные работники, чей основной доход составляла не торговля, уходили с рынка, и на нем оставалась только более малочисленная группа продавцов кустарной продукции, лоточников и профессиональных торговцев. Новая экономическая политика отличалась тем, что в ее рамках была легализована деятельность представителей этой последней группы, которая в 1920-е годы была гораздо более многочисленной и разнообразной, чем во время двух последующих фаз восстановления. О торговцах эпохи НЭПа можно найти информацию в различных отделах советских архивов: по кредитным записям удалось восстановить истории частных предприятий эпохи НЭПа для третьей главы, а из данных системы уголовного правосудия я почерпнула большую часть моих сведений о деятельности отдельных торговцев после 1930 года[11]. В этом принципиальное различие между эпохой НЭПа и более поздним периодом, и, подчеркивая преемственность «Великого перелома», я не собираюсь преуменьшать значение этого различия. Однако именно преемственность не была должным образом освещена в историографии, хотя при этом она самым неожиданным образом проявлялась в частной торговле на протяжении всего исследуемого периода. Изучение составляющих коммерческого успеха в контексте НЭПа указывает на то, что многие виды частных предприятий сохранялись в последующие десятилетия, пусть и претерпевая изменения, сокращение объемов деятельности и часто оказываясь вне закона. Это еще более верно в отношении факторов коммерческого провала: особенно в провинциальных захолустьях Советского Союза обнищавшие торговцы эпохи НЭПа зарабатывали себе на жизнь в тех же экономических нишах и теми же методами, которые позднее будут использовать обнищавшие представители неформальной торговли.

В этом исследовании в качестве важной категории социального анализа резко выделяется бедность[12]. Первоначально концептуальной рамкой, которую я прилагала к потребительской стороне торговли в рамках этого проекта, было то, что я назвала культурой дефицита. Это совокупность поведенческих реакций на дефицит, которые приобрели (по крайне мере согласно моим представлениям) определенную степень автономии по отношению к материальным условиям, лежащим в их основе[13]. Дефицит действительно неотступно преследовал экономику потребления на протяжении всего этого тридцатипятилетнего периода, однако теперь я рассматриваю его как историческую проблему, а не как объяснительный фактор. Дефицит был результатом запланированного дисбаланса между заработной платой и ценами – почти постоянной чертой экономической политики, проводимой государством, а также характера и движущих сил, присущих бюрократизированному производству[14]. Этот аргумент ставит интересные вопросы об экономических приоритетах советской власти и о формировании советской политики, но также он подчеркивает, насколько бедность ограничивала возможности потребителей. Большинство домохозяйств имели в своем распоряжении крайне небольшой объем дискреционных доходов. В результате, как правило, дефицитными оказывались самые низкокачественные и дешевые товары, в то время как более дорогие пылились на полках. Дефицит углублял пропасть между богатыми и бедными, так как покупатели при деньгах зачастую могли просто заплатить сверх назначенной государством цены, чтобы избежать многочасовых очередей.

Что касается культуры, то это тот аспект, который, безусловно, трудно распознать в поведении потребителей в кризисные периоды. Кризис изменял модели потребления и способы приобретения товаров абсолютно предсказуемым образом: описание поведения толпы во время одного из периодически возникающих продовольственных кризисов в Индии, сделанное экономистом Амартией Сеном, применимо к любому из советских кризисов, как и рассуждения Питирима Сорокина о голоде как факторе человеческого поведения[15]. Накопительство и паническая скупка вещей характерны для начального периода кризиса, когда запасы еще не исчезли полностью. В этот период также учащались кражи из магазинов, со складов и из транспорта; цены на свободном рынке резко вырастали; граждане, имеющие желаемые товары, отправлялись в ближние или дальние деревни, чтобы обменять их на продовольствие; голодающие жители наводняли города в надежде облегчить свою участь. Потребление продуктов питания и промышленных товаров ухудшалось как количественно, так и качественно. Наконец – ив этой работе я смогу продемонстрировать это с большей точностью, чем это делают встречавшиеся мне существующие работы, посвященные продовольственным кризисам и привычкам потребления в контексте любой страны, – граждане расходовали все большую часть своих доходов в рамках частного сектора рынка (иногда называемого черным рынком) и тратили все больше времени как на покупку, так и на продажу товаров. Такие изменения в поведении, вызванные адаптацией к кризисным реалиям, включали в себя очень мало специфически русского или социалистического. Однако именно они сформировали кризисный режим социализма как совокупность стратегий, и это объясняет, почему акцент в кризисные годы делался на два рычага: репрессии и бюрократический контроль.

В периоды восстановления рост доступности товаров в магазинах и сопутствующее ему падение рыночных цен повышали покупательную способность граждан. Соответственно, совокупный спрос расширялся и охватывал все более разнообразные интересы, поскольку теперь и менее обеспеченные потребители могли учитывать свои личные вкусы. Конечно, диверсификации потребления препятствовало снижение личного благосостояния, которое было побочным продуктом классовой борьбы во время двух первых крупных кризисов, выделяемых в этой книге; свою роль также сыграла ликвидация частных магазинов. Несмотря на эти препятствия, в конце 1920-х, в конце 1930-х и в период после 1948 года оживленная торговля предметами роскоши и редкими товарами поддерживалась как в частном, так и в обобществленном секторах. Это не значит, что советское общество стало обществом потребления: заинтересованность в обозначении своего социального статуса и выражении индивидуальности через потребительский выбор, определяемая некоторыми исследователями как существенный компонент современного консьюмеризма, оставалась доступной лишь незначительному числу советских покупателей[16]. Тем не менее в каждом из периодов восстановления мы можем заметить сдвиги в сторону общества потребления. Возможно, самым поразительным было то, как бремя необходимости совершения покупок облегчалось новообретенным удовольствием от этого процесса. Удовлетворяя массовый спрос на досуг, уличные рынки в периоды восстановления предлагали разнообразные развлечения; их предоставляли также частные магазины, бары и бильярдные в 1921–1930 годы и их менее известные аналоги 1945–1948 годов. В начале 1930-х годов даже государство попыталось захватить рынок предметов роскоши через свои новые «премиальные» магазины и сети с приятной атмосферой.

Сельские потребители оставались в стороне от этих событий как по причине бедности, так и из-за их ограниченного доступа к товарам. Каждый из трех кризисов вызывал резкое сокращение розничной инфраструктуры, и каждый раз сельские магазины открывались заново последними. Центральное правительство уделяло внимание этой проблеме в 1923,1936–1938 и 1949 годах, но рекомендации и декреты, изданные в это время, не были подкреплены ни достаточным финансированием, ни угрозами принудительного исполнения. В критических ситуациях интересами деревни жертвовали в первую очередь. Даже в периоды нормализации в сельской местности магазинов было гораздо меньше, и они обладали более скудным ассортиментом, чем в городах, а цены на товары устанавливались гораздо выше. Торговые сети усугубляли эти проблемы, приостанавливая поставки в сельские районы каждый раз, когда какие-либо товары становились дефицитными. Неравенство в доступе усугубляло последствия, к которым приводили низкие закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию, которые устанавливало государство. Хотя мое исследование в целом ставит под сомнение укоренившееся представление о сталинской эпохе как о периоде растущего неравенства между доходами рабочего класса и управленцев, в нем подтверждается представление о растущем разрыве между городом и деревней[17].

Из этого анализа станет ясно, что «социальная история торговли», которую я пишу, – это в первую очередь не история продавцов розничных магазинов. Они действительно фигурируют в этом исследовании: государственные и кооперативные магазины опирались на растущий класс конторских служащих, чья заработная плата, демографические характеристики и трудовая этика подвергались частым вмешательствам сверху. Довоенный сталинский период стал переломным для этой прослойки: между концом 1920-х и началом 1940-х годов была выстроена новая отраслевая иерархия, в которой розничная торговля и общественное питание стремились к нижней границе шкалы заработной платы. Демографически это совпало с феминизацией розничной торговли – сдвигом, активно поощряемым продуктивистским государством[18]. Это значительные события, последствия которых для капиталистического общества были исследованы историками и социологами Западной Европы и Соединенных Штатов[19]. В настоящей работе я рассматриваю эти события лишь кратко и в связи с Советским Союзом, так как больше времени я уделяю вопросу формирования социалистической культуры розничной торговли, складывающейся из таких противодействующих факторов, как коммунистический морализм, борьба с бюрократией, материальные трудности среди работников розничной торговли и системный дефицит потребительских товаров. В конечном счете история феминизации торгового персонала, которая представляет собой часть более широкого мирового явления, показалась мне менее привлекательной, чем другие события, более характерные для советского контекста. Среди таких более привлекательных с точки зрения социальной истории явлений – изменение отношения к рынку как со стороны покупателей, так со стороны продавцов, а также роль денег (или бедности) в сравнении с доступом (или дискриминацией) к общественному распределению товаров.

Последние исчерпывающие труды по истории советской торговли были опубликованы в Советском Союзе в 1960-х годах. Это были книги профессиональных экономистов Г. Л. Рубинштейна и Г. А. Дихтяра [Рубинштейн 1964; Дихтяр 1960; Дихтяр 1961; Дихтяр 1965]. Трехтомный труд Дихтяра является ярким примером лучшего в советской экономической науке. Это результат труда всей жизни автора, ради которого были подробнейшим образом исследованы как опубликованные, так и архивные источники (западные ученые иногда забывают, что доступ к архивам, хотя и нов для нас, не являлся таковым для всех специалистов в нашей области). Кроме того, Дихтяр стремился сохранить относительно объективный тон, хотя и оставался привязанным к прогрессистским постулатам советской историографии, вследствие чего его книги гораздо богаче данными, чем историческими интерпретациями. Настоящая работа призвана прийти ему на смену в некоторых отношениях, в частности, за счет конкретизации политических и социальных аспектов торговли; за счет включения частного сектора, особенно в его до– и постнэповском неформальном облике, в глобальную картину потребительской экономики; за счет разоблачения нелестных новых данных о потреблении, а также за счет представления экономического руководства в менее сочувственном свете. На мое исследование и способ представления темы сильное влияние оказала идея всестороннего освещения темы: мне хотелось, чтобы читатели, ищущие ответы на конкретные вопросы о торговой политике, торговых площадках или потреблении в тот или иной момент разбираемого периода, могли бы обратиться к этой книге за справочной информацией. Для изучения более узких экономических тем, таких как торговые финансы или оптовые учреждения, исследователям все же придется обратиться к Дихтяру. Другие же темы, например, особенности торговли в отдельных республиках, еще ждут своего исследователя, поскольку эта или любая другая существующая работа затрагивает их только по касательной.

В последние годы об отдельных аспектах потребительской экономики писал целый ряд авторов, но никто из них не сделал больше, чтобы привлечь к этой области внимание научного сообщества, чем Елена Осокина, автор двух книг и нескольких статей о торговле, распределении и повседневной жизни советского общества в период с 1927 по 1941 год[20]. В своей интерпретации она стремится подчеркнуть то, что сталинский режим (чаще всего в ее последней книге обозначенный как «режим Политбюро») сделал с обществом: проводя свою катастрофическую сельскохозяйственную политику, он создал нехватку продовольствия, а затем использовал свою монополию на продовольственное снабжение, чтобы морить голодом крестьян и контролировать всех остальных. Для Осокиной централизованная карточная система начала 1930-х годов была воплощением сталинизма. С ее помощью режим определял приоритетные группы потребителей, выживание которых было наиболее важным для выполнения ключевых задач промышленности; он вписывал население в жесткую иерархию прав, установленных им для потребления; наконец, он контролировал соблюдение этих прав с помощью внесудебных репрессий. Все эти аспекты важны и актуальны для настоящего исследования: в четвертой и пятой главах, посвященных довоенному сталинскому периоду, читатели найдут много отголосков идей Осокиной. В конечном счете, однако, я утверждаю, что часто заявляемое Сталиным предпочтение «культурной советской торговли», не включенной в систему рационирования, следует воспринимать всерьез. Таким образом, с точки зрения осуществления торговой политики на высоком уровне в моем представлении сталинский режим был гораздо более заинтересован в модернизации и экономическом росте, чем это представляется в работах Осокиной. Кроме того, поскольку мое исследование охватывает более широкий период, чем затронутый в работах исследовательницы, в нем выявляются более долгосрочные изменения и преемственность между периодами первых пятилетних планов и последующими и предшествующими им, включая военный коммунизм и НЭП.

Последний автор, заслуживающий особого упоминания, – покойный В. П. Дмитренко, выдающийся специалист по торговле раннего советского периода. На написание глав 1–3, содержащих подробную реконструкцию процессов формирования политики, оказали влияние многие работы Дмитренко, публиковавшиеся в течение двух десятилетий [Дмитренко 1966а; Дмитренко 19666; Дмитренко 1971; Дмитренко 1986; Дмитренко и др. 1978]. Дмитренко был ученым своего поколения и настаивал на той степени идеологической последовательности в политике Ленина, которую большинство современных историков сочли бы неправдоподобной, он чрезмерно подчеркивал значение «руководящей роли Коммунистической партии» и предсказуемо преуменьшал роль принудительных мер в революционном режиме. Но он был также проницательным и чрезвычайно знающим толкователем большевистской политики, общества и экономического развития, и его работы поэтому заслуживают более широкого освещения.

Стремление большевиков создать альтернативу «буржуазной торговле» и рыночным механизмам привело их в неизведанные воды мировой экономической и социальной истории. Эта книга прослеживает путь большевистской политики в течение трех с половиной десятилетий в свете трех основных тем. Первая – изобретение и развитие социалистической системы розничной торговли. Это предмет второй, четвертой, пятой и седьмой глав. Вторая – постепенное сокращение частной торговли до форм базара и черного рынка, рассмотренное в первой, третьей и шестой главах. Третья тема – эволюция потребительских привычек в связи со структурной трансформацией торговли – фигурирует в отдельных частях разных глав на протяжении всей книги.

Кризис: революция

Как в гигантской центрифуге, отслаивались в вихре революции эти два слоя: наверху – видимая официальная пролетарско-натуральная экономика, а под ней – скрытая подпольная товарная и товарно-капиталистическая.

По мере того, как складывался пролетарско-натуральный хозяйственный строй, по мере его роста росла соответственно и его неустранимая, в данных условиях, тень. По мере уничтожения обычного легального рынка росли одновременно, с одной стороны, натуральное хозяйство пролетариата, с другой стороны, рынок нелегальных, который зародился еще во время империалистской войны 1914–1917 гг., как дополнение к обычному рынку, а теперь стал единственным.

Л. Н. Крицман. Героический период Великой русской революции (1925)

Глава первая

Торговля и потребление в революционной России

Экономический кризис 1916–1922 годов стал суровым испытанием для советского социализма как экономической системы. Став результатом Первой мировой войны, экономический кризис создал условия для того, чтобы произошла революция, и предопределил политику революционного режима. Кризис привел к тому, что большевики все более радикальным образом вмешивались в экономику, пока наконец государство не стало полностью контролировать транспортную систему, промышленность и все жизненно важные источники снабжения. Позднее непрекращающаяся ситуация кризиса приводила к тому, что эти меры смягчались или отменялись.

В настоящей главе нас в первую очередь будут интересовать не эволюция кризиса и даже не политика большевиков, а краткосрочное влияние этого кризиса на потребление и торговлю. Способы адаптации отдельных экономических субъектов к условиям революционного периода и инициативы, которые они выдвигали, чтобы справиться со сложностями, создали важные прецеденты для развития экономики последующих лет. В торговле таким важным прецедентом стала трансформация небольшой нескоординированной сети потребительских кооперативов в обширную централизованную систему распределения. Эта трансформация, как и другие элементы военного коммунизма (например, кризисная модель социализма, созданная в 1918–1921 годах), будет рассмотрена во второй главе.

Прецедент, который мы будем рассматривать здесь, связан с распадом существующей сети частной торговли, произошедшим в результате борьбы большевиков против рынка, и ее восстановлением в неформальном виде и в малом масштабе. Как это случилось – когда, как и почему на смену торговым домам и магазинам дореволюционной России пришли «мешочничество» и уличные базары, как они изменились со временем, – будет освещено в этой главе.

Процесс, который член партии социалистов-революционеров, экономист Н. Д. Кондратьев назвал «деградацией торговли», привлекает внимание к ряду вопросов, важных для социальной истории. Например, что случилось с представителями дореволюционной торговли? Можем ли мы сделать выводы относительно того, какая прослойка населения лучше приспособилась к изменившейся экономической и политической обстановке, и определить, какие факторы обеспечили ее относительный успех? Когда и как потребители стали вовлекаться в неформальную экономику и как изменились в связи с этим их потребительские привычки? Наконец, до какой степени потребители разделяли или усвоили взгляд большевиков на частную торговлю как на «спекуляцию», когда сами были вынуждены и покупать, и продавать на рынке, чтобы выжить? В настоящей главе после краткого обзора дореволюционной торговли описана антиторговая политика большевиков и рассмотрены некоторые из ее социальных и экономических последствий.

Розничная торговля в России и ее распад

Накануне мировой войны розничная торговля в России в основном проходила на пяти типах площадок. В первую входили крупные городские магазины (от французского слова magasin), наиболее современные из всего разнообразия розничных предприятий. Они получили широкое распространение с 1870-х годов, и к началу XX века обслуживали почти половину всех розничных продаж. Более многочисленными были лавки – небольшие заведения традиционного вида. В 1912 году на лавки приходилось четыре пятых всех выданных в стране лицензий на ведение розничной торговли, однако скромный оборот этих учреждений, составлявший в среднем около десяти рублей в день, указывает на то, что в совокупности деловая активность лавок была ниже, чем может показаться из-за численного перевеса. В третью, весьма прибыльную, категорию входили «казенные» магазины, или заведения, связанные с государственной винной монополией. На них приходилось 12 % зарегистрированных кассовых чеков. Все остальные виды розничных продаж фактически осуществлялись в том или ином виде на открытом воздухе – на ярмарках, на рынках и просто на улице. Такие виды торговли все еще составляли значительную часть розничной системы в России, в то время как в Западной Европе и Соединенных Штатах они уже давно пережили свой закат. Наконец, новаторский, ориентированный на потребителя характер имели магазины нарождающегося кооперативного движения, хотя их экономическая роль оставалась незначительной вплоть до начала войны [Дихтяр 1960: 68–92; Струмилин 1958: 672–687].

Для каждой из этих форм торговли была характерна своя, особенная культура обмена, и они обслуживали в известной степени разную публику. Традиционные виды мелкой торговли – лавки, рыночные ряды, лоточники, коробейники – предполагали социальное и физическое взаимодействие. Торговцы общались с постоянными покупателями, те брали в руки товары, внимательно их рассматривали, а затем торговались о цене. У образованных жителей России такой антураж ассоциировался с беспорядком и «средневековьем». Поэтому на протяжении как минимум полувека блошиным рынкам и лоточникам предрекали исчезновение. Однако, по замечанию одного исследователя торговли в поздней Российской империи,

население Москвы девятнадцатого века в значительной степени составляли выходцы из деревни, и более комфортной для них была неформальная обстановка уличной торговли или базаров, в отличие от холодных и обезличенных заведений, особенно более современных из них магазинов [Gohstand 1973: 37].

Безусловно, еще больше это касалось провинциальных потребителей, которые сталкивались с современными видами розничной торговли только при посещении больших городов.

Магазины обслуживали в основном зажиточных столичных покупателей. Основанные зачастую иностранными капиталистами и сосредоточенные в таких элитных торговых районах, как Кузнецкий Мост в Москве и Невский проспект в Санкт-Петербурге, магазины создавали образ современности и европейского духа в сравнении с обычными способами торговли: в магазинах были уставлены стеклянные витрины и работали вежливые продавцы, торговаться о цене там было нельзя. Применяемые розничные стратегии также были более агрессивными, по сравнению с их более традиционными аналогами: крупные магазины вкладывали средства в рекламу и обслуживание клиентов, организовывали почтовые или каталожные продажи и открывали филиалы в провинциальных городах. Хорошим примером служит компания «Зингер» с ее флагманским магазином на Невском проспекте (сейчас там расположен «Дом книги»): чтобы продавать свои швейные машины на расширяющемся российском рынке, «Зингер» открыл четыре тысячи магазинов по всей стране, нанял более двадцати семи тысяч продавцов и коммивояжеров и организовал широкомасштабную рекламную кампанию через афиши, плакаты и периодическую прессу [Carstensen 1984: 69][21]. Другим успешным классом были элитные торговые дома, такие как петербургский Елисеевский магазин или московский универсам «Мюр и Мерилиз».

Однако даже непосредственно накануне войны интенсивность российской торговли все еще оставалась на низком уровне. Строительство железных дорог в предыдущие 40 лет облегчило круглогодичный оборот товаров, сделав провинциальную торговлю несколько более жизнеспособной; розничные торговцы теперь могли держать меньшие, более ликвидные запасы и сократить свои расходы на поездки в столицы и на летние оптовые ярмарки[22]. Тем не менее во многих районах количество магазинов и лавок оставалось небольшим: в среднем по стране на десять тысяч жителей приходилось шестьдесят пять торговых заведений (десять магазинов, тридцать пять лавок и двадцать прилавков), а в слаборазвитых регионах, таких как сельскохозяйственные регионы Центральной России или Белоруссия, число торговых заведений не дотягивало даже до этого показателя [Дихтяр 1960: 92–94][23]. Слабое распространение частной торговли за пределами крупных городов отражало относительно слабую интеграцию крестьян в денежный оборот и, вероятно, способствовало этому. Если средние расходы на душу населения в какой-либо части торговой системы составляли примерно двенадцать копеек в день, то в торговой сети в слаборазвитых регионах среднее значение едва доходило до трети этой суммы. Низкая покупательная способность крестьян в сочетании с затратами на доставку товаров в отдаленные районы, которые оставались довольно высокими, создавали структуру розничной торговли, диспропорциональную той, что сложилась в крупных городах и особенно в столице (на долю которой приходилась треть всего розничного оборота) [Дихтяр 1960: 92–94; Дмитренко 1966а: 308].

Война внесла ряд изменений в торговую систему. В связи с введенным осенью 1914 года запретом на торговлю водкой в Москве и других городах были резко закрыты магазины спиртного[24]. Как описывается во второй главе, война также способствовала взлету потребительских кооперативов, которые росли бурными темпами и стали главным источником снабжения городских районов, где проживал рабочий класс. Опыт частных торговцев и лавочников был гораздо более разнообразным и зависел от местности и предметов, которыми они торговали. К концу 1916 года большинство розничных торговцев испытывало нехватку топлива и потребительских товаров, поскольку военные потребности вытеснили все нужды гражданского рынка. Цены выросли, однако инфляция стимулировала, а не подавляла потребительский спрос, вопреки ожидаемому в более стабильный период. Очереди, как писали в коммерческой газете «Коммерсант», стали «законом нашего времени»[25]. Внезапное повышение цен на предметы первой необходимости привело к панической скупке товаров, поскольку потребители, стремясь избежать риска, закупались впрок. В то же время была и прослойка авантюристов, которые совершали спекулятивные покупки в надежде выгодно перепродать товар в будущем. К началу 1917 года объектом спекуляции стал весь спектр потребительских товаров: от таких базовых продуктов, как мука и табак, до предметов роскоши, которым угрожал предстоящий запрет на импорт. За несколько недель до отречения царя газеты пестрели заголовками об арестах крупных спекулянтов[26].

Другие симптомы начинающегося экономического кризиса можно было увидеть в резком закрытии магазинов зимой 1916–1917 годов и в том, что в поездки на большие расстояния за потребительскими товарами отправлялись как розничные торговцы, так и потребители. Как и в начале XIX века, розничным торговцам приходилось лично посещать производственные регионы. Мелкие провинциальные лавочники не могли позволить себе расходы на проезд и были вынуждены платить за поставки существенно больше, чем крупные фирмы, поэтому из-за таких сбоев они несли несоразмерный ущерб. К началу 1917 года магазины по всей стране пустовали, целые районы остались без торговых точек, так как мелкие и средние предприятия закрывались из-за нехватки товаров[27]. Продавцы, пережившие эти трудности, пытались увеличить прибыль, ставя доступность «дефицитных» товаров в зависимость от покупки излишков[28]. Потребители в регионах часто оказывались перед выбором: покупать продукцию кустарного производства или ездить в столицу за заводским товаром. В частности, в январе 1917 года поезда, следующие из Сибири, были заполнены людьми, везущими продукты питания и товары местного производства для продажи на московских и петроградских рынках, чтобы иметь возможность купить промышленные товары, недоступные дома[29].

Розничные продавцы страдали от посягательств государства и на зерновой рынок. Уже в 1915 году во многих губерниях ввели запреты на перемещение зерна через губернские границы, в то время как центральное правительство пыталось противодействовать этим мерам и самостоятельно регулировать цены на продажу зерна. Вскоре (в сентябре 1916 года) были установлены фиксированные цены на все сделки с зерном и (в ноябре 1916 года) введена централизованная система реквизиции, в рамках которой устанавливались конкретные квоты на поставки для каждого хозяйства. Продразверстка служила своей непосредственной цели, передав регулярное снабжение продовольствием в руки правительства, однако в то же время она способствовала катастрофическому сокращению посевов зерновых в последующие годы. И Временное правительство, и большевики переняли этот подход к решению продовольственных проблем: введение хлебной монополии Временным правительством (март 1917) и «продовольственная диктатура» большевиков (май 1918) представляли собой силовые версии царской политики. В течение нескольких недель после падения монархии все зерно стало официально принадлежать государству. Производители должны были регистрировать все свои запасы зерна, из которых им разрешалось оставить определенную норму для личного использования. Главным нововведением большевиков в области хлебной политики после октября 1917 года стала милитаризация снабжения путем его передачи в ведение вооруженных «продовольственных отрядов»[30]. Все эти вмешательства имели последствия для розничных торговцев продовольствием, чья возможность получать хлеб и муку, а также зарабатывать на их продаже была предсказуемо подорвана.

Контекст для проведения этой политики был сформирован не только драматическими политическими событиями 1917–1918 годов, но и усилением экономического кризиса. Февральскую революцию, как известно, спровоцировал продовольственный дефицит в Петрограде, однако его острота, по-видимому, была сильно преувеличена тревожными настроениями населения. Даже в разгар демонстраций городских запасов всегда оставалось не менее чем на 12 дней. Кроме того, Петроград всегда был необычайно уязвим для перебоев в поставках продовольствия в силу своего размера и местоположения, так что дефицит в этом городе не следует считать показательным для всей страны [Катков 1967: 249–251; Кондратьев 1991 [1922]: 142–143][31]. Однако к середине лета 1917 года из-за беспорядочных поломок и аварий железнодорожной системы то, что ранее могло считаться локальной проблемой, распространилось на все регионы, которые обычно импортировали продовольствие[32]. Год спустя в Петрограде, Туркестане и других областях были зафиксированы случаи голодной смерти, а эпидемические заболевания – холера, дизентерия, брюшной тиф и сыпной (или «голодный») тиф – уносили все больше жизней[33]. Кризис перекинулся и на промышленность, когда рабочие, вовлеченные в революционную борьбу, вступали в Красную армию или бросали заводы ради того, чтобы получить права на землю или добыть продовольствие.

До большевистского переворота розничные торговцы были скорее случайными жертвами политики вмешательства, чем ее явной целью. Большевики сохранили и даже усилили акцент своих предшественников на контроле над реализацией зерна и других товаров первой необходимости, однако при этом они коренным образом изменили баланс сил, ведя одновременно «войну против рынка» и «экспроприацию буржуазии». В течение трех дней после переворота большевики издали декрет «О расширении прав городских самоуправлений в народном деле», наделявший местных комиссаров неограниченным правом регулировать торговлю и «конфисковать, реквизировать и секвестровать в свою пользу все частные помещения, а также все принадлежащие частным лицам или учреждениям продукты, предметы, аппараты, орудия, принадлежности, транспортные средства, склады и проч.» [Собрание узаконений 1917–1924 (1917), 1: 6]. Этот декрет предоставлял принятие решений руководителям на местах, однако розничные торговцы и лавочники вскоре почувствовали, что оказались в осаде. Помимо немедленной экспроприации имущества, предпринимателям предъявлялись огромные налоговые счета, за которые в Нижнем Новгороде и других городах весь торговый класс нес коллективную ответственность; некоторые были выселены из коммерческих помещений или квартир, а многие вступали в стычки с представителями новой власти по поводу цен на товары первой необходимости[34]. Карательная социальная политика большевиков усугубляла экономические трудности розничных торговцев, связанные с отсутствием поставок. По состоянию на весну 1918 года некоторые розничные торговцы все еще пытались увеличить свои страховые суммы и тем обезопаситься от рисков революционного периода, но многие другие снимали вывески и закрыли магазины[35].

Советская торговая политика в 1917–1918 годах сочетала в себе противоречащие друг другу элементы. С одной стороны, местных чиновников призывали «раздавить буржуазию» и помешать торговцам получать прибыль. С другой стороны, Ленин настаивал на задействовании «буржуазных специалистов» в социалистическом хозяйстве, и хотя этот термин редко применялся к частным торговцам, он нашел выражение в нескольких указах первой половины 1918 года [Ленин 1958–1965,34: 310–311; Ленин 1958–1965, 36: 137–142; Собрание узаконений 1917–1924 (1918), 23: 326][36]. Идея заключалась в том, что частные магазины можно было заставить устанавливать цены ниже рыночных, если держать их под строгим контролем. Их «задействование» было в то время практической необходимостью. В стране, даже в столицах, постепенно образовывалась сеть государственных магазинов: через год после захвата власти большевиками 426 городских магазинов Петрограда могли обслуживать только 40 % населения. На кооперативы теперь приходилась большая часть работы по распределению оставшегося нормированного хлеба, в то время как частные магазины оставались основными точками реализации товаров повышенного спроса и продуктов [Дмитренко 1966а: 294].

Однако в период с мая по ноябрь 1918 года направление советской политики резко изменилось: от задействования – к целенаправленной ликвидации частной торговли. Символическим началом этого сдвига стало объявление 13 мая «продовольственной диктатуры», сопровождающееся резкой риторикой против «спекуляций», созданием комиссий по обеспечению соблюдения ценовых ограничений и общим усилением бюрократического вмешательства[37]. Кульминация наступила в ноябре с обнародованием Советом народных комиссаров декретов «Об организации снабжения населения всеми продуктами личного потребления и домашнего хозяйства» (21 ноября) и «О государственной монополии на торговлю некоторыми продуктами и предметами» (26 ноября). В декрете от 21 ноября впервые была сформулирована конечная цель «замены частно-торгового аппарата» кооперативами и советскими учреждениями; из всех декретов режима этот больше всех приблизил его к всеобщему запрету «вольного рынка», «вольной продажи» [Систематический сборник декретов 1919: 35–39]. Он представлял собой политическую победу левого лобби с центром в Наркомате продовольствия (Компроде) над умеренными, объединившимися вокруг председателя Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) Алексея Рыкова[38]. Декрет давал Компроду полномочия «национализировать» оптовые торговые заведения, а местным продовольственным комитетам (продкомам) – «муниципализировать» розничные магазины [Систематический сборник декретов 1919: 35–39]. Первыми на очереди стояли продавцы товаров, подпадающих под государственную монополию, в которую теперь входили почти все товары первой необходимости: зерно, бумага, соль, керосин, спички, железо, швейные нитки, галоши, чай, кофе, какао, сельскохозяйственный инвентарь, все виды импортных товаров и большинство категорий фабричных товаров широкого потребления [Там же: 202].

Декрет от 21 ноября предполагал будущую ликвидацию частной торговли, однако противоречия в политике советской власти были разрешены не сразу. Этот декрет не только фактически не запретил торговлю, но и не предложил ни определенного графика муниципализации, ни решения проблемы снабжения. Как и в ситуации с большинством законов этого периода, местные чиновники могли трактовать указ по своему усмотрению. Глава Петроградского продкома в интервью одной из газет, датированном 7 декабря 1918 года, настаивал, что немедленной ликвидации частных торговых точек не предвидится: «Мы не собираемся закрывать все магазины сразу». Скорее, муниципализация происходила постепенно: сначала лавочники должны были предоставлять городу точные инвентарные описи и отчитываться о своих поступлениях и расходах (эта мера была призвана препятствовать «спекулятивному» ценообразованию); затем мелкие лавки будут постепенно закрываться, а крупные переквалифицируются для государственной торговли. Лавочники – владельцы экспроприированных магазинов должны были быть приглашены на государственную службу, как это немногим ранее произошло с продавцами табака, когда торговля им была муниципализирована[39]. Единичные доступные данные свидетельствуют о том, что темпы муниципализации и национализации весьма разнились: так, в Московской, Рязанской, Симбирской и Тульской губерниях в конце 1918 года сообщали, что все мероприятия осуществляются «полностью и согласно плану», тогда как в Архангельской, Пензенской и Черниговской губерниях признавали, что никакие шаги в этом направлении вообще не предпринимались. Как показал опрос остальных 18 губерний, они оказались где-то посередине: там лишь взяли под контроль некоторые отрасли розничной торговли, не придерживаясь какого-либо особого порядка, и отстранили от коммерческой деятельности большинство частных оптовых продавцов [Дмитренко 1966а: 309–310]. Независимо от местных условий, почти все остававшиеся на плаву торговцы восприняли ноябрьские декреты как сигнал к ликвидации своих магазинов. Как заметил историк эпохи НЭПа В. М. Устинов, даже в отсутствие прямых запретов было «нетрудно прийти к заключению, что установившаяся уже к концу 1918 года хозяйственная система не оставляла места для торговли» [Устинов 1925: 36].

Последствия антиторговой политики

Действия большевиков, направленные против лавочников и торговцев, запустили череду непредвиденных социальных последствий. В частности, в этнически смешанных приграничных районах бывшей Российской империи занятие торговлей, на которое большевики смотрели исключительно с точки зрения классового разделения, было традиционно ремеслом определенных этнических групп. По всей Восточной Европе и Юго-Западной Азии евреи, армяне и греки имели славу торговцев; в связи с этим им определенно суждено было непропорционально пострадать от преследования большевиками торговцев и принудительного закрытия магазинов. Два документа из Белоруссии подтверждают, что с евреями такое действительно случалось. Подобные тенденции повторятся в конце НЭПа. Первое – письмо, которое попало из небольшого городка под Могилевом в центральное правительство в январе 1919 года, – стоит процитировать:

Там нет рабочих ни коммунистов, ни некоммунистов, а есть обыватель, серенький обыватель. И делится он в категории не только по роду занятий, но и по национальности. В деревнях живет крестьянин-русский, а в местечках – по преимуществу – еврей ремесленник или торговец. Жили они если не дружно, то и без особенной вражды. Крестьянин пахал землю и кормил еврейское население хлебом, а в обмен требовал доставки необходимых ему изделий кустарного и фабричного производства. Разбогател за время войны крестьянин, стало легче жить и обслуживающему его еврею. Но вот Вы объявили войну спекуляции и морадерству. И в Могилевской губернии что было понято как борьба с евреями – поголовно всеми евреями, всех их объявили спекулянтами и мародерами[40].

Далее автор письма рассказывает о серии антисемитских инцидентов, которые привели к тому, что евреи этого района, «нищие и почти нищие, мелкие торгаши и торговцы», чувствовали себя запуганными и пострадавшими. Евреев обыскивали, когда они появлялись в близлежащих деревнях; крестьяне отказывались им что-либо продавать, опасаясь неприятных последствий. В ситуации, которую автор изобразил как типичную, управляющий муниципальным магазином в Родно объявил толпе евреев и крестьян: «Русские, оставайтесь в очереди, евреи смогут получить то, что останется. Они спекулянты». Американская корреспондентка Маргерит Гаррисон, которая год спустя путешествовала по Белоруссии, наблюдала почти то же самое: относительно довольное жизнью крестьянское население и массу обнищавших, недовольных евреев, чьи маленькие магазинчики были закрыты, а они сами не могли даже получать пайки, если им не удавалось найти работу в проходящем мимо деревни полку. В результате, по ее словам, «многие из них существовали за счет тайных поставок или хитроумной и опасной контрабандной торговли с Польшей» [Harrison 1921: 29–30].

Ирония большевистской антиторговой политики заключалась в том, что больше всего от нее страдали самые бедные и наименее изобретательные торговцы. Несмотря на объявленную классовую войну, более состоятельные представители российского торгового класса часто находили для себя ниши и в системе советской экономики. Типичным примером этой тенденции были торговцы-кулаки в сельском уезде Курской губернии, предмет исследования 1922 года: при военном коммунизме почти все они перешли в социалистический сектор, а затем, после объявления НЭПа, успешно вернулись к частной торговле. В качестве примера можно назвать Д. А. Дьякова, самого богатого представителя этой группы. В 1918 году паровая и зерновая мельницы и универсальный магазин Дьякова были переданы местному кооперативу вместе с семью домами и амбарами, принадлежащими его семье. В качестве компенсации кооператив назначил его своим председателем. До окончания Гражданской войны Дьяков успел поработать в четырех различных органах снабжения, приобретя ценные связи, пригодившиеся ему после возвращения в частный сектор в 1922 году [Яковлев 1923: 44–47]. Случай Дьякова вовсе не был исключительным. Жалобы на то, что кулаки (термин, часто применяемый и к сельским торговцам) руководили советами и кооперативами, были распространены в 1918–1921 годах, так как подвергшиеся экспроприации городские торговцы часто находили работу в управлении снабжением. Как и в случае с промышленниками, которых часто оставляли в качестве управляющих фабриками, государственные учреждения нуждались в услугах «специалистов по торговле», чтобы заставить систему распределения работать.

Если в период Гражданской войны преуспевающие торговцы перешли в ряды чиновничества, то многие мелкие лавочники просто перенесли свои торговые точки на улицу. Проводимая большевиками политика не привела к исчезновению частной торговли; скорее, по словам из брошюры о пользе национализации,

торговля распылилась, и из крупных складов, из больших магазинов торговля вышла на улицу. Зайдите в любой магазин, и вы почти всегда получите отказ на ваши требования. Между тем все площади городов переполнены разного рода торговцами, несущими самые разнообразные товары в собственных руках [Васильев 1918: 5].

Импровизированные базары разрастались на всех традиционных площадках для уличной торговли: ж/д вокзалах, портах, городских и сельских рыночных площадях. В свете заявленной политики режима несомненно, что многие потребители разделяли недоумение женщины из города Сумы (Украина), которая в марте 1920 года прислала партийному вождю следующий вопрос: «Уважаемый товарищ Ленин! Преклоняясь перед Вашим гениальным умом и деятельностью, прошу Вас дать мне разъяснение, мне маленькому человеку, что значит запрещение вольной продажи, когда существуют базары?» В Сумах, пояснила автор письма, в местном продовольственном отделе ничего нельзя было купить, тогда как на базаре «торговцы, пользуясь запретом вольной продажи, берут за продукты, что хотят» [Голос народа 1998: 56–57]. По всей стране базары служили убежищем для частных торговцев, потерявших свои лавки.

Украинский город Сумы оказался под властью большевиков в конце 1919 года, но в центральном регионе такая ситуация сохранялась еще с 1918 года. Еще до ноябрьского декрета о муниципализации регулярная торговая сеть сократилась до такой степени, что для советских чиновников символом капитализма стали базары, а не магазины. Большевистская риторика делала символами неформальной и формальной сторон экономики времен Гражданской войны две московские достопримечательности: Сухаревку, самый известный столичный базар, и Красную площадь, где располагалось советское продовольственное управление[41]. От наблюдателей того времени до нас дошли многочисленные описания Сухаревки, которую историк, писатель и мемуарист Ю. В. Готье называл одним «из двух великих проявлений русской революции» (наряду с Лениным!) [Готье 1997:321][42]. Каждый день, особенно по выходным, мужчины и женщины толпились на улицах и в переулках вокруг Сухаревской площади со своими сумками, сумочками, а зимой и с санями. Сидя на тротуарах и толпясь у входа на рынок, некогда зажиточные горожане предлагали покупателям ношеную одежду или протягивали серебряными щипцами кусочки сахара (рис. 1). Внутри рынок представлял собой ряды прилавков, с которых более крупные и организованные торговцы продавали продукты, предметы домашнего обихода, ткани и книги. Между ними, втиснувшись во все свободные места, мелкие лавочники ставили свои тележки, старухи стояли с корзинами капусты, а другие просто раскладывали свой товар на земле. В другом отделе сгрудились кафе, торгующие различными видами уличной еды. Весной 1919 года на Сухаревку приходилось до половины всего торгового оборота Москвы. Как отмечал один современник, это было единственное место в столице, где продавались товары «из киосков и ларьков, с весами, оберточной бумагой и всеми атрибутами нормальной торговли»[43].

Рис. 1. Торговля на тротуарах на Сухаревском рынке (Сухаревке). Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

Правовой статус базаров был неоднозначным. Общего запрета на них никогда не существовало, как и общего запрета частной торговли. Местные чиновники время от времени принимали в отношении спонтанных рынков жесткие меры: во многих городах отряды милиционеров и чекистов периодически устраивали там облавы и аресты. Несколько лет спустя Лев Крицман живо описывал рейды милиции, проводившиеся на Сухаревке:

Символом неустранимости нелегальной товарной и товарно-капиталистической экономики была «Сухаревка», громадная, постоянно черная от густых толп людей, рыночная площадь в самом центре суровой пролетарской диктатуры, в Москве. Там шла необычайно интенсивная торговля всем решительно и в особенности продуктами, объявленными государственной монополией; торговля с оглядкой, из-под полы, прерываемая шумными облавами, сопровождавшимися выстрелами в воздух, криком, смятением, но достигавшими лишь того, что торговля переходила на короткое время в другое место, часто в другую часть той же громадной Сухаревской площади [Крицман 1925: 137–138].

Несмотря на воспоминания Крицмана, для некоторых продавцов последствия рейдов могли быть неприятными. Например, во время одной милицейской облавы на блошином рынке в Нижнем Новгороде был применен подход, ставший распространенным в сталинские годы: для допроса были задержаны 400 лоточников, после чего все, кто имел нежелательный социальный статус (дезертиры – группа, которая особенно заметно фигурировала в описаниях рынков Гражданской войны, «тунеядцы», преступники и т. д.), были арестованы и отправлены в тюрьму[44]. Такие репрессии имели негативный эффект. Когда опасность произвола милиции стала слишком велика, крестьяне перестали продавать продукты питания, которые все еще были пригодны для реализации, что, в свою очередь, вынудило центральные правительственные органы опровергнуть «бессмысленные слухи» о скором запрете всей торговли вообще и запретить закрытие базаров [Устинов 1925: 37–38; Дмитренко 1966а: 320–321; Ленин 1958–1965, 37: 422–423]. Реакция политиков центрального правительства на чрезмерное усердие милиции показывала, что даже в их глазах рынок оставался необходимым социальным институтом на протяжении всего периода Гражданской войны.

Вопрос о статусе рынков усложнял тот общепризнанный факт, что «торговля на базарах выходила далеко за узкие пределы легальной торговли» [Устинов 1925: 38]. В больших количествах там продавались продукты питания, не подпадающие под государственную монополию, в том числе такие основные их виды, как картофель, растительное масло, молочные продукты и рыба, но также на базарах можно было найти и зерно, и другие продукты, на которые распространялась государственная монополия. Некоторые рынки служили прикрытием для торговли продовольственными талонами, организованной либо продовольственными распорядителями, либо частными лицами, которым удавалось получить дополнительные карточки[45]. Значительное количество, если не большая часть, промышленных товаров, которые продавались на рынке, было украдено из государственных учреждений. Анализируя ситуацию на Украине в октябре 1920 года, сотрудники ВЧК сообщали, что

почти все товары, продаваемые на свободном рынке, происходят из советских учреждений. Мелкая спекуляция, выражающаяся в мелкой базарной торговле, подпитывается почти исключительно кражами с транспорта или транспортных учреждений; крупная спекуляция происходит организованно между учреждениями РСФСР и Украинской ССР, что становится возможным благодаря спекуляции всеми ресурсами учреждений[46].

Этот рефрен советского чиновничества в годы Гражданской войны был более правдив, чем кажется. В ходе рыночных рейдов всегда обнаруживалось казенное имущество, кражи грузов были повсеместными, и их число снизилось только после начала развертывания НЭПа [Труды ЦСУ 8 (4): 155]. Тем не менее обвинения в краже следует рассматривать в рамках сложившегося тогда социального контекста. Рабочим заработная плата выдавалась в натуральной форме, в расчете на то, что они продадут или обменяют излишки. Помимо этого, кустарное производство всегда было основным источником потребительских товаров. После революции относительная доля кустарного производства возросла, так что к 1920 году вся мебель, 84 % предметов одежды и подавляющее большинство других потребительских товаров производились ремесленниками. Естественно, такие товары очень часто продавались на рынке, хотя некоторым небольшим кустарным лавкам также разрешалось открываться[47].

Прошли ли базары какую-то определенную эволюцию в период с 1917 по 1921 год? В своем всестороннем исследовании русской революции Э. X. Карр высказал предположение, что в годы Гражданской войны нелегальная рыночная торговля составляла «все большую долю внутреннего распределения товаров в Советской России» [Carr 1952, 2: 244]. Доказательств этого утверждения в ходе настоящего исследования обнаружено не было: напротив, статистические данные указывают на обратное. В 1918 году почти половина национализированных промышленных предприятий все еще реализовывала свою продукцию на основе частных договоров, а к 1920 году рыночные методы стали исключением [Труды ЦСУ 8 (2): 354]. Что касается продовольственного снабжения, нам также известно, что в 1920–1921 годах государство заготовило в четыре раза больше зерна, чем в 1917–1918 годах, и в три раза больше, чем в 1918–1919 годах [Banerji 1997: 206; Фейгельсон 1940: 84; Дмитренко 19666: 228]. Еще более красноречивы статистические оценки меняющейся роли рынков в распределении зерновых и других продуктов питания. Согласно Крицману, роль рынков в снабжении представителей рабочего класса снизилась с59%в1918 году до всего лишь 25 % в 1920 году; хотя подавляющее большинство горожан продолжало покупать хлеб на черном рынке, растущее меньшинство этого не делало [Крицман 1925: 133–135][48]. С другой стороны, потребители из сельской местности продолжали покупать почти все продукты питания, которые они не могли самостоятельно производить в достаточном количестве, на базаре [Дмитренко 19666:230–231; Крицман 1925: 133–135].

Качественные данные о базарной торговле рисуют более запутанную картину изменений, происходивших со временем. Согласно заявлениям советских чиновников, в 1918 году базары, наряду с частными и кооперативными магазинами, были основным источником продовольствия и потребительских товаров во всех частях страны. После этого года в докладах фиксировались противоречивые тенденции. В некоторых городах и районах (главным образом на севере) базарная торговля в 1919–1920 годах частично прекратилась, во многих других она процветала. В какой-то мере то, что происходило в каждом отдельном регионе, отражало степень проводимых там репрессий[49]. Если и можно сделать какие-либо общие выводы на основании отчетов управлений милиции за 1920 год, так о том, что присоединение советской властью новых территорий – отвоеванных у белых Украины, Сибири и Нижней Волги – подпитывало частную рыночную торговлю, а также увеличивало доступность продовольствия для советской администрации. Эти регионы прежде не были подчинены советской торговой политике и поддерживали активные рынки. После установления там советской власти их немедленно наводнили потребители, частные покупатели и посредники по продовольственному снабжению из других регионов федерации в поисках ходовых товаров[50].

В конце концов высшее руководство пришло к пониманию того, что стратегия искоренения имеет свои пределы. По этому поводу московский писатель-мемуарист Готье высказал тонкое наблюдение: большевики одновременно не хотели торговли на открытых рынках и не хотели, чтобы Сухаревка возникала «на каждом углу и перекрестке», что было бы неизбежным следствием закрытия базаров [Готье 1997: 314]. Логика использования рынков продолжала оказывать влияние на политику большевиков еще долгое время после ноябрьских декретов 1918 года. Сама Сухаревка была закрыта на несколько месяцев в декабре 1920 года, но историки, вероятно, придали этому факту слишком большое значение. Маргерит Гаррисон рассматривала закрытие Сухаревки как частный случай общего непостоянства нового правительства:

Например, в течение одной недели разрешали продавать мясо, через две недели издавали декрет, запрещающий продажу мяса, и на всех торговцев мясом совершалась облава. То же самое происходило с маслом и многими другими товарами. В конце весны рынок на Охотном ряду закрыли, киоски снесли, но Сухаревку не тронули. Еще позже закрылись все мелкие магазины, потом они открылись, а Сухаревка закрылась. Наконец, в начале марта 1921 года, после издания декрета, разрешившего свободную торговлю, вновь открылись рынки, магазины и уличные киоски. Политика правительства в отношении регулирования частной торговли была настолько непостоянной, что никто не знал наверняка, что было законно, а что – нет [Harrison 1921: 154][51].

Это же непостоянство проявлялось и в регионах: в директивах и контрдирективах о легальности базарной торговли, а также в отношении советской власти к мелким предприятиям сферы обслуживания и кустарным лавкам. С конца 1918 года три эти примитивные формы частного предпринимательства (базарная торговля, мелкие мастерские и кустарная торговля) выделились в серую зону социалистической экономики. Как будет видно в последующих главах, и эта серая зона, и ее периодическое сужение оказались непреходящим наследием Гражданской войны.

Таким образом, социальные последствия войны против рынка были полны противоречий. В своей самой ранней форме антиторговая политика большевиков была не более чем опосредованным способом ведения классовой войны против российской буржуазии. Однако практика показала, что наиболее «буржуазные» из дореволюционных торговцев были лучше всего подготовлены к тому, чтобы противостоять наступлению большевиков. Наиболее выгодными для этого оказались два пути: относительно безопасный – занятость в социалистической экономике, или более рискованный – подпольная торговля. Первый путь, однако, был открыт только для тех, кто мог выдавать себя за специалистов в торговле, то есть, как правило, для более обеспеченной группы. У мелких торговцев – от еврейских коробейников и ремесленников, торгующих в Белоруссии, до мелких лавочников, работающих повсеместно, едва ли «буржуазных» по экономическим критериям, – выбор был невелик: им оставалась полулегальная и нелегальная торговля на рынках. От таких трудностей страдали многие, и поэтому в конечном счете успех антиторговой политики большевиков не смог сравниться с успехом базаров.

Открытые торговые площадки революционного времени сочетали в себе функции и приметы фермерских рынков, блошиных рынков и рынков краденого. Однако они также служили точками для оптовой торговли в ее рудиментарной форме, и присоединение новых территорий к РСФСР в 1919 году со всей очевидностью высветило эту отличительную черту. Недавно присоединенные регионы не только были наводнены агентами по закупкам и всеми типами неформальных покупателей – каждая новая территория открывала пути в новые внутренние регионы для возможных контрабандных операций там. Пока Дон и Кубань не захватила Красная армия, жители этих регионов вели оживленную приграничную торговлю с Царицынской и Астраханской губерниями. Жители Восточной Сибири пересекали проницаемую границу России с Маньчжурией. С северо-запада России ее жители устремились в отныне независимые Прибалтийские страны. Константинополь, как и Тифлис, завоеванный большевиками только в феврале 1921 года, был главным перевалочным пунктом российской торговли в годы Гражданской войны. Рынки «ближнего зарубежья» были переполнены сахаром, изделиями из стекла, текстилем, обувью, электрическими лампами, лекарствами, техническими инструментами и сельскохозяйственной техникой – всем тем, чего жаждали российские покупатели[52].

Базары внутри Советской России стали конечной точкой мелкооптовой торговли, которая строилась на поездках отдельных людей как внутри советской территории с ее постоянно меняющимися границами, так и через эти границы. Такой способ торговли назывался «мешочничеством» и обеспечивал связь регионов, имевших избыток какого-либо товара, с регионами, где такой товар был дефицитным. Мешочничество зародилось еще в 1916–1917 годах вследствие нехватки промышленных товаров, которая заставляла жителей провинции ездить в Москву и Петроград за тканями. С углублением продовольственного кризиса направление поездок между центром и периферией изменилось на обратное. К середине 1917 года, несмотря на все усилия Временного правительства[53], мешочничество достигло внушительных масштабов. Не пришло оно в упадок и при большевиках: опросы, проведенные зимой 1917–1918 годов, показали, что 40 % населения Калужской губернии и 80 % крестьян Костромы совершали подобные поездки для покупки или продажи зерна; примерно 30 000 жителей Петрограда относились к мешочничеству как к своему основному заработку. С другой стороны, на Курскую, Тамбовскую, Симбирскую, Саратовскую, Казанскую и Вятскую губернии, где наблюдался избыток зерна, ежемесячно совершали набег от 100 000 до 150 000 мешочников. Эти цифры, возможно, выровнялись по мере улучшения продовольственного снабжения на севере, но уже в январе 1921 года в одной воронежской газете писали, что по одному 160-километровому отрезку пути 20 000 мешочников ежедневно перевозят в среднем по восемь пудов (130,6 кг) каждый [Кондратьев 1991 [1922]: 308; Крицман 1925: 135; Фейгельсон 1940: 78; Дмитренко 19666: 236; Figes 1996: 611; Banerji, 1997: 27].

Торговые маршруты для неформальной торговли зерном зависели от наличия железнодорожных путей и общей военной обстановки. До лета 1918 года, когда из-за Гражданской войны от Центральной России были отрезаны житницы Украины, Сибири и Северного Кавказа, с промышленного севера страны во все стороны тянулись мешочники. Согласно одному исследованию начала 1918 года, из Костромской губернии на севере Центральной России почти половина мешочников отправилась в Омск (примерно 200–300 километров к востоку). Из остальных примерно половина отправилась в хлебные губернии на востоке центральной части страны – Вятскую и Симбирскую; только четверть от общего числа мешочников отважилась ехать на юг [Фейгельсон 1940: 78]. После укрепления линии фронта торговля зерном велась в основном по оси север – юг, хотя Вятка и Симбирск оставались важными пунктами добычи хлеба.

О мешочничестве чаще всего говорят в связи с нелегальной торговлей зерном, однако оно ни в коем случае не было единственным товаром, реализуемым таким образом. Контрабандисты торговали всем на свете. В Советской России царские деньги, золото и иностранная валюта также были объектами бесчисленных поездок, совершаемых ради получения прибыли[54]. Хотя невозможно реконструировать движение валюты, беспорядочно перемещавшейся по стране вместе с потоками солдат и беженцев, циркуляция по крайней мере двух товаров действительно создавала регулярные маршруты мешочников, сравнимые с масштабами торговли зерном. Специализированная мешочная торговля развивалась вокруг низкосортного табака (махорки), который выращивался в некоторых районах Рязанской и Тамбовской губерний и в автономии поволжских немцев и заготавливался там крестьянами-ремесленниками. Как и зерно, табак можно было перевозить в 150-фунтовых (80-килограммовых) мешках и перепродавать в небольших количествах, получая прибыль. Поскольку табак никогда не был таким же приоритетным товаром для властей, как зерно, меры по подавлению этого вида торговли были еще менее эффективными. Вплоть до 1919 года отчеты милиции указывали, что у производителей махорки не было другого выбора, кроме как продавать свой товар мешочникам, поскольку государство почти не присылало своих закупщиков[55].

Другим важным товаром, вокруг которого сформировался отдельный маршрут мешочничества, была соль – также бестарный продукт. Маршрут «добычи» соли пролегал по Волге. Попытки бороться с ним начались в августе 1920 года, через несколько месяцев после того, как по всей долине реки была установлена советская власть. Торговля этим товаром была невероятно прибыльной: в декабре 1920 года пуд (примерно 16,4 килограмма) соли, продававшийся в Астрахани за 800–900 рублей, в Нижнем Новгороде или Казани стоил уже от 30 до 40 тысяч рублей. Благодаря столь ощутимым материальным стимулам торговля солью стала основным источником дохода для крестьян, живущих на расстоянии до ста километров от реки. Сообщалось, что в Царицыне в торговле солью была задействована «значительная доля» городского населения. О масштабах сбыта можно судить по результатам рейда, проведенного на пароходе «Красная звезда»: за одну ночь у пассажиров судна было изъято почти две тонны соли. Неудивительно, что поиск прибыли в верховье реки создал дефицит в Астрахани, где рыбные хозяйства полагались на избыток дешевой соли[56].

Какие экономические эффекты вызывало мешочничество? Его влияние на городской рынок и в целом на регионы с дефицитом зерна было неоднозначным. Без сомнения, мешочничество подорвало и без того перегруженную и с трудом функционирующую транспортную систему страны. Достоверных оценок этого воздействия нет, но очевидно, что грузовой вагон, в котором ехали мешочники со своей поклажей, мог перевозить меньше продовольствия, чем вагон, заполненный исключительно зерном. Стране отчаянно не хватало подвижного состава, и такая неэффективность в использовании транспорта обходилась дорого.

Однако с точки зрения результатов такой торговли картина выглядит несколько иначе. С начала 1918 года и до лета 1919 года мешочники, согласно некоторым оценкам, реализовали на 25 % больше товаров, чем смог предоставить официальный аппарат продовольственного снабжения страны; значение нелегальной торговли оставалось огромным в связи с затянувшимся характером Гражданской войны. Еще зимой 1919/1920 годов официальные учреждения поставляли менее 10 % проданного продовольствия по крайней мере в трех северных губерниях [Дихтяр 1965: 130; Фейгельсон 1940: 79, 84; Дмитренко 19666: 231]. При таких обстоятельствах, как писал В. М. Устинов в 1925 году,

население невольно должно было обращаться к «вольному рынку», не считаясь с тем, что этот рынок – нелегальный, и тем самым поощрять мешочничество. Правда, мешочники в значительной степени мешали работе Наркомпрода и делали ее менее продуктивной. Получался, таким образом, заколдованный круг. Однако население, под давлением голода, не могло пассивно ожидать, пока окрепнет госснабженческий аппарат настолько, что сделает дорогое и неуклюжее мешочничество излишним [Устинов 1925: 41].

Однако большевики рассматривали успех мешочников как результат игры с нулевой суммой. Согласно их восприятию, каждая унция, полученная неофициальным путем, означала, что эту унцию недополучила социалистическая экономика. Экономическая теория заставила бы нас признать их неправоту: согласно классической экономической модели, мешочники должны были иметь возможность получать больше зерна (или соли, или табака), чем государственные закупщики, поскольку предлагаемые ими более высокие цены стимулировали бы рост предложения. В этой модели, конечно, не учитываются государственные меры принуждения, и остается вопрос, противодействовали ли они рыночным силам, сдерживающим сбыт по государственной цене, и если да, то в какой степени.

Практически все ученые, комментировавшие эту ситуацию, вне зависимости от того, имели они отношение к большевистской идеологии или нет, соглашались с оценкой советского экономиста Н. Д. Кондратьева, что замена капиталистической оптовой системы мешочничеством была равносильна «деградации торговли» [Кондратьев 1991 [1922]: 307–310]. Развязанная большевиками война с рынком не подняла торговлю на более высокий уровень социально-экономической организации, а привела к замене современной системы крупномасштабного перемещения товаров архаичной системой, основанной на перемещениях отдельных людей.

Отрицательная оценка Кондратьева нашла отражение в ряде публикаций эпохи НЭПа. Л. Н. Крицман обращал внимание на розничных торговцев, которые, как он утверждал, стали «менее квалифицированными», перейдя из магазина на базар [Крицман 1925: 142]. В. М. Устинов подчеркивал, что по торговому сектору был нанесен удар с моральной точки зрения: «…торговый аппарат ввиду необходимости прибегать к разного рода уловкам развращался и разлагался» [Устинов 1925: 22]. Впрочем, нечестность едва ли была чужда традициям русской торговли: посещавшие страну иностранцы фиксировали ее на тот момент уже на протяжении более трехсот лет[57]. Еще более обескураживающей эту беспринципную культуру обмена периода Гражданской войны делал ее контекст: угрожающая жизни населения, нехватка ресурсов, коммунистические представления о нравственности, революционная политика, а также тот факт, что занятие «спекуляцией» больше не ограничивалось дореволюционным купеческим классом.

Кризисный режим потребления

Случаи нарушения нормального функционирования, сопровождавшие войну и революцию, коренным образом изменили потребительские привычки жителей бывшей империи. Уже в феврале 1917 года паническая реакция толп петроградцев на нехватку хлеба и муки продемонстрировала поведение, которое в последующие годы будет признано бессознательным. У пекарен собирались огромные очереди, в которых в основном стояли женщины. Толпы разбивали витрины и грабили пекарни, когда запасы продуктов заканчивались; люди сушили сухари в печах, чтобы сформировать личные хлебные запасы. За неделю до отречения царя жители города всю ночь при минусовых температурах стояли в хлебных очередях, которые Охранное отделение воспринимало как потенциальные очаги революции. В этой обстановке слухи одновременно и подпитывали массовую истерию, и подпитывались ей сами. Трудно себе представить, чтобы у жителей Петрограда не было запасов муки для такого рода чрезвычайных ситуаций: одно исследование жизни московского рабочего класса в начале 1920-х годов показало, что практически каждое домашнее хозяйство имело запасы зерна и муки, накопленные за предыдущие восемь лет. Тот факт, что люди предпочли провести всю ночь в очередях при температуре минус 30–40 градусов вместо того, чтобы использовать свои резервы, свидетельствует об их неверии в способность рынка или правительства упорядочить поставки продовольствия. Таким образом, нарушение потребительского поведения отчасти было побочным эффектом снижения легитимности царского режима, хотя оно, безусловно, также отражало зависимость потребителей низших классов от доступа к недорогому хлебу[58].

По мере усиления экономического кризиса накопительство и стояние в очередях стали повсеместными. Мемуарист Алексис Бабин вел дневник, в котором фиксировал то, как в Саратове, в самом сердце «зернового пояса» России, походы в магазины стали основным занятием повседневной жизни. В течение шести недель после большевистского переворота Бабин приходил в местную пекарню в пять утра, за два часа до ее открытия, чтобы купить буханку-другую белого хлеба. Десять месяцев спустя он писал, что каждое утро проводил по три-четыре часа в очереди за ржаным хлебом, единственным доступным сортом [Babine 1988: 32–34, 112][59]. Очереди образовались и за другими предметами первой необходимости:

15 октября 1918 года. Вчера одна девушка ликовала, потому что за день ей удалось добыть мясо, варенье и соль, простояв весь день в трех очередях. Хозяева, у которых я остановился, тратят большую часть своего времени на охоту за продуктами, в очередях за хлебом, мясом и другими товарами, а также на приготовление пищи и мытье посуды. Работа их – преподавание и работа в больнице – в настоящее время является для них лишь второстепенной.

7 ноября 1918 года. Система хлебных, продуктовых и других очередей установилась прочно. Народ впустую тратит огромное количество времени на то, чтобы добыть товары, изъятые с рынка, в угоду социалистическим иллюзиям деспотичных правителей. Ни масла, ни сыра, ни бекона, ни колбасы, ни сахара, ни меда, ни мяса, ни яиц нельзя было найти, несмотря на их избыток в деревне. Людям по-прежнему приходится вставать в 3 часа ночи, чтобы подобраться достаточно близко к началу очереди за керосином, мясом, льняным маслом и другими товарами, и часто они возвращаются домой с пустыми руками [Там же: 112, 119].

Очереди обычно образовывались до восхода солнца, хотя иногда неудовлетворенные покупатели занимали очередь накануне вечером. Для Бабина очереди были основным источником новостей (хоть и не всегда достоверных) о ходе Гражданской войны, условиях в других частях страны и предстоящих поставках товаров. В очередях также могли затеваться споры о местах в очереди или размерах тех или иных кусков мяса [Там же: 34,36, 46,68,116]. Хотя они, безусловно, провоцировали ропот, очереди, по-видимому, не становились потенциальными очагами восстания в Саратове времен Гражданской войны, в отличие от петроградских очередей в феврале 1917 года, которых опасалось Охранное отделение.

Если опыт Бабина в Саратове позволил ему изобразить довольно однородную картину очередей, то корреспондент Бесси Битти заметила, что демографический состав и общительность людей в очередях варьировались в зависимости от продукта, за которым они стояли. В Петрограде, где она жила в 1917–1918 годах, в очередях за хлебом и керосином выстаивали долгие часы «работающие женщины, прислуга, несколько студентов и школьников», которые, чтобы скоротать долгое ожидание, делали домашние задания, вязали крючком и жаловались на дороговизну жизни.

В очередях за табаком, в которых преобладали солдаты, настроения были веселее, что Битти приписывала надеждам солдат выгодно его перепродать. Студенты и перекупщики составляли основной контингент очередей за билетами в театр – самых оживленных очередей революционного периода: здесь «студенты весело болтали о сопрано Z. или о ногах балерины X.», а перекупщики молчали. Очереди за шоколадом привлекали мужчин и женщин из буржуазии, которые сетовали на нынешнее положение дел в России. Наконец, очереди на трамвайных остановках – с самыми агрессивными настроениями, которые наблюдала Битти, – состояли из учителей, конторских служащих, предпринимателей, студентов и чиновников низкого ранга, стремящихся протолкнуться в вагон. Битти также отметила изменения, произошедшие со временем в этикете очереди: в начале 1917 года матерей с младенцами пропускали в голову очереди, но эта привилегия вскоре изжила себя, поскольку женщины начали специально нанимать детей, чтобы сократить время ожидания [Beatty 1918:316–319].

В небольших городах провинциальной России очереди играли важную роль в снабжении. Эмма Понафидина, американка, вышедшая замуж за русского провинциального дворянина в 1896 году и проведшая революционные годы в родовом имении мужа, оставила записки о долгих очередях в местном кооперативе за спичками, керосином, солью и мылом. К концу 1917 года только эти товары можно было купить в обычном магазине в ближайшем городе, в котором имелся рынок; хотя другие продукты были доступны через нерегулярно торгующих продавцов, многие товары, включая ручки, пуговицы и лекарства, достать было абсолютно невозможно [Ponafidine 1931: 102, 148–149, 150, 154]. Как и другие мемуаристы того времени, Понафидина прислушивалась к разговорам в очередях, чтобы узнать общественное мнение. В глуши Тверской губернии эти разговоры создавали у нее впечатление, что всех жителей полностью занимал экономический кризис. Как она писала в письме от 1 декабря 1917 года: «Разговоров о войне или политике не услышать, только хлеб, хлеб, хлеб!» Пять месяцев спустя она записала подслушанный разговор, в котором крестьяне, в свете продовольственного кризиса, выражали сожаление о развалившемся молочном хозяйстве ее семьи [Там же: 140, 148–149][60]. Склонность Понафидиной и других иностранцев оценивать общественные настроения по очередям разделяли и органы безопасности России начиная с Первой мировой войны и по крайней мере до 1960-х годов: в отсутствие более надежных индикаторов общественного мнения очереди в целом и хлебные очереди в частности оставались ключевым источником информации для советской власти.

Точность их выводов относительно влияния потребительских трудностей на общественное мнение невозможно оценить даже приблизительно. Мнения историков в основном разделились по двум вопросам: какова была степень усвоения советским обществом «иждивенческой» психологии и каким было действительное отношение граждан к мешочникам и мелкой торговле. Что касается второго вопроса, то после прочтения исторических свидетельств мне кажется более реалистичной точка зрения А. Ю. Давыдова и М. А. Фейгельсона (в отличие от М. Маколи и Л. Т. Лиха) о том, что простые обыватели не поддерживали объявленную государством войну рынку. Общественную симпатию к мешочникам можно проследить в нескольких выступлениях и публикациях того периода. Один из представителей Компрода писал в 1920 году, что крестьяне были возмущены притеснениями, которым подвергались мешочники, поскольку многие из них были движимы голодом и отчаянием. Другой сообщал, что рабочие открыто симпатизируют мешочникам, исходя из того, что мешочничество – единственный способ сводить концы с концами. Сам Ленин выражал досаду по поводу того, что интеллигенция защищает мелких торговцев: «Все чаще приходится слышать [эту критику] от интеллигенции: вот мешочники оказывают нам услугу, именно они кормят каждого»[61].

Свидетельства общественной солидарности с мешочниками прослеживаются и в архивах Наркомата внутренних дел. По словам информаторов этого ведомства, в вооруженных формированиях, которым было поручено контролировать мешочников (заградительных отрядах или транспортных ЧК), постоянно обнаруживались проблемы с моральным духом. В Тульской губернии, например, в ходе проверки мешочников было установлено, что основной причиной роста незаконного оборота товаров являлось неподчинение работников милиции. Летом 1918 года железнодорожный отряд административного центра губернии, насчитывавший 250 человек, бежал, «потому что не хотел принимать мер по борьбе с мешочничеством». На другой станции железнодорожная бригада сообщила своему комиссару, что «наша задача – не реквизировать зерно, а охранять мосты и станции и защищать служащих». Аналогичные сообщения поступали из Орловской губернии, где один отряд из 200 человек фактически сел выпивать с прибывшими мешочниками, не давая ни железнодорожникам, ни другим милицейским подразделениям их побеспокоить[62]. Это только одна сторона медали – Комиссариат также сообщал о многочисленных столкновениях мешочников с железнодорожной охраной, в ходе которых конфискации приобретали «черты вооруженного грабежа», а «вакханалия стрельбы» или «неорганизованный, ненужный террор» были почти обычным делом[63]. Тем не менее количество сообщений о сопротивлении борьбе с мешочничеством говорит о том, что солидарность с мешочниками действительно препятствовала соблюдению законов на местах.

Без достаточного количества субъективных свидетельств так же трудно судить, привил ли военный коммунизм психологию зависимости от материальных потребностей, как это предполагают некоторые историки [McAuley 1991:304]. Мемуаристы Бабин и Готье не демонстрировали такого отношения; хотя оба пользовались теми неденежными выплатами, которые им предоставляла государственная система распределения, оба рассматривали продовольственные пайки по фиксированной цене как позорный символ обнищания как их самих, так и всей страны, а также как символ режима, который они презирали. Однако Бабин и Готье были интеллектуалами-антикоммунистами средних лет, и их опыт отличался от опыта других социальных групп. Д. X. Ибрагимова, изучавшая письма, приходившие в «Крестьянскую газету» в 1923–1924 годах, пришла к выводу, что значительная группа крестьян действительно выказывала иждивенческую психологию, но столь же большое число корреспондентов проявляло самостоятельность и ориентацию на рынок [Ибрагимова 1997]. Показательно также исследование мнений детей, проведенное в течение десятилетия после революции. Когда у детей, выросших в годы Гражданской войны, просили описать их любимые занятия, те придумывали такие ответы: «есть и пить чай с сахаром» и «стоять в очереди, когда женщины ругаются», но также упоминались «барышничать» и «продавать вещи на рынке» [Золотарев 1926: 82][64].

Единственный вывод, который мы можем сделать с уверенностью, заключается в том, что психология зависимости никак не сдерживала граждан. При всей важности очередей для народного потребления, в революционный период дефицит товаров не приводил к пассивности – скорее, он заставлял граждан проявлять инициативу и самостоятельно добывать себе продовольствие неформальными путями. Советские люди не только покупали продукты питания, топливо и другие товары первой необходимости у мешочников на нелегальном рынке, но и принимали непосредственные меры, чтобы обеспечить себя необходимыми потребительскими товарами. Так, сельские жители и в меньшей степени горожане реагировали на галопирующую инфляцию и нехватку промышленных товаров расширением своего домашнего производства: они выращивали овощи на огородах, ткали на ручных ткацких станках, изготавливали сбрую, мебель и сельскохозяйственные орудия в импровизированных домашних мастерских[65]. Они также участвовали в широко распространенном тогда воровстве, которое, наряду с кустарным производством и поездками в сельскую местность, было основным методом самопомощи, используемым городским населением. Например, обзор экономических тенденций в Харьковской губернии показал, что в 1920 году 40 % всего выпуска текстильной промышленности и 50 % пищевой продукции разворовывалось. Введение в апреле 1921 года вознаграждений в натуральной форме привело к снижению этих показателей, но до тех пор ни пропаганда, ни наказания не имели какого-либо видимого эффекта. Как отмечалось в докладе, «в условиях, когда 99 % рабочих занимались воровством, решения Дисциплинарных судов не производили большого морального впечатления» [Отчет Харьковского губэкосо 1921: 91].

Топливный кризис, углублявшийся весь революционный период, породил особенно яркие проявления «самоснабжения». Удивителен тот факт, что отопительные материалы не были включены в государственную монополию, при том что другие товары первой необходимости были национализированы еще летом и осенью 1918 года. До февраля 1920 года муниципальные топливные комитеты заключали договоры непосредственно с поставщиками и распределяли топливо (обычно это были дрова) между учреждениями и индивидуальными потребителями по своему усмотрению [Систематический сборник декретов 1919:202; Орлов 1918:213–221; Malle, 1985:221–222]. Учреждения имели приоритет при распределении, но в период Гражданской войны официальные поставки едва могли обеспечивать каждый класс потребителей «голодным пайком»[66]. Мемуарист Готье потратил огромное количество времени на заготовку дров для московского Румянцевского музея, которым он руководил. Даже в тех редких случаях, когда на железнодорожную станцию все-таки прибывал официальный груз, поставка не начиналась до тех пор, пока музей не выдавал перевозчикам «некоторое, и притом сравнительно небольшое, количество табаку, соли, спичек и папирос» или, в другом случае, до тех пор, пока музейные служащие сами не выгружали дрова. Важным источником топлива для музея был некий спекулянт, который одновременно являлся членом железнодорожного отдела ЧК [Готье 1997: 321, 325].

У рядовых граждан, особенно жителей столиц, почти не было возможности отапливать свои квартиры. Небольшие дровяные печи, известные как «буржуйки», стали стандартным оборудованием в каждом доме северных городов, население которых раньше полагалось на уголь и газ; но проблема получения дров все еще сохранялась. Как писал Готье в ноябре 1919 года, «вопрос о продовольствии заслоняет все остальное, кроме вопроса о топливе» [Там же: 324]. Во время самых сильных похолоданий, например, в ноябре 1919 года или феврале 1920-го, температура опускалась ниже нуля как на рабочих местах, так и в домах [Там же: 327, 387–388]. Американский корреспондент Маргерит Гаррисон описала процесс получения частным лицом топлива через официальные каналы в Москве в 1920 году, после официальной национализации снабжения:

Заготовка дров была делом времени и бесконечных формальностей. В первую очередь нужно было иметь трудовую книжку с указанием места работы заявителя. <…> Кроме того, для закрепления права на получение дров необходимо было иметь приказ с места работы, который нужно было предоставить в областное отделение Московского топливного комитета и обменять на приказ, подписанный в комитете, после чего нужно было дождаться распределения топлива в вашем регионе, затем пойти в назначенное место, встать в очередь и ждать выдачи топлива. Иногда, если вы не приходили пораньше, запас заканчивался и вам приходилось возвращаться в другой день [Harrison 1921: 95–96].

Знакомый, посвятивший Гаррисон в этот процесс, был вынужден везти дрова до дома (для этого горожане обычно использовали сани), рубить их на куски нужной длины во дворе и тащить вверх по четырем лестничным пролетам. Официально установленной нормы было достаточно, чтобы топить одну печь всего три месяца; несмотря на номинально проведенную национализацию, большую часть дров упомянутый Гаррисон знакомый получал из частных источников, приобретая их по договорам с крестьянами или с частными агентами, торговавшими дровами в городе. Гаррисон приехала в Москву уже после национализации дров в феврале 1920 года и не застала открытую продажу древесины на московских рынках. До этого момента мемуаристы писали, что на каждом рынке больших городов была отдельная секция с огромными поленницами [Там же: 46–47; 82; 95–96; Kudrey 1938: 53].

Жители Советской России, в придачу к покупке дров, заготавливали древесину и самостоятельно. В деревнях одним из первых видов революционных действий крестьян против помещичьих хозяйств был захват лесных участков. Однако, учитывая огромные лесные просторы России, нехватка топлива, как и продовольственный кризис, в основном затронула жителей крупных городов. Петроград и Москва лишились всех деревьев и стали похожи на пустыри в 1919–1920 годах; в украинском портовом городе Николаеве всего за два дня с центральных бульваров исчезли все деревья. Еще более характерной практикой был демонтаж мостовых (вымощенных деревянной брусчаткой) и деревянных домов для использования полученной таким образом древесины для растопки; только в Петрограде в 1919–1920 годах было снесено около трех тысяч деревянных домов (чуть более четырех каждый день) [Figes 1996: 604; Готье 1997: 295; Wells 1921: обложка]. Нехватка топлива нашла отражение и в юмористическом жанре: в одном из номеров любимого москвичами дуэта клоунов Бим-Бома были изображены трудности с добычей дров [Harrison 1921: 166–167].

Замена капиталистической торговли более мелкими и коллективными ее формами вызвала распространение форм самопомощи. Как остроумно отметил А. А. Гольденвейзер, «Национализация торговли означала, что торгует целая нация»[67]. На уличных рынках к бывшим торговцам присоединялись не только крестьяне и мешочники, но и солдаты, обменивавшие свою форму на буханки хлеба; аристократы, продававшие шелковые платья, граммофоны и позолоченные часы; даже рабочие, которые, согласно государственным исследованиям 1918–1920 годов, зарабатывали от 25 до 30 % своего дохода за счет периодических продаж. Рабочие и другие горожане, борющиеся за жизнь, по выражению Дэниела Брауэра, продавали поношенную одежду и предметы домашнего обихода, предметы, произведенные или украденные с целью обмена, а также дичь и меха, которые они добывали незаконно [Струмилин 1923: 29; Бюджеты рабочих и служащих 1929: 22][68]. Исключительно активны в этой торговле были железнодорожники благодаря своему доступу к транспорту и текстильщики – благодаря своему доступу к тканям. В Киеве и Харькове в 1920 году эти две категории работников получали две трети своих доходов от торговли [Дмитренко 19666: 241][69]. Свою роль в результатах этого года сыграла и почти полная демонетизация заработной платы. Если сторонник национализации С. Васильев уже в 1918 году был озабочен социально-психологическими последствиями массового участия в мелкой торговле [Васильев 1918: 7–8], то Ленин к 1920 году публично возмущался тем, что «в душе и действиях каждого мелкого хозяина» (большевистский синоним «крестьянина». – Дж. X.) была «маленькая Сухаревка» [Ленин 1958–1965, 42: 158].

Оба они преувеличивали новизну такой практики. Сельские или городские жители, почти все рабочие и ремесленники, а также многие крестьяне в дореволюционный период иногда покупали подержанную одежду. В условиях низкого дохода покупка поношенной одежды была нормой; люди с самым низким уровнем благосостояния были вовлечены в такой цикл купли-продажи, когда они продавали свою обувь, чтобы купить более рваную пару, но в придачу еще и пару брюк, или продавали брюки, чтобы купить рубашку. Продажа одежды и разнообразных предметов домашнего обихода не прибавляла существенных денег к доходу семьи в 1908–1913 годах – на нее приходилось от 1 до 4 % в среднем бюджете по сравнению с 25 и более процентами в годы Гражданской войны, однако купля-продажа подержанных вещей на базаре была достаточно привычным занятием для живущих в городах россиян бедных классов [Дружин и др. 1958: 29, 50–51, 122–123]. В этом отношении дезорганизация торговли после революции должна была гораздо меньше шокировать эти группы населения, составлявшие подавляющее большинство городских потребителей, чем стоявшие выше них на социальной лестнице.

Исследования бюджетов дают некоторые количественные данные об изменениях в потреблении за революционный период. В Москве среднестатистическое рабочее домохозяйство в 1918 году тратило на еду 71 % от всех своих расходов по сравнению с 45–60 % в довоенный период. Другие расходы приходились на одежду и обувь (8 %, снизившиеся с 14–15 %), которые теперь почти всегда покупались поношенными; жилье и топливо (6 %, хотя к 1921 году они выросли до 15 %); книги и газеты (2 %); гигиену (3 %); посылки и денежные подарки родственникам (4 %); всего 7 % шли на остальное[70]. Эти структурные изменения сопровождались поразительным ухудшением качества двух основных категорий товаров – продуктов питания и одежды: от разнообразия и изобилия большинство перешло к голодным пайкам и изношенной одежде[71]. В репортаже местного корреспондента о статистике труда в Мценском уезде (Орловская губерния) описание этого цикла потребления было проникнуто печалью: расходы абсолютного большинства жителей значительно превышали доходы (исключение составляли лишь хорошо зарабатывавшие холостяки); рабочие восполняли этот дефицит торговлей с крестьянами и сокращением расходов даже на базовые нужды. Их питание тех лет в основном состояло из ржаного хлеба и капустных щей; новая одежда была несбыточной мечтой; непродовольственные расходы ограничивались неизбежными тратами, такими как ремонт обуви или в крайнем случае покупкой пары подержанных ботинок. «Описание будней современного рабочего, – заключил корреспондент, – достаточно, чтобы на глаза навернулись слезы»[72].

Тем не менее большевики весьма гордились некоторыми изменениями в бюджете городских домашних хозяйств в 1918–1919 годах, в частности почти полным исключением водки как статьи расходов бедных классов, снижением выплат церковной десятины и небольшим ростом числа покупок газет и книг. Даже такой рассудительный социолог, как С. Г. Струмилин, видел в этих переменах свидетельство благотворного влияния революции на культуру рабочего класса, хотя в случае с водкой снижение потребления было связано с сухим законом, введенным еще царем в годы войны [Струмилин 1923: 26–27][73]. Это были не единственные структурные изменения, которые большевики могли считать позитивными. Например, сокращение расходов столичных рабочих на общественный транспорт на словах объяснялось более низкой стоимостью билета на трамвай, хотя на самом деле рабочие тратили меньше главным образом потому, что трамвай ходил в два раза реже, чем до войны [Там же: 25–26]. Арендную плату, на которую приходилось от 12 до 16 % бюджетов домохозяйств до войны, можно считать более обоснованным предметом большевистской пропаганды. При муниципализации городских зданий советские чиновники действительно добились улучшения положения малообеспеченных семей, резко снизив реальную стоимость аренды. Была ли возросшая доля расходов на продовольствие лишь отражением исчезновения арендной платы и водки, второй и четвертой из основных статей расходов городских домохозяйств в довоенный период? К сожалению, ответ на тот вопрос приходится дать отрицательный, поскольку в годы Гражданской войны осветительные и особенно отопительные материалы – в основном дерево и керосин – функционально заменили статью «жилье» в бюджетах населения [Там же: 24–25][74].

Важно отметить, что от экономического кризиса кто-то проигрывал, а кто-то, напротив, выигрывал. До голода 1921 года мешочничество было золотой жилой для более плодородных регионов страны. Мешочники не только взвинчивали рыночные цены на зерно и другие продукты питания, но и обеспечивали крестьян желанными промтоварами. Не имея возможности применять принудительные меры, мешочники могли получить зерно от крестьян, только предлагая взамен что-нибудь заманчивое. До середины 1918 года ткани часто заменяли деньги[75]. По мере того как условия торговли все больше смещались в пользу продовольственных, а не промышленных товаров, бартерные эквиваленты становились все более ценными и сложными. Согласно исследованию 1919 года, соль и хлопковая ткань, которые костромские мешочники предлагали в обмен на зерно, вскоре уступили место мылу, керосину, табаку и поношенной одежде. К середине 1918 года зерно предпочитали обменивать на чай, кофе, сахар и леденцы, а также на дорогие ткани, пиджаки, брюки, шали, карманные часы. Через полгода мешочники перешли к продаже кроватей, швейных машин, граммофонов, снаряжения для верховой езды и самоваров [Фейгельсон 1940: 77]. Крах сельскохозяйственного и промышленного производства, таким образом, неравномерно отразился на населении, вызвав резкое снижение материального благосостояния городских потребителей всех классов по сравнению с крестьянами, равно как и жителей менее плодородных севера и северо-запада по отношению к жителям более плодородного юга и востока страны.

Заключение

Большевики развязали свой поход против рынка на фоне Гражданской войны, которую они фактически начали с октябрьского переворота 1917 года. Примечательно, что в этой ситуации большевистские лидеры не сосредоточивали свое внимание только на победе в войне, но пытались параллельно провести и социальную революцию. Новая торговая политика стала одним из элементов их революционной стратегии социальных преобразований. Почти полная ликвидация частных магазинов после ноября 1918 года отражала стремление большевиков к радикальным действиям: экономика лежала в руинах – можно ли было найти лучший момент для смертельного удара по буржуазии? Учитывая слабость социалистического сектора в конце 1918 года, решение перейти от использования частной торговли к ее искоренению противоречило обязательствам большевиков по обеспечению граждан страны необходимым продовольствием. Унаследовав от царского режима и значительно расширив систему нормированного распределения товаров первой необходимости, большевики стали блюстителями зарождающегося государства всеобщего благоденствия. Насильственное закрытие частных магазинов в то время, когда социалистическая экономика была не способна их чем-то заменить, показало, что социальная программа классовой борьбы имела для большевиков большее значение, чем другие экономические и социальные аспекты.

Война против рынка велась рьяно, но она оказалась неосуществимой как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Закрытие частных магазинов было в основном достигнуто, однако частная торговля вылилась в мелкие, примитивные формы, в которых расцвела. На протяжении первых лет власти большевиков распространялись базарная торговля и уличное лоточничество, поездки в поисках продовольствия и бартера, низкосортные кустарные производства, а также торговля услугами вразнос – так граждане искали стабильный доход на фоне роста цен на товары первой необходимости. В 1920 году, в победной эйфории, советские чиновники пытались искоренить во многих северных и центральных районах последние пережитки рыночной экономики. Однако их эксперимент провалился, как и начальные этапы борьбы с рынком в недавно отвоеванных периферийных частях империи. В годы Гражданской войны советские люди оказались способны выживать при минимальном уровне потребления, но потребление не было настолько гибким, чтобы меры наказания (сами по себе применяемые бессистемно) могли помешать им заботиться о своих потребностях через неформальный обмен. К весне 1921 года Ленин пришел к выводу, что строгая антиторговая политика неосуществима. Его заявление по этому вопросу стоит процитировать: «Мы в этом отношении очень много погрешили, идя слишком далеко: мы слишком далеко зашли по пути национализации торговли и промышленности, по пути закрытия местного оборота. Было ли это ошибкой? Несомненно» [Ленин 1958–1965, 43: 63][76].

Время Гражданской войны и послевоенные годы стали первым из трех катастрофических экономических кризисов, разразившихся в начальное тридцатилетие советской власти. Второй, с 1928 по 1933 год, был форсирован опрометчивой попыткой советских лидеров навязать российскому обществу социалистическое устройство; третий – вступлением Советского Союза во Вторую мировую войну. Трансформация торговли и потребления в пореволюционные годы создала прецедент для других указанных периодов, а также для многочисленных эпизодов голода в разных регионах и кризисов последующих тридцати лет. При первых же признаках бедствия советские граждане переходили в кризисный режим потребления, при котором исключались покупки товаров не первой необходимости и отбрасывались угрызения совести по поводу нарушения законов. С каждым кризисом происходило повторение «деградации» потребительской экономики, начавшейся в 1916–1917 годах и достигшей своего апогея позднее: нескончаемые поездки за товарами, массовое барышничество, или «спекуляция», резкие перемены в относительной стоимости продуктов питания по сравнению с промышленными товарами, крайняя нехватка всего и почти всеобщее снижение уровня потребления, по крайней мере в городских районах. Каждый кризис сопровождался попыткой советского правительства еще больше сократить серую зону частного предпринимательства – лоточничество, кустарную торговлю и неформальное предоставление услуг – по мере того как эта практика распространялась на фоне сбоев нормального снабжения. Придав форму целому комплексу кризисных практик торговли, революционный период положил начало семидесятилетним спорам о роли и приемлемых границах рынка.

Глава вторая

Изобретение социализма

В первой главе были рассмотрены некоторые из аспектов, в которых опыт Первой мировой войны предопределил состояние и политику ранней Советской России. Стоит повторить, что ни послевоенная разруха, ни политика вмешательства в экономику не были уникальны для России. По всей Европе «Великая война» воспринималась как «тотальная» не в последнюю очередь из-за масштабов мобилизации общественных и экономических сил для военных целей. Война заставила государство вмешиваться в работу рынка беспрецедентными способами: в Британии и Германии, которые зашли дальше всех на этом пути, на военную службу призывали рабочих, производство подчинялось плану, а снабжение благами – от продовольствия до электричества – распределялось в рамках рационирования. Кроме того, во время войны европейские государства следовали общему для них инфляционному курсу, в результате чего обрушилась не одна валюта. Таким образом, магазины пустовали не только в России. Маргерит Гаррисон, которая находилась в Вене перед тем, как ее отправили освещать Советско-польскую войну, была одним из немногих очевидцев, наблюдавших обстановку в революционной России и имеющих возможность сравнить ее с происходящим в Европе. По ее замечанию, московские «заколоченные магазины, опустевшие улицы, дома с осыпающейся с обветшалых фасадов краской, заваленные снегом тротуары, длинные очереди терпеливо ожидающих выдачи пайков горожан у государственных магазинов» мало отличались от повседневных сцен, свидетелем которых она была в Вене, Варшаве, Вильно и Минске [Harrison 1921: 40, 46–47]. Рассматривая советскую экономику революционного периода, следует помнить об этом широком контексте: войны приводят к социальным и экономическим потрясениям, и чем продолжительнее и свирепее война, тем тяжелее эти потрясения. Русские (а также украинцы, белорусы и другие народы) на протяжении почти семи лет вели войны на своей территории. Условиям суждено было стать суровыми.

Тем не менее в ряде отношений экономика революционной России была примечательна. Ее уникальность состояла в продолжительности военной разрухи и, прежде всего, в принципиальной новизне связи между условиями военного времени и революционной социальной и экономической политикой. Что касается торговли, борьба с рынком ускорила и сделала повсеместным процесс закрытия магазинов, а также осложнила их замену иными формами торговли. Как было сказано в первой главе, антиторговая политика была введена большевиками скорее по социальным соображениям, чем экономическим. Проведя четкое разделение между «пролетариатом» и его «буржуазными» противниками и причислив торговцев всех мастей к буржуазному лагерю, большевики нацелились на владельцев магазинов, «кулаков» и прочих «мародеров торговли», чтобы нанести по ним удар под лозунгами «грабь награбленное» и «экспроприируй экспроприаторов»[77]. Классовая война не всегда мешала подвергшимся экспроприации предпринимателям наниматься на работу в советские учреждения, однако она сужала их перспективы занятости и жестко ограничивала им доступ к получению продовольствия и товаров в рамках рационирования.

В рамках классовой неприязни большевиков к торговцам, одновременно и бессознательной, и идеологической в своей основе, исчезновение частных магазинов было закономерным и желательным шагом. Вместе с тем верно и то, что экспроприация лавочников соответствовала зарождающемуся представлению о том, как должна быть устроена «социалистическая» экономика. Это представление, наполнившись содержанием в первые месяцы и годы после принятия решения о муниципализации частных магазинов, приняло радикально антиторговый характер; особенно поразительно то, что антиторговые настроения не ограничивались лишь неприязнью к частной торговле, а затрагивали также товарооборот в государственном секторе. На одном совещании за другим, в бесчисленных брошюрах и статьях большевистские экономисты и политики высказывали мнение о том, что при новом устройстве торговле нет места как таковой. Их глубочайшие надежды были связаны с тем, что торговля и ее коррелят – деньги – вскоре сойдут с исторической сцены. К марту 1919 года советская экономика была нацелена на то, чтобы неуклонно продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосударственном масштабе, распределением продуктов [Ленин 1958–1965, 38: 100; КПСС в резолюциях 1970–1972, 1: 427]. В таких рамках оставалось мало места для несогласия. Некоторые лидеры большевиков хотели национализировать потребительские кооперативы вместе с частными магазинами, другие же считали, что кооперативы должны продолжить существовать в качестве отдельных хозяйствующих субъектов, но должны подчиняться партийному и государственному контролю. Одни хотели упразднить любую уличную и рыночную торговлю, другие же думали, что граждане должны иметь законное право продавать такие товары, как грибы, ягоды и поношенная одежда. Кто-то считал, что следует заменить деньги некой трудовой единицей стоимости, а кто-то думал, что товары следует распределять исключительно по потребностям отдельных граждан. Мнения могли различаться в оттенках, однако военный коммунизм отражал общее предположение о том, что торговля в ее настоящем виде давно устарела. «Буржуазные» экономисты могли ставить знак равенства между распределением и торговлей вне зависимости от времени и места, но большевистские теоретики считали торговлю и рынок формами распределения, характерными только для капитализма. В пролетарском государстве эти формы обязательно будут заменены новой, более развитой, социалистической формой распределения[78].

В соответствии с этим предположением, распределительная политика военного коммунизма приобрела два разнонаправленных вектора. Разрушительная сторона этой политики состояла из комплекса мер по ограничению торговли и борьбе с ней, описанных в первой главе. Настоящая глава посвящена ее созидательной стороне – изобретению социалистического распределения. К окончанию Гражданской войны советской власти так и не удалось полностью искоренить рынок, однако она ввела альтернативную систему распределения товаров. Главная особенность этой системы заключалась в замене экономических механизмов бюрократическими процедурами. По крайней мере в теории цены определялись не спросом и предложением, а решением государства. Товары направляли на «распределительные пункты» через бюрократизированную систему поставок, в рамках которой грузы поступали в определенные регионы и распределительные сети. В рамках того или иного населенного пункта государственные учреждения распределяли все предметы первой необходимости среди потребителей посредством продуктовых карточек в городах, а в сельской местности – через систему выдачи с вводящим в заблуждение названием «товарообмен».

Основной вопрос, рассматриваемый в данной главе, звучит так: в какой степени распределительная система, возникшая в годы военного коммунизма, продолжала функционировать после 1921 года? В западной литературе, посвященной НЭПу, несоразмерно много внимания уделяется частной торговле, в то время как советские и российские ученые как минимум с середины 1950-х подробно исследовали социалистический сектор периода НЭПа. В работах лучших из них принимались во внимание исторические переломы и непредвиденные обстоятельства, но общим местом в этом массиве литературы был акцент на непрерывном развертывании «ленинского плана». Я выдвигаю предположение, что даже в социалистическом секторе новая экономическая политика привела к непредвиденным изменениям, связанным с легализацией рынка. В период НЭПа, по мере восстановления экономических отношений, распределение возвращалось к формату торговли. Однако военный коммунизм оставил после себя сложное наследие в виде идеологии, привычек и институтов, которые продолжили формировать практики государственной и кооперативной торговли. Многие из этих практик были закреплены в слове «бюрократизм» – универсальном пренебрежительном термине, который применяется к поведенческим побочным эффектам бюрократических систем. НЭП был нацелен на то, чтобы устранить неэффективность, вызванную слишком большим и неповоротливым централизованным управлением экономикой, однако как на административном уровне, так и ниже противоречия между политикой либерализации и привычками революционной эпохи не были окончательно разрешены.

Образование социалистической распределительной сети (1918–1921 годы)

Довоенные модели торговли были дезорганизованы не только вследствие исчезновения частных магазинов, что происходило во множестве стран в результате войны, но и вследствие развития «социалистических» каналов распределения. Петрокоммуна, петроградский всеобъемлющий административный орган, известна в англоязычной литературе. На пике своей деятельности в 1920 году Петрокоммуна служила местом работы для почти 10 % взрослого населения Петрограда: под ее управлением находилось порядка 250 крупных центральных столовых, 398 магазинов и 3948 рыночных торговых мест, под ее руководством приобретались и распределялись все основные продовольственные и потребительские товары [McAuley 1991: 280–286]. По размеру, охвату и степени интеграции Петрокоммуна выделялась среди социалистических учреждений периода Гражданской войны. К тому же она воплощала заветную цель большевиков – создать полностью централизованную, бюрократизированную, универсалистскую, управляемую государством экономику, оказывающую значительное влияние на повсеместное становление распределительной социалистической сети. К концу периода военного коммунизма (вторая половина 1920 и начало 1921 года) и другие муниципалитеты начали подражать администрации Северной столицы.

До того времени Петрокоммуна представляла одну сторону спектра социалистических учреждений, а большинство «распределительных пунктов» были сосредоточены у другого края этого спектра. Испытывая нехватку ресурсов и кадров для прямого управления распределением, местные органы самоуправления (в том числе поначалу и московский) обратились к потребительским кооперативам, которые в дореволюционную эпоху являлись серьезной альтернативой частной торговле[79]. Сформированное в 1860-х, движение потребительских кооперативов России быстро расширялось начиная с 1914 года и к моменту большевистского переворота охватывало примерно 20 тысяч потребительских обществ, насчитывая около 7–8 миллионов членов. Революция ускорила процесс: за два месяца число членов кооперативов выросло на 45–60 %, и к концу 1920 года в корпоративной прессе заявлялось о 30 миллионах членов и охвате услугами 70 % населения (включая членов семей). Этот по-настоящему взрывной рост числа кооперативов и входящих в них людей отразился в росте кооперативного сбыта с всего лишь 1 % от всей российской розничной торговли в 1912 году до примерно 28–35 % от торговли продовольственными и потребительскими товарами к 1918–1919 годам, причем большая часть оставшейся доли приходилась на частных продавцов. Несмотря на стремительное сокращение совокупной внутренней торговли России, объем кооперативных продаж продолжал расти в течение всего революционного периода[80]. Отчасти этот рост происходил автоматически, поскольку частные розничные торговцы покидали рынок, но также и благодаря вовлечению кооперативов в распределение продовольствия в рамках рационирования. Успех потребительских кооперативов зависел от особых отношений с Компродом, губернскими продовольственными комитетами (продкомами) и советами народного хозяйства (совнархозами), которые снабжали их товарами; он также зависел от усилий собственных агентов кооперативов, которые, как уже было сказано в первой главе, нередко являлись бывшими «специалистами» из частной торговли; наконец, от Центрального союза потребительских обществ (Центросоюза) – координирующего органа кооперативов.

В первые годы революции численное превосходство кооперативов гарантировало им определяющую роль в культуре обмена нарождающейся социалистической системы. Отличительной чертой, которую они унаследовали с дореволюционных лет, был моралистический взгляд на экономические отношения: именно это определяло очевидное сотрудничество кооперативов с новой властью, невзирая на их «буржуазную» демографическую основу. В кооперативной прессе на протяжении десятилетий господствовали нападки на «частную капиталистическую грабительскую торговлю», едва ли менее жесткие, чем нападки большевиков[81]. Морализм пропитывал коммерческую структуру кооперативов и придавал активистам ощущение своего дела как особой миссии: торговля в их понимании должна была удовлетворять потребности, а не манипулировать желаниями людей и извлекать из этого прибыль. Ассоциации потребителей сосредоточились на продаже товаров повседневного спроса и инвентаря и удерживали цены на низком уровне. Привлекательным витринам, рекламе и прочим современным методам стимулирования потребительского спроса они предпочитали небрежный подход к внешнему виду, характерный для традиционных розничных торговцев, при этом порывая с традиционной русской культурой обмена, решив, что цены как в денежной, так и в неденежной форме не подлежат обсуждению. Во всех этих отношениях традиции ассоциаций потребителей совпадали со стремлениями большевиков и задавали тон социалистической торговле.

Случаи, когда кооперативы вступали в конфликт с большевистскими властями и проигрывали, касались аспектов их культуры, связанных с независимостью, демократичностью и добровольностью[82]. Радикальное стремление большевиков к централизации и бюрократизации экономики постепенно приводило к преобразованию потребительских обществ из самоуправляющихся общественных организаций в аппарат распределения Компрода. Этот процесс начался довольно рано и прошел ряд этапов. В проекте декрета о «потребительских коммунах», который Ленин написал в декабре 1917 года, он выступает за объединение всех существующих кооперативных магазинов, складов, запасов и персонала в каждом регионе под управлением регионального правительственного органа, а также за обязательное включение всех жителей в новый региональный кооператив и упразднение членских взносов. В 1917–1918 годах «буржуазные кооператоры» смогли отсрочить введение этих мер, однако уступки, которых они добились (принцип добровольного членства, сохранение членских взносов и право начислять специальные налоги и сборы для не-членов, пользующихся их услугами), оказались недолговечными[83]. В Декрете Совнаркома от 16 марта 1919 года «О потребительских коммунах» были законодательно оформлены все основные принципы, предложенные Лениным в 1917 году, что продемонстрировало реальную возможность использовать кооперативы (вместо частного сектора) на условиях, диктуемых государством. Этот декрет, будучи глубоко антикооперативным (в том смысле, что кооперативы утратили последние из оставшихся у них дореволюционных прав), подстегнул очередное расширение кооперативной торговли, вытеснив Компрод и его местные отделения из розничного сектора. Развитые муниципальные органы снабжения столичных городов остались не тронуты, но по всей стране магазины, лавки и склады муниципальных продовольственных комитетов были официально переведены в ведение ближайшего кооператива, который становился единственным уполномоченным органом распределения нормированного продовольствия и товаров в каждом регионе[84].

Руководящим принципом принимаемых советской властью мер была централизация. Последующие декреты были нацелены на объединение и укрупнение существующих кооперативов. Еще в апреле 1918 года предполагалось, что в каждом населенном пункте или городском районе будет существовать не более двух потребительских обществ – одно должно быть открыто для всех граждан, второе – исключительно для представителей рабочего класса [Систематический сборник декретов 1919:158–159]. Если это постановление делало шаг навстречу идеологической цели создания «коммун», то вместе с тем оно отражало и конкретные экономические и политические мотивы. Объединенные кооперативы были призваны оптимизировать работу государственных и муниципальных органов снабжения, исключить возможность множественного членства[85] и устранить потенциальные очаги сопротивления – объединения со специфичной социальной базой, такие как кооперативы учителей или продавцов. Реализация этих планов значительно отставала от правительственных директив, однако за революционный период количество самостоятельных кооперативов действительно сократилось. К осени 1920 года даже кооперативы рабочих заставили влиться в соответствующие региональные «единые потребительские общества» (ЕПО), которые стали по своей структуре и охвату напоминать Петрокоммуну [Дмитренко и др. 1978:78–79,105–108; Труды ЦСУ 8 (2): 76; 8 (4): 129].

Централизация также способствовала превращению потребительских обществ, которые представляли собой слабо связанные друг с другом общественные организации (движения), в зависимые структуры государства (аппарата). Эта тенденция зародилась еще в марте 1918 года, когда губернские исполнительные органы получили распоряжение подчинить кооперативы специальным отделениям региональных совнархозов, в которых кооперативы будут иметь представительство меньшинства [Систематический сборник декретов 1919:159]. Надзор осуществлялся снизу вверх: к концу революционного периода Центросоюз (Центральный союз потребительских обществ) был зачищен от своего дореволюционного руководства в пользу нескольких делегатов из кооперативов рабочих и большего количества представителей государственных экономических органов, Компрода и ВСНХ[86]. «Кооперативная демократия» исчезла так же, как и административная автономия. Хотя выборы в правления кооперативов в революционный период продолжались, члены правления обычно назначались сверху, а их выбор регламентировался директивами органов советской власти относительно того, кто может в него войти, а кто не может. Частные торговцы и промышленники, священники, кулаки, бывшие члены царской жандармерии и прочие антибольшевистские группы если не на практике, то по крайней мере в теории исключались из правления, а рабочим-коммунистам гарантировалось несоразмерно большее число мест [Систематический сборник декретов 1919: 158, 163].

Наконец, при централизации расширение роли потребительских кооперативов в экономике происходило за счет их экономической независимости, прибыльности и даже финансовой состоятельности. До революции приобретаемые членами кооператива паи (обычно с ограничением в десять рублей на человека, чтобы отдельное лицо не могло извлекать из объединения чрезмерной прибыли или оказывать на него ненадлежащее воздействие) составляли оборотный капитал кооператива. Этот капитал дополнялся членскими взносами и, конечно, прибылью от продаж. В конце каждого года кооператив распределял проценты от прибыли между держателями паев по фиксированной ставке за пай, а остаток направлялся на модернизацию оборудования и пополнял кассовые резервы [Chambre et al. 1969: 14–16]. После революции денежные поступления кооперативов были ограничены мерами советской экономической политики – как в продажах (посредством контроля цен на большинство товаров первой необходимости), так и в накоплении капитала. Мартовский декрет 1919 года, по которому членство в кооперативах стало обязательным, одновременно упразднил членские взносы и приостановил обязательство покупать паи в кооперативе [Собрание узаконений и распоряжений 1919,17: 191]. Эти изменения, обостренные инфляцией, которая обесценила ранее накопленный капитал, ослабили финансовое положение кооперативов: теперь само их существование зависело от поддержки государства. В 1919–1921 годах центральные и губернские экономические органы поставляли потребительским кооперативам товары, даже не ожидая компенсации. Однако без капитала кооперативы не могли содержать свою физическую инфраструктуру и оборудование. Эта проблема будет преследовать их и в последующие годы.

К заключительному этапу периода военного коммунизма социалистическая распределительная сеть была в большей степени продуктом централизации и бюрократизации, нежели дореволюционного кооперативного уклада. Различия между «было» и «стало» оказались ощутимы даже в кооперативном секторе. Взять, к примеру, названия магазинов: в середине 1918 года все государственные и кооперативные магазины в столицах вынуждены были работать под такими вывесками, как «Одиннадцатый книжный магазин Московского совета», «Магазин одежды Центротекстиля № 1» и «Публичная столовая Петрокоммуны № 42»[87]. Эта мера, задуманная, очевидно, для рационализации распределения, отражала особое внимание большевиков к стандартизации как ключевому элементу революционного преобразования экономики и вскоре распространилась по всей стране. Такая практика стала стандартной: правила, будь то правила торговли, планировки магазинов, санитарные нормы или реклама, изначально введенные в Москве или Петрограде, постепенно распространялись все шире, в итоге охватывая «распределительные пункты» повсеместно. К 1920 году страсть к централизации и единообразию достигла такой силы, что центральное правительство попыталось законодательно закрепить единый график работы (с 9:00 до 18:00 с обеденным перерывом с 14:00 до 15:00) для всех кооперативных магазинов по всей стране. Единственный намек на локальное разнообразие в этом распоряжении состоял в том, что магазины могли обратиться за разрешением использовать альтернативный график – с 12:00 до 19:00[88]. С таким неуклюжим подходом неудивительно, что большевики в итоге признали за собой необходимость «учиться торговать»[89].

Впрочем, во время Гражданской войны это понимание еще не пришло. Нетерпимость большевиков к любой степени независимости отравляла их отношения с кооперативами, хотя последние им были нужны для распределения национализированных товаров. На ранних этапах этого сотрудничества многие советские чиновники придерживались мнения, что, поскольку кооперативы «буржуазны», их нужно преследовать или без разбора закрывать вместе с частными магазинами. Поскольку линией партии подчеркивалась необходимость задействовать кооперативы (Ленин даже якобы сказал в апреле 1918 года: «Что такое социализм, как не кооператив?» [Труды I Всероссийского съезда Советов народного хозяйства 1918: 297][90]), центральной экономической администрации даже пришлось убеждать местные власти оставить кооперативы в покое. Например, на Первом Всероссийском съезде Советов народного хозяйства в мае 1918 года заместитель председателя ВСНХ (Высшего совета народного хозяйства РСФСР) В. П. Милютин, уполномоченный объяснить политику власти в отношении кооперативов, призвал делегатов быть терпеливее к потребительским ассоциациям:

Милютин: Те сведения, которые мы получили с декабря и января, говорили о том, что пока кооперация оставалась вне рамок правильных взаимоотношений с советскими органами – естественно тут прокатилась целая волна разрушения кооперации на местах (возглас с места: ибо там была и спекуляция!). Здесь не только спекуляция была. Естественно было то, что, конечно, новая власть должна была создать свои органы и, конечно, по существу такое колоссальное количество, как 23 тысячи потребительных <sic!> кооперативов в России и около 15 тысяч кредитных кооперативов, она сразу не смогла увлечь на новый путь. <…> на местах были сепаратные захваты отдельных кооперативов, и эти сепаратные действия, страшно несогласованные, часто вызывались случайными соображениями и мотивами [Там же: 438].

Похожие разговоры звучали на многих собраниях большевиков, особенно в присутствии чиновников из администрации продовольственного снабжения. Хотя центральное правительство выпустило серию запретов на «национализацию» и «сепаратистские» закрытия кооперативных магазинов, те продолжали происходить в течение всего 1918 года. Тем временем в кооперативное управление вмешивались местные советы, совнархозы и комитеты бедноты (комбеды): чтобы помешать обеспеченным гражданам покупать товары, они распускали правления кооперативов или назначали в принудительном порядке в их состав известных коммунистов, устанавливали немыслимые налоги, реквизировали товары и денежные активы и вводили правила, не советуясь с членами кооперативов [Дмитренко 1966а: 297–298; Кабанов 1973: 164, 173, 187–188; Дмитренко и др. 1978: 78–81].

Несмотря на все изменения, навязанные большевиками кооперативам, недоверие власти к последним на протяжении Гражданской войны не ослабевало. Напротив, как и в случае с войной против рынка, победами Красной армии в 1919 году подогревались максималистские требования о замене потребительских кооперативов национализированными «коммунами», которые не просто будут находиться «под надзором» государственных органов, но и полностью встроятся в государственный аппарат. Эти аргументы были озвучены на IX съезде РКП (б) в марте – апреле 1920 года, на котором, по описанию ряда авторов, относительно кооперативов были высказаны мнения от «враждебных» до «нигилистических». Те же аргументы вновь прозвучали на чрезвычайно воинственном по атмосфере II Всероссийском продовольственном совещании в конце декабря того же года [Три года борьбы с голодом 1920:13–14; Ленин 1958–1965,38:164–165; Давыдов 1971:177–180; Дмитренко и др. 1978:110–111]. Несмотря на то что на обоих съездах политическое окружение Ленина отвергло эти требования, в них отразились настроения, широко распространенные среди рядовых коммунистов.

Чем же была обусловлена неприязнь коммунистов к кооперативам теперь, когда дореволюционное руководство последних было устранено и они успешно занимались распределением товаров? В литературе, посвященной кооперативам, указывается несколько причин. Во-первых, марксизм в утопической трактовке большевиков предполагал переход от экономики, построенной на торговле, отдельных корпоративных субъектах и традициях рынка, к экономике, в основе которой лежат коммуны и распределение товаров по потребностям. Во-вторых, недоверие большевистского правительства к кооперативам укоренилось в результате происходивших между ними в 1917–1918 годах столкновений и компромиссов; оно только укрепилось за месяцы и годы, последовавшие за фактическим государственным переворотом, поскольку представители кооперативов продолжали просить о повышении цен и прочих уступках в пользу норм рыночной экономики. В-третьих, несмотря на то что к началу 1921 года коммунисты уже полностью завладели Центросоюзом и губернскими кооперативными союзами, в первичных кооперативах (то есть самих магазинах) с момента объявления НЭПа работали дореволюционные «кооператоры», а иногда даже бывшие кулаки и частные торговцы. Наконец, потребительские кооперативы, вероятно, страдали из-за сельскохозяйственных и в особенности производственных кооперативов, которые по большому счету не были затронуты военным коммунизмом и укрыли часть производителей-капиталистов от национализации, позволив им перестроить свои фабрики в «артели» [Кабанов 1973: 249; Дмитренко и др. 1978: 87,125]. На этих реальных и надуманных основаниях почти все большевистские лидеры на протяжении Гражданской войны считали кооперативы куда менее надежными, чем государственные и муниципальные торговые предприятия.

В революционный период социалистическая распределительная сеть, конечно, не ограничивалась кооперативами: в нее входили Петрокоммуна и Московский продовольственный комитет; также в торговлю были вовлечены и несколько других государственных органов. Из первой главы читатели вспомнят, что в изданном в ноябре 1918 года декрете «Об организации снабжения» было установлено, что небольшие лавки подлежат «муниципализации», а крупные заведения должны быть «национализированы» или подчинены центрам, синдикатам или главкам (отраслевым органам снабжения), координирующим поставки определенного ассортимента товаров. Большинство из них занималось исключительно снабжением, поставляя товары в муниципальные органы распределения и кооперативы, но некоторые брались и за прямой сбыт товаров населению. Как следует из недавно опубликованных протоколов президиума ВСНХ за 1919 год, в тот год ответственных за экономическую политику беспокоила организация розничной торговли главками и национализированными фабриками, однако, судя по количеству таких обсуждений, случаев прямого сбыта было немного [Протоколы Президиума ВСНХ 1991–1993, 2: 66, 69, 93].

В отсутствие комплексной сети государственных магазинов в революционный период потребительские ассоциации неизбежно становились основой социалистического распределения. Такой порядок был выгоден новой власти, и в последующих декретах она расширила сферу действия потребительских кооперативов и еще сильнее привязала их к государству. Начиная с первых распоряжений о потребительских кооперативах, изданных весной 1918 года, политические решения советской власти постепенно приводили к разрушению финансовых, организационных и коммерческих основ кооперативного движения и перестройке их в единую бюрократическую систему под управлением государства. В этом качестве кооперативы выполняли жизненно важные для зарождающейся плановой экономики функции распределения – эту роль они сохранят на протяжении всех последующих десятилетий советской власти. Однако вместе с тем в глазах многих большевиков кооперативы имели один существенный недостаток: за революционный период кооперативы, подобно рынкам и заведениям сектора услуг, хотя и в несколько меньшей степени, образовали серую зону социалистической экономики. Такое положение вещей также просуществует с зарождения Советского государства до его заката – до времени, когда под словом «кооператив» будут понимать вновь узаконенные формы частного предпринимательства.

Рационирование, «товарообмен» и контроль цен

Реорганизация большевиками кооперативов была одним из проявлений бюрократизации – организующего принципа социалистического распределения в первые годы его существования. Большевистские теоретики надеялись, что этот принцип в конце концов распространится на все аспекты экономической жизни и рыночная «анархия» уступит всеобъемлющему рациональному плану. Хотя военный коммунизм как попытка продемонстрировать превосходство бюрократических методов координации производства над рыночными с треском провалился, результатом чего стало ускоренное «стратегическое отступление» к рыночным принципам в 1921 году, эта ситуация не сразу привела к пересмотру долгосрочных целей. Политэконом Л. Н. Крицман выразил широко распространенное среди большевиков мнение, написав, что ахиллесовой пятой военного коммунизма была не его бюрократизация как таковая, а недостаточная опора этой бюрократизации на план. В своей аналитической работе «Героический период великой русской революции» он писал, что снабжение стало «анархическим» и это отрицательно сказалось на экономике [Крицман 1925: 114–117]; однако в розничном распределении военный коммунизм сделал шаг вперед благодаря своей сознательной оценке потребительских нужд:

…при отпуске продукта обязательно выясняли, для какой цели нужен продукт потребителю, действительно ли он нужен в испрашиваемом количестве, и разрешали вопрос об отпуске в зависимости от оценки важности указанной потребителем цели и от состояния ресурсов данного продукта (его запасов и ожидаемого поступления), стремясь не выходить за их пределы [Там же: 117].

Идеалом, особенно среди членов продовольственной администрации периода Гражданской войны, был, по выражению одного автора, «тейлоризм в потреблении»: тотальная рационализация распределения согласно научно определенным физиологическим потребностям. Во время Гражданской войны аналогичные предложения довольно часто публиковались в экономической прессе[91]. Их характерной чертой было стремление свести весь спрос к потребностям – подход к потреблению, вполне оправданный в текущих условиях борьбы за выживание.

Несмотря на то что проекты полной рационализации потребления так и не были осуществлены, в ранней Советской России распределение товаров базировалось на бюрократическом определении того, кто что может получить. В городах это осуществлялось в контексте системы рационирования. Карточки, как и другие элементы социалистического распределения, были введены еще во время кризиса 1916–1917 годов, то есть до захвата власти большевиками. После революции главная цель рационирования, а именно обеспечение продовольствием городов и армии, не изменилась, но при большевиках изменился сам режим военного управления. Во-первых, охват системы рационирования стал масштабнее: в нее входил более широкий круг товаров – от основных продуктов питания до одежды, сельскохозяйственных орудий, металлических изделий и позже топлива; она реализовывалась почти во всех крупных городах, не считая столиц. Во-вторых, большевики коренным образом изменили условия, в которых осуществлялось рационирование, принудительно закрыв частные магазины. В-третьих, в отличие от царского и Временного правительств, которые применяли при рационировании продовольствия уравнительный подход, большевики избрали социально дифференцированную систему. Наконец, оплата за распределяемые еду и товары постепенно была приостановлена, пока в рамках новой экономической политики в операциях социалистического сектора не было возобновлено денежное обращение. Из-за своего масштаба, централизации и произошедшего в итоге отказа от кассового метода учета большевистская система рационирования составила веху в мировой экономике военного времени.

Во второй половине 1918 года в развитии системы рационирования наступил переломный момент, затронувший почти все ее указанные аспекты. Как мы видели, упразднение частных магазинов значительно ускорилось после выхода декрета «Об организации снабжения». В то же время государство все более настойчиво стремилось контролировать продовольственное снабжение. В августе была введена подчеркнуто дифференцированная система нормирования: в Москве и Петрограде получение продовольствия было реорганизовано на основе так называемого классового пайка, когда для разных классов использовались карточки соответствующих цветов. Этой системой был официально закреплен не только увеличенный паек для рабочих, занимающихся тяжелым физическим трудом (до 200 % от стандартной нормы распределяемого продовольствия), но и уменьшенный паек (50 % нормы) для «буржуазных» групп населения. На определение категорий пайка влияла как социальная политика, так и потребности: помимо рабочих, занятых тяжелым трудом, на дополнительное питание по самой высокой категории имели право беременные женщины и кормящие матери, а к буржуазии относили весь спектр «бывших» – от инвесторов и предпринимателей до священников. Если имеющиеся запасы подходили к концу, четыре класса должны были обслуживаться в порядке убывания приоритета. Вслед за столицами похожие системы были приняты и в других городах, пока в конце 1919 года правила рационирования не были стандартизованы в рамках единой политики (также основанной на классовом принципе)[92].

В политике рационирования имелись две лазейки, из-за которых возникали случаи расхождения теории с практикой. Первая из них была связана со статусом пищи, предлагаемой в кафетериях и прочих местах общественного питания, в которые на первых порах входили также частные рестораны и кафе. На протяжении большей части 1918 года при выдаче полной порции погашались продовольственные карточки на мясо и крупы, но посетители могли получать хлеб, сахар и яйца и без предъявления своих карточек. Одного этого было достаточно, чтобы сорвать планы рационализации продовольственного снабжения. И хлеба, и яиц в советской розничной системе в 1918 году чрезвычайно не хватало. В петроградских заведениях общепита эти продукты распределяли без карточек, в то время как положенные в рамках пайка яйца рядовым покупателям не выдавались и дети в больницах вынуждены были обходиться без них[93]. Правила, касающиеся приготовленной пищи, ужесточались постепенно, по мере того как столовые в столицах, особенно в Петрограде, становились главным каналом распределения продовольствия. К концу 1919 года более 750 тысяч жителей Петрограда получали свой паек в общественных столовых [Дихтяр 1961: 128–129; McAuley 1991:285].

Спустя значительное время после того, как изменилась практика в системе распределения, еще сохранялась неясность в вопросе о статусе пищи, которую подавали в столовых ограниченного доступа. Такие столовые, расположенные на фабриках и в государственных учреждениях, были предназначены для их сотрудников и обычно снабжались лучше, чем муниципальные столовые. Ярким примером была новая, образцовая столовая на Шлиссельбургских пороховых заводах под Петроградом, согласно докладу 1920 года:

Входишь в зал, и недоумеваешь первое время: где ты: в столичном кафе европейского города, или это на самом деле рабочая столовая? Сидящие за аккуратно раставленными рядами чистых, покрытых зеркальным стеклом, столиков, рабочие шлиссельбургских заводов в своем трудовом одеянии – выводят вас из недоумения. Раскрашенные и увешенные картинами стены местами сплошь уставленные блестящими, все отражающими зеркалами. Простор, чистота и свет огромного зала; цветы и пальмы, эстрада, где три раза в неделю играет оркестр, общая чистота и порядок. Нигде ни окурочка, ни соринки. Написано «не курить», и никто не курит, – дисциплину пороховники умеют держать, у них что слово – то и дело. Все это не уступает комфорту старых буржуазных кафе, но только как-то шире и просторнее и публика иная[94].

В этом описании – даже с поправкой на преувеличения – подчеркивается разница между «образцовым» кафетерием, в который были вложены финансовые и организационные ресурсы, и обычной общественной столовой. Как писали в той же газете через два дня, в обычных петроградских кафетериях нормой были плохо приготовленные блюда из неочищенного картофеля и не промытой крупы, безобразная обстановка и рабочие, основные силы которых уходили на кражу еды[95]. В итоге рабочие, имеющие доступ к обеспеченным фабричным столовым, пользовались двойной привилегией: они получали пищу, которая в количестве и качестве превосходила еду, предлагаемую за пределами фабрики, и им также приходилось отдавать за нее меньше карточек, поскольку их снабжение обеспечивали продовольственные бригады, которые формировались специально для дополнительной поддержки рабочих. В середине 1920-х годов доступ к кафетериям по месту занятости имели примерно 15 % городского населения, в то время как 33 % были постоянными посетителями общественных столовых [Труды ЦСУ 30 (1): 34][96].

От столь непоследовательного подхода к вопросу общественного питания больше всех выигрывали, пожалуй, сами чиновники центрального правительства. Получая официальное право на паек второй категории (150 % от базовой нормы рабочего/служащего), «ответственные работники» на высших государственных и партийных должностях имели доступ к кафетериям Совнаркома, ВЦИКа и Коминтерна в Кремле, а также к потребительским товарам в особо укомплектованных пищеблоках. В 1920 году, когда, по общему мнению, рацион простых москвичей уже несколько улучшился, нормы в кафетерии Коминтерна предусматривали по пол-унции масла и икры на завтрак, унцию сыра, пол-унции сахара и полфунта хлеба; на основное блюдо полагалось три четверти фунта мяса или птицы (либо их калорийный эквивалент в крахмалосодержащих продуктах), также выдавались хлеб, крупы и различные приправы. Неудивительно, что слухи о таком изобилии спровоцировали «серьезное недовольство», и тайная контрольная комиссия порекомендовала его умерить [Неизвестная Россия 1992, 2: 265–266][97].

Вторая лазейка в системе рационирования возникла в ходе процедуры определения размера выдаваемого продовольствия. Выдача «классового пайка» зависела от точной отчетности из учреждений и предприятий о «классе» своих работников. Фабричные комитеты, государственные органы и профессиональные объединения с самого начала поставили собственные институциональные интересы выше общей рационализаторской повестки большевиков. Это проявилось в тенденции к утаиванию ресурсов – характерной черте поведения на социалистических предприятиях, которая просматривалась уже к середине Гражданской войны. В середине 1920-х годов председатель ВСНХ А. И. Рыков подверг эту тенденцию критике, назвав ее психологическим пережитком капитализма:

Кроме организационных мер, для разрешения вопросов снабжения необходимо преодолеть собственническую психологию, от которой работники настоящего переходного периода не смогли еще отрешиться и которая сказывается на деятельности каждого экономического органа и каждого комиссариата.

Эта психологическая черта заключается в том, что единственной целью деятельности администрации фабрик, заводов, главков, губсовнархозов, продорганов и органов Наркомзема является не то, чтобы помочь во что бы то ни стало поставить на ноги общее дело всего хозяйства, а то, чтобы спасти любой ценой то маленькое дело, которым ведает отдельный товарищ или данный экономический орган. Отсюда часто наблюдаются такого рода случаи, когда организации и их руководящие органы, состоящие из безусловно честных и преданных людей, не только не стремятся дать полные сведения о своих запасах и фондах, утаивая то, что у них имеется, но и стремятся во что бы то ни стало обеспечить себя на возможно дальний срок теми материалами, которые им не только не нужны на ближайшее время, но и не понадобятся и на протяжении долгого времени вперед.

Часто можно наблюдать такого рода случаи, что в то время как из какого-нибудь города ездят за небольшим количеством цемента за много сотен и тысяч верст, тут же на какой-нибудь текстильной или другой фабрике лежат тысячи пудов цемента, которые могут понадобиться этой фабрике только через год-два или более [Рыков 1990: 136–137].

В области продовольственного снабжения та же «собственническая психология» (или, другими словами, «институциональный эгоизм») приводила к тому, что администрации или фабричные комитеты пытались заполучить как можно большее количество продовольствия, выделяемого их работникам, раздувая списки на получение пайка. Наиболее ярким проявлением этой тенденции был феномен «мертвых душ», то есть завышение числа зарегистрированных «едоков» над численностью жителей или работников. Это было замечено уже в июне 1918 года, когда треть пайков в Петрограде оказалась избыточной. В 1920 году по всей городской системе рационирования доля избыточных пайков могла достигать 40 %, а в системе рационирования на железных дорогах – почти 50 % [Там же: 135; Струмилин 1923: 29–30]. Предприятия и профсоюзы особенно усердно стремились увеличить количество продовольствия для своих работников; систематически не сообщая о прогулах, они активно выступали за продовольственные поездки и за повышение пайкового класса своих работников[98].

Как выяснилось, прошения о присвоении более высокого класса часто завершались успехом. Общая тенденция в эволюции советского рационирования состояла в расширении списка. К апрелю 1920 года, когда проходил второй круг общегосударственной стандартизации, формальное право на дополнительные «особые» пайки наравне с рабочими, занятыми «особо тяжелым» физическим трудом, получили работники и чиновники, чья занятость, как считалось, имела «особенно важное государственное значение», и «лица, занимающиеся особо квалифицированными видами умственного труда»[99]. Последовали и дальнейшие уточнения. Отдельно указывалось, что право на «особые» пайки имели члены исполнительных комитетов губернских, районных и городских советов; члены коллегий центральных, всероссийских и губернских органов и их отделов; члены центральных комитетов и администраций всероссийских или губернских профессиональных организаций. То же относилось и к школьным учителям, университетским преподавателям, операторам-телефонистам, стенографистам, солдатам Красной армии в увольнении, трудовым инспекторам и всем, кто работал в ночную смену, – список так велик, что в нем уже нужно было выделять более узкую подгруппу с особыми привилегиями[100]. Дополнительные преимущества можно было получить, если добиться включения себя или своего коллектива в ведомости военного снабжения, которые, разумеется, давали право на более качественное продовольствие, чем полагающееся по гражданским спискам. Военные пайки, которые получали служащие на фронте и в тылу, различались (это обсуждалось внутри Красной армии), и по ним дополнительным продовольствием обеспечивались также и члены семей солдат. Опять же, прошения гражданских предприятий и учреждений о включении их в списки на получение военных пайков часто удовлетворялись. Помимо комиссии Компрода по снабжению рабочих продовольствием, которая утверждала прошения об «особых» дополнительных пайках, в сентябре 1919 года было учреждено Бюро по переводу на красноармейский паек для упрощения регистрации в списках военного снабжения служащих оборонных фабрик, персонала ЧК, Красной гвардии, представителей учреждений искусств, политических агитаторов и членов множества других групп [Carr 1952, 2: 232][101].

Если изначальное регулирование продовольственного снабжения представляло собой попытку уравновесить физические потребности с карательной социальной повесткой, то указанные отклонения от нормы при распределении продовольствия были результатом прагматических соображений. Для решения ряда первоочередных задач советские руководители применили к продовольствию инструментальный подход. Связь между голодом или сытостью и политическими настроениями проходила красной нитью в разведывательных сводках периода Гражданской войны, и военные советники время от времени предлагали мобилизовать продовольственное снабжение в качестве тактического оружия[102]. На политическом уровне это почти наверняка играло роль, что показывает очевидный городской уклон «продовольственной диктатуры»: например, приоритет отдавался снабжению рабочих из северных промышленных городов, которые являлись главными сторонниками большевиков.

Власть использовала продовольственное снабжение для повышения производительности приоритетных групп рабочих. Это выражалось в щедром расширении границ категорий пайкового снабжения и увеличении числа столовых. Согласно сводкам ЧК из Петрограда за февраль 1920 года, улучшенные пайки были эффективны: там, где рабочие начинали получать красноармейские пайки, росла производительность[103]. Получая больше продовольствия из официальных источников, люди с меньшей вероятностью пропускали работу из-за поездок за продовольствием или на базар и могли сосредоточиться на своем труде. Похожая логика применялась и к наиболее значимым работникам – руководящей элите. Специальное довольствие для кремлевских чиновников не воспринимались ни как дополнительная льгота, как в случае «буржуазных специалистов» на службе у большевиков, ни как эквивалент крупной зарплаты, а просто как способ не давать проблемам с питанием отвлекать первых лиц от государственных дел[104]. Не в силах обеспечить всех граждан и даже всех рабочих достаточным количеством продовольствия, большевики взяли на себя вопрос приоритизации потребностей относительно государственных задач; с этой же целью они дали продовольственным комитетам некоторую свободу действий в распределении продовольствия. Пока из-за нехватки еды рационирование оставалось необходимым, лазейки в городской системе распределения облегчали удовлетворение нужд «наиболее значимых» потребителей.

Любопытно, что приоритеты, сформировавшиеся в 1918–1920 годах, господствовали в централизованной системе распределения и после того, как экономические условия изменились. Советское правительство продолжило заниматься «плановым» распределением продовольствия до 1924 года, хотя к августу 1922 года можно было увидеть докладную записку, где значилось, что «пайковое снабжение исчезло, за исключением армии и определенного контингента на социальном обеспечении» (ветераны с инвалидностью и т. д.)[105]. Однако не только эти группы населения получали продовольствие централизованно. Ежемесячные продуктовые наборы для чиновников высокого ранга оставались значительными: примерно 55 партийных и государственных чиновников в каждой губернии получали стандартные 60 фунтов муки и 11,5 фунтов мяса, а также растительное масло, соль, сахар, керосин, заменитель кофе, табак, мыло и спички. Хотя икра из кремлевского рациона исчезла, высший эшелон центрального аппарата продолжал получать в больших количествах овощи, яйца, молоко, масло и различные другие товары[106]. Кроме того, фабричные рабочие и работники транспорта, которые при военном коммунизме были обеспечены дополнительным питанием в кафетериях, остались бенефициарами целевых продовольственных фондов[107]. После 1920 года эпицентр голода сместился с северных промышленных городов к сельской местности на юге и юго-востоке страны, и советская продовольственная администрация не смогла адаптироваться к этой ситуации. В диссертации Кристофера Мизелла о голоде и продовольственной помощи в Татарской АССР содержится подробный отчет о централизованном распределении продовольствия после 1921 года: исследователь обнаружил в нем сильный уклон в сторону городских территорий и в сторону промышленных рабочих и инвалидов войны в частности. Крестьяне получали некоторую помощь от Американской администрации помощи (АРА), но если им что-то и предоставляло советское правительство, то почти всегда это было посевное зерно [Mizelle 2002]. Как будет видно из следующих глав, на долгие годы сохранилось еще одно наследие периода Гражданской войны: если государство вмешивалось в распределение продовольствия, оно действовало только в интересах верного ему городского класса.

Вследствие сокращения доступных большевикам запасов и из-за признанной необходимости снабжать как города, так и сельскую местность, структура распределения промышленных товаров в 1918–1921 годах отличалась от структуры распределения продовольствия. В 1920–1921 годах в распоряжении Компрода было в три раза больше зерна, чем в 1918–1919 годах, однако промышленных потребительских товаров оставалось все меньше и меньше. С самого начала Гражданской войны запасы выделялись лишь определенным заявителям и на определенные цели: Красной армии, которая получала лишь часть от того, что запрашивала (хотя с большим успехом, чем другие); рабочим фабрик, производящих потребительские товары, – чаще всего в качестве бонусов (натурпремирование), предназначенных для повышения производительности; лицам, чья «особо важная государственная значимость» предполагала особые продовольственные льготы; крестьянам, поскольку считалось, что в целях изъятия зерна нужно было пойти им на некоторые уступки. Большевики стремились жонглировать конкурирующими потребительскими запросами: с одной стороны, они связывали снабжение промтоварами и продовольственными пайками, с другой – отдавали приоритет «особенно значимым» городам и регионам. Что касается первого, ко времени введения классового пайка относится специальная выдача ткани и одежды. Получателям из назначенной группы обычно давали краткий перечень магазинов, где в качестве подтверждения права на получение соответствующего товара можно было предъявить свою продовольственную карточку[108].

Региональные диспропорции в распределении товаров также были вызваны усилиями по сосредоточению ресурсов для приоритетных потребителей. Хлопковая ткань, например, распределялась среди губерний на основании «важности данного района или губернии для продуктообмена» [Орлов 1918: 234]. Конкретно это означало, что в апреле 1918 года страна была разделена на четыре сельскохозяйственные зоны, и ткань выделялась на эти зоны по-разному: на самую производительную – по коэффициенту примерно метр на жителя в месяц, на наименее производительную – в четверть этой нормы. Снабжение городов было менее приоритетным и потому осуществлялось на самом низком уровне, но для особо важных и политически значимых городов (Москва, Петроград, Баку и Астрахань) делались исключения [Систематический сборник декретов 1919: 148–149, 351–356]. Применительно не только к ткани, а ко всем стандартным предметам потребления крестьян региональные диспропорции были обоснованы необходимостью любой ценой увеличить советское продовольственное снабжение. Выдавая потребительские товары в обмен на поставки продовольствия, режим надеялся дать крестьянам, живущим в основных сельскохозяйственных регионах, стимул выполнять свои обязательства по поставкам государству и не торговать с мешочниками.

Термином, выбранным для обозначения такого подхода к распределению в сельских регионах, – товарообмен — подчеркивалась взаимность и эквивалентность этого процесса. Однако во время голода эквивалентность оказалась недостижима. Некоторые советские чиновники отошли от первого эксперимента по товарообмену, полагая, что крестьяне их обманывали. В своей работе для Компрода Н. А. Орлов утверждал, что стоимость промышленных товаров, поставлявшихся в деревню в первые четыре месяца организованного «обмена», была гораздо выше стоимости продовольствия, которое правительство получало взамен [Орлов 1918: 350]. Подхваченные в свое время другими чиновниками сетования Орлова стали стандартной позицией советской историографии. По заявлениям советского правительства, к августу было отправлено более 42 тысяч грузовых вагонов «ценных промышленных товаров», в то время как государственные поставки сельскохозяйственных продуктов за тот же период составили 39 тысяч вагонов [Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства 1919: 97; Дихтяр 1961: 98-101; Дмитренко 1986: 55–57]. Орлов и более поздние историки обосновывали свою версию получившейся неэквивалентности фиксированным отношением стоимости продовольствия и стоимости промышленных товаров, а именно соотношением цен, распространенных перед Первой мировой войной. Крестьяне же, напротив, понимали стоимость в контексте рынка. С их точки зрения, стоимость зерна была равна количеству денег или товаров, на которое его можно было обменять на открытом рынке в конкретный момент, а поскольку к лету 1918 года количество денег и товаров значительно возросло, крестьяне воспринимали оплату «эквивалентами» как откровенно заниженную[109]. В результате товарообмен не только не упрочил союз между крестьянами и советским правительством, но лишь усилил их взаимное недоверие друг к другу.

Реакция большевиков на проблему заключалась в попытке сделать товарообмен обязательным сначала для губерний, составлявших житницу Советской России, а летом 1919 года – и для всей сельской территории России. На всех территориальных уровнях продовольственные органы и кооперативы должны были получать промтовары в соответствии с общим объемом заготовленного зерна. Нормы по промтоварам на человека для данного региона (уезда, района или деревни) определялись делением количества выделенных для региона товаров на число жителей. Прежде чем получить промтовары, потребители должны были предоставить доказательство выполнения своих обязательств по поставкам, и магазины несли ответственность в случаях, если товары попадали не к тем крестьянам [Систематический сборник декретов 1919: 351–356; Дихтяр 1961: 98-101].

Этот план усиливал коллективную ответственность в ущерб объявленным в рамках товарообмена целям эквивалентности и стимулирования, поскольку размеры пайков соответствовали совокупным продовольственным поставкам из деревни или уезда, в то время как уровни изъятия отличались от домохозяйства к домохозяйству. За счет коллективной ответственности руководство стремилось совместить принцип обмена и классовую политику. Если бы продуктовый обмен проходил на индивидуальном уровне, получателями выдаваемых государством промтоваров стали бы только зажиточные крестьяне, имеющие излишки урожая. По политическим и идеологическим причинам большевики не хотели этого допустить. На формирование конечного вида политики товарообмена (как и комбедов, которые должны были заниматься ее осуществлением) повлияло решение большевиков заручиться поддержкой узкого союза рабочих и беднейших крестьян, а не широкой рабоче-крестьянской коалиции. Соответственно, крестьяне-бедняки освобождались от обязательного изъятия зерна, но могли получать материальную выгоду от успешных реквизиционных кампаний. Таким образом, большевики направляли стимулы через посредников в лице бедных крестьян, которые, согласно их ожиданиям, обеспечивали бы желаемый эффект от этих стимулов с помощью принуждения других крестьян[110].

И все же, даже при условии, что стимулы производителей снижались из-за непрямой, коллективной структуры вознаграждений, товарообмен мог бы сработать, если бы продовольственные комитеты контролировали достаточные объемы товаров. Однако их запасы были мизерными. За первые восемь месяцев 1919 года – кульминации политики товарообмена – удавалось распределять менее одного фунта сахара на сельского жителя, от двух до трех метров ткани и по одной паре обуви на 40–50 человек. С учетом того, сколько товаров можно было получить от мешочников в тот же период, этого изобилия едва ли хватало, чтобы увести крестьян от свободного рынка [Carr 1952,2:233–234; Дихтяр 1961:100]. К 1920 году даже «умеренные» члены советской экономической администрации пришли к выводу, что товарообмен останется тщетным, «до того как рабочие организуют и пустят промышленность, создадут товарный фонд». В то же время бытовал взгляд, вызванный повышенной эффективностью заготовительных кампаний 1919–1920 годов: «путь принудительной заготовки – единственно правильный» [Рыков 1990: 124][111]. Попытки найти номинальные эквиваленты изымаемому продовольствию сошли на нет по мере того, как снижались запасы промышленных товаров и росли поставки зерна. Г. А. Дихтяр подсчитал, что после урожая 1919 года крестьянам было компенсировано лишь от 10 до 30 % стоимости поставленного ими зерна; если сделать поправку на изменение относительных стоимостей в революционный период, это означает, что за свое продовольствие они получили лишь крохотную часть рыночной стоимости [Дихтяр 1961: 101]. Примечательно, что Ленин со временем стал уделять меньше внимания эквивалентности в своих публичных обсуждениях товарообмена, описывая его как обязательную «ссуду» крестьян государству, которую государство выплатит к некой неопределенной дате в будущем [Ленин 1958–1965, 39: 123, 154]. Тем временем ткани, одежда и прочие промышленные товары перенаправлялись в армию и городским потребителям, которые начали замечать улучшение в поставках [Дихтяр 1961: 133–134; Дмитренко 1986: 116–122].

Товарообмен, как и продовольственные карточки, просуществовал до 1920-х годов, но с трудом дожил до этого времени, хотя и был перестроен в свете изменившегося подхода к крестьянству, предусмотренного Новой экономической политикой. Советские лидеры описывали НЭП как средство оживления и экспансии смычки, то есть объединения рабочих и крестьян вокруг советского правительства. Военный коммунизм вовлек в дело революции бедных крестьян, а с помощью НЭПа большевики нацелились привлечь на свою сторону более широкие слои населения, предложив уступки всему крестьянству в целом. Невзирая на непрекращающуюся нехватку промышленных товаров, правящие круги сначала возложили надежды на восстановление сельского хозяйства посредством возрождения товарообмена, однако происходящего теперь на добровольной, индивидуальной основе. В серии декретов, изданных в мае 1921 года, была изложена процедура, по которой промышленные товары будут выдаваться крестьянам: отныне вместо того, чтобы платить отдельному крестьянину, зависящему от выполнения всей деревней реквизиционной или налоговой квоты, кооперативам было дано указание платить напрямую отдельным домохозяйствам за продовольствие и сельскохозяйственное сырье. Оплата должна производиться промышленными товарами «крестьянского ассортимента» – в него вошли ткани, одежда, гвозди, металлический лом, сельскохозяйственные орудия, керосин, сахар и так далее – согласно фиксированному обменному курсу эквивалентных товаров, номинированных в новых, условных денежных единицах, «товарных рублях». Фактически они являлись инструментом учета: в 1921–1922 годах кроме товарообмена «товарные рубли» использовались для межведомственных расчетов, в которых бартер и другие безденежные операции продолжали играть значительную, хоть и уменьшающуюся со временем роль [Удинцев 1923:143,158–159; Малафеев 1964: 29].

«Обмен» с деревней осуществлялся через потребительские кооперативы на основе существующего разделения труда между кооперативами и государством. Отношения между кооперативами и правительственными чиновниками теперь выстраивались на новом языке – 26 мая Центросоюз подписал с Компродом генеральный договор (полгода назад о таком названии нельзя было и помыслить!), однако на деле кооперативы продолжали обеспечивать товарообмен и распределять грузы, поставляемые государственными органами, а Компрод занимался сельскохозяйственными заготовками и сбором продналога. Продналог, основанный на уже опробованном методе принуждения, был не столь безуспешен, однако товарообмен объявили неудачей еще до того, как Компроду удалось передать запасы своих подлежащих обмену товаров на распределение Центросоюзу [Удинцев 1923: 143; Чмыга 1958,1: 78; Малафеев 1964:29–30; Атлас 1969:166–191; Дмитренко и др. 1978:136–139][112]. Местные власти предпочли сбор налога обмену, который они часто запрещали во время проведения налоговой кампании, так как это могло привести к «нездоровым» последствиям: согласно одному широко распространившемуся докладу, «рабочие начнут разбирать фонды по рукам для анархического обмена»[113]. Перед кооперативами тем временем стояла незавидная задача убедить крестьян отдавать свою продукцию в обмен на «эквиваленты», стоимость которых все еще была значительно ниже рыночных цен на продовольствие, при том что сами кооперативы получали за свою работу лишь минимальную комиссию. В скором времени они отделались от этой программы. Как пишет В. П. Дмитренко, всего через несколько недель кооперативы Гомельской, Курской, Орловской и Брянской губерний перенаправили свои товары, предназначенные для товарообмена, в денежный товарооборот. К концу лета практически все остальные кооперативы в стране пошли тем же путем [Дмитренко 1971: 61][114].

В 1921 году идея, лежащая в основе товарообмена, так же как и в 1918 году, подразумевала, что при социализме требуется форма распределения, отличная от торговли. Подходящей альтернативой казался «товарообмен»: посредством него, как позднее писал Ленин, казалось возможным осуществить «некий непосредственный переход без торговли, шаг к социалистическому продуктообмену» [Ленинский сборник XXIII: 267][115]. Однако когда «прямой» обмен продуктов сельского хозяйства на продукты промышленности сменился обменом на деньги, надежды, возложенные на фундаментально новую форму распределения и, соответственно, на смычку города и деревни, были отброшены. С августа по октябрь 1921 года советское руководство неохотно санкционировало односторонний переход потребительских кооперативов к торговле. Сначала было узаконено использование денег в операциях с сельским населением; далее отдельные кооперативы и относящиеся к ним магазины получили право устанавливать цены с учетом местных условий; и, наконец, кооперативы были освобождены от своих «договорных» отношений с Компродом [Удинцев 1923; Чмыга 1958; Дмитренко 1971: 62–66]. Сложно избежать вывода о том, что товарообмен провалился, так как не отвечал интересам ни крестьян, ни самих кооперативов. Как ив 1918–1919 годах, политические идеалы привели большевиков к попытке построить экономику на основе социальной солидарности, а не экономических интересов. Хотя сам по себе этот идеал не является недостижимым: политика солидаризма в двадцатом веке была осуществлена в форме общества всеобщего благосостояния, однако общественного договора, на котором она основана, в послереволюционной России не было. Показательно и то, что при реализации новой политики большевики вновь поступились интересами не городских рабочих, специалистов и функционеров, а крестьян.

Безотносительно жизнеспособности этого предприятия, провал товарообмена в 1921 году также стал результатом организационных и материальных недостатков. Хотя при развертывании Новой экономической политики некоторые процедуры были пересмотрены, недостатки товарообмена оставались по большей части теми же, что одолевали его с самого начала. Как и в период Гражданской войны, безденежная форма обмена провалилась отчасти вследствие негибкости обменного курса эквивалентов, из-за которой кооперативы не могли конкурировать с нарождающимся частным сектором. Но главная причина провала товарообмена, конечно, заключалась в нехватке желаемых товаров у кооперативов. Выводы Цюрупы, сделанные в ходе первой кампании товарообмена, сохраняли актуальность и в 1921 году: без товаров крестьяне не желали отдавать свою продукцию[116]. Однако на этот раз руководство решило дополнить кнут пряником: для целей сбора налогов оставили принуждение, но вдобавок крестьян поощряли стремиться к получению оплаты за излишки своей продукции в объеме, который мог предложить рынок. С освобождением крестьянского рынка «пункты обмена товаров», относящиеся к социалистическому сектору, вынуждены были переориентироваться на рыночное ценообразование, чтобы получать хоть какую-то сельскохозяйственную продукцию.

Все вышеизложенное указывает на третий ключевой элемент бюрократизированного распределения в революционный период и первые годы НЭПа – на контроль цен. Эта политика тоже предшествовала военному коммунизму – ее вводило еще царское правительство в ответ на инфляцию военного времени, но, как и в случае с продовольственными карточками, большевики значительно расширили ее охват. Значение контроля цен достигло пика на первых этапах революции, когда установление цен и продовольственные карточки были основными рычагами регулирования распределения в руках сперва Временного, а потом и большевистского правительств. На протяжении Гражданской войны значение этой политики уменьшалось в результате прогрессирующей «натурализации», или демонетизации, экономики. В 1921 году контроль цен был возобновлен наряду с товарообменом и легализацией «местной торговли». Несмотря на то что контроль цен не показал особенно хороших результатов в переходный период, в последующие годы он тем не менее оставался входной точкой для государственного вмешательства в экономику. К концу 1920-х годов бюрократическое ценообразование стало одной из ключевых ценностей социалистической экономики наряду с планированием и общественной собственностью на средства производства. Введение стабильной и независимой системы цен стало большой гордостью советских руководителей. После смерти Сталина экономисты и партийные лидеры прославляли неизменно низкие цены в Советском Союзе как одно из главных достижений социалистической системы.

Как развивалась советская система цен? Поскольку общая тенденция ценообразования в революционный период хорошо изучена (главной особенностью ее можно назвать радикальное занижение стоимости сельскохозяйственной продукции по отношению к текущим рыночным ценам), здесь я остановлюсь лишь на нескольких конкретных моментах[117]. Приступив к курсу регулирования цен, советские плановики должны были разработать ряд принципов и методов для решения практической задачи назначения цен на товары. Одним из вариантов решения был курс, избранный некогда царским правительством в отношении цен на зерно: в рамках него на определенный период устанавливались верхние пределы цен, которые пересматривались в конце периода. В момент введения этой политики максимальные значения цен оставались несколько выше цен, преобладающих на рынке, то есть, вероятно, имелась тенденция подтягивать рыночные цены кэтомууровню [Дихтяр 1960:181–193;Lih 1990:19–22;Кондратьев 1991: 234–258]. С другой стороны, из-за роста денежной массы во время войны и обострения нехватки промышленных товаров инфляция становилась неизбежной. Таким образом, подход царского правительства к регулированию цен, в который входило установление ценовых пределов на многие сырьевые товары и продукты питания, можно охарактеризовать как «управляемую инфляцию»: государство позволяло ценам расти в ответ на действие рыночных сил и старалось направить инфляцию на плато; оставаясь на нем, правительство могло в течение нескольких месяцев получать военное и гражданское снабжение.

Большевики отвергли такой подход регулирования цен, однако собственной целостной программы взамен этой у них еще не было. Когда углубляющийся разрыв между так называемыми твердыми ценами и рыночными привел к невыполнению плана по государственным хлебозаготовкам, большевистское правительство тоже обнаружило необходимость пойти на уступки свободному рыночному движению цен. Однако в августе 1918 года цены на заготовку зерна были увеличены втрое, хотя, по выражению историка, все равно «уже в момент установления эти цены значительно отставали от вольных» [Устинов 1925: 34][118]. Предпосылку, лежащую в основе последующих корректировок структуры цен, через год описал С. А. Фалькнер, один из ведущих большевистских теоретиков по финансовым вопросам:

Деревня, без размышлений использовавшая все положительные для нее черты нового революционного порядка, весьма болезненно реагировала на все неудобные для нее черты его и воспринимала их как сознательно-волевую несправедливость по отношению к себе. Такой ей представлялось то разноречие в системе легальных цен, которое явилось результатом длительного (сезонного) закрепления цен продуктов сельского хозяйства на фоне постоянно повышающихся цен продуктов сельского хозяйства обрабатывающей промышленности. Выход напрашивался сам собою: следовало восстановить довоенную, единственно памятную деревне, товарную эквивалентность даже путем пожертвования некоторой частью товарных ценностей, имеющих в обладании города, для того чтобы добиться улучшения продовольственного снабжения города [Фалькнер 1919: 19].

Описание Фалькнера действительно было более беспристрастным, чем то, которое экономический аппарат советского правительства представил в 1918 году, когда была принята новая структура цен: В. П. Милютин описал тогда восстановление довоенных ценовых соотношений в радужных тонах на основании того, что они представляли «более или менее нормальные условия экономической жизни» [Милютин 1918: 6][119]. Как ни странно, несмотря на свое глубокое недоверие к рынку, советские руководители в итоге присвоили (правда, с видимой неохотой) довоенным рыночным ценам на товары статус «справедливой цены», в отличие от «аномальных» рыночных цен революционного периода[120].

Такой взгляд на цены 1914 года продолжал оказывать влияние на политику большевиков еще долгое время после того, как решение свернуть товарообмен в пользу мер принуждения освободило плановиков от необходимости предоставлять «понятные» эквиваленты меняемым товарам. В 1919 году ценовая политика вновь была вынесена на широкое обсуждение, и на этот раз ведущие экономисты надеялись построить целую систему «справедливых цен», в рамках которой деньги служили бы лишь удобным средством выражения реальной эквивалентности вещей. В первой половине 1919 года чиновники потратили на установление цен чрезвычайно много усилий: Комитет цен при Президиуме ВСНХ провел ревизию цен, среди прочего, на 950 различных продуктов текстильной промышленности, примерно 550 единиц кожевенной промышленности, 4250 металлических изделий и 1500 единиц химической продукции и установил их новую стоимость [Милютин 1919: 12].

Несмотря на такую бурную деятельность, статьи Милютина и Фалькнера, опубликованные в июле, ясно давали понять, что комитет все еще во многом действует наугад. Каждый из авторов предлагал свой подход к расчету твердых цен, и в рамках обоих за отправную точку принимались довоенная стоимость вещей и продуктов. Метод, за который выступал Милютин, можно описать как «экономику спроса». Предполагалось, что стоимость будет выстроена вокруг цен на потребительские товары и в конечном итоге вокруг цен на зерно. Они, в свою очередь, будут основаны на количестве денег в обращении (для установления уровней цен) и на идеализированной картине потребительского спроса (для установления соотношений эквивалентности). Эту картину предполагалось взять из данных о бюджетах рабочих домохозяйств дореволюционного периода, внеся в них лишь некоторые корректировки, отражающие предполагаемый «культурный прогресс» России. Метод Милютина, следовательно, едва ли представлял собой нечто большее, чем просто обходной путь, нужный, чтобы обосновать сохранение довоенной структуры цен[121]. Предложение Фалькнера, более искушенного экономиста, чем Милютин, можно было бы определить как «ценообразование предложения»: в нем должны учитываться денежная масса (темпы ее роста с 1914 года) и поставки сырья (темпы его сокращения). Поскольку за период Гражданской войны промышленное производство сократилось более резко, чем сельскохозяйственное, Фалькнер утверждал, что советская ценовая политика искусственно подняла сельскохозяйственные цены и что справедливая система цен будет еще сильнее скошена в сторону городских товаров. Опять же, основанием для этих расчетов служили «нормальные» цены первой половины 1914 года [Фалькнер 1919: 15–21]. Однако авторы обоих предложений забывали учесть, что гибкость спроса не всегда одинакова: как было показано в первой главе, на протяжении революционного периода из-за голода и изменения цен структура спроса претерпевала значительные изменения[122].

В 1920 году поиски системы ценообразования, которая бы отражала «реальные стоимости» товаров, продолжались, но демонетизация сделала их менее срочными. К 1921 году, когда стоимость товаров, получаемых рабочими в натуральном выражении, стала в тринадцать раз превышать их заработную плату в денежном выражении, демонетизация распределения потребительских товаров была фактически завершена. Эквивалентность все еще играла роль в межведомственных расчетах, но в интересах эффективности эти операции совершались без денежных переводов, а посредством манипуляций с балансами счетов в национализированных банках [Оболенский 1920: 7-11]. Как отмечал Атлас – историк, некогда бывший одним из архитекторов советской денежной политики, – интенсивное развитие процесса натурализации в 1918–1920 гг. обусловливалось факторами как объективного, так и субъективного характера: склонности советских руководителей рассматривать деньги как пережиток капиталистического общества и считать, что их исчезновение, согласно докладу Комиссариата финансов, подготовленному в декабре 1920 года, «приблизит нас к светлому началу коммунистического строя»» [Атлас 1969: 139, см. также 150–151]. Подобные настроения выражали на протяжении всего революционного периода. Среди примеров – доклад члена Комитета цен М. Н. Смит-Фалькнер на I Съезде Советов народного хозяйства в мае 1918 года, где она представляла социалистическое распределение не как обмен, «в котором деньги являются самостоятельным фактором ценообразования, а обмен человеческого труда на человеческий труд» [Труды I Всероссийского съезда Советов народного хозяйства 1918: 291]; озвученное в июле 1919 года Милютиным предсказание о том, что «с падением капиталистической системы умирает денежный фетиш, этот бог капиталистического мира, и денежный знак неизбежно превращается в трудовой талон на получение соответствующей продовольственной или вещевой порции» [Милютин 1919:11]; и постановление ВЦИК, принятое в июне 1920 года, в котором безденежные расчеты предлагались в качестве первого шага к «полной отмене денежной системы» [КПСС в резолюциях 1970–1972, 1: 427; lurovsky 1925: 33–34][123]. Позиция большевиков по вопросу денег была менее категоричной, чем может показаться из этих цитат: так, экономист Ю. Ларин отстаивал немедленное и полное упразднение денег, что относило его к крайне левому крылу партии, – но этот «субъективный фактор» помогал коммунистам рассматривать разрушение российской экономики как позитивный шаг.

Ценообразование в отсутствие денег оказалось невыполнимой задачей. В 1920–1921 годах экономистам было дано задание разработать «трудовую единицу стоимости» и сугубо «материальный», немонетарный государственный бюджет, однако эти проекты сошли на нет еще до объявления НЭПа [Davies 1958: 38–45; Атлас 1969: 141–150]. Последующую коренную перемену в задачах режима можно проследить по судьбе экономиста Г. Я. Роховича, который в 1921 году отправил Рыкову, Ленину и Молотову серию писем, в которых им критикуются «руководители нашей финансовой политики, при настоящих условиях ратующие за уничтожение денег и переход к натуральному обмену». Такие люди, утверждал он, «самые заклятые враги Советской власти, тем более что они пошли по ложному пути к осуществлению своих диких и вредных фантазий». Роховича не только не упрекнули за его проденежную позицию, но и пригласили присоединиться к Государственной общеплановой комиссии Совета труда и обороны (СТО)[124]. До окончания десятилетия, когда журналисты вновь возвестили о наступлении безденежной утопии, советская политика была нацелена на укрепление валюты и обратную монетизацию экономических отношений. Однако, как будет видно далее, эта политика не мешала возобновлению контроля цен, изъяны которого значительно повлияли на периодические кризисы периода НЭПа.

Ответный удар по бюрократии и социалистическая экономическая культура

После революции советские руководители сознательно выбрали построить бюрократизированную систему распределения. Чуткие к тяжелому положению городской бедноты, они решили развести доступность предметов первой необходимости с платежеспособностью горожан. Концентрация полномочий по принятию решений в руках людей, преданных большевистской идеологии и, в силу занимаемых ими должностей, разбиравшихся в экономике в целом, казалась единственным способом обеспечить рациональное и справедливое использование ресурсов. Однако этот оптимизм достаточно быстро усмирило наступившее осознание явной недееспособности бюрократизированной экономики. Бюрократизация имела тенденцию порождать бюрократизм, ассоциирующийся с неповоротливостью, нежеланием принимать решения и излишним перекладыванием бумаг на местах. Уже в декабре 1918 года чиновники, занимающиеся экономической политикой – от ультралевого Ларина до правого меньшевика Д. Ю. Далина, – начали сетовать на тот факт, что бюрократизм стал «характерной чертой социалистического правительства», и призвали к мерам по противодействию ему [Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства 1919:104–105,134]. Однако в условиях военного коммунизма это было бесперспективно: пока магистральной линией политики советской власти было ускорение бюрократизации и централизации, оставался и бюрократизм.

Каким бы нерешительным ни было движение большевиков в этом новом направлении в 1921 году, Новая экономическая политика изначально была антибюрократической инициативой. За легализацией «местной торговли» вскоре последовала серия декретов, дающих низкоуровневым советским учреждениям свободу самим заниматься своими нуждами. Текущие эксперименты по децентрализации были расширены: фабрикам было дано распоряжение создать «обменный фонд» для торговли с деревнями, переводя некоторые из своих цехов на производство потребительских изделий – ведь многие и сами втайне так поступали ранее [Атлас 1969: 173]. К концу лета децентрализация достигла такой степени, что магазины социалистического сектора могли устанавливать розничные цены «с учетом местных условий» на все, за исключением довольно короткого списка товаров первой необходимости. Таким образом, бюрократические методы вернулись к рыночным механизмам. Центральное правительство и Коммунистическая партия поощряли такой ход событий, пусть даже зачастую делали это постфактум. Однако и на «командных высотах» советской экономики, и на ее нижних уровнях от бюрократических привычек оказалось трудно отказаться, и сделать это становилось все сложнее с каждым месяцем, ведь главными альтернативами бюрократизму были только капитализм, коррупция и крах[125].

Противоречия между экономической культурой советской элиты и антибюрократическим курсом НЭПа можно продемонстрировать на двух примерах. Первый – ценообразование, которое после восстановления денежных отношений вернулось на передний план экономической политики большевиков. Вне зависимости от того, уделялось ли ценообразованию больше внимания, чем любому другому вопросу, или нет, по утверждению А. Н. Малафеева, с начала НЭПа и вплоть до фактического отказа от этой политики оно действительно было предметом бессчетного числа статей, докладов и обсуждений чиновников [Малафеев 1964: 7–8]. В ответ на провал демонетизированного обмена товарами были объявлены новые меры регулирования цен. Как было установлено Комитетом цен Комиссариата финансов, на потребительские товары первой необходимости, такие как соль, сахар, керосин, спички, табак и хлопковая ткань, будут удерживаться «твердые» розничные цены. Правительственное регулирование цен на остальные товары будет происходить на оптовом уровне, посредством установления твердых цен для оптового сбыта, осуществляемого государственными предприятиями, учреждениями и трестами. С учетом гиперинфляции, которая продолжала ускоряться в 1921–1922 годах вместе с экспоненциальным ростом денежной массы, твердые цены подлежали пересмотру каждый месяц с учетом в них динамики цен свободного рынка. Меры, принятые в 1921 году, фактически привели к возрождению стратегии «управляемой инфляции», которую проводило еще царское правительство во время войны, хотя и охватывали гораздо более широкий ряд товаров.

К началу 1922 года стало очевидно, что советская бюрократия потратила свои усилия впустую. Политику твердых цен повсеместно не соблюдали. Хотя два разных комитета цен продолжали публиковать ценовые курсы для национализированной промышленности, эти цены признавались исключительно «ориентировочными», то есть не обязательными к соблюдению [Там же: 30–32]. Однако это стало далеко не последним словом в вопросе о ценах в первые годы НЭПа. Предоставленные сами себе, советские промышленные управленцы действовали, руководствуясь тем, что Рыков в 1920 году определил как собственническая психология, – тенденцией развивать «то маленькое дело, которым ведает отдельный товарищ или данный экономический орган», не учитывая последствий для экономики в целом. Если при военном коммунизме такое отношение приводило к запасанию хозяйственными учреждениями ресурсов, то резкое прекращение государственного снабжения и финансирования в конце 1921 года заставило их распродавать свое материальное имущество для финансирования своей текущей деятельности; очень часто продавать приходилось ниже себестоимости. К середине 1922 года из-за повсеместного истощения запасов резкие скачки цен на промышленные товары уже казались неизбежными. Публикуемые правительством цены вновь были объявлены обязательными к соблюдению государственными предприятиями и экономическими органами по крайней мере в отношении потребительских товаров первой необходимости [Протоколы президиума Госплана за 1921–1922 годы 1979, 2 (2): 113–114].

Чего же можно было ожидать? Пока цены на промышленные товары стремительно росли, прения и резкие повороты в политике продолжались. Снижение продаж угрожало предприятиям и магазинам социалистического сектора массовым банкротством. Может быть, контроль цен следовало отменить, как предлагал осенью 1922 года Г. Л. Пятаков?[126] Может быть, следовало открыть внешнюю торговлю для частных торговцев, чтобы за счет экспорта зерна повысилась покупательная способность крестьян?[127] Может быть, следовало «заставить» кооперативы «снимать меньше прибыли» с основных предметов сельского спроса?[128] В конечном итоге «кризис сбыта», вызванный явлением «ценовых ножниц», спровоцировал принятие серии новых мер регулирования, в которые входило создание новых комитетов, принудительное сокращение цен и превращение торговой комиссии при СТО в комиссариат, наделенный полными регулирующими полномочиями. Автор вышедшей в 1925 году работы по экономической истории В. М. Устинов указал на суть проблемы с точки зрения плановиков, определив, что для расширения государственной торговли необходимо было

не только с точки зрения организационной, но и с точки зрения, так сказать, идеологической и, может быть, даже психологической. [И в этой трудной работе] необходимо было избежать двух крайностей: чрезмерной свободы государственной торговли, при которой она в своих методах и целях равнялась по частной торговле, и чрезмерной зависимости от административных органов, при которой она переходила в систему распределения [Устинов 1925:96].

Коротко говоря, довольно быстро проделав в 1921–1922 годах путь от твердых цен к концепции цен «ориентировочных», в 1923–1924 годах советские руководители уже не испытывали охоты возвращаться к «системе распределения». Однако если единственной альтернативой было превращение государственной и кооперативной торговли в «капиталистическую», то с «идеологической» и «психологической» точек зрения многие готовы были заплатить цену в виде бюрократизма[129].

Второй пример политических противоречий, присущих борьбе против бюрократизма, связан с теми способами добычи товаров, к которым прибегали розничные торговцы, относящиеся к государственному сектору. Еще в период Гражданской войны кооперативы и государственные учреждения нанимали закупщиков, чтобы приобретать у крестьян, фабрик и других владельцев ходовых товаров дополнительное снабжение. В конце 1920 года – в финальной, наиболее радикальной фазе военного коммунизма – наем торговых посредников был объявлен вне закона, однако запрет длился так недолго, что едва ли тянул на реальный перерыв в осуществлении этой практики [Дмитренко 1986: 173–174].

Договоры, аннулированные 1 января 1921 года, просто восстанавливались в марте. Более того, поскольку реформы НЭПа угрожали прекратить поставки Компрода, торговые организации были склонны расширять свои сети агентов, направляя одних в крупные города на поиски сделок с потребительским товаром и нанимая других для разъездов и закупки продовольствия в сельской местности. Советский чиновник, занимавшийся преследованием экономических нарушений, утверждал, что «к 1923 году уже не было ни одного треста, ни одного синдиката, ни одного торга, у которого не было бы своих послов-представителей» [Кондурушкин 1927: 30]. Курторг, государственное торговое учреждение Курской губернии, для целей снабжения десяти своих магазинов имел постоянных представителей в четырех городах (Москве, Ленинграде, Харькове и Орле) и в этом смысле был типичным примером; у более крупных торговых предприятий государственного сектора на зарплате состояли буквально сотни торговых агентов. Эти агенты могли оказывать значительное влияние на местную экономику центров снабжения; в 1926 году в Москве свои представительства имели свыше пяти с половиной тысяч агентов[130].

Привлечение агентов представляло собой антибюрократический подход к добыче снабжения, на первый взгляд, соответствующий руководящим принципам НЭПа. Наниматели ценили услуги торговых представителей; хотя с появлением товарных бирж и контрактов, напрямую связывающих фабрики и синдикаты с розничными организациями, оптовый рынок бестарных товаров постепенно упорядочивался, ближе к концу 1920-х годов большое число торговых представителей указывало на то, что личные контакты все еще способствовали заключению множества сделок[131]. Зачем же тогда советское правительство вело фактически непрекращающуюся кампанию против найма торговых представителей, создавая комиссии для борьбы с ними и постоянно урезая бюджеты хозяйственных органов в надежде устранить именно эти рабочие места? То, насколько ограниченной была борьба советского правительства с бюрократизмом, подчеркивают два аргумента против торговых представителей и предложенные им альтернативы.

Первый из аргументов касается эффективности. Центральное правительство и партийные чиновники воспринимали торговых представителей как очередное проявление «собственнической психологии». Изложение этой проблемы Рыковым, которое уже приводилось выше, на самом деле касалось торговых агентов: «…из какого-нибудь города ездят за небольшим количеством цемента за много сотен и тысяч верст» [Рыков 1990:137]. Могло казаться, что маркетизация, а следовательно, и наем представителей оправдывали стремление управленцев к получению прибыли, однако политические круги продолжали размышлять о дублировании функций, высоких трансакционных издержках и транспортных затруднениях, приписываемых деятельности этих агентов. Что еще хуже, конкуренция между представителями разных государственных и кооперативных организаций за одни и те же товары определенно способствовала инфляции. Однако когда рационализаторы брались за решение этой проблемы, они либо учреждали новый комитет (в частности, Комиссию по внутренней торговле при СТО – Комвнуторг, который вскоре привел к распространению торговых комиссий по всем городам и губерниям), либо стремились вновь объединить снабжение предприятий социалистического сектора [КПСС в резолюциях 1970–1972, 1: 588; Малафеев 1964: 32][132]. Таким образом, бюрократизация продвигалась как решение проблемы «неэффективности».

Еще более суровым был выбор, связанный со вторым аргументом против торговых представителей – идеологическим и моральным. По предположению критиков, торговые агенты привнесли в государственные и кооперативные учреждения «капиталистический» элемент. Публицистические работы, посвященные «частному капиталу» и советской экономике, описывали их деятельность в мрачных тонах. Например, А. Фабричный сравнил «внедрение частников» с раком:

Результатом такой работы является полное разложение кооперативной организации и коррупция тех работников государственного аппарата, с которыми кооператив приходит в соприкосновение. Уголовная квалификация частника при этом резко повышается. От злостной спекуляции он приходит к растратам, хищениям, взяткам и подлогам [Фабричный 1930: 37].

Вне зависимости от риторики определились два фактора, благодаря которым аудитории, к которой обращались большевики, такое нагнетание страха казалось оправданным. В отличие от обычных работников, торговые представители работали на комиссионной основе, получая суточные для оплаты расходов на проживание и долю за каждую сделку. Вкупе с тем фактом, что они работали по собственному расписанию и без правительственного надзора, такая схема в самом прямом смысле придавала их деятельности «частный», даже «капиталистический» характер. Как и частные предприниматели и особенно контрагенты, торговые представители были заинтересованы в выполнении заказа из-за своего процента от сделки; более того, выбор способов добычи ресурсов для снабжения целиком находился в их распоряжении. Часто они предоставляли услуги государственному сектору, одновременно занимаясь собственным сопутствующим делом: это означает, что благодаря государственным комиссиям и контактам закладывалась основа частных бизнес-империй. Олицетворением этой опасности был ленинградский миллионер Семен Пляцкий: он был богатым торговцем еще до революции, во время Гражданской войны сотрудничал с большевиками, а впоследствии, с переходом к НЭПу, стал торговым представителем национализированной металлургической промышленности. Он вновь нажил состояние в 1922–1923 годах, торгуя металлоломом и дроссами на открытом рынке. Говорили, что Пляцкий обладал связями в более чем 30 государственных учреждениях, и, несмотря на то что с 1922 по 1926 год он 18 раз привлекался к суду по подозрению в нарушениях, его осудили лишь в 1927 году. Комментирующих эту ситуацию большевиков возможное культурное влияние людей вроде Пляцкого пугало даже больше, чем возмущало перекачивание «из государственного кармана в карман частного контрагента, без какого-либо эквивалента» [Ларин 1927:22][133]. Опора на частных контрагентов и присутствие «капиталистов» в государственных и кооперативных административных органах могли сделать режим уязвимым к подрыву изнутри.

Не может быть сомнений в том, что взяточничество не было просто плодом фантазии большевиков и действительно играло важную роль в среде торговых представителей. Государственный обвинитель по экономическим делам И. С. Кондурушкин писал: «Взятка и спекуляция являлись основными приемами таких агентов, уполномоченных, представителей, которые считали законным своим правом “подработать”». Поскольку в 1920-е годы торговые представители часто использовались как посредники между государственными органами, «получалось как будто странно: госучреждение дает взятки госучреждению» [Кондурушкин 1927: 31]. Кондурушкин, конечно, в силу своей профессии был склонен подозревать наличие правонарушений и рассматривать судебное преследование как наилучший способ борьбы с коррупцией в государственном секторе. Чиновников торговых ведомств беспокоило другое. Выяснилось, что судебные преследования, в том числе широко освещаемые показательные судебные процессы, которые Кондурушкин почти непрерывно организовывал с 1922 года до конца НЭПа, приводили к отрицательным побочным эффектам. Далее приведена выдержка из ходатайства главы торговой комиссии А. М. Лежавы, сделанного им в 1923 году, в котором он просил прекратить уголовные разбирательства в отношении государственных торговых работников:

Наши процессы не вскрывают с ослепительной яркостью самых мрачных форм казнокрадства и взяточничества, чем только и можно было бы оправдать применения высшей меры наказания. Общее впечатление от минувших процессов остается такое, что смертной казнью мы ведем борьбу с вековым, бытовым явлением русской жизни.

Из моих повседневных сношений с многочисленными нашими хозяйственными работниками, как партийными, так и беспартийными, я выношу вполне определенное убеждение, что уничтожая по приговорам судов отдельных, выдающихся по своему практическому уму и энергии преступников, мы вместе с тем убиваем в массе оставшихся в живых честных и преданных работников энергию, творчество и инициативу. Это страшно, ибо такой паралич столь необходимой нам энергии, конечно, не ограничится кратким временем, но может стать глубоко разлагающим фактором. Воля к работе и творчеству в честных работниках этими приговорами убивается потому, что большинство наших процессов со смертными приговорами не оставляют в массе наших работников того убеждения, что действительно столь исключительно высокая кара применена справедливо и при наличии преступления, действительно страшного. Именно этим объясняется сплошь и рядом ныне встречающееся явление, когда, безусловно, верный и ценный ответственный работник всячески уклоняется от ответственного самостоятельного решения того или другого практического коммерческого дела, заявляя: «Не желаю быть посаженным на скамью подсудимых». Это значит, что наши репрессии пошли мимо цели, они взрывают нас самых. Жутко, что наши лучшие работники в своих чувствах и переживаниях так восприняли наш суд и закон[134].

Отказ принимать решения, отсутствие инициативы, постоянное обращение к вышестоящим инстанциям – очевидно, что альтернативой взяточничеству стал бюрократизм, стандартный режим работы социалистической экономики.

Из этих противоречий следует, что социалистическая экономика имела стандартный режим работы, который, по наблюдению Устинова, носил не только психологический, но и организационный и идеологический характер и который он может охарактеризовать как «уникальную экономическую культуру». Подобно нацеленным на обогащение и выживание психологическим установкам, воспитанным «подпольными» рынками периода Гражданской войны, социалистическая экономическая культура стала результатом совокупности аномальных условий, сложившихся в 1918–1921 годах. Для функционеров социалистического сектора военный коммунизм был прежде всего упражнением в бюрократизации: они занимались получением снабжения из губернского совнархоза или из филиала Компрода, подсчетом размера доли каждого пайка, погашением карточек и написанием отчетов. При НЭПе было урезано централизованное снабжение и ослаблен правительственный контроль, но пропорционального уменьшения объема документации, требуемой партией и правительственными учреждениями, не произошло. Неудивительно, что в 1920-х годах звучали комментарии, особенно со стороны оппозиции, в которых «бюрократизм» продолжали называть «проклятием государства и кооперативной торговли»[135]. В Политбюро с этим соглашались, однако вместе с тем главными уловками работников государственного сектора, желающих уменьшить бумажную волокиту, оставались уклонение от правительственного надзора и подкуп поставщиков. Бюрократизм или капитализм? Бюрократизм или коррупция? Такие ситуации безальтернативного выбора, позднее характерные и для ельцинской России, определяли форму, которую могла принять советская торговля в годы НЭПа.

Магазины государственного сектора при переходе к НЭПу

До 1921 года озабоченность советского правительства сектором торговли сводилась к контролю товаров — их изначальному получению и распределению в соответствии с планом. Торговля как таковая для этого процесса была почти неактуальна, и одним из последствий для историков стала скудость информации о государственных и кооперативных торговых сетях в 1918–1921 годах. Советских руководителей очень интересовало, сколько существует кооперативных ассоциаций и сколько людей в них состоит, поскольку эти данные влияли на выделение снабжения. При этом их не особенно заботило количество и расположение действующих магазинов государственного сектора. Изменилось это лишь с объявлением НЭПа, когда распределение стало играть менее значительную роль, а вновь возросшая значимость торговли говорила в пользу расширения сбора данных о торговых точках. Соответственно, 1922/1923 – первый год, за который имеются статистические данные о магазинах и их розничном обороте того же рода, что регулярно собирались до Первой мировой войны. В начале 1923 года была проведена перепись данных о городской торговле, и примерно в то же время в кооперативной прессе начала публиковаться разного рода информация о магазинах[136]. На основе этих и других показателей, а также пояснительной информации о государственной и кооперативной торговле первой половины 1920-х годов в этом разделе будет рассмотрено, как государственный торговый сектор перенес переход к НЭПу, и будет дана оценка связанным с этим переходом структурным изменениям, произошедшим с 1912 года.

Прежде всего случилось массовое «бегство» из сектора социалистической торговли. Что касается потребительских кооперативов, число их магазинов за 1918–1920 годы нам неизвестно. Однако степень кризиса можно оценить, исходя из того, что в ходе предпринятой летом 1921 года бесплодной попытки возобновить товарообмен 51 000 магазинов были назначены «пунктами распределения товаров». По прошествии полугода функционировать продолжали лишь 19 600. Согласно мнению одного из аналитиков периода НЭПа, этот коллапс объяснялся тем, что «государственные органы предпочитали кооперации частную торговлю как более гибкий и дешевый аппарат» [Макерова 1928: ПО]. При более глубоком анализе можно учесть и такие факторы, как ослабление финансового положения кооперативов в революционный период, из-за чего вновь заявленный упор на экономическую самодостаточность оказался недолговечным; потеря доверия в глазах крестьян, от чего больше пострадали потребительские кооперативы (по мнению крестьян, те уступили дискриминационным мерами государства); а также сокращение покупательной способности граждан, особенно в голодающих регионах[137]. Данные о выручке кооперативов наглядно подтверждают роль последнего фактора: в 1921–1922 годах в сельской местности кооперативы осуществили продаж лишь на 1 р. 9 к. на душу населения [Макерова 1928: 113].

Несмотря на первоначальный кризис, потребительские кооперативы вскоре вновь стали играть роль основного канала распределения в социалистическом секторе экономики. В начале 1922 года их влияние оставалось на самом низком уровне, однако в дальнейшем как количество магазинов и потребительских ассоциаций, так и объемы их продаж уверенно росли. К 1926 году число магазинов, которыми могли похвастаться потребительские кооперативы, составляло примерно от 60 до 70 тысяч, а число платящих взносы членов достигло 12,5 миллионов[138]. В 1921–1922 годах выручка кооперативов упала, составив 10 % от объема внутренней розничной торговли, но вскоре потребительские ассоциации вновь завоевали долю, которую они контролировали во время Гражданской войны (28–35 %), а к 1926 году на все кооперативное движение в целом уже приходилось почти 50 % розничного рынка. Учитывая, что в 1912 году кооперативы отвечали лишь за 1 % от всей торговли в стране, эти данные демонстрируют, насколько долгосрочным оказалось влияние революции на торговлю [Макерова 1928:114,117; Советская торговля. Статистический сборник 1956: 14].

Среди рабочих домохозяйств кооперативы играли еще более значимую роль. Рабочие кооперативы (этот термин теперь охватывал фабричные столовые и пищеблоки, а также ЕПО – единые муниципальные кооперативы, оставшиеся со времен военного коммунизма) составляли одну девятую от всех кооперативных магазинов, но обеспечивали более половины от их продаж [Макерова 1928: 118–119][139]. Как показали исследования бюджетов промышленных рабочих, в середине 1920-х на кооперативы приходилось почти 60 % расходов этой категории населения. Крупные фабричные и муниципальные ассоциации были способны обходить конкурентов из частного сектора, поскольку они не только пользовались налоговыми послаблениями и несли более низкие транспортные расходы, но и удерживали операционные затраты на низком уровне за счет масштаба сделок. Кроме того, свою роль сыграли и субъективные факторы: промышленные профсоюзы прикладывали значительные усилия, чтобы способствовать вступлению фабричных рабочих в кооперативы, и все социалистически ориентированные рабочие с большой вероятностью предпочитали совершать покупки в кооперативных магазинах [Макерова 1928: 118–119; Советское народное хозяйство в 1921–1925 гг. 1960:458–459; Дмитренко 1971:193–198].

Несмотря на то что в начале 1920-х годов рабочие кооперативы представляли собой самую прибыльную часть системы потребительских кооперативов, в представлении советских лидеров кооперативы ассоциировались с ее наименее прибыльной частью – сельской торговлей. Рассматривая аграрное население в большей степени как источник сырья, нежели как совокупность потребителей, государственные органы, как и предприниматели, сосредоточили свои усилия в розничной торговле на более прибыльном городском рынке. Из выданных в 1921–1922 годах торговых лицензий на сельскую торговлю приходилось лишь от 10 до 20 % – по сравнению с 47 % от гораздо большей численности частных предприятий до Первой мировой войны[140]. Этот сдвиг ясно виден по плотности торговых точек, которая очень сильно отставала от среднего по стране довоенного показателя, который составлял 65 магазинов, лавок и рыночных торговых мест на тысячу жителей. В 1923 году этот порог не был достигнут даже в городах: максимальное их количество в крупных и небольших городах Центрального промышленного района составляло 37 постоянных розничных торговых точек (включая рыночные прилавки) на тысячу жителей. В это же время в городах северо-восточной части России это число составляло 13, а в сельских регионах – от 2 до 16 торговых точек. Сельская розничная сеть впоследствии расширилась, но даже в 1926 году на каждые десять деревень приходилось примерно четыре частных магазина, один потребительский кооператив и один сельскохозяйственный кооператив или государственный магазин[141]. Это, в свою очередь, сыграло роль в экономическом ослаблении сельской торговли, на которую в 1923–1924 годах приходилось лишь 18 % от общего объема продаж в стране и которая обеспечивала лишь 4–5 % от подушевой выручки городских торговых точек. По подсчетам В. П. Дмитренко, крестьяне совершали от 40 до 50 % своих покупок в городе по сравнению с 20 % покупок, совершаемых в сельских кооперативах, и от 30 до 40 % покупок у сельских частников. Однако в пропорциональном объеме продаж действительно произошло «возвращение к норме»: к 1925 году на сельские частные предприятия приходилось 25 % всего объема розничной торговли – чуть меньше соотношения, которое считалось нормой ранее, хотя и по отношению к более крупному общему объему 1910–1913 годов [Советское народное хозяйство в 1921–1925 гг. 1960: 461; Дихтяр 1960: 82–83; Дмитренко 1971: 207][142].

Как показывает оценка Дмитренко, кооперативы ассоциировались с сельским рынком не из-за их многочисленности (в первой половине 1920-х годов частные торговцы превосходили их как численно, так и по объему торговли), а потому что они были представителями государственной торговли в селе. В противовес частному и государственному секторам, розничная сеть кооперативного сектора была перекошена в сторону деревень; примерно 70 % лавок, относящихся к потребительским обществам, были расположены за пределами городских населенных пунктов [Макерова 1928: 117]. Ориентированность кооперативов на сельскую местность приобрела политическую значимость во время разгоревшегося в 1923 году кризиса «ценовых ножниц»: тогда низкая покупательная способность крестьян стала объектом активных политических дискуссий. Одним из немногих предложений, с которыми согласились почти все советские руководители, стала идея о необходимости расширения кооперативной торговли, поскольку она представляет собой менее затратную систему сбыта, фактически не ставящую целью извлечение прибыли[143].

К сожалению, эта концепция больше соответствовала желаниям, чем действительности. Сельские частные торговцы обычно назначали более высокие цены и забирали себе больше прибыли, в то время как сельские кооперативы несли значительно более высокие затраты. Чем менее крупным был розничный торговец в деревне, тем ниже были его накладные расходы. Хотя сельские кооперативы нельзя назвать большими хозяйствами (в Одесской области, например, в них работали в среднем по два продавца, по одному бухгалтеру и охраннику[144]), они тем не менее были крупнее типичного частного магазина с одним работником и тем более типичного разъезжего торговца. Стагнации объемов выручки в сельской местности могли время от времени способствовать процветанию кооперативов, отпугивая конкурентов, как это происходило во внутренних сельских районах Рязанской губернии. Но чаще всего из-за недостаточной выручки деревенские кооперативы не имели достаточно капитала для поддержания базового ассортимента, и такое положение незначительные прибыли, характерные для кооперативной торговли, лишь усугубляли. Многие потребительские ассоциации попадали в порочный круг задолженности: в отличие от частных торговцев, которые большинство товаров закупали у производителей, синдикатов и городских магазинов за наличные, кооперативы почти все приобретали в кредит[145]. Кроме того, некоторые кооперативы продолжали продавать крестьянам товары не за деньги, а за зерно, что увеличивало проблемы с денежными поступлениями, которые на протяжении всего периода НЭПа носили затяжной характер[146].

В конечном счете, несмотря на льготные налоговые и транспортные ставки, которыми пользовались кооперативы, частные торговцы как минимум в середине 1920-х годов имели преимущество за счет разницы в масштабе. Это особенно ясно видно в сфере снабжения – логично предположить, что кооперативы получали привилегии благодаря своему участию в гигантском закупочном консорциуме (Центросоюзе). Центросоюз действительно закупал товары по более низким ценам, чем те, что платили частники, и в конце 1920-х это приведет к значительному перевесу рынка в пользу кооперативов. Однако опора сельских кооперативов на бюрократическую систему поставок накладывала ограничения на капитал и приводила к долгим задержкам, пока закупленные товары по пути к деревенскому магазину переправлялись через целых шесть промежуточных пунктов. Поэтому торговые организации социалистического сектора, располагающие достаточными ресурсами, предпочитали самостоятельно нанимать агентов по закупкам. Эта ситуация объясняет и жизнеспособность «мешочничества»: разъезжий торговец, свободный от оплаты аренды и имеющий множество возможностей уклоняться от налогов, мог быстро вернуться в город, когда его запасы истощались. Согласно выводу одного из первых исследователей сельской частной торговли, «ассортимент их значительно шире и богаче, чем у кооперации, и более удовлетворяет потребностям местного населения» [Стариков 1927: 37][147].

К декабрю 1923 года, когда последние уклонисты вновь стали платить за добровольное членство, потребительские кооперативы переросли свой статус аппаратов. Московские чиновники уже не могли просто заставить их появиться или работать по команде. Пока крупные рабочие кооперативы (ЕПО, ЦРК) на протяжении периода НЭПа оставались чрезвычайно бюрократизированными организациями, другие кооперативы, в том числе подавляющее большинство деревенских ассоциаций, возвращались к былому гражданскому духу. Как в первые десятилетия двадцатого века, в 1920-х годах потребительские кооперативы получили широкое распространение в российских деревнях не только потому, что получали распоряжения сверху, и даже главным образом не потому, что их учредители рассчитывали на получение прибылей, а потому, что сельские жители действительно нуждались в товарах. Кооперативы формировались, когда кворум местных жителей решал, что кооператив обеспечит деревню более широким выбором товаров и предложит их по разумным ценам. Тем не менее частичный возврат к дореволюционной организационной структуре, как уже было показано, не помешал существованию двух экономических тенденций, сохранившихся со времен войны, а именно – расширению кооперативного сбыта как в абсолютных, так и в относительных значениях и ухудшению финансового положения кооперативов.

Кроме того, потребительские ассоциации были обременены еще одним проявлением наследия военного коммунизма – подозрениями со стороны большевиков в их «более капиталистической, нежели социалистической» и «менее пролетарской, нежели буржуазной» природе. Долгосрочной задачей советских руководителей было вытеснение кооперативами частной розничной торговли, однако они также хотели, чтобы это произошло на их условиях – то есть на условиях централизованного планирования и контроля. Вне рабочих кооперативов подобного надзора недоставало: сельских потребительских ассоциаций, созданных по государственной инициативе, и сельских представителей компартии было крайне мало. Не обязательно соглашаться с мнением Рабкрина, приписывающим изъяны кооперативной розничной торговли «кулакам, бывшим торговцам и иногда даже священникам», которые якобы захватили контроль над правлениями сельских кооперативов, чтобы представить, что потребительские общества время от времени служили ширмой для частной торговли. В своем исследовании 1923 года Я. А. Яковлев привел в пример один сельский район под Курском. Единственным кооперативным магазином в селе Зуевка, зарегистрированным как часть кооперативной сети (многолавкой), на самом деле управлял «сын купца»; в этом якобы кооперативе не было членов, и он не принимал взносов. Описанное Яковлевым представляется достоверным, поскольку он упоминает, что лавка в Зуевке пользуется успехом и крестьяне положительно оценивают ее владельца: «Человек он для нас полезный» [Яковлев 1923:54–55][148]. Хотя использование кооперативов в качестве налоговых убежищ в большей степени ассоциировалось не с потребительскими ассоциациями, а с производственными артелями (которые, очевидно, играли такую роль в революционный период), несложно найти другие примеры того, что Ю. Ларин назвал лжекооперативами[149]. Тем не менее ни в одном источнике нет указаний на их количество или предположений, что значительная доля потребительских ассоциаций имела мошеннический характер. В стойком недоверии большевиков к кооперативам следует видеть более глубокий мотив: к общественной инициативе те испытывали не меньшую неприязнь, чем к инициативе частной, ориентированной на прибыль.

Учитывая такое отношение, большевики были вынуждены поддерживать хрупкое равновесие. Руководящим принципом НЭПа было использование спонтанных общественных сил и инициативы для консолидации экономики социалистической России. Однако, как стало видно в ситуации с торговыми представителями, этот принцип вступал в конфликт с инерцией бюрократизации, которая определяла «социалистическую» экономическую культуру. Идеи Ленина о кооперативах, изложенные в его поздней значимой статье «О кооперации», выявили эти противоречия и конкретизировали их: статья, опубликованная в мае 1923 года, стала отправной точкой для всех последующих политических дискуссий, посвященных вопросу кооперативов. Еще более явно, чем в 1918 году, Ленин связывал кооперативы с социализмом и настаивал на том, чтобы они сохранили свой традиционный характер как независимые общественные организации с добровольным членством, взносами, выборами и ориентацией на рынок. Однако в то же время он заявлял, что государству следует создать условия для того, чтобы кооперативы продвигали интересы власти: кооперативы следует делать все более централизованными, наблюдать за ними и заставлять работать в рамках плана [Ленин 1958–1965,45: 369–377][150]. Очевидно, что кооперативы занимали промежуточное положение в социалистической экономике.

Одним из результатов этих противоречий, причем имеющим долгосрочные последствия для советской экономической системы, стало возникновение методов контроля. Подходы, принятые в начале 1920-х годов для обеспечения надежности операций в торговом секторе, на протяжении последующих 30 лет фактически оставались неизменными. В число таких подходов, как уже отмечалось ранее, входили широко освещаемые кампании против неправомерных действий в торговле, примечательные показательными судами и жесткими карательными санкциями. Среди них также была и кадровая реорганизация. В заключении своей статьи «О кооперации» Ленин писал, что «выборы» не подразумевают, что власть должна передать кооперативы «буржуазным партиям» – неудивительно, это понятие, учитывая усиливающиеся в начале НЭПа репрессии против членов других российских социалистических партий, теперь распространялось на меньшевиков и социалистов-революционеров (эсеров). Чистки в кооперативах, начавшиеся в период военного коммунизма с выдворения «буржуазных кооператоров» из администраций Центросоюза, проводились в одном месте за другим [Морозов 1969: 184–186; Дмитренко и др. 1978: 167–168; Дудукалов 1978: 94]. Изгнанные эсеры, кулаки и прочие по возможности заменялись назначенными сверху коммунистами, прошедшими недавно организованные курсы по кооперативной торговле. Однако число прошедших эти курсы не успевало за кадровыми потребностями кооперативов. Как и в период Гражданской войны, мобилизация коммунистов в ряды кооперативных управленцев главным образом влияла на кооперативные союзы центрального и республиканского или губернского уровней, хотя даже в деревнях от 15 до 20 % членов кооперативных правлений к 1924 году составляли коммунисты [Морозов 1969: 187; Дмитренко и др. 1978: 167–178][151].

Ситуация с потребительскими кооперативами в период НЭПа была отчасти сродни ситуации декабря 1917 года. В то время они функционировали в рамках видоизмененной рыночной экономики, но уже представляли собой крупные организации, имеющие прочные связи с государственной системой распределения, и, как предупреждал Ленин в проекте своего декрета о потребительских коммунах, к тому времени уже стали уязвимы перед государством. С того момента до середины 1920-х годов, безусловно, утекло много воды и произошло много изменений. Среди них – появление отдельной, особенно покладистой, но при этом и особенно успешной категории потребительских ассоциаций – «рабочих кооперативов»; упадок финансового положения кооперативов; уход Центросоюза от роли центрального координирующего органа (он стал исполнительным органом кооперативов, а позднее – национальным органом по закупкам и распределению потребительских товаров). Уязвимость кооперативов, таким образом, не исчезла. Хотя советские авторы признавали, что в конце 1920-х годов частный сектор вытеснялся кооперативами в гораздо большей степени, чем предприятиями государственной торговли, в 1930-х годах уже кооперативы подвергнутся разграблению со стороны государства.

Государственная торговля, напротив, окончательно оформилась в начале 1920-х: после Гражданской войны она дала начало множеству торговых сетей, которые будут преобладать в советских городах вплоть до 1991 года и позже. Если кооперативы прошли через период упадка с последующим урезанием расходов после объявления НЭПа, то главной тенденцией, характерной для предприятий государственной торговли в эти годы, был количественный рост. Реформы НЭПа привели к тому, что каждый комиссариат, отраслевой орган и центральное учреждение были вынуждены бороться за денежные средства, так же как и кооперативы. Однако, как уже отмечалось, эти учреждения часто обладали реализуемыми активами и находили выход из трудных ситуаций, получая разрешения на торговлю, чтобы распродать эти активы. Комиссариат просвещения, например, вышел из периода Гражданской войны, имея контроль над Государственным издательством (Госиздатом), киноиндустрией, звуковыми записями и школьными принадлежностями; Комиссариат сельского хозяйства распространил свою юрисдикцию на запасы алкоголя и объекты хранения зерна; Компрод организовал мукомольное производство и торговлю всеми видами пищевых продуктов; Комиссариат здравоохранения руководил сетью аптек. Даже Государственный банк, Госбанк, активно торговал потребительскими товарами через 60 своих отделений (в публикации 1923 года Госбанк описывался как «фактически единственная централизованная организация коммерческого типа» [Буринов, Бородлин 1923: 119]). Более того, банк и другие правительственные органы владели контрольным пакетом акций в нескольких квазигосударственных корпорациях, наиболее важной из которых был «Хлебопродукт», крупнейший в России поставщик зерна в 1922–1923 годах [Там же: 107–141].

Зажатые в рамки разрешениями, преследующими такие неэкономические цели, как «регулировать рынок» и «продавать как можно дешевле», государственные учреждения были гораздо эффективнее в оптовой торговле, чем в розничной. Например, в Рязани госучреждения господствовали на оптовом рынке: на них приходилось 88 % выручки от продаж на городской товарной бирже. Крупными игроками были также 12 синдикатов и трестов, представляющих соляную, сахарную, спиртовую, винную, рыбную, полуфабрикатную, спичечную, текстильную, швейную промышленность, производство швейных машин и издательское дело, – в первые несколько лет НЭПа все они уже открыли торговые дома в городе. В то же время госучреждения почти не были напрямую вовлечены в розничную торговлю в провинции: в каждом сельском районе, не имевшем потребительской ассоциации, был один государственный универсальный магазин (который обычно был идентичен магазину рабочего кооператива – ЦРК) и один неспециализированный. На данном этапе НЭПа такое разделение труда соответствовало ожиданиям политического руководства: на XIII съезде партии была единогласно поддержана идея оставить розницу социалистического сектора потребительским кооперативам и сконцентрировать коммерческую деятельность государственных учреждений на более масштабной оптовой торговле [Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам 1957, 1: 472; Советское народное хозяйство в 1921–1925 гг. 1960: 450].

Несмотря на это решение, в начале 1920-х годов в розничной торговле появилось два характерных типа государственных коммерческих предприятий. Первым был аналог «Хлебопродукта» в розничной торговле. Отнесенные по классификации к государственной торговле, такие предприятия на самом деле являлись коммерческими корпорациями (паевыми товариществами), в которых госучреждениям принадлежали все или большинство акций. По масштабу они были обычно национальными или общерегиональными и управляли множеством розничных торговых точек в определенной рыночной нише. Одним из примеров является украинская корпорация «Ларек», у которой к концу 1922 года были отделения во всех крупных украинских городах. Как следует из названия, «Ларек» управлял сетью мелких магазинов и киосков, которые, согласно своему уставу, продавали табак, спички, чай, кофе, бакалею и «другие потребительские товары для массового рынка». К концу 1924 года одесское отделение «Ларька» имело 289 торговых точек и закрепило за собой почти четверть объема всей розничной торговли города, в том числе 62 % от всей государственной торговли и, что еще более удивительно, 88 % от «мелкой розницы» – категории, в которой в других городах господствовали частники. Ассортимент «Ларька» был разнообразен: там можно было найти пуговицы, расчески, галстуки и косметику, все традиционные предметы мелкой торговли, но также и текстильные и кожевенные изделия, а в 1925 году «Ларек» стал крупнейшим в городе розничным продавцом фруктов и овощей. Эта чрезвычайно успешная корпорация опровергает представление о том, что государственные предприятия по определению были неэффективны и неприбыльны. В период НЭПа торговые предприятия государственного сектора вынуждены были работать на коммерческой основе; и хотя «Ларек» критиковали за сбыт товаров частным поставщикам или за сомнительное качество фруктов, которые там продавались, он также продемонстрировал, что умело захватывает и расширяет свою долю рынка. «Ларек» оставался крупным розничным продавцом по меньшей мере на протяжении 1930-х годов[152].

Вторая и в большинстве регионов страны менее успешная разновидность государственной розничной торговли была организована на губернском уровне торговым отделом (торготделом, или торгфинотделом) губернских совнархозов (губсовнархозов). В ее случае негативную роль часто играло наследие военного коммунизма: подобно кооперативам, в 1921–1922 годах предприятия губернской правительственной торговли пережили кризис, связанный с тем, что центральное правительство отозвало субсидии и поставки. Крупные активы совнархозов (торговые помещения, «муниципализированные» и «национализированные» с 1918 по 1920 год) отчаянно нуждались в ремонте; более того, совнархозы не имели опыта в получении товаров на контрактной основе и в управлении магазинами с учетом итоговой прибыли. Хорошим примером служит Курторг – торговое представительство, учрежденное Курским губернским совнархозом. Когда торговый отдел начал сдавать в аренду площади национализированных магазинов, он зарезервировал за Курторгом семь самых лучших в центре Курска и по одному в каждом административном центре. Некоторые из них уже занимали тресты и синдикаты, которые пришли сюда в период Гражданской войны, и в таких случаях торговый отдел просто позволял Курторгу их захватывать и давал распоряжение, чтобы работники магазинов сохраняли свои места. Привычки Гражданской войны было трудно искоренить; но Курторг смог отреагировать на новые экономические условия, разместив представительства в четырех городах за пределами губернии и предложив торговым агентам в магазинах малых городов долю в их выручке[153].

Несмотря на примеры столь успешной коммерческой ориентации, деловая активность губернии развивалась неуверенно. Казалось, Курторг обладает даром приобретать товары, которые никому не будут нужны, – отчасти потому, что местные производители, с которыми легче было заключить договор на поставку, производили именно такую некачественную продукцию. Самой серьезной ошибкой Курторга стала закупка примерно двухсот пар обуви, которые приходили в негодное состояние за две недели, потому что подошвы были сделаны из картона. Это привело к распространению «самых невыгодных слухов», которые «подрывали престиж» и «набрасывали тень… на общую деятельность всего государственного учреждения и лиц, стоящих во главе его»[154]. Хотя недостатки снабжения редко бывали настолько абсурдными, они все же регулярно обнаруживались. Безнадежно убыточные сельские магазины Курторга постоянной критиковались на правительственных совещаниях за то, что запасались только дорогими и ненужными товарами, в то время как даже крупные магазины губернской столицы либо пустовали, либо не располагали существенным набором потребительских товаров, таких как ткани, женская одежда или льняные изделия, или – что еще чаще – предлагали подборку «случайного характера», то есть разношерстные товары, которые Курторг недавно приобрел. Эта слабость магазинов Курторга привела к тому, что в 1923 году розничные продажи в губернии составляли на 74 % ниже уровня 1900 года [Труды ЦСУ 8 (4): 284]. В 1922–1923 годах новые губернские торговые бюро (губторги) процветали, как правило, только в Москве, Петрограде и богатых ресурсами сибирских губерниях [Дудукалов 1978:45–49]. Тем не менее губторги и муниципальные горторги были довольно стойкими: несмотря на то что в начале 1930-х они были теснее связаны с центральным торговым комиссариатом, им удалось пережить НЭП.

Для восстановления торговли губернским органам самоуправления и кооперативам оставалось уповать лишь на местные ресурсы и кадры, и в период с 1921 по 1923 год они испытывали трудности. Как бы то ни было, крупный социалистический сектор не давал просто вернуться к довоенной торговой модели в неменьшей степени, чем проблемы рынка после семи лет войны, голода и коллапса промышленности. Военный коммунизм оставил отпечаток не только на российской культуре обмена (бюрократической в социалистическом секторе, беспринципной и ориентированной на выживание в частной торговле), но также стал причиной возникновения большого количества учреждений и организаций, вовлеченных в распределение товаров: ЕПО, ЦРК, торготделов и трестов. Более того, Гражданская война оказалась лишь началом того, что биологи могли бы описать как всплеск чрезвычайного эволюционного творчества. В начале 1920-х годов, по мере того как госучреждения на всех уровнях вынуждены были приспосабливаться к экономическому ландшафту НЭПа, множились новые формы и организации социалистической торговли. Любопытно, что в свете дальнейшего исчезновения этих условий организационные формы, появившиеся в начале периода НЭПа, очень часто представляли собой «кроновые виды» – не тупиковые ветви эволюции, а сущности, имеющие кластер связанных с ними видов и обладающие значительной выносливостью. От аптек, открытых Комиссариатом здравоохранения, до сетей магазинов под управлением губторгов – многие государственные торговые предприятия времен НЭПа были живы и здоровы и шесть десятков лет спустя. Однако это не относилось к кооперативам, которые в сталинские годы заставили эволюционировать вновь.

Заключение

Настоящая глава началась с метафоры, позаимствованной из механики – изобретения, – и закончилась метофорой из естественной истории – эволюции. Этот сдвиг в терминологии был сделан с целью подчеркнуть серьезное изменение, произошедшее в Советской России в период, когда социальная революция и Гражданская война уступили место восстановлению и обеспечили малую толику социального спокойствия. Военный коммунизм – закрепленный законом экономический уклад революционного периода – проистекал отчасти из неизбежных лишений, но прежде всего он стал результатом сознательных политических решений. С наступлением НЭПа социалистическую экономику отпустили в свободное плавание ее же создатели: спонтанные общественные силы теперь могли, по выражению большевиков, стихийно реагировать на меняющиеся рыночные условия. Если новые формы социалистического распределения революционного периода (ЕПО, продкомы и т. д.) были изобретены советскими руководителями на самом верху, то формы периода НЭПа опирались на намного более широкий набор общественных, политических и экономических акторов. Социалистической экономикой уже не управляла единая политическая воля.

Трактовка социализма как «изобретения» проистекает как от идеологически мотивированного, так и от стихийного изводов русской революционной политики. Очевидно, что Ленин, излагавший в декабре 1917 года свои мысли о потребительских коммунах, имел представление о том, как должно быть организовано социалистическое распределение; однако нельзя сказать, что он настойчиво следовал этому представлению в последующие годы. Скорее, он и его сподвижники реагировали на предполагаемые краткосрочные возможности и ограничения, идя на частичные компромиссы, совершая резкие повороты и вводя новшества, при этом все время придерживаясь изначальной повестки в среднесрочной или долгосрочной перспективах. Поэтому изобретение социализма предполагало довольно скорое определение основных задач социалистической экономики, что, впрочем, не мешало советским руководителям импровизировать в поисках форм и механизмов, которые могли бы их воплотить. Такая импровизация со стороны продолжалась весь ранний советский период, будь то эксперимент с безденежным распределением и учетом в 1920–1921 годах или лицензирование правительственных корпораций в 1921–1922 годах.

Руководящим принципом, лежащим в основе большинства мер экономической политики периода Гражданской войны, была централизация. Мной эта тенденция была описана в двух аспектах: во-первых, как рациональная попытка обеспечить использование дефицитных ресурсов в соответствии с приоритетами большевиков и их представлением о потребностях; во-вторых, как вид личной убежденности руководства в ценности централизованного принятия решений, – убежденности, которая выходила за рамки свидетельств о действительных преимуществах и недостатках и была к ним невосприимчива. Следуя словам пары проницательных комментаторов 1920-х годов, мной было сделано предположение о том, что когда прагматичные аргументы в пользу централизации и бюрократизации пересматривались, они все еще продолжали оставаться в виде психологического и идеологического осадка. Политические игроки высокого уровня, чья вера в справедливость таких устоев была закреплена участием в победах революционного режима, в борьбе с его трудностями и в его преступлениях, не стремились отказываться от идеи связать социализм с государственным бюрократическим управлением. Эта инерция бюрократизации была источником трений в период НЭПа, поскольку официальная политика шла в другом направлении.

В более низких эшелонах структуры советской власти прагматическая, идеологическая и психологическая приверженности бюрократизированной системе часто закалялись под воздействием давления и инерции работы внутри подобной системы. Что особенно важно, «командная экономика» военного коммунизма формировалась не в вакууме, а в контексте чрезвычайной нехватки ресурсов, с одной стороны, и жестокого государственного террора – с другой. Угрозы репрессий заставляли многих большевистских функционеров вести себя осторожно: подчиняться вышестоящим чиновникам-бюрократам даже в пустяковых вопросах; занимать выжидательную позицию, наблюдая, какие ресурсы сами по себе поставлялись через бюрократическую систему снабжения; по большей части воздерживаться от проявления инициативы, предпочитая ей составление отчетов. Этот поведенческий и организационный синдром, выявленный и изобличенный в первые месяцы после захвата большевиками власти как особая патология социализма, не мог быть исцелен, пока его продолжал подпитывать военный коммунизм. Даже после 1921 года власть продолжала опираться на репрессии, что способствовало закреплению бюрократизма, который, в свою очередь, препятствовал реорганизации торговли в социалистическом секторе.

Бюрократизм также не был единственной поведенческой адаптацией к политике большевиков. Если бюрократизм стал отличительной особенностью зарождающейся социалистической экономической и политической культуры, то такой же ее особенностью стала и «собственническая психология» – синдром, диаметрально противоположный склонности к бумажной волоките. Многие большевистские функционеры реагировали на бюрократизацию экономики, не пассивно ожидая указаний сверху, а активно запасая ресурсы, добиваясь у начальства особых привилегий, подкупая поставщиков и идя на риски. Благодаря этим методам они иногда могли поддерживать работу своего конкретного национализированного предприятия, пусть даже и ценой перенаправления дефицитных ресурсов от других, более острых нужд. Как и бюрократизм, этот «институциональный эгоизм» оказался структурным изъяном социалистической экономики, который не предвидели ее архитекторы. Конечно, он больше подходил для рыночной конъюнктуры, сложившейся после 1921 года, чем для военного коммунизма, но все же он неизбежно столкнулся с бюрократическим осадком, выпавшим в верхних эшелонах государства.

Смогли ли большевики «научиться торговать»? К этому вопросу мы вернемся в следующих главах, но применительно к восстановительному периоду, который продлился с 1921 по 1925 год, свидетельства неоднозначны. С социалистическим сектором связаны некоторые успешные примеры, такие как «Ларек» и «Хлебопродукт», но природа и методы работы этих предприятий вызывали смешанные чувства у социалистов старой закалки. Как писал А. 3. Гольцман в предисловии к одной из многочисленных аналитических работ, посвященных частному сектору периода НЭПа,

[Государственные коммерческие предприятия] зачастую сливались с частнокапиталистическими формами. Так, например, форма акционерных обществ присуща как частнокапиталистическому объединению капиталов в СССР, так и мобилизации государственных капиталов; наем и увольнение рабочей силы с внешней стороны одинаковы в частных и государственных предприятиях; обмен продукцией между различными государственными предприятиями происходит в форме купли-продажи товаров и т. д. По форме деятельность социалистически организованных предприятий трудно еще отличима в этот период от частнокапиталистических. В нэповской тьме все кошки серы (Предисловие А. 3. Гольцмана к [Мингулин 1927:11])[155].

В таком неоднозначном контексте недоверие большевиков к торговле – результат сочетания идеологии дореволюционного кооперативного движения, марксистского революционного движения, а также практик «спекулятивных» рынков времен Гражданской войны – стало приложением к экономическим институтам, государственной и кооперативной торговле. Наказания, чистки, мобилизация коммунистов, политическое и профессиональное обучение стали стандартными методами противостояния антисоциалистическим тенденциям, присущим коммерческой деятельности. При таком тяжелом наследии недоверия неудивительно, что утопическая мечта о социализме без торговли вновь заявит о себе менее чем через десятилетие после того, как она была объявлена фантазией и ошибкой.

Глава третья

Лавочники и государство

В период НЭПа некоторые виды «социалистических» предприятий были сформированы в условиях их сосуществования с предприятиями частной торговли. Отношения между социалистической и частной торговлей были противоречивы: частные торговцы конкурировали с социалистическим сектором за снабжение, покупателей и займы, но одновременно и дополняли его, наполняя розничные сети товарами в тех сферах, в которых кооперативам не хватало ресурсов. Эта двойственность отражалась в том, как советские политики понимали модель отношений между государственным и частным секторами. С одной стороны, они продолжали относиться к ней как к выражению классовой борьбы. Частный сектор, разумеется, воплощал «капиталистическую» и «буржуазную» форму торговли по сравнению с «пролетарской» бюрократизированной ее формой. С другой стороны, советские политики представляли эти отношения как «использование» частного сектора социалистическим, что не позволяло враждебным настроениям, описываемым в терминах классовой борьбы, перейти черту.

Аргументы в пользу частного сектора, зазвучавшие в начале периода НЭПа, в момент почти полного краха экономики, убедили Ленина в том, что ограничения, применяемые к частной торговле, необходимо смягчить. Это вызвало ожесточенные споры, но правильность курса маркетизации вскоре подтвердили проблески восстановления экономики. К середине десятилетия партийные чиновники и экономисты сошлись во мнении, что в 1921–1922 годах частная торговля действительно помогла укрепить положение Советской республики. Раскол Политбюро с оппозицией Троцкого произошел не по вопросу начала НЭПа, но по вопросу дальнейшей судьбы частного сектора в период прерывистого экономического роста [Троцкий 1925][156]. В середине 1920-х годов большинство политиков воспринимали призывы Троцкого к радикальной и немедленной реструктуризации экономики со здоровым скептицизмом, принимая во внимание опыт недавнего прошлого. Разумеется, «частный капитал», враг социализма, должен был регулироваться сверху, но экономическое руководство ожидало, что при должном контроле он продолжит приносить пользу. Среди функций, которыми наделили частных торговцев в те годы, были обслуживание сельской розничной торговли, в частности в отдаленных регионах, где еще не были организованы кооперативы; производство и продажа одежды, товаров особого спроса и других товаров с частично кустарного производства; управление учреждениями, предоставляющими еду, напитки и досуг. В более широком смысле частные торговцы рассматривались с точки зрения их опыта, который представители нарождающегося социалистического сектора могли использовать, чтобы «научиться торговать» [Кактынь 1924:16; Гольберт 1926: 5; Арский 1927: 28–34; Ларин 1927: 190–191; Залкинд 1927: 37, 66, 69, 143–145, 157–158; Мингулин 1927: 43–47].

В настоящей главе рассматривается развитие частной торговли в период НЭПа как через анализ торговой политики и тенденций в торговле в целом, так и через обзор опыта отдельных предприятий. Хотя историки давно описали изменчивую политику, рыночные изменения и налоговые ставки, которые формировали общие черты частного предпринимательства в 1920-х годах[157], взгляд с точки зрения находящихся на нижних ступенях иерархической лестницы является новым и требует небольшого пояснения. Поиск субъективных сведений в конечном итоге привел меня к кредитному учреждению периода НЭПа «Кредит-бюро». В его архивах была обнаружена целая коллекция кредитных отчетов, отражающих краткие истории предпринимателей. Этот источник имеет свои недостатки, самым серьезным из которых является то обстоятельство, что обедневшие разъездные торговцы и мелкие торговцы оставались невидимыми для официальной статистики, так как не имели права получить официальный заем. Однако он дает возможность отследить судьбы частных оптовых торговцев, небольших и крупных розничных магазинов, а также реконструировать условия, в которых они существовали. Таким образом я собрала базу данных, в которую вошли 304 частных торговца из северо-западной части России, из Украины и Центральной Азии. Эти регионы были выбраны не по каким-то принципиальным причинам, а лишь потому, что относящиеся к ним записи все еще доступны в Москве (другие записи хранятся в архивах на Урале)[158]. Истории этих торговцев хотя и не восполнили недостаток субъективных описаний предпринимательского опыта, но предоставили личную информацию, которой не хватало предыдущим исследованиям торговли в период НЭПа.

Эта глава написана с использованием кредитных историй и других источников и, насколько это возможно, организована вокруг опыта мелких торговцев. В первой части я описываю возвращение торговли в профессиональное русло в период с 1921 по 1925 год, происходившее на фоне бедности и общего истощения ресурсов страны. Далее я перехожу к политическому контексту и выделяю противоречия между логикой использования частной торговли, классовой борьбой и конституционными правами. Третья и финальная часть главы посвящены составляющим коммерческого успеха в тех сферах, в которых частный сектор был признан «полезным». Такие темы, как судьба торговцев и лавочников, занятых в ключевых обобществленных секторах экономики, и подрыв практически единогласной в начале 1920-х годов веры в то, что борьба с рынком была катастрофической ошибкой, будут рассматриваться в четвертой главе, в которой отслеживается возрождение военного коммунизма в советской торговой политике.

Бедность, капитал и восстановление торговли

Первые полтора года после знакового решения большевиков легализовать местную торговлю «как через кооперативные организации, так и на рынках и базарах» [Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам 1957, 1: 225] представляли собой по большей части переходный период. Практики обмена последних лет, применявшиеся жителями в целях выживания, были усилены повсеместным голодом и бедностью. Разумеется, когда в конце мая советские власти официально позволили осуществлять куплю-продажу определенного спектра товаров всем гражданам, мелкая торговля расцвела как никогда. Фабричные рабочие, которым было дано однозначное разрешение продавать на рынке то, что они получили в качестве «премии в натуральной форме», а также те, кто прибывал в города, спасаясь от голода, торговали на улицах, чтобы свести концы с концами[159]. Показательным для всего класса таких лоточников является пример текстильного рабочего Р., который впоследствии принял участие в социологическом исследовании жизни рабочих Елены Кабо. В 1921 году его жена и дочь скончались от голода дома, в Самарской губернии. Р. продал дом за 55 фунтов муки и вместе с младшим сыном переехал в Москву, где занимался уличной торговлей, пока не устроился на работу на Трехгорную мануфактуру [Кабо 1928: 55]. В 1921–1922 годах многих мотивировала заниматься мелкой торговлей безработица, вне зависимости от того, голодали они или нет. Одновременное сокращение кадров во всех государственных учреждениях в связи с упразднением централизованных субсидий оставили уволенным работникам и рабочим мало альтернатив, кроме рынка. Не имея капитала, они покупали или создавали сами небольшое количество товаров, которое потом перепродавали или сбывали на улице, железнодорожных станциях или базарах.

Во всех ранних аналитических работах, посвященных периоду НЭПа, отмечался мизерный масштаб такой торговли и огромное число ее участников. В сводке свидетельств за третий квартал 1921 года, опубликованной в декабре, отмечалось, что

каждый торгует, хотя бы немного: работники социалистических предприятий, рабочие, инвалиды, бывшие лавочники и т. д. <…> Наводнение рынка огромным числом мелких торговцев, торгующих с рук, с лотков, и только в лучшем случае в мелких крытых помещениях – повсеместная реалия современной частной торговли[160].

В отчетах за четвертый квартал отмечалось общее снижение числа торгующих, однако отсутствие каких-либо изменений в характере их деятельности: «…люди торгуют с рук, с лотков, с тележек и с земли. Они продают или исключительно еду, как в Петергофе, или, помимо еды, табак, мелкую галантерею и подобное»[161]. В первом квартале 1922 года отовсюду звучали примерно те же новости: «Частная торговля заметно развивается, в основном она имеет рыночный характер» (Курская губерния), «Развивается мелкая базарная торговля, уличная торговля с рук, а также торговля с прилавков или из киосков» (Калужская губерния), «В новых экономических условиях очень интенсивно развивается частная торговля, в основном она имеет мелкий спекулятивный характер, а также широко распространена базарная торговля» (Самарская губерния)[162].

Начиная с этого периода частная торговля постепенно приобрела более «нормальный» вид. По крайней мере рабочие смогли уйти с рынка мелкой торговли в связи с возобновлением выплаты зарплат в денежном выражении. Это происходило рывками: после 1920 года, когда денежная часть зарплаты сократилась до 6 %, она начала постепенно, но неуклонно расти, а во второй половине 1922 года резко увеличилось как количество, так и ассортимент товаров, выплаченных в качестве натуральной части зарплаты. Между работниками распределялось около 185 видов товаров: от ржи и овса до маковых семян, икры и клюквы; от лаптей до подштанников и «женской одежды»; от ниток и тканей до кирпичей и чугунных изделий [Струмилин 1923: 19–43, особ. 39]. Продаваемых работниками товаров было достаточно, чтобы в определенных секторах рынка образовался перекос: например, кооперативам было сложно конкурировать с теми, кто продавал табак и сахар без официального разрешения, пока в начале 1923 года выплата зарплат продукцией на соответствующих заводах не прекратилась[163]. В исследовании изменений бюджета рабочих домохозяйств подобный шаблон поведения был выявлен и среди рабочих текстильной промышленности:

Еще долгое время в первый период Новой экономической политики и до валютной реформы [1924 года] значение натуральных элементов заработной платы было настолько велико, что рабочие хозяйства текстильных районов силой вещей превращались в лавочки для продажи ненужной, – или, вернее, недоступной – для личного потребления мануфактуры, полученной ими в счет заработка [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 22].

Разумеется, в переходный период в домохозяйствах низкооплачиваемых работников товары, получаемые в качестве заработной платы, с большей вероятностью продавались, чем потреблялись. Пожалуй, типичным можно назвать случай работника депо Б. – еще одного участника московского исследования: несмотря на то что в 1921–1922 годах он получал от работодателей значительное количество тканей в качестве натуральной оплаты, с 1917 по 1923 год у его семьи почти не было новой одежды, так как получаемые товары обменивались на муку и картофель на рынке [Кабо 1928: 102].

Снижение той части доходов рабочих домохозяйств, что приходилась на рыночную торговлю, было впервые отмечено в исследованиях, проводившихся в Воронеже в первой половине 1922 года; оно ускорялось по мере того, как выплата заработных плат смещалась в сторону денежной формы. К декабрю 1922 года первое из нескольких крупных общенациональных исследований показало, что доля доходов рабочих, связанная с продажей имущества, упала до 7,4 % (еще 1,8 % приходилось на продажу выращенных домохозяйством продуктов) по сравнению с нормой периода Гражданской войны в 24–30 %. Годом позже на каждую из этих долей приходилось 3,5 % доходов домохозяйств. К 1927 году периодические продажи имущества упали до 0,6 % среднего заработка домохозяйства – ниже среднего показателя в период с 1908 по 1913 год [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 14–19, 22]. Фактическое исчезновение продажи имущества как значительного источника дохода рабочих отражало не просто влияние монетизации оплаты труда: что гораздо важнее, оно означало, что благосостояние рабочих восстановилось по сравнению с нищетой 1917–1922 годов. Как отмечали некоторые исследователи бюджетов рабочих домохозяйств 1920-х годов, высокая доля рыночных продаж в доходах почти всегда была показателем бедности. При исследовании разных временных периодов обнаруживалось, что в те годы, когда заработная плата рабочих была на самом низком уровне, продажи составляли самую большую часть их доходов; исследование бюджетов разных по уровню дохода групп населения показало, что чем меньшим был уровень официального заработка, тем значительнее была роль доходов, полученных от неформального обмена [Там же, 1:22; Струмилин 1923: 31; Кабо 1928: 138–148]. Благодаря монетизации и росту зарплат в середине 1920-х годов городские рабочие прошли полный круг вовлеченности в рыночную торговлю: как и в довоенный период, встречались отдельные случаи торговли имуществом, но ни для кого, кроме самых бедных, торговля уже не была постоянным или необходимым способом заработка.

Несмотря на нормализацию зарплат, деятельность мелких уличных торговцев оказалась не особенностью исключительно переходного периода, а постоянной характерной чертой частной торговли периода НЭПа. Уличная торговля, торговля на рынках и с прилавков или из киосков уже не были так повсеместны, однако львиная доля торговых патентов все еще приходилась на их долю. Особенно это касалось сельской местности, где до 1926 года количество стационарных частных магазинов едва превышало 30 тысяч [Струмилин 1958: 694–695]. Комментарий А. И. Рыкова, касающийся проведенного в 1923 году исследования торговли в сельской местности, не оставляет сомнений по поводу характера такой торговли: «…по деревням и волостям царит такая азиатчина, что в ряде мест не только нет розничных лавок, но нет даже и разносчиков. При таком положении вещей даже и частная лавка является, конечно, шагом вперед по сравнению с тем, что мы имеем» [Рыков 1924: 31][164]. Три года спустя количество стационарных магазинов выросло, однако на базары и передвижные формы торговли все еще приходилось 60 % всех торговых разрешений и 71 % патентов на частную торговлю (см. табл. 3.1).

Типичной формой продаж в период НЭПа была не лавочная торговля, характерная для дореволюционной России, а, скорее, торговля со столов или прилавков на уличных рынках. Поскольку на социалистический сектор приходилась почти половина патентов на торговые формы из трех нижних строк таблицы и в этом секторе почти не было торговли по патентам I и II разрядов, частная торговля все больше склонялась к тому, что Струмилин называл «простой товарной формой», а Ленин «мелким товарным хозяйством» в противовес «капиталистическому» укладу. Всего 4 % разрешений на частную торговлю приходились на торговые точки крупнее небольшой розничной лавки.

Таблица 3.1. Торговые патенты по типам, 1912 и 1926 год (в тыс., включая государственную и кооперативную торговли)

Примечание. В данные за 1912 год не включены территории, не входившие в состав СССР в 1926 году.

Источник: [Струмилин 1958: 692].

Количество участников мелкой торговли отображало нерешенную проблему бедности. В конце концов рабочие были лишь одной из категорий работающего бедного населения. Если одним важным показателем бедности была достаточность заработной платы, то другим была статистика потери гражданами постоянного трудоустройства. Даже после 1921 года патенты на мелкую торговлю фактически заменяли полноценную соцзащиту. Председатель Центрального исполнительного комитета (ЦИК) Михаил Калинин негласно признал этот факт в циркуляре, изданном в 1926 году, где описал патенты на свободную торговлю для ветеранов с инвалидностью и жертв несчастных случаев на производстве как «эквивалент социальной защиты для инвалидов»[165]. Аналогичным образом количество разрешений на мелкую торговлю продолжало расти и снижаться вместе со статистикой городской безработицы. Возможно, в 1925–1926 годах некоторые рабочие и ушли с государственных фабрик в частный сектор из-за более низких налогов, как предположил Алан Болл, но 100 тысяч рабочих занялись кустарным производством и мелкой торговлей из-за массовой безработицы. Однако большого материального преимущества подобная смена деятельности им не давала: согласно некоторым источникам, заработок кустарей составлял 20 % от зарплаты заводских рабочих, а мелкие торговцы зарабатывали гораздо меньше средней зарплаты на государственных и кооперативных торговых предприятиях[166]. Подобно сфере услуг, низкооплачиваемой во всем мире в период после Второй мировой войны, мелкая торговля была не тем занятием, которое советские граждане выбирали по собственной воле, – скорее, это была неравнозначная замена стабильной занятости на производстве.

При таком положении дел не удивительно, что, обращаясь к советским властям, торговцы чаще всего писали о своем бедственном материальном положении. Г. Алексопулос, изучавшая прошения о восстановлении гражданских прав (торговцы, как и другие «классово чуждые» категории населения, такие как бывшие царские жандармы, мелкопоместные дворяне и священники, были формально лишены гражданских прав до 1936 года), обнаружила, что торговцы чаще апеллировали к сочувствию чиновников, чем к букве закона [Alexopoulos 1999: 637–654; Alexopoulos 2003: 97-128]. Снова и снова в этих прошениях о торговле говорилось как о крайней мере, вызванной необходимостью выжить. В 1925 году в издаваемой на идише ежедневной партийной газете «Дер Эмее» было опубликовано письмо, которое проникновенно описывало ситуацию: «Еврейские лавочки замерли: они не могут устоять против госмагазинов, у них нет достаточных средств для закупки товаров, они не могут платить налогов сверх своих сил. Тысячи людей ходят без дела. Нищета противна, и голова разрывается в поисках копейки». Кроме того, из-за потери еврейских лавочек у еврейских ремесленников не осталось точек сбыта своих товаров. «Дайте нам заводы, фабрики, и мы со своими женами и детьми пойдем работать», – умолял автор письма [Письма во власть 1998: 406].

Еще одно коллективное письмо от еврейского населения, на этот раз из местечка у украинской границы, детально описывает ситуацию, в которой оказались торговцы из небольших городов. В описываемом еврейском городе 38 из 195 домохозяйств были заняты в торговле, а остальные были кустарями, вдовами и сиротами или безработными. Торговые предприятия работали в следующих условиях:

… 15 семей имеют патенты первого разряда, 2 владеют одним расходным листком, а товару у каждого из них на пять-шесть рубл[ей]: 2 десятка спичек, 20 фунтов соли, 1 фунт монпансье, листов 20 папиросной бумаги и несколько катушек ниток. Весь этот «товарец» он сам покупает в кооперации и стоит с ним на улице прямо на земле, или он едет на ближайшую ярмарку, дабы заработать на фунт хлеба.

11 семейств имеет патент 2-го разряда, и такие у нас значатся крупными буржуа. Он едет в Жмеринку за каким-нибудь товаром, как то: за бочкой сельдей, 5 пуд[ами] керосину, 20 фунт[ами] конфет, 100 пач[ками] спичек, – все это обходится в пятьдесят-шестьдесят рубл[ей] [Там же: 395].

Даже самые крупные торговцы в Копай-городе – 12 семей с патентами 3-го разряда, – зарабатывали немногим больше прожиточного минимума. Большинство из них продавало ткани, что требовало патента 3-го разряда, если предприятие имело в запасе более 30 метров, независимо от того, было ли оно магазином. Торговцы, имевшие подобные помещения, обычно устраивали их прямо дома: в 20 домах в Копай-городе было больше одной комнаты, и в большинстве они состояли из «комнатушки с лавчонками вместе» или мастерской для торговли кустарными товарами [Там же].

Многие торговцы из малых городов существовали в условиях, которые описаны в этих письмах. Истории разъездных и уличных торговцев с патентами 1-го разряда нам неизвестны, зато определенная доля торговцев 2-го разряда подавала заявления на предоставление кредитов в Госбанк, в частные или государственные предприятия оптовой торговли, и поэтому информация о них есть в моей базе данных. В Украине было определенное число торговцев 2-го разряда, в основном (но не исключительно) евреев, которые смогли арендовать прилавок на рынке, но едва зарабатывали прожиточный минимум. Пожилой торговец рыбой из маленького города недалеко от Одессы Йоэль Абрамович Серпер в высокий сезон мог продавать товаров на 500 рублей в месяц, но неизвестно, как он выживал зимой. Макар Андреевич Томилин был мелким сельским торговцем и до, и после революции, а в период НЭПа продавал различные мелкие товары на 250 рублей в месяц. Подобное явление не было исключительно характерным для малых городов: в портовом городе Николаеве Меер Яковлевич Линецкий продолжал арендовать рыночный прилавок в ряду мучных и бакалейных изделий как минимум на протяжении 1927 года, несмотря на то что продажи никогда не приносили ему более 200 рублей в месяц. Таких историй множество, и, разумеется, их можно обнаружить и в других регионах[167]. Повсеместно мелкие торговцы предлагали стандартный ассортимент товаров: чай, мука, конфеты, соль, табак, иглы, нитки, пуговицы, гвозди. Все это приобреталось в малых количествах у государственных, кооперативных и частных продавцов, зачастую в поездках в более крупные города. Доходы от таких продаж варьировались в диапазоне от 10 до 30 рублей в месяц.

Многое из этого существовало и в дореволюционной России, но и без того безрадостные перспективы заработка для торговцев из малых городов при советской власти значительно ухудшились. Беспощадная стигматизация торговли как бесчестного, «нетрудового» занятия отравляла отношения между лавочниками и крестьянами в 1920-х годах, как и неблагоприятные тенденции в движении цен. В начале 1924 года, сразу после окончания худшей фазы кризиса ценовых ножниц, газета «Беднота» организовала опрос крестьян на тему «Кто такие кулаки?». Полученные ответы обнаруживают гораздо большую неприязнь к торговле, чем в дореволюционный период. На вопрос, считать ли бедного человека, который «на гроши торгует исключительно для того, чтобы не умереть с голоду» кулаком и буржуем, большинство опрошенных ответило утвердительно:

…всякий торговец в крестьянской среде, будь он мелким или крупным, является элементом нежелательным…

Всякий бедный, торгующий в деревне человек, нежелающий улучшить свое крестьянское хозяйство и жить исключительно этим хозяйством, должен считаться человеком, ищущим легкой наживы, и в нем нужно видеть будущего кулака…

Прежде всего никак нельзя поверить, чтобы «бедный человек» на гроши мог вести торговлю какую бы то ни было, тогда как при настоящих ценах на продукты… без ста тысяч не купишь ни рубашки, ни поросенка. Человек, добывающий себе средства на пропитание путем торговли, как легкой и сплошь преступной наживой (ибо пословица метко говорит: «не обманешь – не продашь»), – само собою становится паразитом общества… [Деревня при НЭПе 1924: 21,27, 29].

Разумеется, в этот период были и успешные торговцы-«кулаки»[168], однако экономические условия все чаще загоняли работников частной торговли в угол. Что касается евреев, то ирония пореволюционной ситуации заключалась в том, что закон больше не запрещал им владеть землей, но, не имея капитала для ее покупки, слишком многие из них продолжали влачить нищенское существование, занимаясь мелкой торговлей, платить непомерные налоги и конкурировать с предприятиями социалистического сектора в условиях обнищания покупателей[169]. Удивительно, что даже беднейшие торговцы из моей базы данных продолжали свою деятельность: при непрерывном товарообороте в «постоянных» лавках, многие лавчонки второй категории продолжали работу весь период НЭПа. Вне зависимости от того, были торговцы периода НЭПа евреями или нет, они были не «последними капиталистами России», как говорил А. Болл, а скорее новейшим воплощением городской бедноты.

Человеческое измерение общественных потрясений, произошедших после революции, видно в образах обнищавших мелких торговцев так же, как и голодающих крестьян или толп осиротевших или брошенных детей, скитающихся по улицам российских городов. Был у этих потрясений и экономический аспект. С экономической точки зрения нищета была лишь одним из проявлений проблемы истощения капитала – пожалуй, главного препятствия на пути восстановления экономики в первой половине 1920-х годов. Гиперинфляция начала периода НЭПа уничтожила любые сбережения, которые могли остаться после семи лет войны. За исключением зажиточных мешочников, встречавшихся редко, частные лица, стремящиеся начать свое дело, были вынуждены просить средства или товары взаймы. По-видимому, в 1921–1922 годах, перед наступлением кризиса ценовых ножниц, создался благоприятный момент для подобных займов. Как упоминалось во второй главе, реакцией государственных учреждений на маркетизацию были попытки избавиться от активов, поэтому они зачастую были готовы предоставлять торговцам товары в кредит на довольно выгодных для заемщиков условиях. Позже и торговые синдикаты, и Госбанк ужесточили требования для предоставления займов, ненадолго смягчив их лишь в 1925/1926 бюджетном году[170]. В «Кредит-бюро» регулярно приходили запросы об успешных до революции торговцах, которые не смогли заново открыть свое дело в начале периода НЭПа, но теперь, несколько лет спустя, запрашивали займ на стартовый капитал. Узнать, каким был ответ банков на эти запросы, не представляется возможным, но в кредитных отчетах единогласно рекомендовалось не предоставлять таким людям займов[171].

В тех регионах бывшей империи, куда советская власть пришла позже, чем в другие, проблемы капитализации изначально стояли менее остро. Многие торговцы из Центральной Азии и Украины продолжали свою работу в период Гражданской войны и закрывали свои лавки лишь на очень короткий промежуток времени, без потери имущества. Например, крупнейший самаркандский торговец фруктами дореволюционного периода Фишель Беркович Ерусалимский поставлял фрукты на местные рынки с 1918 по 1921 год без перебоев в работе, а единственным изменением, которое претерпело его дело после объявления НЭПа, было восстановление широкомасштабных торговых операций не только в Ташкенте, но и с Ленинградом, Москвой и Сибирью. Для предпринимателя такого уровня, как Ерусалимский, займы были доступны и после введения более строгой политики[172]. Среди аналогичных случаев в Центральной Азии можно назвать крупного торговца скотом из Ташкента, торговца тканями из Андижана и перекупщика муки и «колониальных товаров» из Полторацка. Мелкие торговцы тоже естественным образом выигрывали от неполного введения политики военного коммунизма в своих регионах[173]. Необходимо подчеркнуть, что это изначальное преимущество не гарантировало продолжительного успеха предприятия. Несколько примеров из Украины показывают, что из-за своей негибкости некоторые торговцы, открывшие заведения за 10–20 лет до войны, отказывались менять заведенную практику или методы работы в ответ на новые экономические и политические условия. Так, когда в 1923 году советское правительство приложило серьезные усилия к монополизации соляного рынка, торговец солью из Подольска Сруль Шмулевич Коган просто наблюдал за тем, как его средняя выручка рухнула с десятков тысяч, которые он зарабатывал с 1907 по 1922 год, до одной тысячи рублей в месяц в 1926 году[174].

У тех торговцев дореволюционного периода, которым удалось выдать себя за специалистов и устроиться на работу в органы снабжения в центральной части советской территории, дела обстояли лучше всего в 1921–1922 годах. Ранее уже рассматривались примеры таких представителей этой группы, как Семен Пляцкий, миллионер из Ленинграда, сделавший состояние на продаже металлолома, и Д. А. Дьяков, владелец мельниц в сельской местности, ставший кооператором и членом Продовольственного комитета. В начале НЭПа многие российские поставщики пиломатериалов, торговцы тканями, перекупщики зерна, торговцы кожей, яйцами, фруктами, мясом, вином и рыбой вернулись к своей деятельности, и хотя она была ограничена потерей внешнего рынка, заработать внутри страны все еще было возможно[175]. Как видно из этого списка, самые крупные торговцы этого периода специализировались на нерасфасованных товарах: для этого очень полезно было иметь связи в торговых синдикатах и ВСНХ. Ироничное описание Владимиром Маяковским идеальной нэпмановской семьи – «невеста – в тресте, кум – в ГУМ, брат – в наркомат» [Маяковский 1955–1961, 7: 135], – возможно, иногда и было справедливо в отношении предпринимательских сетей, но чаще всего связи у таких людей оставались еще со времен их работы агентами на комиссионных началах или торговыми представителями. Эти же связи помогали в получении банковских займов, пока торговцы не накапливали достаточных запасов собственного капитала, а в нескольких случаях товары продолжали поставляться на основе комиссии даже после того, как торговец переставал работать в социалистическом секторе[176].

Мелким предпринимателям неизбежно было труднее мобилизовать капитал для своих магазинов. Многие, в том числе 87 из 304 торговцев из моей базы данных, делили начальные затраты, риски и прибыли с одним или несколькими партнерами. Иногда партнеры выделяли средства, не принимая активного участия в управлении делом, или просто временно предоставляли компании право пользоваться своей репутацией. Один молодой галантерейщик из Ленинграда, например, зарегистрировал в качестве поручителя одного из купцов Елисеевых – члена известной дореволюционного торговой династии, а потом использовал это имя для обеспечения займа[177]. Тем не менее большинство таких партнерств строилось на активном сотрудничестве, которое подразумевало значительную степень доверия. Партнеры почти никогда не принадлежали к разным этническим группам (в моей базе данных нет ни одного подобного примера) и чаще всего были связаны родственными отношениями: в партнерство вступали сваты, дальние родственники и, что происходило чаще всего, двое-трое братьев[178]. Пожалуй, более удивительно, что иногда партнерами становились бывшие конкуренты с дореволюционных времен, чье долгое знакомство с делами друг друга оказывалось крепче, чем давнее соперничество[179].

Некоторые накапливали капитал трудным путем: начинали уличными или разъездными торговцами, зарабатывали на аренду столика или прилавка на рынке и в конце концов собирали достаточно средств, чтобы организовать небольшую лавочку. Этот процесс мог быть мучительно долгим, и на деле большинство торговцев не вырастали выше патента 2-го разряда. Однако бывали и исключения, такие как Вольф Израилович Гамерман, молодой лавочник из Жмеринки. Четыре года Гамерман торговал иглами, нитками и пуговицами с лотка на улице, пока у него не появилась возможность арендовать постоянное торговое место: правда, оно всего лишь было выделено ему в канцелярском магазине (владелец решил сдать в субаренду один из прилавков, чтобы оплачивать собственные счета). Пример Гамермана можно считать успешным: в период с сентября 1927 года, когда он начал арендовать торговое место, по декабрь 1928 года его продажи утроились[180]. Тем не менее разбогатеть таким способом было нельзя. Некоторые торговцы смогли от небольших лавок вырасти до более крупных форм розничной и оптовой торговли, но большинство из них уже совершили этот скачок к середине 1923 года[181]. Что-то подобное произойдет позже, в 1990-х: в первые несколько лет после начала приватизации было возможно очень быстро разбогатеть, но впоследствии классовая структура перестала быть такой гибкой. В середине и в конце 1920-х годов мелкие лавочники еще могли надеяться на скромный успех, но широкие перспективы, которые, казалось, замелькали на горизонте торговцев средней руки в 1921–1922 годах, отныне точно были закрыты.

Логика использования частного сектора и регуляторный контекст

Чтобы регламентировать частную торговлю, большевики действовали быстро. В конце лета 1921 года были введены патенты и налоги на коммерческую деятельность, в 1922 году – налоги на доходы и пятиуровневая патентная система, а с 1 января 1923 года новый Гражданский кодекс РСФСР заложил правовую базу для рыночной экономики[182]. Этот кодекс подтверждал государственную монополию на внешнюю торговлю и систематизировал серию имущественных прав, в том числе права на такие неосязаемые товары, как торговые знаки и патенты. В нем также были установлены принципы договорного права, обозначены принципы честной деловой практики и перечислены условия легального обмена. Владельцам имущества разрешалось продавать практически все, кроме тех категорий товаров, реализация которых, как правило, регулируется в современных государствах (наркотики, взрывчатые вещества, огнестрельное оружие и военные технологии). Что касается субъектов права, участвующих в обменных операциях, вовлечение в торговлю было запрещено только военным, государственным служащим и представителям правительственных органов снабжения. Согласно некоторым мнениям, официальное учреждение процедур обмена в качестве гражданских прав, должно быть, усилило уверенность граждан в том, что большевики приняли НЭП «всерьез и надолго»[183].

Вразрез с правовой терминологией Гражданского кодекса проболыпевистские публицисты, экономические аналитики и политики предпочитали дискурс, сосредоточенный на эффективности. Для них торговцы имели права только в той мере, в которой были «полезны» для общества. Такая логика имела последствия для государственной политики, которая пыталась направить деятельность частных предприятий в продуктивное русло. И. С. Мингулин, автор изданной в 1927 году работы о частном капитале, обозначил эту цель особенно категорично:

Наша задача – регулировать и контролировать частный капитал и его накопление; не давать ему хищнически накоплять; не давать ему работать там, где он вреден, вытеснять его с таких участков; привлекать его туда, где ему есть полезная, с нашей точки зрения, работа; наша задача в том, чтобы действительно поставить частный капитал на службу социализму… [Мингулин 1927: 43].

Мингулин больше других выступал за максимальную интеграцию государственной, кооперативной и частной торговли, аргументируя это тем, что подобная взаимозависимость превратит частный сектор в форму государственного капитализма. При этом почти все современники могли бы согласиться, что через рациональную политику регулирования и использования государство могло «впрягать» частный капитал до тех пор, пока услуги торговцев больше не потребуются.

На деле логика использования частного сектора постоянно оказывалась в приоритете перед гражданскими правами торговцев. Когда в октябре 1923 года, всего через девять месяцев после принятия Гражданского кодекса, своего пика достиг кризис ценовых ножниц, высшее руководство было готово пренебречь конституционными гарантиями, данными частным предпринимателям, в пользу секретных операций ради «восстановления состояния экономики». С октября по декабрь в ходе кампании, направленной против частных подрядчиков, оптовиков, валютчиков, нелегальных торговцев алкоголем и наркотическими средствами, а также работников социалистического сектора (которые предположительно содействовали поднятию цены на потребительские товары), сотрудники ОГПУ арестовали и выслали из Москвы 916 «паразитов, пиявок, коррумпированных и злостных спекулянтов». Этому примеру последовали представители правопорядка в других городах, спровоцировав, по выражению одной ленинградской газеты, «общую панику среди нэпманов»[184]. Этот эпизод явно показывает, что внесудебные «операции» против частных предпринимателей не были исключительным явлением сталинского периода, а стали постоянной частью принимаемых большевиками мер начиная с 1917 года. Идеологически они соответствовали утилитарной концепции власти, согласно которой права предпринимателей должны были соблюдаться пропорционально степени их полезности для Советского государства.

Во второй главе упоминались последствия кризиса ценовых ножниц для советской торговой политики. К этому можно добавить некоторые уточнения. Результатом кризиса, как упоминалось ранее, стала повторная бюрократизация. Помимо быстрого разрастания регулирующих органов, на каждом этапе цикла снабжения для производственных товаров предписывались сокращения цен. Ограничивались так называемые отпускные цены, по которым промышленные синдикаты и тресты продавали товары оптовикам; снижались тарифы на перевозки; регулировались оптовые цены в государственной и корпоративной торговых системах, а в социалистическом секторе розничной торговли были снова введены «ориентировочные» цены. Обычно принудительное снижение цен отражало приоритет экономического стимулирования над финансовой устойчивостью. Согласно изучавшему советскую ценовую политику историку А. Н. Малафееву, в 1923–1924 годах отпускные цены в нескольких ключевых сферах потребительской экономики устанавливались ниже стоимости производства товаров. В том, что касается стратегии использования потребительского спроса как двигателя экономического роста, принятые меры имели успех: вместе с введением стабильной валюты в начале 1924 года, снижение цен вызвало скачок спроса на промышленные товары [Малафеев 1964: 53–61; Атлас 1969:214–247].

Кризис неминуемо повлиял на отношения между государственным сектором и представителями частной торговли. Когда власти устанавливали отпускные цены на ткани, сахар и некоторые другие товары массового потребления на уровне ниже себестоимости, они планировали, что сэкономленные средства окажутся в карманах потребителей и частные торговцы не смогут присвоить себе эти доходы. Одним из способов предотвратить такое «присвоение» стало повышение налогов, которое, однако, допускало послабления для кооперативной и государственной торговли. С теми же целями в крупных городах снижали стоимость аренды для кооперативов[185]. Более активным способом было сокращение снабжения. Продажи промышленных трестов и синдикатов отслеживались с начала 1922 года с намерением увеличить долю промышленных товаров, приходящихся на социалистический сектор [Удинцев 1923]. После кризиса ценовых ножниц власти перешли к более решительным мерам: текстильный синдикат, находясь под давлением политиков, объявил, что частные оптовики больше не смогут получать товары в кредит, а сахарный трест пошел еще дальше, заявив о полном прекращении поставок частным торговцам[186]. Согласно одной ленинградской газете, по городу ходили «белогвардейские» слухи о «конце НЭПа» – разумеется, в публикации поддерживалась идея предпринять немедленные шаги для устранения частного предпринимательства от оптовой торговли и регулирования розничной продажи. «Для них, – говорилось в заключении статьи, – это, безусловно, окажется “концом НЭПа”, но для нас – это его исполнение»[187].

Как довольно скоро выяснилось, введенные в 1923–1924 годах регулирующие нормы создали столько же проблем, сколько и решили. Они действительно привели к постоянному снижению доли товаров, продаваемых напрямую частным предпринимателям национализированными синдикатами и трестами: с показателя в 27 %, зафиксированного в 1921–1922 годах, продажи частным торговцам упали до 5–6 % в 1926–1927 годах и до 1–2 % к следующему году[188]. Кроме того, новые требования сделали промышленные товары более доступными для потребителей, что помогло экономике выбраться из кризиса. С другой стороны, цены ниже себестоимости вряд ли могли быть долгосрочным решением проблемы стоимости жизни. Как отмечал Малафеев, подобное решение должно было сопровождаться увеличением производительности, без которого поддерживать низкие цены становилось невозможно [Малафеев 1964: 58–61]. Цены, установленные ниже себестоимости товаров, истощали доходы производителей и приводили к замедлению производства. Прекращение продаж частным оптовикам ухудшало финансовое положение промышленного сектора, так как кооперативы, злоупотреблявшие кредитами, приобрели дурную славу. Исследовавший частную торговлю периода НЭПа историк А. Банерджи сообщал, что 70 % тканей, ниток, кожаной обуви и галош, которые продавались потребительским кооперативам в 1926–1927 годах, записывались в кредит, как и почти все их закупки сахара и соли. Торговцы частного сектора, напротив, приобретали основную часть товаров за наличные [Banerji 1997: 106].

Меры по снижению цен затормаживали производство потребительских товаров, но в то же время естественным образом стимулировали спрос. Демпинг, может, и решил проблему ценовых ножниц, но спровоцировал новые «ножницы» со стороны предложения. Таким образом, «кризис сбыта» едва ли был преодолен до того, как начался «товарный голод»; в соответствии с базовыми принципами микроэкономики, степень недостатка конкретного товара отражает разницу между установленной и рыночной ценами. Для частных торговцев последствием таких изменений стало резкое увеличение рисков ведения предпринимательской деятельности. В одно и то же время снабжение производственными товарами стало гораздо менее доступным, налоги выросли, а предприятия социалистического сектора получили большое конкурентное преимущество в виде более низких трансакционных издержек. Что было еще хуже: даже когда благодаря влиянию Бухарина в 1924–1925 годах политическая обстановка стала более благоприятной для предпринимателей[189], усиливающийся дефицит усилил конфронтацию в экономическом секторе в течение всего нескольких месяцев.

Роль налогообложения в этом случае была абсолютно типичной для торговой политики раннесоветского режима. Налоговая политика периода НЭПа, которая была направлена на извлечение максимальной пользы из частного сектора (из него постоянно выкачивали прибыль, при этом не закрывая), задействовала против розничных торговцев целый арсенал пошлин и налогов, которые могли произвольно повышаться или понижаться, как только частники признавались «слишком сильными» или экономике нужен был дополнительный толчок[190]. В этом арсенале были обременительный индивидуальный подоходный налог (единственный, от которого были освобождены мелкие торговцы), сбор за патент, трехпроцентный налог на продажи, арендная плата за прилавок (или торговое место на перекрестке, или пошлина за право на один день уличной торговли), «буржуазная» плата за образование для всех торговцев с детьми, взимаемые от случая к случаю одноразовые налоги (например, сбор в помощь голодающим в 1923 году), доплата за право продажи «предметов роскоши» (эта категория была настолько обширной и разношерстной, что включала в себя шерстяные ткани, фейерверки и майонез). Даже в 1924/1925 финансовом году, когда налоговые ставки были самыми низкими за десять лет, эти налоги забирали от 21 до 32 % заработка частных торговцев, что было значительно выше дореволюционной доли. Учитывая, что число частных торговцев росло и снижалось в зависимости от уровня безработицы, неудивительно, что оно также коррелировало с налоговой нагрузкой на конкретный год. Эта нагрузка была самой тяжелой в 1923/1924 году, когда закрылось столько частных предприятий, что советские власти озаботились возникновением «торговой пустыни», и с 1927 по 1931 год, когда налоговая политика и политика репрессий были направлены на то, чтобы полностью истребить частную торговлю[191].

Тем не менее в середине 1927 года регуляторные требования оставляли торговцам некоторое пространство для маневра. В соответствии с утилитарной доктриной большевиков, запреты периода военного коммунизма, препятствующие деятельности частников, были заменены на определенный свод правил, который в теории должен был встроить частную торговлю в социалистическую систему. Для осуществления этой цели были задействованы все уровни государственной власти: муниципалитеты в основном регулировали неэкономическую сторону торговли, а центральные правительственные органы (Совнарком, СТО, Наркомфин и Наркомвнуторг) регулировали финансовую сторону. Федеральные нормативные акты были направлены на то, чтобы снизить конкурентоспособность частных торговцев по сравнению с государственным сектором, но в то же время они вводили принципы защиты прав потребителей и открывали путь к модернизации торговли. Например, Уголовный кодекс РСФСР 1926 года предусматривал уголовную ответственность за фальсификацию продуктов, ценовой сговор и сомнительные продажи – все эти действия подпадали под категорию «нарушение правил, регулирующих торговлю». Интересам потребителей также отвечали постановления, направленные на сдерживание уровня «спекуляции»: например, обязательное указание цен на видном месте рядом с дверью. Вряд ли можно вменить правительству в вину и то, что оно пыталось препятствовать уклонению от налогов и обеспечить прозрачность предпринимательской деятельности через ведение достоверных книг учета [Канторович 1925: 41–51, 60–62; Banerji 1997: 91–93]. При тщательном исполнении эти требования в итоге покончили бы с практикой торга, изменениями условий продаж «для своих» и неформальными процедурами учета, характерными для российской докапиталистической культуры обмена.

На повседневной основе торговцы «контролировались» в основном постановлениями и органами правопорядка на местном уровне. Лавки все еще не могли сами определять свое рабочее время, однако тот факт, что теперь его назначало не центральное правительство, а губернские и муниципальные торговые отделы, допускало некоторую гибкость по сравнению с периодом с 1918 по 1921 год. В Рязанской губернии, например, торговый отдел позволил владельцам парикмахерских и некоторым другим предпринимателям, которые вели свою деятельность поблизости от рынка, работать на один-два часа дольше. Исключения зависели скорее от целей властей, чем от частных торговых интересов. Большинство рязанских торговых точек, продающих промышленные товары, работали с девяти до пяти, большинство продовольственных магазинов – с семи до пяти, хотя хлебные лавки могли оставаться открытыми и вечером. Даже для лоточников был установлен комендантский час: они не должны были торговать после десяти вечера. Ни один магазин не мог работать по воскресеньям, при этом могли работать базары. Наконец, в «пролетарские праздники» запрещалась любая торговля[192]. В социалистическом секторе фиксированный график работы в большей степени служил для соблюдения прав работников, а не удобства покупателей (как это сегодня происходит, например, в Германии и Франции), однако большинство частных торговцев не нанимало работников, поэтому введение фиксированного графика для них было вызвано стремлением контролировать частную торговлю. Ограничение рабочих часов торговых заведений сделало совершение покупок затруднительным для тех, кто трудился на работе с постоянным графиком, и парадоксальным образом привело к росту потребности в уличных торговцах, а также домашней прислуге и домохозяйках[193].

Местные власти также определяли пошлины за однодневную торговлю на рынке (они являлись важным источником муниципальных доходов на протяжении рассматриваемого в настоящем исследовании периода); устанавливали санитарные требования; курировали «комитеты рыночных торговцев», «комитеты товарных бирж» – институты взаимодействия властей с частным сектором; собирали налоги; проводили инспекции, проверяя торговые предприятия на соответствие множеству местных и федеральных постановлений, а также выявляя случаи налогового мошенничества. С выполнением некоторых из этих функций им помогали рыночные комитеты. Несмотря на то что их членами в основном были частные предприниматели, рыночные комитеты занимались содержанием прилавков и столов на уличных рынках, сбором мусора, отслеживанием продавцов без разрешений на торговлю, предоставлением статистики по торговому обороту; они даже помогали финансовым отделам определять размеры выручки отдельных продавцов [Канторович 1925: 49–51, 70–73][194]. Воскрешая в памяти гражданскую роль производителей и торговцев во время Первой мировой войны, рыночные комитеты представляли собой необычный пример сотрудничества государственного и частного секторов в годы НЭПа. В середине десятилетия их существование, казалось, подтверждало возможность того, что торговцы могут найти с властью общий язык.

Истории лавочников: НЭП, взгляд изнутри

Изменчивость государственной политики оказывала непосредственное влияние на многих предпринимателей: несколько торговцев из моей базы данных были арестованы во время облав в 1923 году, и несколько лавочников специально расширяли или сокращали масштаб торговой деятельности в ответ на изменения налоговых ставок[195]. Для большинства торговцев, однако, политические решения определяли общие параметры торговли, а успех или провал при разных обстоятельствах зависели от других переменных. Универсальные факторы, такие как расположение, начальный капитал и смекалка, опыт и репутация владельца, играли в Советском Союзе настолько же значительную роль, как и во всем мире. Как предполагалось ранее, в начале десятилетия способность привлечь капитал, пожалуй, больше других факторов определяла успех предприятия. Среди более специфических черт торговли периода НЭПа были, во-первых, измененная структура потребительского спроса и, во-вторых, хронические трудности со снабжением, с которыми сталкивались торговцы. Кроме того, начиная с периода ценовых ножниц конкуренция в торговле также приобрела обостренный и крайне неравноценный характер: продавцы социалистического сектора получали договоры на аренду, транспорт и поставки на все более выгодных условиях и пользовались значительными налоговыми льготами. Четвертым фактором была степень уязвимости отдельных направлений торговли к репрессиям. Вместе эти факторы подчеркивают, насколько высокими были риски, созданные правовой нестабильностью и антипредпринимательскими настроениями большевистской власти. Современники обычно определяли гибкость как самую выдающуюся черту «частных капиталистов» эпохи НЭПа [Лиманов 1927:66; Арский 1927:28; Колесников 1928: 28], но не менее характерным качеством более крупных предпринимателей того периода была склонность к риску

Учитывая, что Гражданский кодекс 1922 года возродил значительную часть дореволюционной правовой базы, он, казалось, был знаком возвращения к нормализации коммерческой сферы. Однако даже в тех секторах, в которых частная торговая деятельность была признана «полезной», торговцы и лавочники сталкивались с новыми препятствиями на пути к коммерческому успеху. Одним из самых значительных изменений в потребительской экономике по сравнению с довоенным периодом было снижение спроса на предметы роскоши. Экономические обозреватели небезосновательно приписывали подобное изменение исчезновению аристократии. Зажиточные нэпманы, артисты, «буржуазные специалисты» и высокопоставленные советские чиновники жили в комфортных условиях, но едва ли могли поддержать рынок предметов роскоши на дореволюционном уровне:

Спрос, предъявлявшийся рынку раньше господствующими классами, теперь в большей своей части не имеет места, так как нет помещиков, крупной чиновной и военной аристократии и пр. привилегированных групп и слоев населения. Капиталистический слой довоенной России сменился сравнительно небольшим по своей покупательной способности нэпмановским слоем населения, словом, паразитическая верхушка довоенной России на 3/4 свалена в мусорную яму истории, а вместе с нею исчез и тот специфический спрос, который был обусловлен специфическим образом жизни «высшего общества». За счет этих вымерших групп частично возросла покупательная способность трудовых слоев общества, но эти слои теперь, в большинстве случаев, покупают товары совсем другого свойства: «числом побольше, ценою подешевле». В силу этого одинаковая общая сумма спроса прежде и теперь означает далеко не одинаковую его структуру. Удельный вес спроса на предметы «широкого потребления» (дешевые сорта тканей, одежды, табака, обуви и пр. и пр.) в общей сумме спроса теперь должен быть значительно выше, чем раньше [Беленко 1926: 51].

Осложнял эти демографические изменения и психологический фактор: согласно наблюдениям социологов, даже среди потребителей среднего класса последствия лишений военного времени, их влияние на потребительские установки и привычки, длились на два-три года дольше, чем сами лишения. Уровень жизни представителей среднего класса (в основном государственных служащих) медленно рос, однако не возвращался к «нормальным» довоенным моделям потребления до 1925 года. Тогда и только тогда на товары и услуги с более гибким спросом – затраты на культурные цели, предметы мебели и домашнего обихода, шерстяные ткани и одежду, предметы роскоши – стала приходиться доля бюджета домохозяйств, хотя бы приблизительно сопоставимая с тем, который был до Первой мировой войны [Гумилевский 1928: 22–23].

Эти изменения спроса серьезно повлияли на деятельность торговцев. Даже в столицах советская торговля в основном была ориентирована на массового потребителя. Приезжающие в Советский Союз туристы, которые, разумеется, в основном были представителями среднего или высшего классов, отмечали отсутствие ювелирных магазинов и магазинов других предметов роскоши в Москве[196]. В Петрограде в феврале 1923 года только 68 продавцов были отнесены к категории поставщиков «предметов роскоши», несмотря на то что этот термин в понимании большевиков был довольно широким. Год спустя обзор разрешений на торговлю показал, что 11 300 из 12 700 зарегистрированных торговых предприятий в Северной столице продавали продукты питания (6800), крупы, полуфабрикаты, ткани, металлические изделия, галантерею, обувь, бытовую химию, свечи и одежду. На книжные магазины, пивные, парикмахерские, ювелирные магазины, магазины музыкальных инструментов и спортивных товаров, аптеки, магазины канцелярских товаров, мехов, шор и седел, строительных материалов и топлива – словом, на торговлю любыми товарами или услугами, кроме продуктов питания и тканей, – в сумме приходилось всего 1400 разрешений за три года с начала НЭПа[197].

Торговцы предметами роскоши зачастую сталкивались с трудностями, пытаясь встроиться в новый социальный ландшафт. В киевском «Модном доме» А. Н. Калядина (до революции носивший название «Mme Daudet») работали 14 швей и имелись четыре швейные машинки, чтобы шить бальные платья, дорогую повседневную одежду и шляпы. Хотя предприятие Калядина продолжало быть полезным для «определенной части населения» до декабря 1923 года, оно постепенно хирело, и к середине 1924 года ему приходилось отбиваться от кредиторов и он уже имел проблемы с законом. Немногим дольше продержался ленинградский дамский портной А. С. Портнов. Согласно кредитным записям 1923 года, магазин Портнова на Троицкой улице до революции считался «одним из самых известных в Петрограде» и обслуживал в основном клиентов-аристократов. Портнов заново открыл свое заведение на старом месте в начале 1922 года, а вскоре и второй магазин в петроградском Гостином дворе. Однако вскоре разразился кризис ценовых ножниц. На фоне высокой налоговой нагрузки и ослабленного спроса на роскошные наряды Портнов был вынужден закрыть сначала новый магазин, а потом и старый. Он продолжил принимать заказы на женские платья на дому, пока товарный голод не сделал невозможным ведение дел даже в таком виде. К середине 1926 года знаменитый портной был вынужден работать продавцом в магазине соседа, став одной из жертв революционной социальной уравниловки и происходивших один за другим кризисов в текстильном секторе в период НЭПа[198].

Истории Калядина и Портнова полезно сравнить с противоположными – историями пары успешных продавцов роскошной одежды. Лея Айзиковна Темкина также более десяти лет занималась продажей элегантной одежды в Санкт-Петербурге до революции, а в 1922 году она также вновь открыла свой магазин в одном из гостиных дворов. Как и в предыдущем случае, она наняла несколько портних. Разница между ее историей и судьбой Портнова заключается в том, что Темкина и ее муж имели отличные связи в органах снабжения (он часто ездил за тканями в Москву, так как там у него были завязаны полезные знакомства) и, что еще важнее, она защитила свое предприятие от колебаний спроса на одежду высокого класса, заключив договоры на поставку формы в несколько государственных учреждений. В результате предприятие Темкиной процветало, принося в 1925–1926 годах от десяти до двадцати тысяч рублей в месяц. «Румянцев и Ко», еще один ленинградский магазин одежды, открывшийся еще до революции, продавал вдвое больше товаров в своем большом магазине в Гостином дворе. Секрет его успеха связан с опытом и активами трех его партнеров: помимо своего изначального партнера, Румянцев привлек в компанию дореволюционного владельца склада шерстяных и шелковых тканей. Хотя компания Румянцева продолжала делать акцент на верхнем сегменте текстильного рынка, ткани нового партнера стали для них подушкой безопасности на случай перебоев со снабжением[199].

Продажи одежды на рынке широкого потребления тоже были привязаны к частному сектору: жителям российских городов, выходцам из любого класса, костюмы, рубашки и платья чаще всего шили на заказ, то есть они приносили ткани в специальные мастерские[200]. Только несколько крупных социалистических торговых предприятий открыли свои ателье для индивидуального пошива в 1920-х годах, по сравнению с массой портних и портных, занятых в частном секторе в каждом крупном и малом городе. Предметы верхней одежды, такие как тяжелые шерстяные пальто, головные уборы, шарфы, галстуки и перчатки, обычно покупали в готовом виде, однако даже их продавали в основном через частные магазины, которые нанимали целую армию работников, шьющих одежду на дому[201]. Примерами успешных торговцев одежды широкого потребления из моей базы данных являются Яков Абрамович Борушек и Давид Абрамович Безпрозванный – оба евреи, оба ленинградцы и оба торговцы предметами одежды по крайней мере во втором поколении. Выбрав в качестве целевой аудитории покупателей низшего класса, каждый из них решил арендовать торговое место на рынке вместо привычного для Запада помещения на первом этаже здания. У каждого из них дело пошло в гору. Борушек главным образом продавал одежду неженатым мужчинам-рабочим (по некоторым сведениям, в день выдачи зарплат или близко к нему он продавал на сумму от одной до полутора тысяч рублей), а Безпрозванный торговал в основном с жителями ближайших пригородов и небольших городов. Основными покупателями Безпрозванного были бродячие торговцы, которых он встречал во время своих поездок на пригородные рынки Ленинграда. В общей сложности его месячная выручка составляла примерно 12 тысяч рублей[202].

Как показывают примеры, торговля дешевой одеждой в 1920-х годах могла быть прибыльным делом. Не имея возможности сменить поношенную одежду и обувь во время Гражданской войны, граждане, имеющие скромные средства, тратили на предметы гардероба в период НЭПа гораздо больше, чем до Первой мировой войны. Согласно исследованию 1923 года, в течение следующих трех лет рабочим пришлось бы покупать вдвое больше одежды, чем до войны, только чтобы восстановить свой гардероб до состояния 1915–1917 годов [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 45; Струмилин 1926: 88–92]. Если судить по исследованию 128 домохозяйств железнодорожных рабочих, то стоит отметить, что первое, что те сделали в 1921–1922 году, это купили по новой паре обуви. К концу 1923 года 73 % обуви в этих домохозяйствах были куплены в период после объявления НЭПа. Менее дорогие товары, такие как белье, чулки, мужские рубашки, приобретались и во время Гражданской войны, но срок их службы был недолгим, и их тоже нужно было заменить [Струмилин 1926: 84]. Разумеется, не все торговцы в этом секторе разбогатели из-за взлетевшего спроса в начале НЭПа. В сельской местности, например, общая сумма продаж на одного жителя в 1922–1923 году была меньше стоимости одной пары обуви [Дмитренко 1971: 134]. Городские частные торговцы могли больше рассчитывать на выручку от продаж обуви и дешевой одежды, чем чулок, носков или платков. Как и другие розничные продавцы низшего класса, торговцы этим товаром в основном работали на уличных рынках, однако обычно у них не хватало капитала и гибкости частных торговцев одеждой, так как они продавали только то, что связали сами[203].

Организационная структура торговли обувью, чулками и одеждой была типичной для многих продавцов секторов, признанных властью «полезными». Совмещая производство и сбыт, они платили не только за торговые патенты, но и за разрешение на производство, обычно в самой низкой ремесленной категории. С точки зрения советского чиновничества, элемент ремесленничества нарушал «классовый характер» заведения и оправдывал несколько более положительный взгляд на экспертность предпринимателя. Такая комбинация была типична для продавцов некоторых видов продуктов питания: конфет, кваса, колбасных и мучных изделий. Их обычно готовили сами продавцы, а потом продавали на улицах или на базарах из киосков или с лотков. Как на элитном, так и на дешевом рынках было общепринятой практикой предлагать широкий ассортимент потребительских товаров в дополнение к одежде и обуви: игрушки, часы, лампы, железные кровати, деревянную и мягкую мебель, украшения, бланки с тиснением, постельное белье, конскую амуницию, чемоданы, гончарные изделия и краски[204]. В 1926 году Всероссийский союз производственных кооперативов заявлял, что ремесленники, большинство которых не были членами кооперативов, производили абсолютное большинство потребительских товаров страны: 80 % обуви, 56 % конской амуниции и других кожаных изделий, 62 % одежды, 62 % пищевых полуфабрикатов, 62 % косметических и моющих средств, 82 % пушных и овчинных изделий, 60 % столярных изделий и т. д.[205] В конце 1920-х годов, когда государственная политика окончательно обернулась против торговли, эти торговцы-кустари зачастую могли избежать преследования, закрыв свои магазины и полностью посвятив себя производству, а затем продавая свои товары не только кооперативам, но и на рынке. Таким образом, внеся определенные изменения в формат своей работы, ремесленники смогли остаться заметной прослойкой частной торговли в течение целых десятилетий после НЭПа.

Еще одним оплотом частной торговли в период НЭПа было предпринимательство, связанное с продуктами питания, напитками и развлечениями. По сравнению с другими сферами торговли потребности в капитале в сфере продажи готовой еды были незначительными: можно было покупать необходимые ингредиенты каждый день, а оборудование часто ограничивалось духовой печью или решеткой для жарки, несколькими кастрюлями и тележкой или подносом. Особенно мелких кустарных торговцев привлекала продажа сладостей – леденцов, халвы и шоколада – ввиду высокого оборота и низкой стоимости производства. Единственной сложностью был отказ сахарного синдиката продавать товар частным предпринимателям, в результате чего снабжение конфетчиков зависело от доброй воли государственных и кооперативных торговцев[206].

Важную роль в сфере продуктов питания и напитков играл культурный компонент. В Центральной Азии были чайные дома, обычно расположенные на базарах; в России – трактиры, расположенные, как правило, вдоль улиц; евреи сторонились точек общепита и питейных заведений, занимаясь другими видами торговли[207]. Тем не менее кредитные отчеты показывают, что в успехе заведения общепита или продовольственной лавки гораздо большую роль играло местоположение, чем культура, капитал или навыки продавца. Дело Марии Андреевны Аносовой, которая смогла арендовать место напротив самого большого завода в Ленинграде, предсказуемо процветало, принося доходы от продажи полуфабрикатов и продуктов питания, в то время как предсказуемо не имело успеха дело Емельяна Никитича Тарасенко, открывшего пивную в своем крошечном доме в украинской деревне[208]. В кредитных отчетах можно встретить выраженное составителями изумление, когда гостиница и ресторан маленького городка продолжали работу после того, как город потерял статус районного центра[209]. Благодаря емкому и уже готовому рынку, железнодорожные станции были особенно выгодным местом для ларька или киоска с уличной едой. Предположительно, до революции ситуация обстояла так же[210].

Сфере продовольственных услуг, как и магазинам одежды, пришлось приспосабливаться к послереволюционным изменениям спроса. У этнических русских, принадлежащих к низшему и среднему классам, не было устоявшейся традиции обедать вне дома, и как только субсидии для столовых были отменены, рабочие и служащие вернулись к своим дореволюционным привычкам и стали возвращаться на обед домой. Рабочие домохозяйства в период НЭПа тратили менее одного процента от своих продовольственных расходов на питание вне дома, хотя не до конца ясно, какое место в этой картине занимали киоски с уличной едой [Кабо 1928: 34, 54, 62–63 passim, 149–156; Бюджеты рабочих и служащих 1929: 44]. Это привело к изменениям в розничной сети: сначала в общем распределении торговых предприятий выросла доля бакалейных лавок, пекарен и магазинов муки и круп. В 1923 году 60 % городских торговых патентов приходилось на заведения, специализирующиеся на продаже продуктов питания; даже в Москве в 41 % розничных торговых точек продавали продовольственные товары по сравнению с 28 % тридцатью годами ранее [Труды ЦСУ 8 (2): 263–264, 287–288; Gohstand 1973: 436–437]. Торговля продуктами питания, помимо хлеба, продолжала происходить в основном на уличных базарах, пространство которых обычно было поделено на ряды для бакалеи, молочных продуктов, фруктов, овощей и мяса. Избыток продавцов в начале 1920-х годов привел к высокой конкуренции на продовольственном рынке. Некоторые пекари и бакалейщики из моей базы данных разорились, другие нашли новые, иногда неочевидные места для размещения прилавков с товаром. Новой площадкой для ведения торговли в этот период стали внутренние дворы больших жилых домов. Первым такую локацию использовал продавец овощей и фруктов Василий Николаевич Румянцев, но, хотя позже подобные торговые точки стали распространенными, на момент 1925 года его дело двигалось медленно[211]. В целом самыми успешными розничными продавцами продовольствия были те, кто торговал мукой на развес, а также вином, рыбой и мясом, совмещал розничную и оптовую торговлю и порой имел прямой источник снабжения (частное виноградарское или рыбное хозяйство) – или устраивал роскошные магазины в западном стиле, продающие свежие фрукты и сухофрукты, солонину и копченую рыбу, а также другие деликатесы[212].

Городские рабочие в основном придерживались модели, выявленной и в довоенных бюджетных исследованиях: когда росли доходы, росло и потребление как основных, так и дополнительных продуктов питания. К декабрю 1922 года рацион горожанина все еще в основном состоял из картофеля и ржаного хлеба, но рабочие теперь потребляли на 30 % больше, чем еще полгода назад. К 1924/1925 году многие чувствовали «достаточную уверенность» в советской экономике, чтобы «ликвидировать свои запасы», мешки с пшеницей, рожью и мукой, которые практически все откладывали впрок еще со времен Первой мировой войны [Кабо 1928: особ. 27-123,149–156]. По мере стабилизации доходов домохозяйств рацион горожан стал улучшаться во всех отношениях, которые можно было бы предсказать на основе дореволюционных моделей потребления. Пшеничный хлеб сперва дополнил, а потом и заменил ржаной; продукты животного происхождения (мясо, молоко и, в случае граждан с более высоким уровнем доходов, масло) пришли на смену картофелю и крупам; выросло потребление фруктов и сахара. В Москве эти изменения охватывали большее количество социальных кругов, чем в других частях страны, благодаря высоким зарплатам и лучшим условиям снабжения. В 1924 году уральский рабочий имел менее трех четвертей мяса, потребляемого среднестатистическим рабочим из Москвы, и лишь 40 % от потребляемого последним сахара и масла, а разницу в калориях возмещал картофелем и крупами [Кабо 1926:112–119,177-183; Бюджеты рабочих и служащих 1929: 30–40][213]. Тем не менее качество и количество продуктов питания улучшалось повсеместно, в то время как доля затрат на продовольствие в бюджете представителей рабочего класса упала со своего максимального уровня в 71 % в период с 1918 по 1920 год до 44 % в 1926/1927 году [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 27–50].

Даже при большевиках – партии рабочих – рацион граждан среднего класса (госслужащие) был более насыщенным и разнообразным, чем у заводских рабочих, живущих в тех же городах. Несмотря на это, вполне возможно, что теперь гастрономические деликатесы себе могло позволить большее число людей, чем когда-либо, что было отражено в юмористических заметках 1923–1924 годов. В одной такой зарисовке, помещенной в ленинградской вечерней газете, утверждалось, что рабочие, которые до революции едва могли позволить себе яблоко, теперь могли наслаждаться импортными фруктами:

Теперь все едят апельсины. Даже в фойе кинематографа вывешаны аншлаги: «– Воспрещается бросать на пол косточки и корки от апельсинов». Одним словом – смерть семечкам! Апельсин докатился до нас и занял свое место. «Дамочка с апельсином» – это уже бытовая черточка. Мальчик с апельсином, извозчик с апельсином, кассирша с апельсином. – Все – с апельсином![214]

Хотя в статье продолжали подтрунивать над обывателями, которые судили обо всем через «узкое окошко» материальных благ, в ней также попутно отмечалось, что апельсины были широко доступны, что в кооперативных магазинах появились финики, что улучшилось качество модной одежды и т. д. Подобные статьи выходили почти исключительно в вечерних газетах и юмористических журналах, аудиторию которых составляли главным образом конторские работники, не состоящие в Коммунистической партии[215]. Тем не менее даже такое непрямое обращение к теме материального благополучия читателей показывало, что лидеры партии понимали границы пропаганды аскетизма. После крайних лишений периода Гражданской войны тема «материального изобилия» находила больший отклик у читателей, чем когда-либо тема «революционной аскезы». В 1930-1940-х годах, после потрясений коллективизации и войны, признание подобной тенденции приведет к тому, что торжественные статьи о потреблении появятся даже на первых страницах партийной прессы.

Так или иначе стоит ли удивляться, что танцплощадки, бильярдные, игорные залы и пивные находились исключительно в частном секторе экономики? У частных владельцев в этих сферах было два серьезных преимущества перед представителями социалистических торговых заведений: готовность и возможность работать сверхурочно, по ненормированному графику, и более легкое отношение к общепринятым моральным устоям. Решение властей отменить введенный во время войны запрет на продажу водки было мотивировано исключительно финансовыми соображениями. Как отметил Ю. Ларин в довольно типичной книге на эту тему, государство нуждалось в доходе, а водка была лучше самогона — крепкого алкогольного напитка домашнего приготовления, который делали крестьяне. Как и другие публицисты-большевики, Ларин старался держаться золотой середины между пуританством и вольностью: по его мнению, рабочим и крестьянам необходимо было найти новые, культурные варианты досуга, например, литературные кружки или кино, а чтобы заменить алкоголь, почему бы не ввести субсидии на сладости? [Ларин 1930][216] Такие взгляды вряд ли соответствуют аскетизму, который часто приписывают системе ценностей большевиков, – но и для открытия пивной такая позиция была не самой оптимальной. В конце концов, выпивка, азартные игры и распущенность были основными составляющими успешных развлекательных заведений. Иногда попробовать себя в продаже алкоголя могла и корпорация социалистического сектора (ярким примером и в этом случае служит украинский «Ларек»), но из-за бесконечных нормативных препятствий, с которыми было связано открытие бильярдной или пивной, а также из-за высоких обязательных налоговых ставок, применяемых к таким заведениям, и, что хуже всего, из-за вероятности полицейских облав традиционные городские увеселительные заведения оставались в частных руках.

История лавочника, заключительная в этой главе, одновременно иллюстрирует и явление ремесленников-торговцев, и жесткую конкуренцию, с которой могли сталкиваться частные предприниматели. Торговец, о котором пойдет речь, Иван Иванович Рожевский, был главным ленинградским продавцом учебных материалов в довоенный период. В 1922 году он приобрел патент 3-го разряда и заново открыл магазин. Это был один из видов торговой деятельности, которыми кооперативам ранее заниматься не доводилось: в магазине продавалась учебная литература на нескольких языках, разнообразное научное оборудование, в том числе и химические реактивы, большую часть которых торговцу удалось сохранить со времен революции. К 1924 году инвентарная стоимость товаров Рожевского оценивалась во впечатляющую сумму в 160 000 конвертируемых рублей (червонцев). Вдобавок он конструировал химическое оборудование в небольшой мастерской при магазине. Рожевского характеризовали как добросовестного, трудолюбивого и компетентного торговца, а одним из отделов его лавки заведовал профессор. Разумеется, у подобного заведения был вялый товарооборот по сравнению, например, с магазинами одежды или продуктов питания, но тем не менее месячная выручка магазина «Учебное пособие» составляла 40 000 рублей, и его владелец накопил обширную базу постоянных клиентов.

Кредитные отчеты периода с 1925 по 1928 год зафиксировали упадок успешного дела, и в конечном итоге Рожевский вынужден был оставить магазин. Проблемы начались в январе 1925 года, когда муниципальное торговое учреждение перешло в наступление: пытаясь вытеснить «Учебное пособие» с рынка, Ленторг открыл собственный конкурирующий магазин по соседству. До октября новый магазин никак не влиял на уровень продаж Рожевского, так как покупатели оставались верны его магазину. Но позже ситуация стала быстро ухудшаться. Ленторг смог установить цены гораздо ниже цен в магазине Рожевского, и покупатели стали предпочитать муниципальный магазин. Рожевский отбивался ценой собственной независимости: он подписал соглашение с кооперативом, согласно которому он давал согласие на следование его ценовой политике, в конечном счете став его сотрудником, работающим на комиссионной основе (по договору он получал 180 рублей ежемесячно, плюс 1 % от выручки). В обмен он получил доступ к снабжению по кооперативным ценам. Тем не менее Ленторг пользовался такими значительными налоговыми льготами, что к концу 1927 года Рожевский принял решение продать свое дело. Кооператив купил его товары и оборудование за 50 000 рублей (буквально за бесценок), из которых только 10 000 были выплачены сразу, а остальное должно было быть получено Рожевским в течение года. Более того, договор предусматривал, что Рожевский останется работать в магазине в течение первого года в качестве «консультанта», а на деле – управляющего. В то же время у него осталась мастерская при магазине, но хоть он и нанимал трех работников, продавать ему удавалось лишь двум розничным магазинам и меньше чем на 2 000 рублей в месяц. Последний отчет о его деле датирован февралем 1928 года, и в нем делается вывод, что Рожевского нельзя было больше называть «состоятельным человеком» и единственным поводом для оптимизма при мысли о его будущих перспективах могла быть его репутация «расторопного предпринимателя».

К этой истории легко отнестись как к трагедии: энергичный, способный индивидуалист стал жертвой «грязной конкуренции» со стороны корпоративной машины. Однако социалистическая природа Ленторга на удивление мало меняет дело. Трудности Рожевского в итоге мало чем отличаются от трудностей любых других лавочников, попавших под натиск современных методов торговли. Каждый раз, когда, не выдержав конкуренции с крупным универмагом, закрывается маленький магазин одежды; когда независимый магазин электроники превращается в один из магазинов сети АСЕ, а потом оказывается разорен торговой сетью Home Depot; когда местный книжный магазин теряет клиентов из-за компании Barnes&Noble или интернет-магазина Amazon.com, – торговая среда становится более однородной, но в то же время происходит существенная экономия на масштабе. Такие сдвиги (обыкновенно связываемые с США, задающими мировые тренды в развитии торговых сетей) характеризуют развитие розничной торговли на протяжении последних ста лет. За несколько десятилетий до Первой мировой войны произошло массовое распространение универсальных магазинов, а в 1920-х годах – розничных сетей. И хотя в ходе этого процесса жертвами становятся лавочники и некоторые из их постоянных клиентов, множество других покупателей только выигрывают, получая более широкий ассортимент товаров и более низкие торговые издержки[217]. В каком-то смысле агрессивная стратегия Ленторга по захвату рынка учебных товаров может служить доказательством того, что он «научился торговать».

Для потребителей долгосрочные последствия победы социалистического сектора не всегда имели положительный оттенок. Слишком часто конкурентные преимущества государственных и кооперативных розничных предприятий вытекали не столько из их более высокой продуктивности, сколько из необъективных налоговых ставок. Как мы увидим в четвертой главе, когда наконец в советской экономике будет устранен частный сектор, у правительства не останется другого выбора, кроме как повысить налог с продаж в социалистической торговле. Подобное повышательное давление на потребительские цены усугублялось государственной монополией. Иногда, как в истории с «Учебным пособием», конкуренция между предприятиями внутри социалистического сектора могла продолжать сдерживать цены, однако при других обстоятельствах, когда частный магазин выдавливался с рынка социалистическим конкурентом, последний становился единственным торговым заведением, предлагающим ассортимент определенных товаров. И Ленторг, и многочисленные аналогичные заведения направляла видимая рука государственной политики. Если эта видимая рука указывала в направлении модернизации торговли, ничто не могло помешать ей вцепиться в товары, перебирать их пальцами или захлопывать дверь прямо перед носом покупателей.

Заключение

Новая экономическая политика возродила характерные для дореволюционной России торговые предприятия – как традиционного вида, так и западного. Однако эта политика не смогла преодолеть условия, которые способствовали деградации торговли во время Гражданской войны, особенно в начале 1920-х годов. В результате сложилась неоднородная экономика, или, как ее называли советские ученые в начале 1970-х годов, многоукладная экономика. Многоукладностъ ассоциировалась не просто с множественностью укладов, а с сосуществованием различных стадий экономического развития. Из работы Ленина, которая впоследствии стала одним из самых цитируемых текстов по этой теме, абсолютно ясно, что советский вождь представлял себе разные типы экономической организации в диапазоне от «самой отсталой» до «самой передовой»:

…что мы наблюдаем в России с точки зрения действительных экономических отношений? Мы наблюдаем по меньшей мере пять различных систем или укладов, или экономических порядков, и, считая снизу доверху, они оказываются следующими: первое – патриархальное хозяйство, это когда крестьянское хозяйство работает только на себя или если находится в состоянии кочевом или полукочевом, а таких у нас сколько угодно; второе – мелкое товарное хозяйство, когда оно сбывает продукты на рынок; третье – капиталистическое, – это появление капиталистов, небольшого частнохозяйственного капитала; четвертое – государственный капитализм, и пятое – социализм [Ленин 1958–1965, 43: 158].

Целью НЭПа было не превозносить это разнообразие, а создать из многого – единое (е pluribus ипит) путем постановки «отсталых укладов» на рельсы более продвинутого «социалистического уклада». Видный исследователь советской деревни, историк В. П. Данилов, сформулировал эту цель в своей статье 1972 года:

НЭП как политика переходного от капитализма к социализму периода имела своей главной задачей создание единой социалистической экономики, что предполагало преодоление многоукладности, доставшейся Советской власти в наследство от буржуазно-помещичьей России [Данилов 1974: 58–79][218].

В брежневскую эпоху концепция многоукладности использовалась для оправдания коллективизации и прямого наступления на частный сектор. Однако в 1920-е она служила основой стратегии «использования» частной торговли. Эта стратегия всегда виднелась на фоне, когда Рыков отметил, что «даже и частная лавка является, конечно, шагом вперед по сравнению с тем, что мы имеем» [Рыков 1924: 31], или когда экономист Мингулин процитировал грубую оценку Ленина, что «капитализм есть зло по отношению к социализму, капитализм есть благо по отношению к средневековью, по отношению к мелкому производству» [Мингулин 1927: 28]. Это различие серьезно усложнило разработку единой торговой политики. Уже в 1923 году кризис ценовых ножниц заставил власти переосмыслить свою классификацию частных торговцев и переместить представителей соответствующего класса из категории «хороших» в категории «плохих».

В этой ситуации коммерсантам, лавочникам и торговцам приходилось преодолевать множество препятствий. Даже в тех секторах, которые изначально считались «полезными» для социалистической экономики, некоторые предприниматели сталкивались с неподъемными налогами или оказывались отрезанными от важнейших поставок. Кто-то просто оставался ни с чем из-за изменившегося демографического состава потребителей, а кто-то был вынужден бороться, чтобы сохранить свое место под напором энергичных конкурентов из социалистического сектора. В целом в условиях новой экономической политики лучше всех дела обстояли у тех торговцев, кто начал рано (в 1921–1922 годах), у тех, кто был готов на сотрудничество с социалистическими торговыми учреждениями, кто не зависел от снабжения дефицитными материалами, а также у тех, кто обладал существенными, зачастую ремесленными, навыками. Многие из этих личных и ситуативных качеств торговцы проявляли еще до революции; их предыдущий опыт мог способствовать успеху на ранних этапах НЭПа, помогая обзавестись кредитами, связями и предпринимательскими навыками, однако трансформировавшаяся политическая и экономическая ситуация представляла будущее частного сектора в мрачных тонах без намека на процветание.

Последствия революции для потребителей варьировались в зависимости от их класса и региона проживания. Как уже упоминалось в первой главе, революция существенно ухудшила материальные условия фактически для всех, кто не был занят в сельском хозяйстве, да и многие крестьяне голодали, даже в период с 1918 по 1920 год. Другим крестьянам было выгодно повышение цен на продовольствие на свободном рынке, хотя советские власти пытались ограничить их прибыль, ведя войну против рынка и проводя все более и более успешные военизированные заготовительные кампании. В начале 1920-х годов большая часть сельского населения страдала от последствий разрушительного голода 1921/1922 года, но в последующие годы того же десятилетия уровень сельского потребления заметно вырос. Городские потребители смогли вернуться к своим типичным дореволюционным потребительским привычкам, однако это случилось с запозданием в один-два года по отношению к восстановлению уровня доходов. После эмиграции (и истребления) представителей аристократии совокупный спрос сместился с предметов роскоши в сторону товаров первой необходимости, однако среди рабочих домохозяйств росло потребление и других товаров. Население легко перестроилось, позабыв потребительские привычки, выработанные в период действия политики военного коммунизма (мелкое воровство на рабочем месте, базарная торговля и бартер, посещение столовых), но, как будет показано в четвертой главе, когда страну вновь охватил дефицит, эти привычки легко вернулись в обиход. Таким образом, нельзя сказать, что курс на социализм за первое пореволюционное десятилетие привел к созданию особой «культуры потребления», но некоторые аспекты материальной жизни населения действительно изменились. В ходе первого кризиса были легитимизированы незаконные стратегии выживания, для торговли стали использоваться новые места и родились новые потребительские ожидания. Кроме того, наметился путь к благополучию более широких кругов населения при условии продолжения экономического роста.

Кризис: реконструкция

Основой бюрократического командования является бедность общества предметами потребления с вытекающей отсюда борьбой всех против всех. Когда в магазине товаров достаточно, покупатели могут приходить, когда хотят. Когда товаров мало, покупатели вынуждены становиться в очередь. Когда очередь очень длинна, необходимо поставить полицейского для охраны порядка. Таков исходный пункт власти советской бюрократии. Она «знает», кому давать, а кто должен подождать.

Лев Троцкий. Преданная революция (1936)

Глава четвертая

Возрождение военного коммунизма

Во второй половине 1920-х годов хрупкий компромисс между бюрократическим и рыночным подходами к торговле рухнул. Лавочники-частники бежали с рынка или изгонялись силой, оставляя зияющие дыры в структуре торговли. Пока коллективизация ввергала сельскую местность в пучину хаоса – фактически новой гражданской войны, голод вернулся в Южную Украину, откуда перекинулся на другие регионы. Ухудшение экономической и социальной обстановки, углубление продовольственного кризиса и исчезновение частных предпринимателей заставило государственных и кооперативных торговцев менять графики работы, методы, отношения с центральной администрацией и запасы. К 1930 году НЭП потерял свою актуальность в сфере торговли.

Традиционные оценки решения Сталина о сворачивании НЭПа подчеркивали приоритет индустриализации. Согласно этим оценкам, необходимость выхода за рамки дореволюционной промышленной инфраструктуры, угроза войны (которая в 1927 году казалась неотвратимой) и консолидация личной власти Сталина привели к тому, что в 1928 году власти приняли «левую» программу широкомасштабной индустриализации. Для ее финансирования решили использовать сельскохозяйственный сектор, который производил большую часть экспортных товаров Советского Союза. Крестьян принуждали продавать зерно по ценам ниже рыночных, и после двух лет все более интенсивных, принудительных и безуспешных заготовительных «кампаний» в 1927 и 1928 годах Сталин принял радикальную двунаправленную стратегию. Во-первых, крестьян заставили вступать в коллективные хозяйства, чтобы сделать их более сговорчивыми и в то же время обеспечить производительность за счет размаха этого предприятия. Во-вторых, были закрыты альтернативные пути сбыта крестьянами сельхозпродукции и покупки промышленных товаров. По мере усиления действия антирыночных реформ произошло переплетение противодействующих факторов: потрясения, происходящие с каждым новым вмешательством государства в рынок, требовали дальнейшей реструктуризации бюрократических принципов, что, в свою очередь, подливало масла в огонь революционных стремлений коммунистов. К концу десятилетия начало казаться, что политика интеграции крестьян в экономику исключительно на «социалистических» условиях выполнима. Сталин и его соратники стремились одним революционным усилием покончить с двумя российскими бедами: «частным капиталом» и «отсталостью»[219].

Представление о переходе от эволюционного экономического восстановления к революционной реконструкции, то есть от «большевизма» к «сталинизму», до сих пор по большому счету убедительно. Что касается торговли, принудительное устранение частных магазинов в период с 1928 по 1931 год, несомненно, следует трактовать в более широком контексте экономических и социальных потрясений. Необходимо отметить, что торговая политика двигалась в направлении коренного пересмотра НЭПа еще до того, как частная торговля была сметена вихрем революционной реконструкции в конце десятилетия. Ухватившись за маркетизацию 1921 года как за спасательный круг, советские лидеры держались за нее только до тех пор, пока она была необходима, чтобы оставаться на плаву. Частные предприниматели вынуждены были постоянно доказывать свою пользу социалистической системе, в то время как власти оставляли за собой право менять условия предпринимательской деятельности в случае изменения обстоятельств или приоритетов. Как уже было отмечено, власти начали пользоваться этим правом еще в 1923 году, когда из-за кризиса ценовых ножниц представителям администрации пришлось вмешаться в процессы ценообразования и организации снабжения. Во второй половине десятилетия хронический дефицит товаров заставил последних сталинистов отказаться от следования НЭПу и ускорил коренное переосмысление роли частной торговли в экономике. К 1928–1929 годам, когда пятилетний план, казалось, возродил надежду на совершение социалистической революции в производственных отношениях, экономические власти с энтузиазмом представляли себе торговый сектор «без капиталистов – малых и больших», как позднее писал Сталин [Сталин 1952–1953, 13: 203].

От такого наступления на «капиталистов» пострадал в первую очередь рынок, или, другими словами, экономические механизмы общественного распределения ресурсов, товаров и затрат. Сокращение объемов продаж частного сектора в конце 1920-х годов и в особенности все меньшая роль частной торговли в потреблении рабочего класса заставили представителей власти поверить, что можно обойтись и без «частников» – однако альтернатив им, помимо централизации и бюрократизации, у Сталина было не много, а эти методы были опробованы и признаны непригодными еще в период с 1918 по 1921 год. Экономическая политика конца 1920-х годов была пронизана новой риторикой планирования, но при этом на практике реконструкция торговли означала возвращение к прежним инструментам бюрократического распределения. Была значительно расширена политика контроля цен, крестьянам был снова навязан «товарообмен» вместо обмена сельхозпродукции на рыночные эквиваленты, а для распределения продовольственных и промышленных товаров в городской местности был восстановлен «классовый паек». Даже в кооперативах, которые служили основой социалистической торговли в период НЭПа, произошла серия увольнений избранных ранее руководителей, а сами кооперативы подчинили государственным органам в рамках бюрократической системы. Символом этих изменений (сопровождавшихся также усилением репрессий, напоминавших репрессии революционного периода) стало включение Народного комиссариата внешней и внутренней торговли (Наркомторга) в состав нового органа – Народного комиссариата снабжения (Наркомснаба), который стал реинкарнацией могущественного Народного комиссариата продовольствия времен Гражданской войны.

В данной главе рассматривается движение соратников Сталина по пути переустройства торговли. Я выдвигаю аргумент о том, что в данном случае кризис снова стал причиной экономического радикализма, особенно когда восприятие кризиса политиками затронуло важнейшую сферу продовольственного снабжения. И снова «чрезвычайные меры» довели социалистическую экономику до такой степени централизации, которая не была по большому счету ни жизнеспособной, ни желаемой. Руководителям заводов и другим представителям советской власти на местах снова приходилось всеми правдами и неправдами снабжать рынок потребительскими и промышленными товарами в достаточном объеме, чтобы сохранить свое «маленькое дело» [Рыков 1990:136]. Наконец, как мы увидим в последней части этой главы, «огосударствление» экономики привело к возрождению уличной торговли, поскольку дефицит товаров и резкое сокращение количества магазинов вынудило граждан добывать средства для оплаты покупок на полулегальных базарах.

НЭП, взгляд снаружи: торговая политика в тени товарного голода

Кризис ценовых ножниц, происходивший с 1922 по 1924 год, был кризисом стагнации и инфляции: высокие цены на промышленные товары ослабляли спрос, что привело к снижению сельскохозяйственной производительности и поставило под угрозу банкротства фабрики социалистического сектора. Этот эпизод станет уникальным для всей советской истории. С середины 1924 года характерной трудностью советской экономики стала не сложность реализации промышленных товаров, а постоянный дефицит этих товаров по преобладающим регулируемым ценам. Нехватка потребительских товаров привела к разрушению центральной идеи, лежащей в основе концепции использования государством частного сектора и, соответственно, торговой политики периода НЭПа, а именно – убежденности в том, что частные предприниматели могут внести свой вклад в дело строительства социализма. Хотя принцип использования частного сектора не был отвергнут полностью, переоценка его полезности означала, что он отныне перестал сдерживать естественное стремление Коммунистической партии подавлять частных торговцев. Это способствовало сдвигу левых взглядов, согласно которым частное предпринимательство должно было быть полностью искоренено, в сторону политического мейнстрима. История советской торговой политики после 1926–1927 годов – это история постоянно усиливающейся войны против частной торговли даже в большей степени, чем было принято считать ранее.

Самые заметные изменения происходили на рынке хлопчатобумажной ткани – хрестоматийно дефицитного товара в середине 1920-х годов (и, разумеется, на протяжении следующих 25 лет). В обществе, в котором у каждой второй городской семьи была швейная машинка, а большая часть предметов гардероба шилась дома или заказывалась у портного, хлопчатобумажная ткань была самой важной статьей расходов на одежду. Только на оборот текстиля приходилась треть частной торговли в 1924–1925 годах и 12 % розничных продаж социалистического сектора в 1928 году [Banerji 1997: 108; Советская торговля. Статистический сборник 1956:46][220]. Поэтому неудивительно, что, когда текстильные синдикаты и государственные оптовики начали сокращать продажи ткани частным предпринимателям в 1923–1924 годах, торговцы делали все возможное, чтобы добыть необходимые поставки через альтернативные каналы. Одним из источников таких поставок были кустари, которые ткали разные виды грубой ткани на ручных ткацких станках и продавали их крестьянам. Однако так как частные торговцы в основном работали в больших и малых городах, они были чрезвычайно заинтересованы в получении именно фабричных тканей, которые предпочитали городские жители. Государственные розничные торговые точки, особенно в Москве – центре текстильной промышленности, – постепенно отвоевывали у частного сектора рынок оптовых продаж. Согласно серии исследований, проведенных с 1924 по 1926 год, у столичных частных торговцев был более обширный запас тканей, чем у небольших розничных магазинов, принадлежащих государственным и кооперативным сетям, однако ткань хранилась исключительно небольшими отрезами от трех до десяти метров. Несомненно, такие отрезы покупались в социалистических розничных магазинах. К лету 1925 года, когда из-за хронического дефицита текстильных товаров впервые прозвучал термин товарный голод, частные торговцы на регулярной основе платили своим агентам за отслеживание поставок в государственные и кооперативные магазины и за то, чтобы те стояли в очередях за товарами, когда происходил завоз. Очереди формировались практически сиюминутно, и в зависимости от длины очереди ткань продавали отрезами по три, пять или десять метров. Крупные частные предприниматели могли нанимать целую толпу инвалидов, которая занимала для них места в очередях, а мелкие торговцы сами стояли в очереди по несколько раз, после чего отвозили приобретенные товары на базар. Для снабжения торговцев в губерниях появились целые фирмы «специалистов по очередям», которые занимались пересылкой товаров. Стоит отметить, что, как известно, в государственных магазинах приобретали товары и кооперативы, однако именно закупки частных торговцев к 1926 году «несомненно, приобрели массовый характер»[221].

Яркой демонстрацией всей сложности сочетания рыночной экономики с контролируемыми оптовыми ценами служит термин очередничество, придуманный критиками этого явления. Рост зарплат в городах (после урожая 1925 года и роста доходов в сельской местности) без соответствующего расширения текстильного производства или импорта привел к тому, что рынок мог поддерживать только довольно высокие розничные цены. Поэтому частные торговцы могли окупить свои затраты на специалистов по очередям так же, как социалистические торговые организации постоянно возмещали свои затраты на найм «представителей». На самом деле агентов частного сектора, нанимаемых для выстаивания в очередях, во многом обвиняли в том же, в чем и торговых представителей предприятий социалистического сектора: из-за них росли трансакционные издержки, они отнимали у общества время и рабочую силу, способствовали перебоям в снабжении и подрывали нормы гражданской нравственности, занимаясь подкупом охраны магазинов и грузов. Цены на текстиль в частном секторе вскоре значительно превысили цены в государственных и кооперативных магазинах [Малафеев 1964: 40][222]. Рассматривая эти изменения с рационализаторской точки зрения, можно понять, почему очередничество вызывало натиск со стороны советских властей.

Подчеркивая пользу частной торговли, Ленин явно не имел в виду пользу от специалистов-очередников. Даже В. В. Новожилов, в те годы – главный борец за рыночное ценообразование и конкуренцию, в 1926 году называл доходы частных торговцев текстилем «неосновательными» и «спекулятивными» [Новожилов 1926: 78]. Большинство членов советских политических кругов были менее сдержанны в выражениях как на публике, так и на закрытых правительственных совещаниях. Работы о «частном капитале» и «частной торговле», публиковавшиеся с 1927 года, рисовали предпринимателей подозрительными, преступными личностями – проворными в вопросах получения «легких денег», но также паразитирующими и коррумпированными[223]. Неудивительно, что правительство удвоило свои усилия, чтобы ограничить возможность покупать и продавать текстиль, пряжу и нити только предприятиями социалистического сектора; разумеется, для частных торговцев приобретение заводского текстиля теперь стало еще сложнее и дороже. Многие торговцы были вынуждены закрыть свое дело, в то время как другие присоединялись к очередям за товарами. Уже в 1926–1927 году закрытие 60 частных текстильных магазинов в Ростове заставило главу торгового отделения Рабкрина (Рабоче-крестьянской инспекции, радикально настроенного государственного инспектората) задуматься о «невероятно интересном явлении полного устранения частников с текстильного рынка». Из-за недостатка товаров заводского производства в Саратове, Свердловске, Харькове, Тифлисе и Днепропетровске разорялись частные текстильные магазины[224]. Те перекупщики текстиля, которые не хотели закрывать свое дело, должны были демонстрировать на крайне невыгодных условиях свою «полезность» социалистической экономике. К концу 1927 года «многие частники» дали понять представителям инспектората, что они «с радостью подпишут контракт с Комиссариатом торговли» и обязуются продавать текстиль по цене ниже, чем в кооперативных и государственных магазинах. Действительно, шесть из семи торговцев из моей базы данных, продолжавших работать в 1927 году, перешли на подобные договорные отношения в своей коммерческой деятельности [Там же][225]. Несмотря на подобные договоренности, доля текстиля в объеме розничных продаж частного сектора упала с 30 % в 1923–1924 годах до 5 % в 1928–1929 годах[226].

Очередников и их нанимателей в 1928 году начали привлекать к уголовной ответственности и арестовывать, однако в то же время сохранялись условия, которые привели к появлению очередничества[227]. Даже в 1930 году, когда распределение текстиля в социалистическом секторе уже регулировалось карточками, а большинство частных магазинов было закрыто, очередничество все еще подпитывало то, что оставалось от частного рынка. В феврале 1930 года нарком финансов РСФСР В. Н. Яковлева направила тайную записку в Политбюро, где пояснила, что ситуация на текстильном рынке практически не улучшилась:

…в торговле продуктами промышленности частный капитал почти совершенно перестал выполнять какие-либо полезные функции. Его деятельность начинается с злоупотребления и преступления и результатом своим имеет понижение реальной заработной платы рабочего, поскольку он (капиталист. – Дж. X.) вздувает цены на дефицитные товары. Особенно ярко это выявляется на примере торговли текстильными товарами. Обследования налоговых инспекторов показывают, что в частных лавках почти нет товаров в кусках, он по преимуществу в мелких отрезках. Следовательно, текстильный товар в лавку частного торговца попадает в результате скупки мануфактуры, полученной по карточкам, в порядке спекуляции и создания очередей в государственных] и кооперативных] магазинах. В частной же лавке он продавался по тройным и выше ценам. То же можно сказать о большинстве товаров галантерейной торговли (катушки, иголки и проч.). Та же часть товаров, кот[орая] по текстилю и ряду товаров галантереи поступает в частные лавки не в порядке спекуляции талонами, добывается частником из государственных] и кооперативных] магазинов незаконным порядком, ибо частных фабрик по этим товарам у нас нет. Можно смело сказать, что лишь незначительная] часть частной торговли промтоварами получается частником от кустаря и из мелкой частной пром[ышленности]. Преобладающая часть попадает к нему в незаконном порядке[228].

Описания Яковлевой методов, используемых торговцами текстилем, может, и повторяли обвинения, звучавшие на протяжении предыдущих пяти лет, однако ее вывод отражал измененный баланс сил в экономике в период, когда реконструкция шла полным ходом. В прошлом цель ограничивалась «контролем» частного капитала, теперь же нарком предлагала, чтобы новая политика учитывала «характер деятельности частного капитала», так же как и «его значительную долю в совокупных продажах», и стремилась обеспечить «полную ликвидацию частного капитала». Ее рекомендация была простой: «…в области торговли промтоварами частная торговля может быть запрещена законодательным путем»[229].

Дефицит заставил властей сбросить маску терпимости, определявшую их взаимоотношения с частной торговлей, обнажив прятавшееся под ней глубоко укорененное недоверие. Особенно поразительно, что руководитель главного финансового органа страны настаивала на «бесполезности» огромного класса частных предпринимателей, когда самой очевидной пользой, которую они приносили, были уплачиваемые ими налоги. В 1926–1927 годах частные торговцы составляли 1,2 % экономически активного населения, зарабатывали 4 % национального дохода, и на их долю приходилось примерно 9 % прямых налоговых поступлений, получаемых центральным правительством. Учитывая несколько классовых пошлин, одноразовые сборы и непрямые налоги, частные предприниматели в некоторых регионах финансировали до двух третей губернских и муниципальных бюджетов [Ball 1987: 68–69, 73–75; Banerji 1997: 210–211]. Ликвидация «торговой буржуазии» означала, что доходы, ранее получаемые от этого класса, необходимо было возместить с помощью «категорий рабочих», в то время как индустриализация поглощала государственные средства в беспрецедентных масштабах. Однако контраргументом против той пользы, которую частная торговля приносила своими налогами, все чаще служили свидетельства ее «паразитарного» характера. Приметность представителей частных предпринимателей в очередях за текстильными и другими товарами; статусное потребление небольшой прослойки богатых нэпманов, концентрация которых в Москве делала их очень заметными; а также высокие цены в частных магазинах привели к пересмотру властями их полезности для социалистической экономики[230]. В период с 1927 по 1930 год, как ранее в 1918 году, усилия частных торговцев по извлечению прибыли во все более рискованных условиях дефицита, снижения цен и растущих налогов казались политикам, имеющим предубеждения по отношению к коммерческой деятельности, причиной экономических сбоев, а не их симптомом.

При всем переполохе вокруг рынка текстиля, он оставался одним из самых централизованных сегментов потребительской экономики. Хотя власти еще все заботило то, что через руки частных торговцев проходит даже минимальная доля заводской текстильной продукции, состояние рынка тканей тем не менее поддерживало их уверенность в том, что социалистический сектор занимает «командные высоты» экономики. Менее централизованные секторы экономики, особенно рынки сельскохозяйственной продукции и сырья, не давали чиновникам подобных поводов для самоуспокоения. Одно дело – осуществлять государственный контроль рынка, имея дело с национализированными заводами, и совсем другое – с отдельными крестьянами, которые сами поставляли товары. Читатель помнит, что именно сельскохозяйственные товары (зерно, мясо, фрукты, пиломатериалы, кожа, рыба и вино) обеспечивали и обогащали самых крупных частных предпринимателей периода НЭПа. Частные торговцы на этих рынках конкурировали с социалистическими, так как были в состоянии заключать сделки на более выгодных условиях, чем считали приемлемым советские политики. В итоге закупщикам для социалистического сектора приходилось либо идти навстречу ожиданиям крестьян, предлагая не меньше, чем их конкуренты из частного сектора, либо прибегать к принуждению – подходу все более привлекательному в контексте стремительного роста затрат на снабжение. Хотя рынки этих товаров и значительно отличались от текстильного, здесь идея полезности частного предпринимательства также пострадала из-за товарного голода второй половины десятилетия. Очередным поворотным моментом стал 1926/1927 налоговый год, когда советскую политику по отношению к частной торговле снова стала определять возобновившаяся классовая война.

Самой явной демонстрацией этих изменений является рынок кожаных изделий, на котором на протяжении большей части периода НЭПа важнейшую роль играли частные торговцы. Кустари производили до 80 % обуви и кожаных изделий, продавая их как через кооперативы, так и – в большей степени – через собственные мастерские или частные лавки. На рынке обуви количество частных торговых предприятий по отношению к магазинам социалистического сектора составляло шестнадцать к одному, и на них приходилось 68 % объема продаж всей обуви [Внутренняя торговля СССР за 1924/1925-1925/1926 годы… 1928:39][231]. В то время как горожане отвергали ткани кустарного производства в пользу промышленного текстиля, проведенные в Москве и Харькове в середине 1920-х годов опросы показали, что обувь потребители, напротив, предпочитали покупать кустарного производства. Товары сапожников были практичными и недорогими по сравнению с обувью «праздного» стиля, которую производил крупнейший советский завод «Скороход» [Banerji 1997: 111][232].

Частные торговцы занимали удобное положение посредников между крестьянами-поставщиками кожсырья и большим числом кустарей-дубильщиков и обувщиков. В 1925/1926 году Всесоюзный кожевенный синдикат едва контролировал половину оборота кожсырья, при этом на долю частников, которые чаще всего торговали в малых масштабах в одном регионе, приходилось 46 % [Лиманов 1927: 50, 55]. То, что произошло на кожевенном рынке в следующие несколько лет, отражало общую тенденцию всех сфер крестьянского производства. Ради сохранения своих командных высот (это понятие охватывало крупнейшие сырьевые рынки, а также крупномасштабное производство) власти аннулировали арендные контракты кожевенных заводов и удвоили свои усилия по монополизации того, что они называли заготовками, то есть первичных закупок кожсырья. Крестьян принуждали подписывать соглашения, по которым они должны были продавать Всесоюзному кожевенному синдикату определенный объем кожсырья по установленной цене[233]. Однако в контексте усиливающегося дефицита текстиля, металлических изделий и других товаров первой необходимости назначенные правительством низкие цены снижали стимул крестьян продавать свое сырье. Последовал дефицит. В конечном итоге попытки государства монополизировать рынок кожевенного сырья возымели обратный эффект: смягчая условия сделок так, чтобы пробудить интерес крестьян, частные торговцы сумели захватить даже большую долю рынка, чем имели раньше.

В последнее время обнаруживается все больше информации о последовавших за этим правительственным фиаско репрессиях против торговцев кожей. Согласно недавно опубликованным документам, ОГПУ провело свою первую «операцию» против частных торговцев кожевенного рынка с ноября 1926 по май 1927 года [Трагедия советской деревни 1999–2000, 1: 86–88]. В Ленинграде эта операция спровоцировала «крупные аресты среди торговцев кожевенными изделиями» и последующую ликвидацию пяти компаний[234]. Хотя подобный поворот событий был признан успешным (кожевенный синдикат впоследствии перевыполнил план заготовок на 5 %), он не помешал «частному капиталу» возобновить свою деятельность «под личиной спекулянтов/перекупщиков» следующей осенью. Частные торговцы снова платили за кожсырье на 50-100 % больше, чем государство, «подрывая возможность Всесоюзного кожевенного синдиката выполнить свою программу заготовок» [Тамже: 86–88; 100–102]. В связи с этим в сентябре экономическое управление ОГПУ приказало местным правоохранительным органам начать «детальное и всестороннее исследование материалов, касающихся рынка кожевенного сырья» с целью установить личности частных забойщиков, торговцев кожсырьем, дубильщиков, торговцев дубленой шкурой, продавцов разных кожевенных продуктов и их представителей, а также частных лавочников, в ассортименте которых были кожевенные изделия. В список были включены даже продавцы химических солей, используемых при дублении кожи [Там же: 86–88]. Вооружившись списком имен, экономическое управление предложило Высшему совету народного хозяйства (ВСНХ) провести еще одну, более масштабную операцию. ВСНХ ее одобрил, но направил предложение в Совнарком. К концу апреля 1928 года в ходе первых «массовых операций» сталинской эпохи было арестовано в качестве «спекулянтов и антисоветских элементов» 2964 «частника», занятых на кожевенном рынке[235].

По поводу этого инцидента можно сделать несколько замечаний. В том, что касается принятия бюрократических решений, данный эпизод представляет ОГПУ как активного участника развития экономической и социальной политики в 1926–1927 годах. ОГПУ подготовило эту операцию по собственной инициативе, предложив ее проведение традиционным руководящим органам только после составления списка имен. Кроме того, решение реализовать эту операцию было принято не в партийной части структуры власти, а в высших кругах правительства. Оно открыто обсуждалось на расширенном совещании коллегии Совнаркома (несколько месяцев спустя, отвечая на вопрос об этом совещании, секретарь Рыкова в основном вспоминала пламенную речь А. Д. Цюрупы, выступившего против этого предложения), хотя Рыков предпочел не выносить вопрос на голосование. Это собрание показало, что методы ОГПУ всем были известны и в необходимости разъяснять их вслух никто не нуждался. В записке заместителя председателя ВСНХ Н. Б. Эйсмонта, открывшего обсуждение в Совнаркоме, подробности совещания описаны неоднозначно:

ГПУ <sic!> разработало и подготовилось к «операции» в отношение частников-заготовит[елей] кожсырья. Положение на рынке таково, что ВСНХ и мы одобрили эту «операцию», но ее необходимо провести крайне осторожно, без лишнего шума, без больших арестов и по согласованию [с] местными парткомами. Все это ГПУ предусматривает. Но без Вашего ведома пойти на это нельзя[236].

Наконец, чиновники (и секретарь Рыкова, которая сохранила записку «на всякий случай») прекрасно знали, что предложенная операция противоречит советским законам. Это знание не помешало А. И. Микояну надавить на Рыкова в телефонном разговоре, чтобы тот принял положительное решение, как не помешало самому Рыкову принять это решение, несмотря на протесты Цюрупы[237].

Если не принимать во внимание внутрипартийные интриги, репрессии против частных торговцев кожевенной продукцией поднимают принципиальные вопросы о советской экономической политике в период с 1926 по 1928 год. В 1924 году политики продвигали потребительский спрос как двигатель роста. Почему же они не интерпретировали высокие цены на заготовки кожи (или зерна, или льна, или древесины, или яиц) как механизм увеличения доходов крестьян и, соответственно, стимул для потребительского спроса? Почему эти цены также не рассматривались в качестве стимулирующего фактора для снабжения и, как следствие, в качестве подтверждения «полезной» функции частной торговли? К сожалению, ответить на эти вопросы можно только гипотетически, но может показаться, что все дело – в склонности лидеров страны ставить нужды городского населения на первое место. В. Беленко убедительно показал, что дефицит текстиля в 1924–1925 годах был результатам роста доходов городского населения, а не избыточного спроса в сельской местности [Беленко 1926]. Однако после двух удачных урожаев в 1925 и 1926 годах крестьян в городских очередях за промышленными товарами стало заметно больше. Как мы увидим далее, типичной реакцией со стороны кооперативов на увеличение спроса со стороны сельского населения был отказ отпускать товар крестьянам, так как способность кооперативов поглощать избыточный спрос через повышение цен была ограничена законодательством и политическим давлением. То, что центральные власти одобряли и систематизировали подобные действия, показывало, что они рассматривали крестьян в большей степени как источник сырья, чем как потенциальную потребительскую базу[238]. Цены на товары необходимо было поддерживать на уровне, доступном для городских рабочих и служащих, чьи растущие ожидания должны были подстегнуть расширение советской промышленности и укрепить поддержку режима. Крестьянам же отдавалась противоположная роль – терпеливо ожидающих своей очереди получить промышленный товар, продолжая предоставлять сырье по ценам ниже рыночных. Наконец, торговцев вообще вышвырнули с экономической сцены, как только второй состав этого масштабного спектакля (государственные учреждения снабжения в каждом секторе рынка и розничные магазины потребительских кооперативов) полноценно освоил свои роли.

Кампания против торговцев кожей, перекинувшаяся впоследствии на другие «заготовительные» рынки, и кампания против торговцев текстилем вылились в еще одну волну репрессий в 1929 году. В этот раз принуждение сочеталось с налоговой политикой, которая все больше подчинялась программе ограничения – а в конечном итоге и упразднения, а не использования частной торговли. Летом 1926 года был введен новый обременительный налог – дополнительный сбор за «сверхприбыли» – для предпринимателей с патентами двух самых высоких разрядов; в мае следующего года он распространился на небольшие лавки: его применяли в случаях, когда нормы прибыли превышали произвольно установленный стандарт. Также были повышены арендная плата и налоги на личные доходы, включая плату за детское образование, коммунальные платежи и подоходный налог, и к 1926/1927 году только эти обременения выкачивали 18,8 % прибыли, увеличившись с предыдущего года на 50 % [Ball 1987: 68–69]. Когда частные торговцы получали расчеты своих налогов с учетом введенных изменений, многие принимали решение не продлевать срок действия своих патентов и закрывали магазины. К 1929 году, после противоборства между Народным комиссариатом финансов и Рабкрином, эти решения задним числом были квалифицированы как уклонения от налогов. Отделение Рабкрина, занимавшееся частной торговлей, объединило свои усилия с ОГПУ, чтобы вместе провести «чистку» Наркомата финансов, который предположительно «собирал слишком малые налоги» с частного сектора, так как не смог добиться выплаты налогов торговцами, прекратившими свою предпринимательскую деятельность; в то же время началась кампания против самих бывших торговцев. Сумму неуплаты оценили примерно в 150 миллионов рублей, 50 миллионов из которых приходились на торговцев и бывших предпринимателей только в Москве[239].

Кампания против «неплательщиков налогов» демонстрирует характер войны с рынком в конце периода НЭПа даже ярче, чем аресты торговцев кожевенной продукцией в 1927–1928 годах. Как и в ходе проводившейся одновременно с ней атаки на крестьян-кулаков, эта операция по сбору недостающих налогов была четко скоординирована несколькими учреждениями: Рабкрином и ОГПУ, комитетами партии на всех уровнях, финансовыми институтами, прокуратурой и следственным подразделением милиции. Также в ней принимали участие и простые граждане, мобилизованные «из числа активных гражданских рабочих, безусловно, твердых и дисциплинированных товарищей» с крупных заводов, а также «представители военных подразделений, делегаты от женских боевых частей, бригады “легкой кавалерии” (то есть комсомола. – Дж. X.), студенты и другие». Число «общественных» представителей варьировалось от 54 в Махачкале, столице Дагестана, до семи тысяч в центре текстильной промышленности городе Иваново. Что касается территории за пределами Москвы, по которой нет доступной информации, кампании оказывали содействие примерно 29 тысяч рабочих и других «активистов»[240].

Основной действующей единицей этой кампании была бригада. Типичная бригада состояла из группы рабочих, ее возглавлял как минимум один вооруженный представитель правоохранительных органов, а также предполагалось участие как минимум одной женщины и стольких чиновников, сколько могли выделить местные органы исполнительной власти. Каждая бригада получала список имен и адресов торговцев, как продолжающих работать, так и бывших, которые задерживали уплату повышенных налогов в период с 1927 по 1929 год. Несмотря на определенные «транспортные трудности» в маленьких городах, бригадам было приказано проводить свою «оперативную работу» по ночам. Обычно ночная работа выглядела следующим образом: после полуночи приходили по одному из указанных адресов и начинали барабанить в дверь, требуя впустить, после чего быстро проводили инвентаризацию всего ценного имущества в доме и «арестовывали» его (в случае последующей пропажи каких-либо инвентаризованных предметов владельцы несли уголовную ответственность). Женщина, работающая с бригадой, в это время должна была проводить персональный досмотр каждого проживающего по этому адресу. Могли быть изъяты финансовые документы. Неделю или две спустя, после получения подтверждения от правоохранительного органа, вторая бригада во главе с чиновником-финансистом должна была определить стоимость жилища и дать указания по его конфискации. Металлы и драгоценности отправлялись в Наркомат финансов СССР; меха, ковры, произведения искусства и антиквариат – в экспортный фонд Наркомата торговли; мебель, посуда и другие предметы домашнего обихода – в потребительские кооперативы для их продажи «трудящимся гражданам, в первую очередь рабочим». Лошади, молочные коровы и другой скот отгонялись в ближайшие коллективные и государственные хозяйства, наконец, право регистрации в жилом помещении отводилось местному жилищному органу[241].

В Москве, где эти операции были опробованы в середине 1929 года прежде, чем их распространили на весь Советский Союз, они были направлены на целый спектр предпринимателей – от владельцев захудалых пивных и бильярдных в рабочих районах до бывших ювелиров и шляпников с главных торговых улиц Москвы. Большинство имели патенты трех высших категорий, то есть были владельцами стационарных лавок, подлежащих дополнительной налоговой нагрузке на сверхприбыль. Однако некоторые едва могли позволить себе арендовать киоск или торговое место на рынке; закрывали список бывшие владельцы похоронных бюро, парикмахеры, продавцы мясных консервов и владельцы маленьких производств[242]. Самым распространенным итогом для таких людей был арест. Из 112 «неплательщиков налогов» из четырех административных районов, чье местонахождение было известно в начале весны 1930 года, 22 теперь отбывали тюремное заключение сроком от полутора до десяти лет, восемь были насильно перемещены в спецпоселения (обычно в Нарымский и Енисейский районы на отдаленных территориях Северо-Востока) и 19 ожидали суда. Остальные либо были безработными и их обеспечение зависело от накоплений или помощи родственников, либо работали в кооперативах и из их зарплаты вычиталась часть в счет уплаты налоговой задолженности. Кто-то сдался и присоединился к ОГПУ; несколько человек пытались свести концы с концами, занимаясь ремонтом, пошивом или другими работами в относительно нерегулируемом секторе оказания услуг. У каждого из них конфисковали имущество в счет налоговой задолженности, и большинство находилось «под наблюдением» финансовых и силовых ведомств[243].

Общесоюзная кампания не имела того успеха, на который рассчитывали чиновники. Она началась в конце ноября 1929 года, через несколько месяцев после пробной операции в Москве, и к началу 1930 года в результате ее проведения было «возвращено» лишь 32 миллиона рублей от изначально подсчитанной суммы в 150 миллионов. Рабкрин без колебаний возложил вину за эту неудачу на Наркомат финансов, преступная снисходительность которого якобы стала изначальной причиной самого появления этой проблемы, а также на организационный недочет: инспекция заключила, что граждане, принятые в состав бригад, не должны были заранее знать о том, в чем будет заключаться их работа, так как из-за слухов, распространившихся перед началом операции, торговцы могли оказаться предупреждены заранее[244]. Действительно, когда операция была в самом разгаре, в торговых кругах ходили слухи о происходящем. Несмотря на большое число мобилизованных для этой операции людей, ночные рейды продолжались в течение недель и даже месяцев, и, согласно московским отчетам, 20 % указанных в списках предпринимателей смогли спрятаться или сбежать[245].

Хотя эти рейды и были направлены против практики уклонения от налогов, это не должно затушевывать их очевидно незаконную природу. Нарком финансов Яковлева признала это в своей записке от 4 февраля 1930 года, направленной в Политбюро, в которой она рекомендовала запретить частные продажи промышленных товаров. После обзора количественных показателей частной торговли за 1928/1929 год она обратилась к кампании по сбору неуплаченных налогов:

…должно быть срочно изменено наше законодательство в смысле усиления репрессии по отношению к неплательщикам налогов и расширения практики конфискации имущества за эти преступления. В настоящий момент это законодательство отражает вчерашний день и построено на основе ограничения роста частного капитала. Можно без колебаний сказать, что вся практика взыскания недоимок за последние месяцы противоречит закону, и прокуратура на месте вынуждена придумывать пути обхода закона. Законы, и Уголовный кодекс в первую очередь, должны быть пересмотрены с точки зрения скорейшего вытеснения частного торгового капитала, а не ограничения его роста[246].

Таким образом, Яковлева может служить первым ярким примером подхода сторонников Сталина к переустройству торговли. В ее случае фоном служила институциональная борьба за власть в то время, когда «настороженность» – характеристика, обычно не используемая для описания Наркомата финансов, – перевешивала сдержанное и бережное отношение к экономическим ресурсам. В то же время предложения Яковлевой отражали существующие перекосы на рынке, бывшие результатом дефицита потребительских товаров. Предлагать крестьянам более высокие цены за кожсырье или другие сельскохозяйственные продукты, так же как и стоять в очереди в государственный текстильный магазин, являясь частным торговцем, само по себе не противоречило закону, однако Яковлева была не единственной, кто трактовал эти действия как нарушение общественного договора периода НЭПа. Старое недоверие к «посредникам» вновь заявило о себе, создав предпосылки для войны на уничтожение против частной торговли.

Одним словом, товарный голод выявил «паразитарную» и «пагубную» сторону частной торговли и заставил усомниться в ее полезности. В дискуссиях по вопросу товарного голода возможность полностью ликвидировать частную торговлю неоднократно упоминалась наряду с идеей большого промышленного рывка. Хотя эти предложения не поддерживались публично ни Сталиным, ни правительством, ни партией до конца десятилетия, вновь проявившийся скептицизм по отношению к идее полезности частной торговли находил отражение во все более обременительных налогах, которыми облагался частный сектор, и в первую очередь в учащающихся и все более серьезных случаях государственного принуждения. Хотя эти новые тенденции в конце концов и разрушили частный сектор, не стоит утверждать, что они явились отступлением от изначальных целей НЭПа. В конце концов, еще в 1923–1924 годах некоторые торговцы стали жертвой внесудебного принуждения, а феномен «торговых пустынь» (районов без каких-либо магазинов) появился в том же году. Для сторонников политики Сталина уничтожение частного предпринимательства в период с 1927 по 1931 год не представляло собой отречения от идеи его полезности, а скорее стало ее кульминацией: с самого начала предполагалось, что польза, приносимая частным сектором, исчерпает себя, как только социалистический сектор «научится торговать».

Для Яковлевой и других обратной стороной переоценки роли частного сектора была их растущая уверенность в государственной и кооперативной торговле. Что заставило Сталина и его соратников поверить, что социалистические торговые сети теперь были способны сами справляться со всем распределением в стране? При обзоре политических дискуссий конца 1920-х можно предположить, что эта уверенность основывалась на ограниченном наборе количественных показателей. Качественные недостатки оставались ярко выраженными и в конце 1920-х годов, однако при рассмотрении этих недостатков представители власти имели склонность все чаще обвинять в них частный сектор, а не социалистические предприятия.

Таблица 4.1. Сравнение розничной торговли частного и социалистического секторов, 1924–1930 годы (в млн рублей по текущим ценам)

Источник: Советская торговля. Статистический сборник: 14.

Первый качественный показатель был довольно простым: какая доля торговли в стране приходилась на частных предпринимателей? Как показывает табл. 4.1, после 1926 года эта доля начала уменьшаться. Однако эти средние показатели не отражали существующих региональных различий. Только в РСФСР, ситуацию в которой особенно интенсивно обсуждали в ходе переговоров на высшем уровне, роль частной торговли в 1928/1929 году варьировались от примерно 5 % в северной и центральной части Европейской России до 38 % в Киргизии.

В целом, согласно разным оценкам, частная торговля играла более важную роль в национальных республиках и регионах РСФСР, а также на Дальнем Востоке[247]. Важно то, что власти делали выводы о способности страны справиться без частной торговли, основываясь на средних всесоюзных и российских показателях, в сочетании с информацией, полученной из Москвы, Ленинграда и нескольких других крупных городов. Очевидно, что такая выборка данных вызывала преувеличенную уверенность в том, что социалистический сектор достаточно компетентен для торговли в восточной и западной перифериях страны, а также в сельской местности по всей стране.

Второй количественный показатель, который убеждал власти в состоятельности государственной и кооперативной торговли, измерял пропорциональный вес социалистического и частного секторов в потреблении домохозяйств. В 1920-х годах было опубликовано множество аналитических работ, рассматривающих бюджеты домохозяйств, в которых содержалась информация о доходах и расходах, о количестве различных товаров, которые покупали граждане, и о каналах, через которые они совершали покупки[248]. Несмотря на некоторые неточности, связанные с субъективной оценкой респондентов, эти работы, безусловно, были важным источником для любого вида анализа потребления или торговли в Советском Союзе, и советские власти рассматривали их именно так.

Что важно и характерно, отчеты, поступающие в правительство в конце 1920-х годов, касались исключительно бюджетов городских жителей и почти исключительно – промышленных рабочих. В соответствии с данными, опубликованными в период с 1922 по 1927 год, эти отчеты показывали растущую долю кооперативов в обеспечении рабочих потребительскими товарами разных секторов по сравнению с частными торговцами (см. табл. 4.2). Политические круги были воодушевлены тем фактом, что в ноябре 1929 года в среднем всего 7,4 % расходов рабочих на непродовольственные товары приходились на частный сектор, а в Ленинграде и Харькове тот же показатель упал ниже 4 %. Даже в республиках и регионах за пределами РСФСР роль частного сектора как источника промышленных товаров для заводских рабочих едва превышала 10 % их расходов на такие товары. Более того, учитывая, что цены на промышленные потребительские товары в частном секторе были в среднем на 66,3 % выше, чем в кооперативных магазинах, это означало, что в реальном выражении (или, как это называют в торговой статистике, в натуральном выражении, как противопоставление объему продаж) лишь 4,6 % из приобретаемых советскими рабочими промтоваров они получали от частных продавцов[249].

Частный сектор продолжал играть существенную роль в потреблении рабочими продовольственных товаров, но даже здесь обследования бюджетов отмечали постепенный спад. В Москве в ноябре 1929 года всего 4,5 % расходов рабочих на продовольствие приходилось на частный рынок (включая крестьян и профессиональных торговцев)[250]. За пределами крупных промышленных центров и в особенности в наиболее плодородных сельскохозяйственных районах на частный рынок все еще приходилось 35 % продовольственных расходов рабочих. Разбивка исследования по продовольственным категориям показала, что на частном рынке городские рабочие почти не покупали хлеб, сахар и соль, но приобретали большую часть фруктов и молока (65 %) и значительную долю овощей (38 %), других молочных продуктов (36 %) и мяса (15 %). Стоит повторно отметить, что эти доли были гораздо выше в южных и восточных районах Советского Союза[251].

Таков был контекст предложения о запрете частной торговли промышленными товарами, которое внесла Яковлева в феврале 1930 года. На основе исследований бюджетов заводских рабочих она и другие представители власти заключили, что частное предпринимательство играет ничтожную роль в снабжении потребителей промышленными товарами и, разумеется, служит в основном для «обесценивания реальных зарплат рабочих».

Таблица 4.2. Частная, кооперативная и государственная торговля как источник товаров для городских рабочих, 1923–1929 годы (данные с ноября)

Источники: [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 87]; ГАРФ. Ф. 374. ОП. 28. Д. 3862. Л. 10–14.

Однако нельзя сказать, что это было главной причиной их беспокойства: тут же автор исследования частной торговли, проводимого Рабкрином с 1928 по 1930 год, призвал правительство расширить продажу ограниченных промышленных товаров «по повышенным ценам (вдвое, втрое и т. д.)»; сахар и некоторые текстильные продукты на момент 1929 года в самом деле были отложены для продаж по более высоким ценам[252].

Факт остается фактом: о состоятельности представителей социалистической торговли правительство судило на основе явно нерепрезентативных источников. В отличие от представителей других социальных групп, заводские рабочие выигрывали от существования системы рабочих кооперативов – этот компонент социалистической торговли функционировал успешнее всего. Что важнее, в 1930 году численность заводских рабочих составляла всего от 10 до 12 миллионов при общей численности населения страны в 157 миллионов человек; они не представляли собой большинство городского населения и тем более большинство русских граждан, они были еще меньшей группой среди узбекского, киргизского и азербайджанского населения, а также других южных и восточных народностей, населявших Советский Союз. Решив устранить частные торговые предприятия, Сталин и его соратники поставили предполагаемые интересы московских рабочих выше, чем реальные интересы крестьян и кустарей по всей стране.

Хотя в конце 1920-х годов были предприняты попытки улучшить состояние государственной и кооперативной торговли, качественные аспекты магазинов социалистического сектора оставляли властям мало поводов для торжества. Несмотря на то что к 1930 году кооперативы привлекали покупателей своими низкими фиксированными ценами, постоянная нехватка товаров сделала эти магазины объектом всеобщих насмешек. Описания кооперативных магазинов, присылаемые в газету «Правда» и сделанные по большей части рядовыми коммунистами, подчеркивали дефицит практически всех товаров, кроме водки и косметики: «Одни пустые полки да флаконы духов» (Мордовия); «В кооперации ничего нет, кроме водки да вина» (Ростов); «Мы имеем в наших магазинах только вина» (Урал)[253]. «Несознательные» рабочие неминуемо заключали, что вина за эти и другие неприятности лежит на советской власти; члены партии винили «частников». Например, один коммунист, работник флагманского универмага анализировал существующие проблемы следующим образом:

«Кто-то» создал мнение, что бери то, что есть, сегодня и бери во что бы то ни стало, потому что на завтра ничего не будет и неизвестно, когда появится, потому что-де, мол, индустриализация. Доходит до боя витрин, выворачивания металлических ограждений, до дикой нечеловеческой давки.

В центральном универмаге (в рознице Мосторга, что на Петровке) из-за буйного напора такого покупателя создается угроза провала 4-го этажа. Публика наглеет весьма определенно и с каждым днем все больше и больше, причем развязывают антагонизм и провоцируют [толпу], создавая напряженную атмосферу, элементы, в первую голову бесспорно занимающиеся перекупкой[254].

Судя по нескольким эпизодам с 1928 по 1930 год, эта «напряженная атмосфера» была не на шутку серьезной. В Новороссийске толпа, собравшаяся перед кооперативным магазином, получившим поставку тканей, стала настолько неуправляемой, что одна покупательница укусила милиционера, а ее товарищи в очереди начали закидывать камнями охранников и штурмовать здание. В Москве покупатели избили продавщицу до бессознательного состояния, а во многих частях страны в очередях постоянно разгорались стычки на национальной почве[255].

Обосновано ли утверждение Ю. Ларина, высказанное им в 1918 году, что

когда вы видите «незначительные недостатки механизма» – например, когда в магазине в Москве есть всего двенадцать пар валенок, и покупателям приходится стоять в очереди на улице в течение двенадцати часов, только чтобы обнаружить на окне объявление, что в магазине всего двенадцать пар,

– источником моральных и организационных недостатков социалистического сектора является «менталитет частного торгового капитала» [Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства 1919: 100]? Даже некоторые члены партии отвечали на этот вопрос отрицательно. В одном городе неподалеку от Коломны, например, корреспондент газеты «Правда» обвинял «недотеп» из кооперативной администрации в «неумелых объявлениях» – пример, поразительно напоминающий о примере Ларина, приведенном за 12 лет до этого. Кооператив повесил объявление о том, что в продаже имеется обувь, и это привело к тому, что «публика» прождала в очереди всю ночь, а утром управляющий просто заменил объявление на другое, в котором говорилось, что обувь не будет продаваться, пока не будет получено «специальное разрешение»[256]. Если в данном случае тлетворное влияние спекулянтов было ни при чем, единственным убедительным объяснением возникновения подобного инцидента для сторонников коммунистов была личная некомпетентность конкретного управляющего кооперативом. К 1926 году В. В. Новожилов шел против общественного мнения, когда толковал повсеместную коррупцию и злоупотребления в государственной и кооперативной торговле как структурные последствия советской ценовой политики [Новожилов 1926: 78]. С этого момента позиция Кремля заключалась в том, что корнем проблем торговли в социалистическом секторе были объявлены именно отдельные лица, в особенности «классово чуждые элементы», а не политика, общие условия или экономические структуры.

Подъем бюрократизма: влияние продовольственного дефицита на систему распределения

Товарный голод вынудил потребителей вернуться к привычкам приобретения промышленных товаров, сложившимся в революционный период. Ожидание в очередях у государственных и кооперативных магазинов вновь стало отнимать у граждан свободное от работы время и определять их ежедневное расписание. Вопреки отказу политического руководства поднять цены, очереди были вызваны не сознательной стратегией управления дефицитными ресурсами, а непреднамеренным следствием их нехватки. Очереди очевидно напоминали о несовершенствах в секторе потребительских товаров и ставили советских чиновников в неловкое положение, заставляя их все чаще чувствовать себя обязанными подчеркивать случайный характер возникновения дефицита. К концу 1920-х годов публицисты если и описывали очереди, то как результат неважного управления магазинами со стороны государственных и кооперативных торговых предприятий; заговорщических попыток спекулянтов захватить большую долю рынка за счет дефицитных товаров; накопления запасов невежественными крестьянами; сбоев в организации снабжения. С этой точки зрения ликвидация очередей, являвшаяся общепризнанной целью, в итоге должна была зависеть не от действия экономических сил, а от рационализации институциональных механизмов, бдительного преследования правонарушителей и просвещения крестьянских масс[257]. Однако в краткосрочной перспективе одними лишь призывами к гражданской добродетели вряд ли можно было покончить со спекуляцией и накопительством, поэтому у чиновников осталось только одно возможное средство борьбы против очередей. Как писал в Политбюро один из представителей Наркомата внешней и внутренней торговли: «Основным средством борьбы с очередями по недостаточным товарам является в наших условиях нормирование их отпуска потребителям, с установлением различных норм снабжения для различных категорий населения»[258]. Ожидалось, что рационирование будет препятствовать накопительству и злоупотреблениям, так как будет ограничено количество дефицитных товаров, отпускаемых каждому покупателю ежедневно.

Необходимость повторной бюрократизации системы распределения ощущалась все острее, по мере того как в 1927–1928 годах стали возникать очереди, вызванные случаями дефицита уже в продовольственном секторе. В период между урожаями 1922 и 1927 годов продукты питания не считались дефицитными, хотя следует уточнить, что эта оценка справедлива только для 1925–1926 и 1926–1927 сельскохозяйственных годов. В первой половине десятилетия голод не был полностью искоренен. Несмотря на то что после урожая 1922 года Всероссийский комитет помощи голодающим (Помгол) был преобразован в Центральную комиссию по борьбе с последствиями голода (Последгол), срочные телеграммы с сообщениями о голоде в некоторых районах Поволжья и Туркестана продолжали поступать до конца 1923 года[259]. Этот голод также не был последним в период НЭПа. Возможно, в 1924/1925 году московские рабочие и сокращали свои запасы еды из-за вновь обретенной уверенности в завтрашнем дне, как полагали правительственные социологи, однако крестьяне северо-западной части России и Центрального сельскохозяйственного региона в том же году были вынуждены потреблять свои зерновые резервы, поскольку больше есть было нечего [Кабо 1928:149–156][260]. К концу зимы 1925 года сельские чиновники в Карелии и в Орловской, Рязанской и Костромской губерниях столкнулись с ежедневными выступлениями крестьян, исчерпавших свои продовольственные запасы, а в Тамбовской губернии, как сообщалось, голодали и остро нуждались в продовольственной помощи от 800 до 900 тысяч человек – почти 30 % населения. Во время этих вспышек голода крестьяне возвращались к привычкам, известным издавна: они употребляли в пищу суррогаты, такие как кора деревьев, трава, лебеда и мякина, забивали скот, просили подаяния у более зажиточных соседей и, наконец, покидали регион в надежде найти условия получше где-то еще[261].

Однако до конца 1927 года дефицит продовольствия оставался в значительной степени региональным явлением. Хорошие условия в одном регионе, особенно в Москве, которая с 1917 года выигрывала от действия мощных центростремительных сил, не гарантировали сытости в другом, однако дефициты продовольствия не ослабляли страну в целом. Парадоксальным образом, несмотря на несоразмерно большую долю разнообразных продовольственных и потребительских товаров, которые приходились на Москву, стремление кремлевских чиновников изучать состояние экономики за пределами собственных кабинетов заставило их почувствовать серьезность ситуации в 1927 году. Столичные рынки продовольственных продуктов потрясла серия вспышек паники среди потребителей, начавшаяся осенью 1926 года из-за нехватки сливочного масла, а вскоре за ними последовали случаи паники из-за соли, мяса, сахара, растительного масла и пшеничной муки. Подготовленные опытом бесконечных очередей за тканями и другими промышленными товарами, некоторые из ближайших соратников Сталина в связи с этими эпизодами начали выступать за повторную бюрократизацию системы продовольственного снабжения.

Еще одним примером движения сталинского правительства в сторону «реконструкции» торговли могут служить действия наркома по военным и морским делам Советского Союза К. Е. Ворошилова. Встревоженный серией вспышек продовольственной паники в столице, произошедших осенью 1927 года, Ворошилов во время паники, поднявшейся из-за муки, послал в Политбюро «срочную» служебную записку «особой секретности»[262]. В самом разгаре была тревога из-за предполагаемой войны, поэтому Ворошилов вполне ожидаемо выдвинул на передний план военные интересы страны:

Последние продовольственные затруднения в Москве, породившие громадные очереди у продуктовых магазинов и преимущественно в рабочих районах, представляют, безусловно, грозное явление. И не только потому, что, взятые сами по себе, эти очереди выражают какие-то серьезные недостатки нашей организации, какие-то значительные просчеты в наших планах, но, главным образом, потому, что легкость, с которой распространяется продовольственная паника, может создать тяжелое положение внутри страны при первом военном осложнении.

Для подготовки записки Ворошилов 1 ноября совершил обход московских кооперативов, в ходе которого он «беседовал с зав. магазинами, расспрашивал продавцов и, наконец, старался сам изучить состав очередей и их настроение». К счастью, он смог сообщить, что настроение «спокойное»: «…не было давки, злобных выкриков, шумного выражения недовольства». Более половины людей в очередях не были членами соответствующего кооператива, но подавляющее большинство проживало неподалеку. Чтобы обойти ограничения, повсеместно касающиеся количества товаров, которые каждый мог купить за раз (шесть килограммов для членов кооператива, три для остальных), они стояли в очереди семьями. Люди, очевидно, запасались впрок: во время кризиса спрос на белую муку взлетел в восемь раз и достиг уровня свыше семи тонн в день.

Ворошилов настаивал на том, что мука не в дефиците: на его взгляд, имела место людская «паника», а не реальный продовольственный «кризис». Все это время в московских магазинах было достаточно запасов ржаной муки и достаточно пшеничной муки для удовлетворения обычных потребительских нужд. Однако дела, вероятно, обстояли так же в феврале 1917 года, когда хлебные бунты в Петрограде привели к свержению монархии. Нет сомнений в том, что Ворошилову был известен прецедент десятилетней давности. Как и в 1917-м, возникновение охваченных паникой очередей в 1927-м стало отражением опасений народа по поводу будущего, в этот раз вызванных газетными сообщениями о плохом урожае в Украине и вездесущими слухами о войне. Ворошилов отвергал такие публикации как необоснованные и возлагал вину за всю эту ситуацию на прессу: «…печать сама сеяла панику, помещая часто непроверенные и просто неверные сведения о недороде пшеницы и о недостатке пшеничной муки». По его предположению, также следовало винить самих граждан в нерациональном запасании мукой.

Впрочем, Ворошилов признавал существование определенных проблем в структуре снабжения, которые требовали принятия ответных политических мер. Примечательной чертой эпизодов паники в Москве было то, что поводом для них послужил дефицит относительно дорогих продовольственных товаров: первосортной пшеничной муки, а не ржаного хлеба или ржаной муки, рафинированного сахара, дорогих сортов масла и мясных отрубов. Размышляя над этим, нарком обнаружил причину беспокойства:

Спрос на сахар-рафинад преимущественно перед сахарным песком, спрос на лучшие сорта мяса и на высшие сорта белой муки в рабочих районах является, с одной стороны, фактом положительным, потому что свидетельствует о росте материального благосостояния масс. Но, с другой стороны, общий экономический уровень не таков, чтобы переходить к питанию высокоценными продуктами. В наших условиях рост потребления крупчатки при низких внутренних ценах ударяет прежде всего по экспорту и является неслыханным видом самой непозволительной расточительности.

Одним из вариантов решения, конечно, было бы позволить ценам абсорбировать избыточный спрос, но Ворошилов не стал обсуждать этот вариант, вместо этого выступив за проведение административных мероприятий, чтобы предоставить центральному правительству более широкий контроль над продовольственным рынком. Эти мероприятия предполагали накопление стратегического запаса основных продуктов питания в крупных городских районах; разработку и внедрение реалистичных стандартов продовольственного потребления; введение всесоюзных стандартов для хлеба и муки и строгого запрета любого производства и сбыта муки сортов, не охваченных этими стандартами; разработку подробных планов продовольственного снабжения в случае войны; наконец, установление фиксированных цен на муку на частном рынке и введение уголовной ответственности для нарушителей. К слову, Ворошилов похвалил заведующих магазинами, которые энергично отреагировали на панику и смогли обслужить покупателей, мобилизовав в отделе муки весь торговый персонал.

Ворошилов не употребил слово рационирование, но трудно представить, как иначе в отсутствие ценовых скачков его «реалистичные стандарты» могли бы отвлечь потребителей от продовольственных продуктов более высокого сорта. Другие рекомендации были недвусмысленными. В них была подчеркнута важность резервов как инструмента государственного вмешательства в работу рынка – тем самым оформлялась господствующая линия советской экономической теории. Этот подход имеет давнюю традицию: как отметил Ричард Роббинс в своем исследовании голода 1891 года в России, правительства с незапамятных времен пытались справляться с продовольственными кризисами и устранять их посредством строительства амбаров [Robbins 1975: 14–15][263]. Учитывая недоверие большевиков к рынку, неудивительно, что строительство амбаров они предпочли альтернативному методу решения продовольственных кризисов, а именно невмешательству в ценообразование в сочетании с льготами. Еще до того как были устранены последние проявления голода 1921–1922 годов, был учрежден первый советский зерновой резерв – постоянный фонд посевного зерна, который назывался «неприкосновенным фондом», или непфондом. В 1926–1927 годах расширение стратегических запасов жизненно важных товаров совпало с ужесточением позиции сталинцев по отношению к частному предпринимательству, а также с их обостряющимся ощущением международной угрозы. В связи с этим был организован второй зерновой резерв, «государственный зерновой фонд», имевший следующие цели: прокормить население в случае голода, обеспечивать потребляющие регионы в периоды временного дефицита, а также дать правительству возможность наполнить рынок в случае резкого повышения цен[264]. В своих рекомендациях Ворошилов указывал на целесообразность создания дополнительных резервов в расчете на возможные военные нужды. Остается неясным, когда именно эта рекомендация была выполнена, но к 1931 году каждые несколько месяцев в бюрократических структурах действительно появлялись «планы мобилизации», а правительство обзавелось резервами всех основных продуктов питания. Сахар и мука, сушеные овощи, бобы и орехи, замороженные и консервированные мясные, рыбные и овощные продукты запасали в каждой губернии и почти в каждом крупном городе в рамках так называемой мобилизации, или «мобфонда», целью которого была поддержка продовольственного снабжения на начальном этапе войны. Региональные партийные руководители могли пользоваться мобфондом, как и другими фондами, находящимся в ведении Комитета резервов СТО, и прибегали к нему (с разрешения СТО или Совнаркома) как к краткосрочному решению в случае кризиса продовольственного снабжения. Нормативные акты предполагали, что эти запасы затем должны быть восполнены в течение месяца[265].

Если сталинский военачальник рекомендовал запасаться резервами на случай возможных военных и экономических потрясений, то органы безопасности в привычной для них манере упирали на репрессии. 29 октября, за три дня до того, как Ворошилов совершил свой обход магазинов, в качестве ответных мер на московскую «мучную панику» собственную докладную записку в правительство отправили заместитель председателя ОГПУ Г. Г. Ягода и начальник Экономического управления ОГПУ Г. Е. Прокофьев. Если Ворошилов возложил ответственность за панику на прессу и потребителей, то Ягода и Прокофьев посчитали проблему с мукой частью более широкого кризиса, в возникновении которого они безоговорочно обвинили частную торговлю. По их мнению, проблема объяснялась «спекуляцией, охватившей наиболее широко заготовительные рынки (мука, растительное масло, кожевенное сырье и полуфабрикаты, шерсть, пряжа и т. д.)». Например, «взвинчивая» заготовительные цены на зерно, частные торговцы делали невозможным выполнение организациями социалистического снабжения своих планов. Ягода и Прокофьев повторили свои доводы в пользу проведения массовой операции против торговцев кожсырьем и заявили, что уже провели «административные мероприятия» малого масштаба на мануфактурном рынке, а также предложили проведение массовых операций против хлеботорговцев. По их ощущению, применение жестких мер против «спекуляции» нельзя было доверить судебной системе, поскольку «суды практически не борются со спекуляцией»; даже «незначительное количество дел», направленных в суды со стороны ОГПУ, ожидало рассмотрения по два-три месяца. Учитывая изменчивость рынка, эти задержки делали бесполезными аресты как инструмент влияния на рыночную ситуацию. Вместо такого «нормального судопроизводства», как было сказано в заключение записки, было необходимо применение «быстрых репрессий, производящих на рынке немедленное оздоровляющее влияние» [Трагедия советской деревни 1999–2000, 1: 100–101].

Представители ОГПУ в конце концов добились своего – равно как и Ворошилов. Широко обсуждаемые «массовые операции» против торговцев кожсырьем проложили путь к более широкому применению репрессий ради решения краткосрочных хозяйственных задач. По мере накопления свидетельств продовольственного кризиса, в конце 1927 года «зерновая операция» обошла в повестке ОГПУ операцию в отношении торговцев кожсырьем и заняла в ней первое место. В последующие месяцы число арестов хлеботорговцев и мельников даже превысило число арестов торговцев кожами, и к апрелю 1928 года в общей сложности их число составило 4930 [Осокина 1999: 54–55; Берелович и др. 1998–2000,2:1035–1036]. Вдобавок к репрессиям против частных торговцев (которых часто определяли как кулаков, особенно мельников и хлеботорговцев)[266] Ягода и Прокофьев подчеркивали необходимость бдительности в отношении коррупции в кооперативах и государственных хозяйственных учреждениях, а также надзора за массовой печатью. Обе рекомендации были учтены. Карательные кампании и показательные судебные разбирательства, конечно, все время сопровождали социалистическую торговлю с 1922 года, однако в следующие несколько лет они заметно усилились[267]. Что касается газет, представление о том, что печать «дезорганизовывала» рынок, спустя два месяца было закреплено в чрезвычайном Постановлении Политбюро «О хлебозаготовках». Это постановление давало Вячеславу Молотову и Анастасу Микояну свободу обеспечить «постановку такой информации в печати о рынке, которая содействовала бы проведению мероприятий, организующих рынок и способствующих изживанию переживаемых затруднений» [Трагедия советской деревни 1999–2000, 1: 111–113]. Заодно это постановление ознаменовало серьезный шаг навстречу откровенной фальсификации сведений с целью мобилизации – по сравнению со смешением подлинной информации и манипуляций, характерных для газет периода НЭПа[268].

Кроме того, чиновники ОГПУ рекомендовали запретить транспортировку дефицитных продуктов и промышленных товаров за пределы Москвы и Московской губернии. Учитывая, что контроль за исполнением такого запрета потребовал бы колоссальных усилий, кажется маловероятным, что он действительно был введен. Как и во время Гражданской войны, ОГПУ пришлось бы размещать «заградительные отряды» перед каждым поездом, следующим из города, а также на каждой крупной дороге, свидетельств чему на данный момент не обнаружено. Тем не менее это предложение отразилось в мероприятиях, которые проводились в последующие пять лет для защиты жителей Москвы (или, точнее, «легальных» жителей Москвы) от чрезвычайных материальных трудностей. Некоторые из этих мер, по описанию Тимоти Колтона, были направлены на «разгрузку» столицы от представителей нежелательных социальных групп, и, следовательно, на сокращение числа людей, нуждающихся в продовольствии: выселение множества торговцев, священников и других жителей, лишенных прав (лишенцев), из муниципального жилья с 1929 по 1931 год; изгнание в ходе кампании паспортизации (с 1932 по 1934 год) кулаков, цыган и других граждан, не соответствующих требованиям для получения разрешения на проживание [Colton 1995: 210–211, 223–225, 270–272][269]. Другие меры, отражавшие обеспокоенность режима общественным мнением, включали в себя попытки наполнить столицу продовольствием и потребительскими товарами во время крупных праздников, первым из которых была годовщина Октябрьской революции, отмечавшаяся уже через неделю после публикации доклада Ворошилова[270].

К концу 1927 года советские лидеры больше не могли отрицать, что имеют дело с продовольственным кризисом, а не обычной «паникой». Основной причиной его был неурожай в крупных районах, производящих муку, приведший к созданию населением запасов и жесткому инфляционному давлению по всей стране, а также вызвавший крупномасштабный голод в Украине[271]. Из-за нежелания открыть советский рынок для импорта зерна и допустить рост продовольственных цен у политического руководства оставались лишь альтернативы, которые сводились в основном к разработке стратегий по увеличению доли продаваемого зерна и по растягиванию доступных запасов продовольствия. Решением первой проблемы стали накопление резервов и репрессии; еще одним будет коллективизация, рассмотрение которой выходит за рамки настоящего исследования. Результатом решения второй дилеммы стало введение классовых пайков, а с ним и восстановление бюрократической системы распределения времен Гражданской войны.

Из второй главы читатели помнят, что распределительная политика военного коммунизма была основана на трех механизмах: контроле цен, который все больше уступал требованиям демонетизации; рационировании, которое все больше разделяло потребителей по приписываемой им государством значимости и социальному классу; и так называемом товарообмене, который все больше терял свои моральные притязания на эквивалентность, поскольку в обмен на зерно государство предлагало крестьянам все меньше товаров. Несмотря на рост антиденежных настроений в связи с особенностями городского распределения товаров, в период с 1928 по 1931 год контроль цен не уступал демонетизации. Другие два механизма не только вновь легли в основу советской распределительной политики, но и в той или иной степени отразили динамику, имевшую место с 1928 по 1921 год. Кроме того, как и во время кризиса предыдущего десятилетия, эта динамика проявилась на фоне нового витка войны с частным сектором и форсированной реорганизации потребительских кооперативов.

Реконструкцию системы социалистического распределения привел в движение изменившийся подход к сельской торговле. Как в 1921 году (и ранее, с 1918 по 1920 год), реакцией партии на продовольственный дефицит стала попытка обойти рынок в предложении, привязав возможности крестьян в потреблении к сдаче ими зерна заготовительным органам. К концу 1927 года эта стратегия стала центральным элементом кампании сбора зерна: от 70 до 80 % доступных запасов промышленных товаров должны были отправляться в регионы с излишками хлеба «за счет оголения городов и нехлебных районов» [Трагедия советской деревни 1999–2000, 1: 111–114]. Не безосновательно трактуя это положение как возобновление товарообмена – стратегии времен военного коммунизма, предполагавшей «обмен» промышленных товаров (очень часто это были пустые обещания промышленных товаров) на изъятое зерно, – местные чиновники закрывали доступ к деревенским базарным площадям и не давали крестьянам совершать покупки в местных магазинах. К февралю со всех концов страны уже поступали жалобы о том, что «в провинции не продают мануфактуру и т. п. на деньги, а только на хлеб»[272]. Тем временем крестьяне подвергались незаконным обыскам, конфискациям зерна и другим «чрезвычайным мерам», которые неизбежно осуждались постфактум, но повторялись во время следующего заготовительного сезона. На этом фоне процветали слухи. Крестьяне справедливо подозревали, что НЭП подошел к концу [Савельев, Поскребышев 1931: 461–465, особ. 465; Carr, Davies 1969, 1: 3-105; Lewin 1985а].

Как и в 1921 году, обмен зерна на промышленные товары не опирался на коллективный подход, лежащий в основе первых кампаний товарообмена, а осуществлялся в индивидуальном порядке. Однако в последующие несколько лет коллективизация фактически обеспечила закрепление и преобладание модели военного коммунизма. Идея коллективной ответственности вновь возникает в изданных в мае 1932 года постановлениях о рынке, которые разрешали крестьянам торговать на рынке только в случае, если весь их район выполнил квоты по заготовкам. Она также проявлялась в районах, пораженных голодом в 1932–1933 годах, где доступ к рынку был заблокирован целым деревням, пока не были выполнены квоты, а кооперативам запрещалось поставлять товары в магазины в этих деревнях [Fitzpatrick 1994: 76–77; Penner 1998]. Уже в 1929 году каждой губернии и городу вновь была приписана норма потребления, согласно которой будут рассчитываться их потребности и будет отправляться соответствующее количество товаров. И вновь в конкуренции за промышленные товары выигрывали регионы с излишками зерна – наряду с Москвой, Ленинградом и промышленно развитым Донбассом [Davies 1989: 291].

Возрождение товарообмена отражало усиливающееся чувство безысходности, которое испытывали власти, видя состояние экономики в конце 1920-х годов. Осуществление этой стратегии базировалось на выполнении двух условий: на наличии у заготовительных органов значительных запасов желаемых промтоваров и неспособности крестьян заключать более выгодные сделки на стороне. Ни одно из этих условий не выполнялось во время Гражданской войны, невыполнимы они были и сейчас. Массовые операции ОГПУ против хлеботорговцев, вылившиеся впоследствии в «раскулачивание», могли снизить конкурентоспособность частного сектора на рынках заготовок, но полное искоренение частных торговцев было маловероятным. Более того, отсутствовали механизмы, которые могли бы не позволить крестьянам приобретать промышленные товары самостоятельно.

С другой стороны, состояние государственных финансов и институтов к концу НЭПа было значительно лучше, чем в его начале, и властям удалось упорядочить процедуру товарообмена: в декабре 1927 года потребительские товары перенаправлялись в хлебные регионы на основе чрезвычайных постановлений, но в последующие несколько лет эта практика была урегулирована. В конце 1929 года плановики уже были в состоянии выделять запасы для городских районов, сельских регионов, производящих зерно, и нехлебных сельских регионов на весь осенне-зимний квартал [Davies 1989: 286][273]. Через год поставки в деревни, осуществляемые поздней осенью, были полностью интегрированы в плановую экономику и получили новое название – стимулирование. Отныне каждый год во время сбора урожая баланс снабжения немного смещался в сторону деревни, поскольку крупные поставки «сельского ассортимента» промтоваров – сахара, махорки, трикотажного нижнего белья, шерстяных платков, валенок, тяжелой обуви, недорогого ситца, керосина, хозяйственного мыла, гвоздей, листового стекла и сельскохозяйственных орудий – отправлялись в деревни в качестве стимула для увеличения сельскохозяйственных поставок. В попытке как можно теснее привязать крестьянское потребление к официальной продаже зерна, некоторые из этих поставок присуждались в качестве награды за выполнение и перевыполнение плана на усмотрение местных партийных органов [Савельев, Поскребышев 1931: 803–805; Нейман 1935: 174–175][274].

Однако большая часть полученных из города товаров продавалась через деревенские кооперативы всем, кто мог предъявить свидетельство выполнения квот на снабжение, если только населенный пункт не отставал настолько сильно, чтобы спровоцировать запрет на продажи по всей деревне. Цены устанавливались на крайне высоком уровне. С 1929 по 1931 год Совнарком периодически выпускал распоряжения взимать доплату в размере от 25 до 33 % за продаваемые в сельской местности товары, и к 1932 году, по оценке Малафеева, в деревенских магазинах цены на основные потребительские товары в среднем были на 39 % выше, чем в городских[275]. Таким образом, несмотря на то что, по официальным данным, 1930 год считается рекордным в отношении доли, которую занимала сельская местность в розничном сбыте социалистического сектора, а 1935 год отмечается как год двадцатилетнего минимума, при рассмотрении тенденций движения цен становится очевидно, что процент товаров, продаваемых в сельской местности, снизился после 1928 года и достиг нижнего значения в 1932–1933 годах [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 21][276]. Это едва ли удивительно, учитывая разрушение деревенского животноводческого хозяйства, голод, сопротивление крестьян и низкую эффективность коллективных хозяйств.

В сравнении с товарообменом времен военного коммунизма сталинская политика стимулирования была более систематической, и для ее осуществления имелось более значительное (хотя все равно недостаточное) количество потребительских товаров.

Рис. 2. Очередь за водкой в небольшом городе, начало 1930-х годов. Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

В остальном отличительной чертой стимулирования начала 1930-х годов стала опора на продажу водки, что было результатом намеренной и успешной политики «выжимания» ресурсов из крестьян не только путем осуществления заготовок по ценам ниже рыночных, но и через использование их пристрастия к алкоголю. По инициативе органов экономического планирования производство водки было негласно расширено с 22,4 миллионов бочек в 1926 году до 65 миллионов в 1931 году. После этого года абсолютное количество производимой водки выровнялось, однако прибыли от ее реализации продолжали расти со сменяющими друг друга скачками цен. К 1932 году водка стала двигателем советской экономики: 19,4 % в государственной и кооперативной торговле составляла государственная монополия на водку, на которую приходились невероятные 33–39 % всех розничных продаж в сельской местности; в следующем году прибыли от водки обеспечили одну пятую бюджета центрального правительства[277]. Тракторы, удобрения и металлические изделия оставались в дефиците, швейные машинки, к которым в дореволюционный период проявляли большое внимание сельские и городские потребители, в начале 1930-х годов были в деревне совершенно недоступны, однако плановики обеспечивали бесперебойное снабжение водкой даже самых отдаленных уголков Советского Союза. Для 1930-х годов эта концепция была не нова: Сталин уже предлагал такой курс в 1923 году, и отказался от этой идеи через несколько месяцев, когда экономическое положение улучшилось. Согласно одной его служебной записке,

Я никогда не скрывал того факта, что свободная торговля алкоголем, несомненно, представляет собой политический минус (моральные причитания на этот счет я и тогда считал, и продолжаю считать излишними), но я считал, что, вместе с тем, этот минус мог бы компенсироваться экономическим плюсом[278].

Это, очевидно, стало манифестом плановиков в период с 1931 по 1933 год.

Неурожай 1927/1928 года оказался достаточно суровым, чтобы в городах вновь ввели меры по нормированию хлеба и других продовольственных продуктов. Кооперативы уже ограничили количество поставляемой ткани, металлических изделий и других дефицитных промтоваров, которые они отпускали одному покупателю за один раз; по мере обострения продовольственного кризиса естественным шагом было распространение тех же мер на хлеб, муку и зерновые продукты. Ограничения на продажу «в одни руки» были введены в Москве во время «мучной паники» 1927 года, а в начале 1928 года – в других частях страны[279]. За этим, естественно, последовало повторное введение хлебных карточек (рис. 3).

Рис. 3. Продажа хлеба по карточкам, Москва, 1929 г.

Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

Учитывая уже широко распространившееся ощущение кризиса, ограничения на отпуск товаров в одни руки не были так эффективны для контроля за движением товаров, как карточки: покупатели могли купить больше, если занимали очередь повторно, и в результате ограничения в основном приводили к удлинению очередей. Проблему могли решить продовольственные карточки, хоть и с неминуемыми издержками: как знали чиновники из опыта 1917–1922 годов, дополнительный уровень учета, свойственный системам рационирования, вынуждал местные органы самоуправления и кооперативы нанимать целый контингент работников для проверки и контроля карточек. Невзирая на это, в мае 1928 года в Омске, центре зернопроизводящего региона Западной Сибири, начали выпускать карточки на хлеб и муку, а в начале лета за ним последовали города украинской житницы – Одесса, Мариуполь, Херсон, Киев и Днепропетровск[280]. К концу 1929 года карточки были введены в большинстве крупных городов страны.

Как и в 1918–1919 годах, дефицит продовольствия создал условия для столкновения между партией и кооперативами. Еще с тех пор, как в декабре 1923 года были восстановлены членские взносы, выборные правления кооперативов воспринимали себя как хранителей интересов пайщиков. Когда дефицит стал сказываться на деятельности потребительских кооперативов, они попытались защитить снабжение своих основных избирателей, давая право членам кооперативов покупать больше, чем сторонним покупателям. Однако как только были введены ограничения, вновь дало о себе знать давнее недоверие большевиков к кооперативам. В одном исследовании сельских кооперативов, проведенном в 1928 году, было показано, что представители кулацких домохозяйств становились членами кооперативов в два раза чаще, чем представители домохозяйств крестьян-бедняков, в то время как в городах несоразмерно большое количество мест в кооперативных правлениях занимали независимые профессиональные работники и торговцы [Дмитренко и др. 1978:255–256]. В свете этой информации коммунисты считали недопустимым, чтобы хлебные квоты связывались с социально отсталым явлением разделения на членов и нечленов кооперативов. Народный комиссар внешней и внутренней торговли Микоян подчеркивал эту ситуацию в 1928 году в докладе Центросоюзу: «Почему мы должны осуществлять поставки всем 100 процентам населения? Почему мы должны снабжать нэпманов? Простейший способ – установить норму, продуктовую карточку»[281]. По данным за июль 1929 года, Комиссариат торговли запретил магазинам социалистического сектора продажу любых продовольственных и основных промышленных товаров «нетрудовому» населению (торговцам, кулакам, независимым профессиональным работникам, священникам и т. д.), если только у государства не было монополии – в этом случае представители указанных групп населения могли покупать эти товары в уменьшенном объеме и по повышенным ценам [Davies 1989: 289].

Этот запрет, как и многие другие постановления, изданные в разгар коллективизации, в конечном итоге был смягчен. В мае 1930 года Центросоюз получил разрешение на восстановление определенных привилегий для членов кооперативов в противовес нечленам, но только в том случае, если соблюдение этих привилегий не сказывалось на основных продовольственных нормах [Савельев, Поскребышев 1931:701–703]. Однако с 1928 по 1931 год основной тенденцией развития советского распределения было движение в сторону централизации, систематизации и в то же время социальной дифференциации прав на потребление на условиях, определяемых государством[282]. В 1929 году один город за другим включался в централизованную систему снабжения, охватывающую все более широкий спектр продуктов. Помимо самого необходимого (хлеб, мука, злаковое зерно, мясо, сливочное и растительное масло, сахар и чай), Наркомат торговли взял под контроль промышленные товары, пользующиеся самым высоким спросом (белье, хлопок, шерстяные ткани, готовая одежда, обувь, табак и мыло) [Hubbard 1938:108–109; Davies 1989: 291]. Импровизированные системы нормирования, введенные отдельными муниципалитетами, постепенно превратились в единую национальную систему рационирования как продовольственных, так и промышленных товаров. В расширяющийся список подлежащих рационированию продуктов питания были включены яйца, овощи, яблоки и груши. Для индивидуального потребления разных категорий продуктов питания были введены ежедневные и ежемесячные национальные «нормы». На смену продовольственным карточкам на индивидуальные продукты питания пришли комплексные заборные книжки от местных советов; они, в свою очередь, вскоре были заменены национальными продовольственными книжками, которые выпускал Центросоюз [Davies 1989:295–297]. В итоге вся система оказалась под надзором Наркомата торговли, который был переименован в Наркомат снабжения, что должно было отразить нерыночную природу преобразованной экономики.

В процессе централизации возобладал принцип классового пайка времен Гражданской войны. Как и в период с 1918 по 1921 год, основной целью рационирования было обеспечение товарами городских рабочих и государственных чиновников, а также армии (хотя и в гораздо меньших объемах, чем в 1918 году) и растущего контингента сотрудников служб безопасности[283]. Жители городов вновь были классифицированы согласно их профессиональному статусу, и «рабочим» (в том числе инженерам, специалистам и управленцам, занятым на шахтах, заводах и других производственных предприятиях) выделялось примерно вдвое больше продуктов питания, чем служащим и взрослым иждивенцам. По сравнению с классовыми пайками революционного периода эта схема классификации выглядит, на первый взгляд, менее точно дифференцированной. Средний уровень увеличения пайка для работников, занятых ручным трудом (150 % от нормы городских служащих), был приведен к более высокому уровню в 200 %, а минимальный, «буржуазный», паек (50 % от нормы) был вовсе исключен. Однако эту разницу в большей степени следует считать воображаемой, а не реальной, поскольку рабочие, трудящиеся на производстве, связанном с опасностью для здоровья и жизни, или на исключительно ответственных должностях, получили право на добавки, а исключение буржуазного пайка было проявлением общей тенденции к отрицанию существования в СССР буржуазных групп населения.

Реальным новшеством системы рационирования конца 1930-х годов стала формальная подстройка уровней пайков под экономическое и политическое значение определенных предприятий и городов. В 1919-1920-х годах это происходило от раза к разу, когда профсоюзы лоббировали статус «тяжелого ручного труда», а управляющие фабриками пытались получить армейское снабжение. В начале 1930-х годов СТО подготовил всеобъемлющий ранжированный список городов, регионов и отраслей – подобно тому, как сельскохозяйственным регионам присваивались нормы потребления промтоваров. Было составлено четыре списка советских городов и производственных объектов от самых приоритетных столичных регионов и оборонных предприятий «особого списка» до низкоприоритетных малых городов, фабрик потребительских товаров и сельскохозяйственных концернов «третьего списка». Включенным в «особый» и «первый» списки полагались не только более крупные порции: продуктовые карточки для них охватывали большее количество продуктов питания и потребительских товаров, которые выделялись не из местных запасов, а из снабжения центрального правительства. Как и в годы Гражданской войны, обязательства по снабжению этих объектов выполнялись в порядке приоритета, поэтому потребители, включенные в эти списки, имели более высокие шансы на фактическое получение выделенных им пайков. Когда запасы истощались, свои пайки обычно теряли иждивенцы из всех категорий, а также рабочие и сотрудники из второго и третьего списков. Вся эта система закрепляла правило, которое позже будет узаконено в «Сталинской конституции» 1936 года: не «от каждого по способностям, каждому – по потребностям», как писал Карл Маркс, а «каждому – по его труду».

Бюрократизация системы распределения обнаруживала уже знакомую закономерность, вновь выявляя противоречащие друг другу тенденции в рамках экономической и политической культуры социализма. Если дефициты конца 1920-х годов заставляли граждан возвращаться к кризисной модели потребления, то советских чиновников они заставляли возвращаться к кризисной модели экономического управления. Первой реакцией, проявившейся еще в 1923 году, было ограничение цен, второй стала монополизация снабжения, третьей – объявление войны частному сектору, а четвертой – выделение товаров потребителям на основе их полезности для государства. Как и во время Гражданской войны, большинство руководивших экономической политикой понимало каждое такое действие как ограничение, продиктованное необходимостью. В конце концов они не могли дать крестьянам поставить под угрозу проведение индустриализации и позволить, чтобы последние жизненно важные запасы достались нэпманам и другим «недостойным» потребителям[284].

Однако как только реконструкция экономики была запущена, она стала подстегивать бескомпромиссных партийцев насаждать бюрократические меры утопического размаха. Революционер и советский экономист Ю. Ларин воспользовался этой возможностью и переиздал в виде книги серию статей, написанных им в 1915–1916 годах. Во введении к этому изданию он, высоко оценивая организационные новшества, которые ввел в Германии во время войны Вальтер Ратенау, как пример тотально планируемой, тотально мобилизованной, тотально рационализованной экономики, обратился к германскому и советскому «военному коммунизму» как ленинской идее «высшей стадии организации» [Ларин 1928]. В советской прессе 1929–1930 годов муссировались темы, напоминающие «Азбуку коммунизма»: журналисты провозглашали «переход к безденежной экономике» как реализации утопического коммунизма, а в редакционных статьях превозносилось справедливое распределение товаров, которое «социалистическая реструктуризация страны» наконец «сделала возможным»[285]. Словом, бюрократизация все еще находила идеологический и психологический отклик у значительного числа представителей политических кругов. Несмотря на то что реконструкция была спровоцирована кризисом, а не мотивирована благополучием, благодаря ей тщательно рационализованная экономика теперь казалась возможной, что усилило порыв ее архитекторов к бюрократизации.

В результате ситуация была доведена до абсурда и бюрократизация стала неуправляемой. К 1930 году высшие политические органы советского правительства – Совнарком, СТО, Центральный комитет Коммунистической партии – захлестнула бумажная волокита, связанная с вопросами потребительских прав. Буквально утопая в запросах на увеличение пайков для предприятий, регионов и профессиональных групп, эти органы оказались вовлечены в процесс решения каждой мелочи, например, вопроса о том, являются ли условия труда строителей метро «физически вредными»; имеют ли право «восточные торговцы» (главным образом персы и китайцы) получать пайки и в каком размере; следует ли сотрудникам домов отдыха получать еду в кафетериях вместе с их высокопоставленными гостями; как должны снабжаться переселенные кулаки, ученые и дети в пионерских лагерях; заслуживают ли какие-либо подгруппы пайков более высокого качества, чем определено нормой для группы и многое другое[286]. Как мечтали такие архибюрократы революционного периода, как Л. Крицман, «анархия снабжения» в неменьшей степени, чем «анархия распределения», была наконец заменена «сознательным определением потребностей». Однако ценой этого стал паралич центрального правительства как раз в тот момент, когда оно стало отвечать за подавляющее большинство аспектов экономической жизни страны.

Разгул бюрократизма с неизбежностью вызывал обратную реакцию, как и в 1921 году. Во-первых, экономический кризис продолжал усиливаться; во-вторых, политическое руководство вновь было уверено, что «вопрос власти» уже решен. В статье Сталина «Головокружение от успехов», опубликованной в 1930 году, был обозначен осторожный шаг в сторону отхода от военного коммунизма как экономической модели. Принудительное закрытие базаров вдруг было объявлено недопустимым, а местным комитетам партии поручили способствовать торговой деятельности крестьян на рынке. Спустя два месяца в Центральном комитете раскритиковали потребительские кооперативы за «бюрократизацию» и «неумение торговать» [Савельев, Поскребышев 1931: 701–703]. Реформы следующих нескольких лет были подробно проанализированы Р. У. Дэвисом. В мае 1931 года карточки на промышленные товары были внезапно отменены в пользу ограничений на отпуск товаров в одни руки, через десять месяцев ту же меру распространили и на большинство продуктов питания. Затем руководство урезало число граждан, имеющих право на пайки по второму и третьему спискам. Хотя централизованная система рационирования была полностью упразднена только в 1935 году, реформы планирования, снабжения и государственного финансирования в 1931–1932 годах стали такими масштабными, что вызывали сравнения с 1921 годом [Там же: 845–848; Davies 1996: 58–64, 94–97, 206–208].

При этом социальная дискриминация, лежащая в основе системы, существенно не изменилась. Реформы 1931 года возродили институт «особого снабжения» времен военного коммунизма, согласно которому военный персонал высокого ранга, служащие центрального госаппарата, высокопоставленные сотрудники ОГПУ и «мобработники», приписанные к каждому экономическому ведомству для подготовки к войне, должны были получать пайки уровня рабочих, включенных в особый список, а также значительные добавки как к продуктам питания, так и к промтоварам[287]. Члены номенклатурных элит, наиболее значимые партийные, государственные и промышленные лидеры в каждой области и районе имели те же льготы, что и члены Академии наук СССР, дореволюционные политзаключенные, «персональные пенсионеры» и бывшие члены Красной гвардии[288]. В теории в каждом пайке должно было указываться 20 ведущих граждан вместе с одним-двумя родственниками – в сумме до 50 потребителей – которые затем прикреплялись к специальным магазинам и получали доступ к льготным товарам[289]. На практике состав номенклатуры, уже разросшийся по сравнению с революционным периодом, за последующие несколько лет раздулся еще больше. Через два года только в Москве число людей, прикрепленных к специальным магазинам, выросло с 2300 чиновников и их родственников до 14 000 домохозяйств. В то же время росло и качество, и количество товаров, выдаваемых представителям высшего эшелона. К 1934 году руководство армией на Дальнем Востоке получало по субсидированным ставкам шубы, шелковую и льняную одежду, велосипеды, проигрыватели пластинок и швейные машинки[290].

Из-за централизованного распределения находящиеся на другом конце спектра частные торговцы, священники, бывшие царские жандармы и другие «классовые враги» оказались выброшены на свободный рынок в момент, когда они были отрезаны от источника доходов. Для немногочисленных зажиточных нэпманов, которым удалось избежать ареста, это было достаточно болезненно. Для подвергшихся экспроприации владельцев небольших магазинов это фактически означало обнищание, если только они не могли заработать на рынке или рассчитывать, что с продовольствием им помогут более обеспеченные родственники[291]. Не была забыта и этническая подоплека классовой борьбы революционного периода, поскольку на протяжении 1920-х годов среди частных торговцев евреи продолжали составлять большинство. В некоторых регионах бывшей черты оседлости политика раскулачивания была фактически направлена исключительно против них. Местные чиновники часто составляли списки кулаков из существующих списков «лишенцев» – людей, которым в силу их класса или профессии отказывалось в гражданских правах. В Западной области (в Белоруссии, безусловно, ситуация мало чем отличалась) до 80 % имен в этих списках были именами торговцев-евреев – число совершенно неприемлемое для представителей коммунистических убеждений, а в определенных районах целых 45 % представителей еврейского населения были лишены прав и, таким образом, подлежали раскулачиванию. Последовали уточнения: в начале 1930 года Западная область получила специальное послабление для торговцев-евреев, принимая во внимание «традиции многовекового угнетения» еврейского народа со стороны царского правительства, наложившие «след на психологию национальных меньшинств». Предполагалось, что евреи пройдут коллективизацию и получат землю, а городским мелким торговцам разрешат войти в кооперативы и, таким образом, получить право на снабжение пайками. К 1932 году некоторые подвергшиеся «неправильному раскулачиванию» торговцы-евреи были реабилитированы. Однако в других аспектах у этой политики было мало положительных результатов: еврейские колхозы были немногочисленны и слабы, еврейское население в основном голодало и подвергалось притеснениям[292].

Аналогичным образом добывать себе пропитание были вынуждены и крестьяне. С 1928 по 1931 год неурожай, коллективизация, раскулачивание и необоснованно высокие заготовительные квоты приводили к тому, что крестьяне, в том числе жители главных сельскохозяйственных регионов, оказывались самой уязвимой категорией населения. Органы центрального снабжения были завалены докладами о продовольственных дефицитах, вызванных голодом заболеваниях, потреблении пищевых суррогатов, народных волнениях из-за продовольственного снабжения и случаях голодной смерти в сельских районах, и не только во время вновь случившегося в 1932–1933 году голода в Украине. В телеграммах, составленных охваченными паникой партийными лидерами Казахстана и Восточной Сибири, сообщалось о ситуациях голода ежегодно с 1929 по 1933 год. Это часто совпадало с докладами ОГПУ о «негативном отношении» народа, возникающем из-за «сложностей» с продовольственным снабжением, – формулировками, будто взятыми из документов времен Гражданской войны[293]. Другие регионы переживали голод один или два раза, большинство в 1929 или в 1930 и 1933 годах. В реакции центра на эти заявления обычно выражалось больше обеспокоенности «политической ситуацией», чем страданиями советских крестьян. Как и в периоды с 1918 по 1920, с 1921 по 1922 и с 1924 по 1925 год, нежелание руководства перенаправить снабжение в деревню с 1928 по 1933 год показывает: предполагалось, что жизнями крестьян можно пренебречь. По сравнению с оперативной реакцией Политбюро на очереди в Москве, где ситуация была далека от опасной для жизни, неспособность облегчить последствия голода в деревне указывает на второй коренной изъян бюрократизированной системы, помимо собственно бюрократизма: на близорукость, или чрезмерную зацикленность руководства на положении дел в непосредственной близости от себя.

Корпоративизм на службе плана

Система рационирования вводилась как чрезвычайная мера, однако когда она уже функционировала, власти стремились использовать ее в интересах рационализации. Посредством устранения «спекулянтов»-посредников, ограничения цен и привязки прав на потребление к месту жительства и месту работы граждан система централизованного распределения направляла дефицитные ресурсы к советским потребителям в порядке их значимости для нужд индустриализации. Стоит ли говорить, что система работала не совсем так, как планировали ее архитекторы. Прежде всего она пошатнулась в аспекте отношений с крестьянством: оказалось, что крестьяне нуждаются в большем объеме продовольствия, чем предполагалось ранее, а коллективизация привела не к скачку вперед в сельскохозяйственном производстве, а обернулась серьезным шагом назад. Кроме того, для обеспечения функционирования бюрократизированной экономики советским лидерам приходилось полагаться на сотрудничество с местными чиновниками, чьи методы, мотивы и доступ к ресурсам не совпадали с политикой центра так же часто, как и совпадали. Местные исполнительные органы часто в одностороннем порядке либо сокращали нормы, поскольку им не удавалось осуществить запланированных поставок продовольствия, либо увеличивали их, чтобы успокоить народные волнения[294]. Если рассматривать ситуацию в регионах, осуществление плановой экономики было не меньше похоже на импровизацию, чем на выполнение плана.

Управление снабжением в Советском Союзе вполне можно охарактеризовать на примере инцидента, произошедшего в черноморском порту Николаеве в первые месяцы голода 1932–1933 годов. Несмотря на то что синдикаты не могли законно выдавать дефицитные товары без официального приказа, начальник снабжения Николаева оказывал давление на директора одного из мясных синдикатов, по три-четыре часа в день держа его в кабинете, угрожая и требуя выдачи мяса в течение нескольких дней подряд. Такие методы ни к чему не привели, и тогда городской совет вызвал милицию и забрал мясо силой. Директор мясного синдиката Решетников обратился с жалобой в бюро, созданное для расследования случаев превышения полномочий, но безрезультатно. Городские власти использовали свои связи и в итоге задним числом получили от украинского треста приказ, утверждающий «раннюю выдачу снабжения»[295].

Как видно из этого примера, несмотря на то что бюрократизация системы рационирования и снабжения консолидировала политику планирования в центре, влияние этой системы на местные власти, на чьи плечи возлагалось ее исполнение, очень часто давало обратные результаты. Как и в 1920 году, когда Рыков сетовал на «собственническую психологию» представителей местной власти, плановая экономика периода индустриализации произвела на свет стиль управления, прямо противоречащий принципам, ее породившим. В рамках системы рационирования расширилась ответственность местных исполнительных органов за продовольственное снабжение населения, относящегося к их юрисдикции. В то же время, поскольку очевидной целью системы было замещение «анархии» рынка сознательным управлением на основе плана, бюрократизация системы распределения урезала официальные полномочия местных властей по обеспечению своего населенного пункта снабжением. Нередко из-за этого затруднения они прибегали к неофициальным методам. Подобно планированию в промышленном секторе, рационирование привело к введению парадоксальной системы, в рамках которой центр выделял ресурсы, но от местных исполнительных органов, тем не менее, требовалось их заготавливать[296]. Таким образом, в противовес «науке планирования», царившей в Москве, на местном и губернском уровне система рационирования поощряла политическую культуру, основанную на искусстве заготовления продовольствия.

Другой заметный элемент распределительной политики – стратификация граждан по их потребительским правам – был с одобрением принят на местном уровне. Система рационирования возлагала на управленцев ответственность за снабжение жителей соответствующей административной единицы, но местные исполнительные органы имели основание сделать вывод о том, что они не в равной степени ответственны за благополучие всех граждан. Воспринимая списки пайков как указание начальства на разную степень значимости их получателей, местные власти обычно увеличивали неравенство в снабжении между группами населения, находящимися в начале и конце этих списков. Эта тенденция усугублялась тем, что на верхних ступеньках лестницы снабжения находились сами представители местной элиты: члены руководящих органов и их коллеги в социальных и политических кругах. Учитывая, что их собственные привилегии были закреплены государственной распределительной политикой, многие местные руководители, естественно, с особенным рвением посвящали себя снабжению верхушки общественной иерархии.

Отклонения в распределительной системе, ставшие результатом пристрастий местных властей, подвергались громогласной критике в прессе начала 1930-х годов, однако центр никак не выступал против инициатив местных властей. Более того, Сталин и его соратники были заинтересованы в том, чтобы, насколько это возможно, возложить бремя снабжения на плечи исполнительных органов местного уровня. Урок 1921 года заключался в том, что даже в социалистической экономике требуется использовать личную инициативу. Задача снова заключалась в задействовании этой инициативы ради выполнения установленных центром задач – прежде всего проведения индустриализации – несмотря на то что события 1927–1928 годов заставили сделать противоположные выводы, указав на опасность использования частного сельского хозяйства, промышленности и торговли, в результате чего политическое руководство стало еще более зависимым от инициаторов активности внутри социалистической бюрократической системы. Политика военного коммунизма предполагала использование двух средств. Во-первых, несмотря на то что выделение гражданского продовольственного снабжения «планировалось» на основе четырех базовых пайковых списков, сталинское руководство сохранило элемент личного усмотрения в вопросе классификации городов и фабрик и оставляло местным властям возможность убедить центр в чрезвычайной важности той или иной местной группы. И преимущества, и недостатки такой системы были известны еще со времен Гражданской войны. Что касается минусов, из-за этой системы правительственные учреждения были завалены прошениями о переводе в другой пайковый список, верхняя часть иерархии снабжения раздувалась, а обнаруживать «мертвые души» становилось сложнее. Что касается плюсов, то отдельные решения по каждому случаю позволяли центральным чиновникам оперативно реагировать на кризисные ситуации и пересматривать иерархию снабжения в соответствии с изменениями потребностей регионов и секторов.

Негласно поощряемые дискреционными процедурами, местные чиновники усердно выступали за улучшение снабжения. Централизованная система открыла новые каналы коммуникации с властями высшей инстанции, и мало кто из партийных секретарей и директоров фабрик не пользовался такими возможностями. В итоге на решения властей о назначении снабжения оказывалось сильное давление снизу. Трудности, приписываемые определенным профессиональным и региональным категориям населения, были вполне правдоподобны; соответственно, пользующиеся привилегиями сегменты системы рационирования расширялись, как и в революционный период, чтобы удовлетворить требования множества заявителей. За первые несколько лет действия системы центрального рационирования действительный состав пайковых списков обыкновенно превышал плановую численность соответствующего населения, а их контингент переутверждался на более высоком уровне – пока сама система не разрослась с 26 миллионов человек (в 1930 году) до 40,3 миллиона (в 1932 году) [Нейман 1935: 176]. Значительная часть этого расширения происходила в более приоритетных списках, что приводило к цепной реакции: с одновременным увеличением численности высокоприоритетных пайковых групп и сокращением общего объема продовольственного снабжения центр ввел дополнительное разграничение в верхней части иерархии, «список 150» самых высокоприоритетных оборонных предприятий, которым полагалось снабжение прямо из центра, в обход региональных органов[297].

Сильнее, чем процесс рассмотрения бесчисленных прошений, центральным органам планирования досаждал феномен «мертвых душ». Поскольку объем снабжения, поставляемого на каждое предприятие или в каждый город, определялся механическим умножением числа людей, находящихся в каждой пайковой категории, на количество товаров, выделяемых на каждого, местные исполнительные органы вели переговоры с центром о размере своего «контингента» и о пайковых списках, по которым будет рассчитан объем снабжения. Каждый местный орган надеялся, что утвержденный контингент будет превышать количество людей, которых нужно прокормить. На фабриках излишки служили подушкой безопасности на случай незапланированного сокращения снабжения и использовались как поощрение для работников, которых перспектива улучшения пайка могла побудить работать больше или оставаться на производстве дольше. Соответственно, управленцы набивали свои списки, как говорили в революционный период, «мертвыми душами»: именами прогульщиков и регулярно опаздывающих работников, уже лишенных пайков; бывших работников; покойных родственников; иждивенцев[298]. У нас нет возможности установить, насколько распространено было это явление, но оно определенно было массовым: в 1932 году в пайковых реестрах шести уральских фабрик значилось 10 495 «мертвых душ», а в 1931 году «мертвые души» составляли треть контингента московской фабрики «Красный Октябрь», насчитывающего 24 000 человек[299]. Как помнят читатели, в период действия политики военного коммунизма явление «мертвых душ» достигло колоссальных масштабов: как сообщалось, в 1920 году на их долю приходилось примерно 40 % всех продовольственных пайков.

Помимо гибкого подхода к распределению классовых пайков, политика военного коммунизма указала на второй метод учета местных интересов ради стремления к высокой производительности: вовлечение фабрик напрямую в заготовки и распределение продовольствия. Как и в ситуации с прошениями, вовлечение фабрик в процесс продовольственного снабжения имеет сложную историю. Фабричные продовольственные заградотряды снабжали рабочих дополнительной пищей, однако снижали производительность, поскольку участие в них отвлекало рабочих от прямых обязанностей. Единственным безоговорочно успешным аспектом снабжения на рабочих местах была организация кафетериев, которые для многих стали основным источником питания в период с 1919 по 1921 год. Однако в 1920-х годах сеть фабричных столовых сократилась из-за нехватки посетителей. Ученые-социалисты приписывали этот сдвиг высоким ценам на питание вне дома, а не предпочтению домашней пищи [Кабо 1928: 34, 54, 62–63, passim, 149–156; Бюджеты рабочих и служащих 1929:44]. Если бы фабрики могли предоставлять доступное по цене питание по месту работы, вероятность опозданий и прогулов после обеденных перерывов определенно снизилась бы, моральный дух повысился, а работники реже меняли бы место занятости. В 1930 году, во время краткосрочного увлечения властей политикой военного коммунизма, столовым даже приписали идеологическое значение «первого условия» для осуществления «перехода от мелкого одиночного домашнего хозяйства к крупному обобществленному», по выражению Ленина [Савельев, Поскребышев 1931: 803–805].

В последующие несколько лет количество мест общественного питания, прежде всего фабричных столовых, действительно значительно выросло. Согласно Г. Я. Нейману, автору работы 1935 года по истории советской торговли, к концу 1932 года в кафетериях питалось свыше 70 % рабочих «решающих отраслей промышленности»; столовые обслуживали ежедневно 14,8 миллионов человек по сравнению с 750 тысячами всего четырьмя годами ранее [Нейман 1935: 158]. Эта картина подкрепляется статистическими данными о розничной торговле и потреблении. Доля общественного питания в государственной и кооперативной торговле выросла с 4 % в 1928 году до 13 % в 1933 году. За тот же период расходы представителей рабочего класса на питание в кафетериях выросли с практически нулевой отметки до 18 % от их общих расходов на питание [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 20][300]. Популярность, которой пользовались столовые, несомненно, была во многом связана с проведением политики по удержанию цен примерно на одном постоянном уровне в противовес росту зарплат и рыночных цен того периода[301]. И снова работники крупных и высокоприоритетных фабрик пользовались двойной привилегией: во-первых, они получали увеличенные пайки, во-вторых, имели доступ к льготному питанию.

Фабричные кафетерии организовывались рабочими кооперативами, которые с 1928 по 1933 год претерпели значительную реструктуризацию. В них, равно как и в других потребительских кооперативах, дефицит продовольствия вызвал необходимость создания различных категорий потребителей. Обычные ассоциации потребителей, естественно, давали привилегии в распределении дефицитных товаров своим членам, а традиционно воинственные рабочие кооперативы выбирали «продуктивную» систему различий. С 1930 года они начали открывать магазины на территориях фабрик и выделяли другие магазины под использование исключительно рабочими и сотрудниками конкретного завода. Такие магазины назывались «закрытыми распределителями», поскольку они были закрыты для широкой публики, и по мере того как управляющие изыскивали возможность заключить соглашения с местными кооперативами для учреждения таких распределителей, их количество быстро росло [Гельбрас 1931: 91–93; Бланк и др. 1965: 22–23]. Такие распределители получили дополнительный импульс после декабрьского пленума Центрального комитета 1930 года, на котором было отмечено «важнейшее значение», которое имеет «сеть закрытых распределителей на фабриках и заводах, как новая, оправдавшая себя, организационная форма классового распределения продуктов» [КПСС в резолюциях 1970–1972, 4: 503].

Ключом к успеху закрытых распределителей как раз была собственническая психология, а именно тесные рабочие отношения между кооперативом и финансирующим его заводом или учреждением, скрепленные обязательствами последнего по предоставлению места, денег и персонала. При этом среди самых активных организаторов закрытых распределителей в 1930 году были не железнодорожные предприятия, шахты и заводы тяжелой промышленности, которые партийные лидеры предпочли бы видеть в качестве выгодополучателей, – напротив, самыми активными были предприятия легкой промышленности и даже такие учреждения, как советская почта[302]. Тем не менее после декабрьского пленума 1930 года управляющие фабриками «ведущих отраслей» не могли не признать своих новых обязанностей в сфере «рабочего снабжения». В интересах «близости к производству» промышленные гиганты первой пятилетки попросту вывели своих рабочих из региональных кооперативных организаций (городских потребительских обществ – горпо и ЦРК) и открыли собственные сети кафетериев и магазинов на территории фабрик или в жилых районах, где проживали рабочие. С организационной точки зрения эти новые «закрытые рабочие кооперативы», или ЗРК, образовывали отделения губернских профсоюзов потребительской кооперации, которые, как предполагалось, должны были продолжать снабжать их товарами. Однако ЗРК работали наполовину автономно и, по задумке, значительно зависели от финансирующей их фабрики. В 1931 и 1932 годах звучали призывы учреждать ЗРК и на менее крупных фабриках, но это оказалось неосуществимо, поскольку у небольших фабрик не было для этого достаточно персонала и средств[303].

Рис. 4. Распределение хлеба на Трехгорной мануфактуре, г. Москва. Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

В то же время под влиянием успеха крупных заводов государство еще глубже втягивало их в организацию распределения и снабжения. К концу 1931 года центральные власти уже могли указать на такие примеры для подражания, как кооператив на ленинградском заводе «Красный путиловец», на котором для работы в кафетериях были задействованы жены многих рабочих. Также там впервые была внедрена система кураторства, в рамках которой каждый отдел завода отвечал за конкретную столовую или лавку [Гельбрас 1931: 117–119]. В течение одного года этот принцип шефства был внедрен на 373 крупнейших фабриках страны, руководителям которых для осуществления контроля над заготовкой и распределением товаров было предписано организовать «отделы рабочего снабжения» (ОРСы) (рис. 4)[304]. Процесс правового учреждения ОРСов, сопровождающийся превращением магазинов-ЗРК и кафетериев в собственность министерств (при этом – без выплаты компенсации профсоюзам региональных кооперативов и уплачивающим взносы членам) был равносилен крупномасштабной передаче активов[305]. Однако в Кремле правам собственности не придавали столько значения, сколько вопросу о том, чью собственническую психологию нужно задействовать: состоящий в Коммунистической партии директор фабрики или бригада рабочих, очевидно, были в их глазах надежнее, чем другие потребители.

Закрытые фабричные кооперативы и особенно ОРСы, среди прочих преимуществ, исключительно хорошо подходили для следования «классовой линии» в распределении. У директоров фабрик были средства на выплату премий, и, несмотря на классовый паек, с конца 1930 года их призывали выделять эти средства на борьбу против излишнего эгалитаризма в зарплате и распределении материальных благ. В октябре 1930 года была объявлена политика льготного снабжения рабочих-ударников; позднее она была утверждена на декабрьском пленуме Центрального комитета и в нескольких речах Сталина 1931 года. В связи с этом пресса вела кампанию за улучшение снабжения ударников, призывая фабричные кооперативы «уделять внимание потребностям лучших работников» и выдвигая такие лозунги, как «Кто лучше работает, того лучше снабжать». Примерно через год проводилась похожая кампания, в центре которой было улучшение снабжения инженеров и специалистов [КПСС в резолюциях 1970–1972,4:503; Сталин 13: 51–80][306]. В результате ударники и специалисты получили разнообразные привилегии: льготный доступ к потребительским, и особенно дефицитным товарам в фабричных кооперативах, специальные продовольственные карточки на дополнительные продукты питания, право допуска без очереди, а также доступ в специальные магазины для ударников или инженерно-технических работников. Сопоставление редких архивных материалов показывает, что к концу 1934 года инженерно-технические работники шахт в Красноуральске получали примерно на 30 % больше продовольствия, чем рядовые шахтеры[307].

Как могла возникнуть такая дифференциация, когда выделяемые центром пайки для «рабочих» были одинаковыми? Одной из причин были зарплаты, которые складывались в пользу представителей образованного класса и давали специалистам возможность покупать продукты питания и потребительские товары в большем количестве и более высокого качества, чем могло себе позволить большинство рабочих. Другим фактором была собственная заготовительная деятельность фабрик. Как и в революционный период, фабрики и профсоюзы получали разрешения напрямую заниматься улучшением продовольственного снабжения. Использование некоторых (но не всех) методов снабжения задумывалось в качестве дополнения к системе планирования и побуждалось центром на основе прецедентов времен Гражданской войны. Например, ОРСы и фабричные кооперативы получали формальное право направлять своих представителей для закупки мяса в колхозы и совхозы. Что характерно, крупнейшим выгодополучателем этой политики была Москва. Следуя свойственному подходу, выработанному во времена Гражданской войны, когда определенные губернии «резервировались» под осуществление заготовок для фабрик, центральное политическое руководство закрепляло за каждой крупной московской фабрикой определенную область и поручало директорам фабрик организовать поставки свинины из колхозов этого региона[308]. Кроме того, предполагалось, что отделы снабжения, дополнительно к продовольствию, которое они получали по центральным каналам, повсеместно будут заключать еще и договоры с соседними хозяйствами[309]. Такие мероприятия были известны как «децентрализованные заготовки» (децзаготовки) и задумывались как упорядоченная, не вызывающая потрясений версия проводившихся в годы Гражданской войны экспериментов по заготовке продовольствия для фабрик.

Децентрализованные заготовки опирались на собственническую психологию заводских агентов-заготовителей. Иными словами, на протяжении тех лет, когда действовала система рационирования, «представители» оставались важнейшей частью деловых операций. Обладая возможностью пользоваться средствами из общего заводского бюджета, закрытые кооперативы и ОРСы держали на фабричной зарплате буквально десятки внеплановых закупщиков, которых на жаргоне называли толкачами или «снабженцами»[310]. Толкачи разъезжали по близлежащим и дальним деревням для закупки продовольствия, но это была лишь одна из их многочисленных обязанностей. Столь же часто они выступали посредниками при заключении сложных бартерных соглашений между фабриками – а эти операции не имели ничего общего с взаимными связями крестьян и промышленности, которым должно было способствовать осуществление децентрализованных заготовок. Например, в 1931 году толкачи из ЗРК консервного завода в Одессе выменяли одну пятую выпущенной продукции своего завода на различные товары: рабочую одежду, обувь, муку, подсолнечное масло, гвозди, жесть, мыло, икру и свинцовые трубы. В течение девяти месяцев, пока происходили такие обмены, агенты совершали сделки с другими фабриками каждые неделю-две, продавали большую часть выпущенной заводом продукции в магазине на территории своей фабрики и получали за свою работу внушительные премии. Тем временем управляющие игнорировали распоряжения о необходимых поставках от республиканского головного треста[311]. Именно это и было тем «расточительством», подогревающим враждебность по отношению к торговым представителям при новой экономической политике, и неудивительно, что в течение следующих пятнадцати лет в прессе то и дело вспыхивали кампании, направленные против них[312]. В эпоху дефицитов примеры злоупотреблений встретить было несложно: Ленинградский ЗРК заплатил охраннику за кражу тонны картофеля для последующей перепродажи в магазине; агенты ОРСа в Азербайджане, как сообщалось, закупали свои запасы продовольствия в магазинах, где действовала твердая валюта; во многих небольших городах фабричные снабженцы осуществляли свои «децентрализованные заготовки» на местном базаре[313].

В 1934–1935 годах в системе снабжения все более важную роль играли вспомогательные источники продовольствия, и особенно значимыми они были в тех сегментах продовольственного рынка, где в конце 1920-х годов до сих пор преобладала частная торговля. К 1934 году ОРСы в тяжелой промышленности получали 37 % своего мяса, 46 % рыбы, 94 % молочных продуктов и 75 % овощей по вспомогательным каналам, среди которых, помимо децентрализованных заготовок, были недавно учрежденные фабричные хозяйства. Концепция фабричных хозяйств была обкатана в период революции, когда в Петрограде и других городах заводам предоставлялась земля в пригородах для выращивания сельскохозяйственной продукции по выходным дням; в начале 1930-х годов центральное правительство поддержало эту практику как способ выхода из кризиса, спровоцированного коллективизацией. Залежные земли вновь поделили между предприятиями и учреждениями для коллективного выращивания овощей, разведения птицы и кроликов, а также для распределения между отдельными рабочими в качестве частных наделов. Эти огороды и хозяйства, организованные ОРСами и профсоюзами, прижились, и в 1934 году одни только хозяйства при предприятиях тяжелой промышленности давали 618 тысяч тонн овощей, 570 тысяч тонн картофеля, 84 тысячи тонн молока и 10,5 тысяч тонн мяса, а во время Второй мировой войны и огороды, и фабричные хозяйства станут важнейшим источником пищи[314].

Идеологическая значимость, приписываемая «близости к производству» в торговле (как и в образовании и в других сферах) не просуществовала дольше начала 1930-х годов, однако, как видно из примера фабричных хозяйств, распределение на рабочих местах оказало на советскую систему долгосрочное влияние. Во-первых, оно придавало смысл существованию политически инертных профсоюзов. Учитывая нетерпимость большевиков, а позднее и Сталина, к любому проявлению независимого лидерства, профсоюзные и заводские комитеты применили не состязательный, а корпоративный подход в установлении отношений между работниками и управляющими. «Рабочее снабжение» стало одной из немногих сфер, в которых деятельность профсоюзов, направленная на повышение производительности (основная роль, которой партия наделяла трудовые организации), одновременно была и способом содействия материальным интересам рабочих. Рядовым сотрудникам могли прийтись по душе такие виды деятельности, как организация фабричных хозяйств и огородов (позже – дачных кооперативов и дач), распределение семян и осуществление контроля над заводскими кафетериями и магазинами. В связи с этим профсоюзы держались за эти функции, так же как и за обязанность вскрывать проявления управленческого «бюрократизма» и поднимать проблемы безопасности. До самого конца советской эпохи одним из главных занятий профсоюзов оставалось распределение льгот[315].

На фабричных управляющих опыт администрирования распределения, кажется, тоже оказал долгосрочное влияние. Отождествляя успехи в снабжении с успехами в производстве, система распределения давала управляющим преимущество в переговорах с центральным правительством. В то же время она повышала ставки в отношении продовольственного снабжения: если ОРС или фабричный кооператив не предоставлял прикрепленному к нему контингенту достаточно продовольствия, директор завода мог быть обвинен не просто в халатности по отношению к потребностям рабочих, но также и в более серьезном правонарушении – саботировании производственного плана. Как и в годы Гражданской войны, такое давление было еще сильнее потому, что продовольственные пайки по-настоящему влияли на производительность. Ставшие свидетелями этого явления иностранцы, равно как и советские управленцы, приписывали массовую текучку кадров начала 1930-х годов случаям дефицита продуктов питания [Hindus 1933][316]. Продовольственные дефициты также приводили к волнениям среди промышленных рабочих: наиболее заметное произошло в апреле 1932 года, когда из-за сокращения пайков по предприятиям ивановской текстильной промышленности прокатилась волна забастовок [Davies 1996: 188–189, 368, 374; Rossman 1997: 44–69; Werth, Moullec 1994: 209–216]. Руководители заводов были весьма заинтересованы в том, чтобы не допустить такого исхода, и поэтому стремились удержать снабжение в собственных руках и в как можно большем объеме. В результате этих усилий ОРСы пережили систему рационирования на целый год, и даже после их роспуска управляющие продолжали задействовать толкачей для закупки продуктов питания и потребительских товаров наряду с промышленными товарами, которые якобы служили предлогом для их работы[317]. Советские заводы продолжали прибегать к искусству закупок со времен действия системы рационирования, благодаря чему с 1939 по 1941 год они смогли вернуться к этой системе почти без помех в своей работе. Словом, в кризисные времена собственнической психологии советских управленцев действительно могло найтись применение.

Кризис, потребление и рынок

Как и в революционный период, последствия экономических кризисов не были обусловлены исключительно действиями политических лидеров или исполнителей государственной политики на местах. Реконструкция торговли была, прежде всего, ответом чиновников на чрезвычайную ситуацию, на которую реагировали потребители и которой они же способствовали: покупатели занимались накопительством, стоя в очередях и в панике скупая товары, и тем самым усугубляли дефицит. Неурядицы, вызванные плановым дисбалансом между оплатой труда и ценами, который с 1923 года постоянно сопровождал работу социалистического сектора, в ходе реконструкции усугублялись новыми, среди которых было исчезновение частных лавок и упадок сельского хозяйства. Во избежание повторов я отложу до пятой главы попытки дать количественные оценки воздействию кризиса на средний уровень потребления и уровень жизни и сформулировать его последствия для настроений граждан. В данном же разделе рассматривается одна значительная перемена в потребительской практике с 1928 по 1933 год.

Этой переменой стала возросшая роль уличной торговли в повседневной жизни граждан, что вряд ли удивительно в свете привычек, приобретенных за годы Гражданской войны. Постоянные и временные базары, которые играли важную роль в обмене на протяжении всего периода НЭПа, в 1928–1929 годах стали фактически единственной альтернативой предприятиям социалистического сектора. Посетивший СССР британец Г. Гринуолл писал о Москве: «Постепенно вся городская торговля была вытеснена на улицы. Подавление частной торговли привело к конкуренции лоточников с государственными лавками». По наблюдению Гринуолла, это произошло в промежутке между его предыдущей поездкой в страну летом 1927 года и повторным визитом, который он совершил через год:

Летом 1927 года здесь было две или три улицы, заполненные лоточниками. В 1928 году уже каждая улица Москвы была заполнена этими лоточниками, стоящими вплотную друг к другу вдоль бордюра. Торговцев было так много, что из-за нехватки места вдоль бордюра они начали становиться на другой стороне тротуара спиной к лавкам, отчего московские улицы теперь выглядят, точно восточный базар. Все мужчины, женщины и дети, которые что-то продают, кричат во весь голос. <…> Можно с уверенностью сказать, что нет такого товара, который нельзя купить на улицах Москвы [Greenwall 1929: 35–38].

Описываемая здесь сутолока действительно относится к 1928 году, когда из-за высоких налогов и репрессий лавки были вынуждены закрываться, а также сокращали деятельность те частные предприятия, что оставались на плаву Как ив 1918 году, многие лавочники, покинув свои лавки, занялись базарной или уличной торговлей. Однако, по всей вероятности, этот всплеск неформального обмена стал результатом не только деградации столичной торговой сети, но и голода на Украине 1928 года. Характерной реакцией крестьян на критическую нехватку пропитания было бегство в близлежащие и дальние города, где они обычно пытались заработать мелкой уличной торговлей. Это объяснение подкрепляется реакцией одного иностранца на исчезновение московских уличных торговцев полтора года спустя: «Тем, кто привык к скоплениям крестьян-разносчиков, улицы являли странное зрелище» [Hoover 1930][318].

В феврале 1930 года, после завершения успешной, хотя и необъявленной, войны против столичного частного сектора, администрация Московской области попыталась запретить частный сбыт большинства промышленных товаров. Запрет, действие которого ограничивалось территорией города, касался тех товаров первой необходимости, производство которых было национализировано в ноябре 1918 года, а также радиоприемников и электротоваров[319]. Он не был направлен против торговой деятельности крестьян и совершенно точно не означал общего запрета на занятие мелкой торговлей. В тот же месяц Наркомат внутренних дел и Наркомат финансов РСФСР выпустили распоряжения, в которых частным лицам давалось право арендовать торговое пространство или прилавки на городских базарах, железнодорожных станциях и в портах. Неудивительно, что взимаемая за это плата была привязана к классу: торгующие своей продукцией или скотом крестьяне, продающие свои изделия городские и сельские кустари, а также лица, предлагающие бывшие в употреблении предметы быта, были освобождены от уплаты аренды, в то время как частные торговцы должны были платить значительно больше, чем кооперативы и коллективные хозяйства[320]. Если зимой 1929–1930 года, судя по наблюдениям множества иностранцев, в Москве перекрывали рыночные площади и преследовали уличных торговцев, это было проявление тенденции препятствовать крестьянской торговле в разгар каждой заготовительной кампании[321]. Запрет не был всеобщим и не продлился долго. Описание тяжелой участи крестьян-лоточников как нормы для того времени, сделанное Л. Хаббардом («Крестьяне стояли на тротуарах с корзинами фруктов, яиц и прочих продуктов, которые они продавали, находясь под постоянной угрозой того, что их “подвинет” милиция или даже конфискует товар»), противоречило тому факту, что уличные рынки в большинстве городов в течение периода реконструкции продолжали работать [Hubbard 1938: 141–142][322].

На самом деле исследования бюджетов домохозяйств демонстрируют парадоксальный эффект, к которому привела реконструкция: несмотря на исчезновение частных лавок, часть доходов, которую граждане расходовали на покупки в частном секторе, росла. Согласно архивным данным, расходы городских рабочих на покупку продовольствия на рынке выросли с 18 % в 1929 году до 53 % в 1932 году, а когда в 1933 году процент покупок рабочими продовольствия на рынке несколько снизился, в бюджетах управляющих и инженеров на рынок по-прежнему приходился 61 % продовольственных расходов. Похожая тенденция касалась дров и промышленных товаров. В сумме к 1933 году рабочие совершали 30 %, а городские жители в целом – 33 % своих покупок в рублях «на рынке или у частных лиц», в том числе 54 % продовольственных расходов и 22 % непродовольственных[323]. Это, конечно, значительно больше, чем 35 % расходов рабочих на питание и 7 % расходов на непродовольственные товары, которые статистики отводили на долю частного сектора в 1929 году.

Большая часть этого роста, естественно, приходилась на ценовую инфляцию. По мере того как товары в рамках социалистической торговой системы заканчивались, рыночные цены росли. Как обнаружили О. В. Хлевнюк и Р. У Дэвис, к 1932 году цены на городских базарах превысили цены 1928 года в десять раз – то есть в два с половиной раза превысили рост денежной массы [Davies, Khlevniuk 1999: 562]. Несмотря на инфляцию, даже в «натуральном» выражении роль рынка в годы реконструкции была далеко не ничтожной. В табл. 4.3 показано количество товаров, приобретаемых рабочими на рынке в 1932 году, когда доля рынка в снабжении городов продовольственными и потребительскими товарами была наиболее высокой.

Эти данные рассматриваются в последующих главах в связи с долгосрочными количественными тенденциями. Для настоящего обсуждения более важно, что, если в конце первой пятилетки хлеб и ткани оставались преимущественно сосредоточены в социалистической системе распределения, рынок служил жизненно важным источником практически всех остальных товаров.

Таблица 4.3. Частный сектор как источник избранных продуктов питания и потребительских товаров в годовом подушевом потреблении рабочих, 1932 г.

Источник: ГАРФ. Ф. 1562 Оп. 329. Д. 62. Л. 15–16; Оп. 15. Д. 1119. Л. 75–76, 86.

Из-за роста повседневных расходов все больше городских жителей были вынуждены прибегать к неформальной торговле, чтобы свести концы с концами. Доля выручки от мелкой торговли в доходах семей рабочих оставалась значительно ниже, чем в период Гражданской войны, когда она отмечалась на уровне 25–30 %, но тем не менее значительно превышала уровни, зарегистрированные в годы НЭПа (табл. 4.4).

Таблица 4.4. Выручка от продаж продуктов питания, выраженная как доля дохода рабочих домохозяйств

Источники: [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 96]; РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1119. Л. 17.

В Рязани (находящейся примерно в двухстах километрах к юго-востоку от Москвы) применение более строгих мер по охране правопорядка в период реконструкции спровоцировала мелкая торговая деятельность именно горожан, а не крестьян. Областной финансовый отдел ожесточенно преследовал лоточников, торгующих по выходным, взимал с них штрафы в размере до пяти тысяч рублей за осуществление торговых операций без официального разрешения и конфисковывал товары. В июне 1931 года финансовый отдел оштрафовал различных жителей, среди которых были промышленные рабочие, за уличную продажу семи кусочков сельди, восьми фунтов сахара, пары обуви, пары галош, двух обойных листов и половины банки подсолнечного масла. Тем временем «регулярных» торговцев выгоняли из региона, записывая их в кулаки, – такая судьба постигла лишенного прав и безработного сына одного торговца времен НЭПа, который закупал фрукты и яйца в своей родной деревне и перепродавал в Москве и Рязани; группу торговцев табаком, которые следовали популярным маршрутом времен Гражданской войны; старого лишенца-мясника и его жену, которые продолжали оказывать крестьянам свои услуги; а также одну молодую лишенку-мать, которая дважды съездила в Москву для закупки и последующей перепродажи бакалейных товаров[324].

Когда «пропартийно» настроенные наблюдатели обсуждали рост мелкого обмена, они толковали его не с материальной, а с моральной точки зрения. «Спекуляция» представляла собой не более чем то, чего можно было ожидать от нэпманов и крестьян – как знал любой ленинец, «страшна “сухаревка”, которая живет в душе и действиях каждого мелкого хозяина» [Ленин 1958–1965,42:158], однако возрождение занятия мелкой торговлей на рынке среди промышленных рабочих указывало на серьезные колебания в настроениях ведущего класса. Летом 1930 года властям написал раздраженный продавец главного универмага Мосторга, высказав мнение, что сама система рационирования способствует деморализации:

Ведь сейчас обитатели Сухаревки, Центрального, Смоленского и других рынков переживают весну. Ведь перекупщиков сейчас воистину расплодилось до чертовой матери. Перекупкой сейчас весьма лихо занимаются и сезонники, и молочницы, и инвалиды, и часть несознательных рабочих со своими женами, и командируемые на различные строительства. Методов этой работы – огромное количество. Тут и подчистка в кооперативных книжках, тут и целиком фальшивые книжки, тут и по две и больше этих книжек на одно и то же лицо, тут и симуляция положением своей жены на определенном месяце, тут и злоупотребления командировкой и забор на чужие книжки. Дошло до того, что и отсталый рабочий чуть ли не в пятый раз в течение недели или двух становится за женскими чулками и бьет себя в грудь, что он рабочий, требует – вынь да положь – «вы спекулянтам даете, душа с вас вон, давайте и мне»[325].

Может ли быть, что ликвидация частных магазинов вернула к жизни тенденцию, при которой «психология мешочника – психология мелкого буржуа всасывается в общество» [Васильев 1918: 7–8]? Учитывая эту опасность, партия, окончательно перейдя в мае 1932 года к регулированию статуса уличных рынков, закрепила новое юридическое основание рыночной торговли пропагандой против «перепродажи» и «спекуляции». Базары были переосмыслены как «колхозные рынки» – воплощение смычки между рабочими и крестьянами в период после коллективизации, – а такие их традиционные аспекты, как торговля подержанными товарами и мелкая торговля, попеременно преуменьшались и осуждались.

Прежде чем перейти к содержанию соответствующих постановлений, стоит осветить содержание этой пропаганды. Хрестоматийным примером может служить кинорепортаж 1932 года о московском Семеновском рынке[326]. В первых кадрах фильма посредством различных видов транспорта условно показано месторасположение рынка, а сам он представлен как точка пересечения сельских традиций и социалистической современности. Площадь огибают трамвайные пути, резко отделяя островок «сельского» рынка от окружающего его города, а устье получившейся дуги пронизывает грунтовая дорога, своеобразный мостик от рынка к деревне. В следующем эпизоде аллегорические герои фильма – город и деревня – готовятся к встрече. «Приветственный» отряд продавцов открывает на рынке многочисленные лавки Мосторга, чтобы «встретить» приходящих сюда крестьян целым рядом товаров и услуг, в то время как «колхозники» и «трудящиеся единоличники» в длинной веренице телег следуют к рынку по грунтовой дороге. По-видимому, их девиз – не личная выгода, и он совпадает со слоганом «Сельско-хозяйственные продукты центрам!», который выводится на экран вместе с лозунгом горожан: «Навстречу товарам деревни – товары города!» В этом идеализированном представлении встреча сторон основана на доброй воле и взаимной признательности. На «колхозном рынке» основу смычки должны были составлять нравственные узы экономики дарения, а не денежные отношения экономики рынка.

Модели обмена между «трудящимися города и деревни» публицисты противопоставляли образ «спекуляции» – по сути дела, частной торговли. Рынок украшают транспаранты, расписанные лозунгами вроде «Перекупщика-спекулянта ВОН с колхозных базаров!» – и вот действительно, с поличным пойман буржуазного вида молодой человек, пытающийся скупить как можно больше мешков с петрушкой и огурцами. Однако, как сообщает надпись в кадре, «есть и такие базары», где, по выражению современника Гражданской войны, царит «темнота, прежде всего народная темнота». Показывают один из таких неназванных и поэтому, возможно, повсеместно встречающихся базаров, где босые крестьянские дети вброд переходят грязный пруд, пока взрослые, сидя на земле, торгуют своими товарами или лежат беспробудно пьяные. Дверь с надписью «Юридическая консультация» закрыта на висячий замок, а на ветру дрожит прикрепленное к ней постановление. Судя по всему, торговля идет плохо. Значительную толпу сумел привлечь лишь старый цыган-предсказатель. По мнению публицистов, в такой обстановке неизбежно процветала спекуляция. Летом 1932 года в одной газете с горечью писали, что Сухаревка осталась Сухаревкой: здесь все та же антисанитария, та же многолюдность, та же нехватка услуг, и, как и раньше, она кишит мелкими торговцами. Чтобы превратить Сухаревку в «новый, подлинно советский и подлинно культурный» рынок, ее нужно было «вычистить, помыть и причесать» и, конечно, наладить обеспечение правопорядка[327].

Учитывая такую рекламу, чего удалось достичь постановлениями о рынке, изданными в мае 1932 года? Вероятно, проще сначала перечислить, чего достичь не удалось. Постановления, изданные 6 мая («О плане хлебозаготовок из урожая 1932 года и развертывании колхозной торговли хлебом»), 10 мая («О плане скотозаготовок и о мясной торговле колхозов, колхозников и единоличных трудящихся крестьян») и 20 мая («О порядке производства торговли колхозов, колхозников и трудящихся единоличных крестьян и уменьшении налога на торговлю сельскохозяйственными продуктами») не способствовали учреждению сельскохозяйственных рынков, как заявлялось в некоторых из наиболее экстравагантных речей и статей того периода. Они также не свидетельствовали о победе «колхозной и совхозной системы хозяйства над системой единоличного хозяйства» и о непрерывном росте «количества промышленных товаров», доступных потребителям-крестьянам, о чем говорилось в тексте постановления от 6 мая[328]. Издание этих постановлений не привело также и к легализации рынка, поскольку с 1928 по 1931 год ежегодно издавались резолюции, запрещающие произвольное закрытие уличных базаров. Наконец, этими постановлениями не удалось вывести базары из пространства правовой неопределенности, в котором они функционировали с 1917 года. Связав государственную поддержку абстрактных «колхозных рынков» с официальным осуждением «спекуляции» (наказание за которую через несколько месяцев ужесточили до пятилетнего срока в трудовом лагере)[329], политическое руководство оставило возможность для обсуждения границ между законной и незаконной частной торговлей. Словом, несмотря на изданные в 1932 году постановления, уличные рынки оставались серой зоной экономики Советского Союза.

Тем не менее с изданием этих постановлений статус рынков в некоторых отношениях изменился. Во-первых, официальные частные магазины были полностью выведены за рамки обсуждения. Постановление ЦИК и СНК СССР от 20 мая 1932 г. «О порядке производства торговли колхозов…» являлось единственным опубликованным нормативным документом, в котором частные магазины напрямую запрещались: «10. Не допускать открытия магазинов и лавок частными торговцами и всячески искоренять перекупщиков и спекулянтов, пытающихся нажиться за счет рабочих и крестьян» [Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам 1968, 2: 389]. Во-вторых, было расширено действие заслуживающей одобрения меры по налоговым послаблениям для крестьян: были снижены обязательные квоты по сдаче зерна и мяса, а в радиусе 100 километров от Москвы и от Ленинграда соответственно – еще и по сдаче овощей, фруктов и молочных продуктов; снизились и ставки арендной платы за места на рынке, а крестьяне, торгующие на рынках и базарах, были освобождены от налога с продаж и сельскохозяйственных налогов[330]. В-третьих, теперь не только единоличные хозяйства, но и колхозы получили право торговать по рыночным ценам, что было запрещено не далее как в 1931 году[331]. Наконец, хотя такие положения, как разрешение на продажу излишков, оставшихся после выполнения обязательств по заготовкам, или установление свободного ценообразования в рыночной торговле, лишь закрепили существующую практику, в постановлениях эта практика была четко описана посредством нового правового языка. Эти постановления, подписанные высшими управляющими органами страны, были призваны внушить крестьянам уверенность в том, что на этот раз право на торговлю установилось «всерьез и надолго» – как в отношении НЭПа обещал в свое время Ленин. Это обещание в итоге нашло подтверждение: уличные рынки регулировались законодательными нормами 1932 года на протяжении более чем 25 лет.

В революционный период закрытие частных магазинов предоставляло городским покупателям три варианта действий: стоять в очередях у социалистических «распределительных пунктов», чтобы погасить свои продуктовые карточки; закупаться на уличных рынках; а также отправляться в деревни для осуществления частного обмена без посредников. Как подчеркивалось в первой главе, несмотря на ужесточение политики большевиков в отношении «спекуляции» в 1919–1920 годах, в революционный период уличные рынки не прекращали функционировать в качестве главного канала распределения потребительских товаров в стране. Советские граждане приобретали на рынках подавляющее большинство продуктов питания, дров и других товаров первой необходимости, а также зарабатывали на пропитание в немалой степени за счет нерегулярной торговли там же. Если одним показателем нормализации было восстановление после 1921 года сети постоянных розничных лавок, равно как и повторное утверждение общественного разделения труда в отношении рыночной торговли, в годы НЭПа торговля перестала быть всеобщим источником подработки. Хотя бедняки при нехватке денег продолжали продавать свои пожитки на рынке, к 1924 году даже продажа сигарет, газет и вареников по большей части вновь стала осуществляться профессиональными торговцами.

В конце 1920-х годов упразднение частных лавок повернуло этот процесс вспять. В бюджетах городских домохозяйств доля расходов, приходящаяся на частный сектор, повысилась, а среди доходных статей вновь появилась выручка от нерегулярных продаж. Если по этим показателям можно приближенно судить о тяготах, которые испытывало население, они подтверждают стандартную для западной историографии точку зрения о том, что сталинская реконструкция привела к резкому снижению уровня жизни как в городе, так и в деревне[332]. Однако, судя по тем же данным, уровень давления, который испытывали жители городов с 1928 по 1933 год, кажется, был значительно ниже, чем в революционный период – а также ниже, чем материальная нагрузка во время Второй мировой войны.

Даже в разгар реконструкции Сталин не заходил так далеко в закрытии рыночной торговли, как Ленин. Во время противоречивых заготовительных кампаний конца 1920-х годов во многих деревнях закрывались базары, но в течение нескольких месяцев они обычно открывались вновь. В городах местные власти колебались между принятием жестких мер против частного обмена и получением прибыли от рыночных сборов. Обычно какую-нибудь рыночную площадь вдруг перекрывали и запирали – но через неделю чиновники уже осуждали друг друга за препятствование крестьянской торговле. В какой-то момент милиция задерживала практически всех, кого видела, как «спекулянтов», – а через неделю городские власти просто требовали от продавцов арендную плату за торговое место и торговые сборы. Хотя торговая политика продолжала быть тесно связана с финансовым положением муниципалитетов и «операциями» ОГПУ, как и в 1920-х годах, она также оказалась связана и с определением спекуляции в уголовном праве (как это было в годы Гражданской войны). То, что Соломон назвал «правосудием в формате кампаний» того периода, лишь усугубляло смятение чиновников на местах [Solomon 1996: 81-110].

Как мы убедились, после 1932 года, когда правительство публично объявило уличные базары «социалистическим» местом торговли, это смятение не исчезло полностью. Будучи переименованы в «колхозные рынки», российские толкучки, крестьянские ярмарки и базары в одночасье не изменили своей природы[333]. Крестьянский колорит этих рынков значительно усиливался выводом с рынка профессиональных торговцев и продавцов или применением против них репрессий, однако после издания постановлений 1932 года в течение нескольких лет свидетельств присутствия на этих рынках «социалистической» торговли наблюдалось мало. Напротив, предлагая законный канал получения прибыли, уличные базары подпитывали среди советских крестьян и горожан особый вид «капиталистического» духа. Как будет видно из шестой главы, эти базары демонстрировали границы сталинской командной экономики как в кризисном режиме, так и в режиме нормализации.

Заключение

После 1927 года наступил глубокий экономический кризис, в некоторых отношениях напоминающий ситуацию времен Гражданской войны. Наученные опытом революции, чиновники-коммунисты в качестве ответных мер на трудности конца 1920-х годов ужесточали контроль над распределением и снабжением. Частных торговцев арестовывали на законных основаниях и без, потребительские кооперативы заставили придерживаться продуктивистской, а не ориентированной на членов кооператива системы льгот, крестьян принудительно отрезали от рынка, а цены устанавливались сверху. Рационирование продовольственных и потребительских товаров, принятое в каждом городском поселении по модели военного коммунизма, в конце концов было интегрировано в общенациональный план распределения. По мнению Е. Осокиной, структура этой системы как бы показывала: во имя рационализации «маловажным» гражданам отказывалось в доступе к дешевой еде [Осокина 1993; Осокина 1998]. Соответствующие политические меры, прежде всего повышение цен в сельской местности и перенаправление картофеля и зерна на производство водки, также показывают экономические приоритеты Советского Союза с 1928 по 1933 год в неприглядном свете.

Тем не менее систему рационирования и сопутствующие ей обстоятельства не следует воспринимать как прямое отражение «сталинской идеологии». Рационирование было продуктом чрезвычайных обстоятельств и не являлось конструктивным вкладом лично Сталина. Хотя несколько современников усмотрели в реконструкции распределения возвращение к ценностным ориентирам 1917 года, Сталину и его ближайшим советникам по хозяйственным вопросам были не по нраву бюрократизм, неповоротливость и неэффективность, свойственные системе рационирования. Когда у них появилась возможность разъяснить, чего они хотят, они безоговорочно сделали выбор в пользу нерационированной торговли. Свидетельством сильного неприятия этой системы высшим руководством служит комментарий А. А. Жданова, который он сделал в ноябре 1934 года на заседании комиссии Политбюро: «Мы за изменение системы распределения продуктов, но именно для того, чтобы ликвидировать имеющиеся в этой области пережитки военного периода» [Хлевнюк и др. 1995:55]. Советские руководители, конечно, во многом самостоятельно создали атмосферу войны посредством радикальной реконструкции сельского хозяйства, промышленности и торговли[334]. В отличие от рационирования, устранение частных торговцев, ускорение промышленного развития и принудительное создание колхозов были в первую очередь не реакцией на чрезвычайную обстановку, а ключевыми составляющими долгосрочной повестки Коммунистической партии. Для достижения желаемых целей с 1928 по 1939 год Сталин действовал резко и был готов допустить довольно серьезные на тот момент потрясения. В принятом решении и постепенно предпринимаемых на всех уровнях соответствующих действиях процесс реконструкции отражал социалистическую экономическую и политическую культуру в том виде, в котором она сформировалась во время Гражданской войны.

Что спровоцировало процесс реконструкции системы распределения? Как и в 1917–1918 годах, катализатором послужила паника из-за продовольственного снабжения в столице, однако в оба периода дефициту еды предшествовали дефициты основных промтоваров. Во время Первой мировой войны дефицит сперва затронул такие товары, как хлопчатобумажная ткань, шерсть и кожа – их же вновь стало постоянно не хватать в период НЭПа. Советских экономистов и политиков озадачивало то, что случаи дефицита потребительских товаров, прослеживаемые со времен НЭПа, стали хроническими именно с ускорением экономического роста и повышением уровня жизни. Далее мы еще не раз увидим эту закономерность. В целом политическое окружение Сталина с оптимизмом смотрело на эти случаи дефицита, видя в них свидетельство «роста материального благосостояния населения»[335]. Тем не менее руководство страны сделало выбор в пользу экономического регулирования с секретными операциями для «восстановления здоровья экономики» – или, более конкретно, стремилось ограничить крестьянам доступ к наиболее дефицитным товарам. Когда дефициты начали сказываться на продовольственном снабжении, советские лидеры настроились на более радикальные действия как в экономике, так в политике принуждения.

Реконструкция торговли подчеркнула центральное место Москвы в формировании государственной политики – это еще одна закономерность, которую мы уже наблюдали ранее и с которой столкнемся еще. Во время Гражданской войны национализированные ресурсы в несоразмерно больших количествах отправляли в Москву, и то же самое продолжало происходить и после 1921 года. Это было не только результатом действия рыночных сил (крупные города во всем мире традиционно притягивают к себе и покупателей, и товары), но также и результатом заботы, с которой политики относились к столичным потребителям. Кремлевские чиновники, редко посещавшие губернии в период НЭПа[336], завели привычку основывать свои оценки экономической ситуации на том, что они наблюдали в непосредственной близости от себя. В 1927–1928 годах их представление о кризисах обусловливалось главным образом не массовым голодом на юге Украины, а наблюдаемым в Москве дефицитом высокосортного мяса, сахара и муки, который в значительной мере можно было объяснить искусственно заниженными ценами на эти товары. Реконструкция обеспечила центральной администрации более широкий контроль над всеми крупными категориями товаров и, таким образом, позволила ей увеличить долю национального продукта, приходящуюся на столицу. К 1933 году на Москву приходилось примерно 2 % населения СССР, но в ней продавалось от 6 до 12 % национализированных запасов всех крупных категорий промтоваров, а также 25 % национализированных мясных и рыбных запасов. Фактически единственным предметом потребления, процент продаж которого в Москве значительно не превышал процент столичного населения, был традиционный крестьянский аксессуар – шерстяной платок[337].

Как будет видно из шестой главы, одним из непредвиденных последствий приоритизации столицы стало то, что московские магазины еще долгое время после НЭПа продолжали служить источником товаров для региональной частной торговли.

Что касается итогов периода реконструкции, то одной из значимых перемен, описываемых в этой главе, была «деградация торговли». Как и в период Гражданской войны, война коммунистов с рынком привела к вытеснению торговли из лавок и перемещению ее на базары. Принудительная ликвидация частных лавок нанесла торговой инфраструктуре огромный ущерб: к концу 1930 года количество действующих розничных торговых точек сократилось с 555 тысяч в 1926 году до всего лишь 196 тысяч. Плотность торговой сети на душу населения в 1931 году составляла менее одной пятой среднего показателя дореволюционного периода, и на каждые десять тысяч жителей приходилось всего 12,5 магазинов, лавок и ларьков [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 14–15, 137]. Несмотря на выход кооперативов в деревню после проведенного в 1923 году исследования сельской торговли, лавки по-прежнему были плотно сосредоточены в европейской части России и в городах.

В связи с недостаточной плотностью торговой сети и нехваткой снабжения, распределение вновь стало осуществляться главным образом по месту работы. В рамках централизованной системы рационирования отдельные граждане были прикреплены к определенным магазинам, где они покупали все основные товары, и с 1930 года эти магазины очень часто оказывались в юрисдикции завода или учреждения, где эти люди работали. В результате возникла ситуация, напоминающая американскую систему здравоохранения: выделение льгот зависело от места работы, при этом более крупные предприятия обычно могли предоставить более выгодные преимущества, а менее крупные и менее значимые места работы (такие как кооперативы и колхозы) не могли их предоставить вовсе. Крупные предприятия «ведущих отраслей» получали преференции от центральной администрации снабжения, располагали более значительными финансовыми ресурсами для оплаты дополнительного продовольствия и оказывали более серьезное влияние на местные исполнительные органы, чем другие предприятия или существующие автономно городские торговые сети. Это явление можно охарактеризовать как форму корпоративизма, поскольку трудовые организации сотрудничали с руководством как с целью повышения производительности рабочих, так и для улучшения снабжения потребительскими товарами. Несмотря на то что впоследствии руководители стремились обуздать корпоративистские тенденции в партийном, государственном и промышленном аппарате, реконструкция системы распределения вновь подтвердила, что собственническая психология является постоянным элементом советской власти.

Глава пятая

На пути к новой модели

Реконструкция не принесла советским потребителям никаких положительных результатов: нехватка товаров с 1925 по 1927 год не была преодолена, а переросла в кризис потребления как в деревне, так и в городе. Ввиду сосредоточенности на индустриализации и сокращения доходной базы правительства возможности властей по смягчению кризиса были ограничены. Острота нехватки бюджетных средств нашла отражение в расширении торговли водкой в начале 1930-х годов. На фоне катастрофы коллективизации, потерь налоговых поступлений от частного сектора и обрушения цен на зерно и лесоматериалы на мировых рынках властям пришлось изыскивать нестандартным путем средства финансирования своих промышленных проектов и, разумеется, вновь обращаться к практике времен Гражданской войны, когда дефицит бюджета покрывался за счет денежной эмиссии. Если отбросить бюрократизм, неудивительно, что в 1931–1932 годах руководящие экономической политикой приняли меры по сокращению неприбыльной системы рационирования и восстановлению элементов рынка в торговле социалистического сектора[338]. Таким образом, голод сопровождался попытками нормализации, опирающимися на стратегии, внедренные в 1921 году. Как мы помним из четвертой главы, система заготовок была частично децентрализована, дифференциация заработной платы была увеличена, из системы рационирования были выведены промышленные товары, а в войне с рынком было объявлено перемирие. В последующие годы действие этих реформ было расширено. К 1936 году все пережитки политики военного коммунизма, кроме запрета на открытие частных лавок, были стерты из потребительской экономики.

С лишениями, однако, покончено не было, и в этой неблагоприятной обстановке Сталин и его соратники пытались сформулировать положительную программу социалистической торговли. По сравнению с политическими мерами 1920-х годов в 1930-х акцент был сделан на качественных аспектах розничной торговли. Все сходились на том, что в период НЭПа предприятия социалистического сектора не так умело справлялись с продажами, как частные торговцы. Это различие было особенно заметно в торговле предметами роскоши. Центральное правительство не могло позволить себе потерять налоговые поступления, ликвидировав частных поставщиков предметов роскоши, и потому социалистическим сетям было предписано создавать запасы товаров с высокой добавленной стоимостью и формировать себе более привлекательный образ. В розничной торговле Коммунистическая партия взяла на вооружение девиз «культурная советская торговля». В период с 1931 по 1934 год влияние этого лозунга было едва заметно, за исключением некоторых элитных кафетериев и «коммерческих» магазинов, которые продавали дорогие продукты питания и одежду обеспеченной части советских потребителей за пределами системы рационирования. К окончанию действия этой системы в 1935 году повестка «культурной торговли» получила широкое освещение в прессе и была распространена на всю систему розничных продаж.

В первых разделах этой главы отслеживается развитие парадигмы культурной торговли в 1930-х годах: ее появление в сфере торговли предметами роскоши вне системы рационирования, ее распространение на более широкий ряд советских магазинов в связи с попыткой модернизации розничной торговли, и ее роль в борьбе против бюрократизма – слабого места социалистической торговли. Далее обсуждается потребление и исследуется то, каким образом организация торговли формировала установки потребителей, после чего приводится краткое изложение количественных тенденций, существовавших в последовавшее после 1928 года десятилетие. В заключительной части главы освещаются два эпизода, подчеркивающие напряженную обстановку, в которой оказались власти вследствие выхода за рамки рационирования, когда «товарный голод» снова стал препятствовать розничной торговле в крупных городах Советского Союза.

Социалистическая модернизация: «культурная советская торговля»

В 1931 году, когда «культурная торговля» впервые начала упоминаться в речах и резолюциях в качестве политической цели, большая часть розничной торговли все еще осуществлялась кооперативами. В важнейшем программном заявлении о торговой политике, обращении Совнаркома, ЦК ВКП(б) и Центросоюза «О потребительской кооперации», сделанном в мае 1931 года, при перечислении недостатков этих объединений авторы даже назвали их «монополией», намекнув, что именно в этом кроется причина перебоев в советской торговле.

Основным недостатком в нынешней работе потребительской кооперации являются неповоротливость и бюрократизм в работе, ведущие к замораживанию товарооборота, вследствие чего нередко искусственно создается бестоварье при значительном увеличении товарных остатков на складах.

Эти недостатки в работе потребительской кооперации объясняются главным образом тем, что, вытеснив частника и завоевав монопольное положение на рынке, потребительская кооперация стала пренебрегать принципом хозяйственного расчета и задачей развертывания советской торговли, ошибочно предположив, что уже назрели условия для непосредственного перехода к прямому продуктообмену. При этом потребительская кооперация забыла, что вытеснение частника и частной торговли еще не означает уничтожения всякой торговли, что, наоборот, вытеснение частной торговли предполагает всемерное развитие советской торговли и развертывание сети кооперативных и государственных торговых организаций по всему Союзу ССР [Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам 1968, 2: 301].

Критику бюрократизма, разумеется, сложно назвать новым веянием. По большей части майское обращение повторяло стандартную линию партии. Тем не менее в нем была обозначена приверженность советского руководства «торговой» модели экономических отношений, а не «распределению» товаров. Новая директива обеспечила вывод большинства промышленных товаров из системы рационирования, а также обязала кооперативы прекратить выделять товары для конкретных потребителей, кроме случаев, когда это особо предписывалось кампанией «стимулирования». Наконец, в обращении и предупреждалось об опасностях, которые несет существование «монополии», и обозначалась необходимость «перестройки работы потребительской кооперации на новых началах» – однако в нем также однозначно утверждалась первостепенная роль кооперативов в социалистической розничной торговле. Потребительским кооперативам было предписано открыть две тысячи новых магазинов в крупнейших городских районах, и им гарантировали, что государственные торговые предприятия будут распоряжаться не более чем 30 % городских товарных запасов.

Как же получилось, что в ходе осуществления реформ в период с 1931 по 1935 год кооперативы были сначала отодвинуты на второй план, потом разграблены и в конечном итоге полностью исключены из городской торговли? Ответом может послужить постепенное отождествление чиновниками политики социализма и концепции культурной торговли, которая зародилась не в кооперативной сети, а на специальных площадках, предназначенных для «коммерческих» продаж. К октябрю 1931 года потребительские кооперативы были официально отстранены от таких продаж, чтобы сосредоточиться на снабжении базовыми товарами[339]. Новые магазины и розничные сети, которые получили распространение в связи с этим приказом, были неизбежно дорогими, но при этом в лучших из них создавалась приятная обстановка: там предлагался ассортимент, тяготеющий к предметам роскоши, и минимальный уровень обслуживания покупателей, которого так не хватало советской распределительной системе в целом. Эти положительные свойства сформировали ядро «культурной советской торговли» – идеи, которая стала определяющей для сталинского подхода к розничным продажам.

Изначальным местом зарождения культурной торговли были розничная сеть для иностранных туристов Торгсин и Главособторг – учреждение, созданное для организации коммерческой торговли для всего населения. Торгсин, учрежденный в 1930 году, был типичным продуктом периода реконструкции. Его задумали с расчетом на особую группу потребителей, для которых доступ к товарам изначально был ограничен не механизмом ценообразования, а стоящей у входа охраной. Цены устанавливались таким образом, чтобы максимизировать выгоду для проведения индустриализации, в данном случае через требование оплачивать товары в иностранной валюте. Здесь, как и в других сферах действия системы распределения, интересы номенклатуры и потребности казны объединились, чтобы подтолкнуть предпринимателей в новом направлении. В течение года после создания Торгсин получил полномочия организовывать лавки и питейные заведения в портовых районах для снабжения иностранных моряков, продавать ценный антиквариат в столичных магазинах, увеличивать объем продаж продовольствия и, самое важное, разрешать посещение своих заведений советским гражданам, имеющим иностранную валюту или золото. Как отмечала Елена Осокина, основными клиентами заведений Торгсина стали именно советские граждане, в связи с чем, естественно, сувенирная продукция в их ассортименте быстро сменилась на товары первой необходимости. В разгар голода 54 % всего объема продаж Торгсина приходилось на хлеб [Осокина 1995а][340].

Согласно Осокиной, лавки Торгсина в большинстве городов и почти во всех портах мало чем отличались от остальных заведений советской торговой сети: «мелкие грязные лавочки», в которых были «огромные очереди, ежедневные драки, грубость» [Там же: 97–98][341]. Однако в столицах магазины Торгсина выставляли лучшие продукты советских заводов пищевой и легкой промышленности, а предметы роскоши на полках поражали великолепием. В 1933 году одна австралийка, посетившая лавку Торгсина в центре Ленинграда, так описала облик заведений торговой сети, находящихся в столичных центрах:

Нас отвлек вид ярко освещенного магазина, возле окон которого толпились люди. Вскоре стало ясно, что их привлекло. Витрины были заполнены самыми разнообразными деликатесами: с подобным ассортиментом едва ли мог соперничать универмаг Fortnum&Mason, и для голодной толпы на улице такая еда была настолько же далекой и недостижимой, как и королевские драгоценности. Нас одолело любопытство, мы протолкнулись внутрь и увидели оживленную толпу, обступившую прилавки в лихорадочной попытке получить масло, ветчину, сосиски, сыр, консервированные фрукты, курицу, утку и гуся, которые так аппетитно выглядели на витрине. Так же были выставлены несколько видов сдобы, тортов, кондитерских изделий и выпечки [Roland 1989: 6–7][342].

При магазине было открыто кафе, в котором посетители могли «попробовать вкуснейшие пирожные» и «поистине приятно провести время». Похожее описание дает иностранный журналист М. Маггеридж, который описал, как «люди целыми группами [стояли] перед витринами, с завистью разглядывая возвышавшиеся там пирамиды фруктов; со вкусом расставленные и развешанные ботинки и пальто; масло, белый хлеб и другие деликатесы, им недоступные» [Muggeridge 1934: 146][343]. В этих описаниях обычно подчеркивалась недосягаемость товаров Торгсина для простых граждан, но в то же время указывалось на обширный ассортимент предметов роскоши и внимательность магазина к оформлению витрин.

Магазины Главособторга, в которых товары продавались за рубли по «завышенным» или «очень завышенным» ценам, демонстрировали такую же двойственность, как и заведения Торгсина. Подобно последним, «коммерческие магазины» Главособторга открывались ввиду бюджетных нужд в период с 1930 по 1934 год, работали вне системы рационирования, снабжались через специальный товарный фонд и ориентировались, по крайней мере изначально, на обеспеченных потребителей. Тем не менее, как и в случае Торгсина, финансовые затруднения вскоре заставили Главособторг сменить направление деятельности и начать реализацию потребительских товаров более низкой категории. В последнем квартале 1931 года самым важным государственным «коммерческим» товаром после водки стала хлопчатобумажная ткань, далее шли сигареты и сахар[344]. Летом 1933 года к ним добавился еще один продукт массового потребления: хлеб. Совнарком санкционировал расширение коммерческой сети в виде хлебных магазинов, подавляющее большинство которых было открыто на юге, где бушевал голод, а зерно, предназначавшееся для экспорта, было перенаправлено в коммерческий фонд[345]. В то же время власти все больше сокращали разницу между ценами в коммерческом секторе и ценами в рамках системы рационирования, так что к тому времени, когда карточки были полностью отменены (в январе 1935 года отменили карточки на хлеб, в октябре 1935 года – на другие продовольственные продукты, а к концу года – на те промышленные товары, которые все еще распределялись по карточкам), на коммерческие магазины уже приходилось более четверти оборота в розничной торговле[346].

Случай организации коммерческих хлебных лавок позволяет предположить, что подавляющее большинство магазинов Главособторга стало обслуживать жизненные потребности граждан, исключенных из системы рационирования. Можно выразить предположение, что эти магазины, так же как и региональные заведения Торгсина, мало чем были похожи на идеал культурной торговли. Тем не менее в центре Москвы, Ленинграда и в нескольких других крупных городах коммерческие магазины сохранили свою изначальную ориентацию на состоятельных клиентов. В сети пекарен Главособторга «Бакалея» продавались торты, пирожные и дорогие сорта хлеба, а «Гастроном» специализировался на продаже копченой рыбы, икры, фруктов, кондитерских изделий и изысканных ликеров. Прейскурант рыбных отделов «Гастронома» позволяет понять стремления, руководившие деятельностью этой сети: в прейскуранте от 1931 года был перечислен 41 вид замороженной и консервированной рыбы, продаваемой по «повышенным» ценам, и целых 67 видов копченой рыбы и икры для продажи по максимальным ценам[347][348]. Как ни странно, похвастать таким разнообразием магазины могли не только на бумаге. Во флагманских магазинах сети «Гастроном» в Москве и Ленинграде предлагался богатый ассортимент деликатесов, пусть даже по высоким ценам. К 1934 году покупатели этих универмагов могли выбрать живого карпа из специального аквариума или приобрести тепличную клубнику по цене 100 рублей за килограмм [Fitzpatrick 1992: 224; Fitzpatrick 1999: 90]п. Чиновники сферы торговли невероятно гордились этими столичными «продовольственными универмагами» и неизменно указывали на них как на воплощение современной социалистической розницы[349]. Потребители, судя по всему, разделяли их мнение: несмотря на высокие цены, московский «Гастроном № 1» ежедневно посещали от 60 до 70 тысяч покупателей [Davies, Khlevniuk 1999: 570].

Отличительной характеристикой магазинов Главособторга в больших городах была их роскошь. Столичные «продовольственные универмаги» занимали помещения магазинов братьев Елисеевых – дореволюционных гастрономов, торгующих деликатесами. Украшенные хрустальными люстрами, фресками, пальмами и сверкающими витринами, эти магазины воплощали роскошную эстетику модерна. Идеал роскоши также формировали «образцовые универмаги» Главособторга, которые с июля 1933 года были готовы удовлетворять элитный спрос на промышленные товары. Как и ведущие магазины «Гастронома», первые образцовые универмаги открывались в обновленных дореволюционных зданиях с пышным убранством и оснащались современными кассовыми аппаратами и прилавками[350]. Они служили поводом для гражданской гордости: например, когда в Ленинграде открывался универмаг «Пассаж», представители городских властей выступали с речами, близлежащие улицы были украшены праздничными плакатами, в центральном концертном зале выступал камерный оркестр, а торжественное открытие было снято на пленку. Спустя несколько лет подобное происходило в Ташкенте[351]. Разумеется, оправдывать ожидания, созданные помпезной церемонией, было затруднительно: в открывшемся после нескольких месяцев ремонта московском универмаге ЦУМ, крупнейшем в стране, сотрудники сетовали на длинные очереди, жаловались, что «разумеется, нам нужно торговать культурно, но нам также нужны культурные товары», и предполагали, что советская торговля могла бы выглядеть более «культурной», если бы власти обеспечили отопление магазина. Впрочем, возможно, проблема крылась в поведении потребителей: один управляющий отделом ратовал за размещение объявлений, объясняющих приемлемое для «культурной советской торговли» поведение[352].

Рис. 5. Елисеевский гастроном в Москве, 1935 год.

Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

Учитывая, что ведущие советские магазины уже работали за пределами системы рационирования, ее отмена не сильно на них сказалась, разве что выросло количество подобных заведений. Москва продолжала быть главным выгодополучателем от новых инвестиций в розничный сектор; торговля должна была «сыграть значимую роль в превращении Красной столицы в самый культурный и красивый город на свете» наряду с метрополитеном и новыми величественными правительственными зданиями[353]. В середине 1930-х остатки «старой купеческой Москвы» все еще функционировали в виде старых, плохо организованных магазинов, которые периодически подвергались критике в столичных публикациях, посвященных торговле, – но московские чиновники сообщили управляющим такими магазинами, что эта эпоха подошла к концу. Теперь управляющие должны были не просто поддерживать в своих магазинах чистоту, а обеспечивать их «привлекательность в соответствии с художественными требованиями социалистической городской застройки, так как внешний (и внутренний) облик магазина является одновременно и самой видимой частью города»[354]. Контраст между «старой купеческой Москвой» и цивилизованной современностью привел к тому, что дореволюционные, оформленные в «западном» стиле торговые районы, такие как Кузнецкий мост и Тверская улица, были подвергнуты своеобразной валоризации. Тверская была расширена, став магистралью, оформленной по парижскому образцу, переименована в честь Максима Горького и заполнена престижными магазинами и жилыми домами[355]. Рядом с центральными «Бакалеей» и «Гастрономом № 1» вскоре появились другие магазины, оформленные в стиле, соответствующем политике культурной торговли: например, новый «Модный дом», от которого, по словам одного посетителя из Филадельфии, «несло Парижем» с его «ворсовыми коврами и серыми бархатными занавесками» [Chesterton 1940: 16–17]. Вайолет Конолли, эксперт по Советскому Востоку, описала еще один впечатляющий магазин на улице Горького после поездки в 1936–1937 годах:

Рядом с дорогими и кричаще безвкусными московскими магазинами одежды и отсутствием подходящей для русской зимы одежды по умеренным ценам, помпезные интерьеры магазина косметики ТЭЖЭ ежедневно восхищали и раздражали меня. Его золочение и стены искусственного мрамора, янтарные и алебастровые люстры и роскошные ковры были настолько же хороши, как у любого магазина на Рю-де-ля-Пэ, и казались в Москве неестественными [Conolly 1937: 17].

Косметическим трестом ТЭЖЭ, согласно Конолли, управляла жена Вячеслава Молотова, что, возможно, объясняет часто отмечаемый избыток парфюмерии и пудры в советской розничной сети даже в относительно далеких регионах СССР[356].

Провинциальные магазины не могли сравниться с ЦУМом или магазином ТЭЖЭ в изобилии ассортимента. Тем не менее к концу 1935 года существовало восемь «всесоюзных» образцовых универмагов, годовая выручка которых варьировалась от 60 до 80 миллионов рублей, а суммарно на них приходилось 3 % розничных продаж непродовольственных товаров в СССР [Дихтяр 1961:387,407; Советская торговля. Статистический сборник 1956: 14][357]. В столице каждой республики требовалось открыть образцовый универмаг, желательно в соответствии с местным вариантом так называемой социалистической этнической архитектуры[358]. Важнейшим изменением середины 1930-х годов стало то, что впервые за почти десять лет чиновники стали использовать в этих образцовых магазинах иностранные техники и приемы торговли. В Великобританию (пренебрежительно исключенную исследовательской группой как «королевство мелких лавочников»[359]), Германию и особенно в Соединенные Штаты были отправлены делегации, которые отмечали все: от планировки магазинов и витрин до работы с клиентами и персонала; от расположения и управления складом до методов предупреждения и обнаружения краж. Учитывая повышенное внимание властей к престижным, или «образцовым», торговым точкам, делегации в своих заграничных поездках проводили большую часть времени в люксовых магазинах Нью-Йорка, Лондона и Берлина, а не в магазинчиках маленьких городов или заведениях бюджетных сетей. Эти поездки оказали влияние на повестку советской розницы, еще прочнее связав концепцию «культурной торговли» с улучшением обслуживания клиентов, наймом квалифицированного персонала и великолепным оборудованием магазинов[360].

Рис. 6. Типичный «Гастроном», 1935 год. Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

Используя информацию, полученную в ходе этих ознакомительных поездок, сети «Бакалея», «Гастроном» и образцовые универмаги начали внедрять ряд клиентских услуг по американской модели: упаковывать товары, используя материалы с логотипом магазина, принимать заказы на распроданные товары, доставлять купленные предметы на дом, принимать возвраты бракованных товаров и оснащать магазины мебелью, чтобы посетители могли присесть (рис. 6). Доставка на дом, которую в 1935 году осуществляли всего 3 % продовольственных магазинов, вскоре получила широкое распространение и стала обязательным атрибутом образцового магазина во многом потому, что делегация, отправленная в Соединенные Штаты, сообщила, что 95 % молока в Америке доставляется на дом[361]. Когда в «Пассаж» нанимали преподавателя музыки для консультаций и уроков в вечернее время или когда в других образцовых магазинах демонстрировали механизм работы камеры или эмалированную кастрюлю – все это было осознанным копированием директорами магазинов универмага «Macys» (Нью-Йорк), на тот момент крупнейшего в мире, которым восхищались в своих докладах представители советской ознакомительной группы[362].

А что происходило в других областях социалистической розничной торговли? Торговая перепись 1935 года показала, какую пропасть еще предстояло преодолеть рядовым торговым организациям, чтобы достичь идеала культурной торговли. Подавляющее большинство розничных магазинов Советского Союза (не меньше, чем в 1930 году или, если на то пошло, в 1912 году) оставались маленькими и плохо оборудованными. Чуть больше 10 % магазинов одежды, например, были оборудованы примерочными, и чуть менее 20 % – зеркалами [Итоги торговой переписи 1935 г. 1936,3:292]. Список «основныхнедостатков торговой сети», подготовленный Одесским городским советом в декабре 1934 года, подтверждает, насколько чиновники были озабочены вопросами элементарного оснащения торговых точек: полное отсутствие стекла для прилавков и витрин, слабое освещение магазинов в вечернее время, неотремонтированные фасады, недостаток маленьких весов и средств снятия мерок, полное отсутствие материалов упаковки, неподходящие вывески (маленькие и сложночитаемые), полное отсутствие формы для сотрудников[363].

Когда парадигма культурной торговли распространилась на всю розничную систему, местные представители власти предпочитали решать проблемы именно такого рода, а не заниматься тонкостями обслуживания клиентов.

Движение за культурную торговлю набрало обороты, став темой, продвигаемой в обществе в связи с прекращением практики рационирования во второй половине 1934 года. Изначально объектом внимания стал хлеб, который вывели из системы рационирования в январе. Согласно информации из газет, в 13 500 новых хлебных магазинов должны были предлагать 35 видов хлеба и выпечки, должны были быть точные весы и острые ножи, продавцы должны были носить белые халаты и колпаки, а примеры разных видов хлеба – выставлены в стеклянных витринах с хорошо различимыми ценами[364]. В то же время благодаря институциональным изменениям повышенное внимание стало уделяться удобству покупателей. Время работы торговых заведений, которое уже увеличивалось в 1930 году, чтобы компенсировать закрытие частных магазинов, было продлено снова. Плановые поставки от хлебных заводов участились до шести и более раз в сутки ежедневно и начинались с 4 утра. В соответствии с более строгими санитарными требованиями запрещалась продажа теплого хлеба, продавцы должны были часто мыть руки с мылом и как можно реже прикасаться к хлебу, а полы и полки – мыться ежедневно. Наконец, пресса призывала управляющих магазинами брать инициативу в свои руки и делать свои магазины и товары привлекательными для покупателей: например, заказывать белые занавески для витрин, включать музыку, украшать магазины растениями или ставить сиденья, чтобы утомленные покупатели могли присесть и отдохнуть[365].

Значительным последствием кампании за «культурность» стал отказ от кооперативной традиции с ее безразличием к внешнему виду магазинов и упором на орудия труда и товары первой необходимости как основу социалистической торговли. Кампания по продвижению культурной торговли в абсолютном большинстве случаев касалась государственной стороны социалистической торговли – ведущих розничных сетей и, в чуть меньшей степени, флагманских магазинов каждого торга в республике или регионе. Городские кооперативы, уже ослабленные после того, как в 1933 году из их подчинения вывели крупные заводские лавки и столовые, по большей части не затрагивались кампанией, хотя Центросоюз и открыл образцово-показательные универмаги в Ленинграде, Москве, Хабаровске и Харькове. Однако в период с сентября по декабрь 1935 года они были принудительно переведены в подчинение государству, как и городские кооперативы, закрывшиеся распределители и кооперативы вооруженных сил[366]. Большинство этих торговых точек были переданы муниципальным торговым отделам для переоснащения, однако на деле многие из них по несколько месяцев оставались заколоченными[367]. Такая реорганизация снова указала на то, насколько власти руководствовались принципом «извлечения пользы» в своем отношении к кооперативам. Как в ситуации с частными лавками в период НЭПа, права кооперативов учитывались до тех пор, пока они считались «полезными», и если, по мнению партии, их полезность снижалась, как в начале и середине 1930-х годов, собственность членов кооперативов перераспределяли, не советуясь с ними.

Кооперативы были понижены до работы только в деревнях и вынуждены были иметь дело с ослабленной после коллективизации сельской экономикой. Они начали закрываться один за другим, отчасти из-за целенаправленной работы по расширению за их счет региональной сети магазинов Торга в сельских районных центрах. Деревенские кооперативы (сельпо) были небольшими и находились в плачевном состоянии. Согласно Г. А. Дихтяру, оснащение большинства сельских лавок было «чрезвычайно примитивным»: 70 % «не имели даже нормального освещения», что, видимо, значит, что там в основном пользовались керосиновыми лампами; у 55 % не было места для склада, помещения 35 % сельских кооперативов занимали двадцать квадратных метров или даже меньше. Условия работы этих лавок находили отражение в объемах продаж: в 1935 году в среднем сельский магазин продавал на восемь тысяч рублей в месяц, у 15 % магазинов объем продаж составлял около 1200 рублей, а у еще 20 % – от 1200 до 3000 рублей в месяц [Дихтяр 1961: 424]. Неудивительно, что когда центральное правительство потребовало, чтобы каждый магазин работал на самообеспечении, последовало массовое закрытие сельских кооперативов[368]. С другой стороны, хотя крестьяне и были вынуждены далеко ездить за товарами первой необходимости, новый приятно выглядящий магазин в районном центре мог способствовать оптимистической вере в то, что «сытая, счастливая жизнь», о которой писали в советских газетах, не за горами[369]. Хотя для подобной трансформации и требовалось время, движение к культурной торговле стало обещанием навсегда покончить с неорганизованными лавочками из прошлого.

Элементами парадигмы культурной торговли, заслуживающими отдельного упоминания, были акцент на роскошь и назидательность, в связи с которой власти акцентировали внимание на квалификации работников магазинов. В частности, по мере формирования идеалов культурной торговли, продавцам приписывали все большую просветительскую роль. Одной из их функций было, согласно планам чиновников, исследование потребительского спроса, чтобы предоставить его производителям и, таким образом, «сделать все, чтобы обеспечить [эти товары] на рынке». С другой стороны, они должны были консультировать покупателей. Возглавлявший в середине 1930-х годов Наркомат внутренней торговли И. Я. Вейцер предпочитал описывать работу сотрудников торговли как их призвание:

Как хорошо обслужить клиента? <…> Вы думаете, что ваша задача – просто знать, чего хочет потребитель, и удовлетворить его спрос. Это необходимо; вы должны знать потребности потребителя. <…> Но ваша задача не сводится только к этому. Вы должны воспитывать вкус потребителя. Вы, работники торговли, должны создать новый вкус у потребителя, новый советский вкус и новые товары для потребителя[370].

Вейцер предполагал, что с ростом благосостояния понадобится обучить потребителей привычкам, приемлемым для культурного социалистического населения. Однако это требовало от продавцов более широких познаний, так как они могли предоставить исчерпывающую консультацию, только зная ассортимент новой продукции.

В ходе ознакомительных поездок за границу обнаруживался постоянный недостаток знаний советских работников розничных магазинов по сравнению с их коллегами из зарубежных «образцовых» магазинов. Советским делегатам продавцы-консультанты нью-йоркского универмага «Macys» казались предупредительными, элегантными, любезными и хорошо осведомленными об ассортименте, который они продают. Ознакомительная группа приписывала эти качества не столько внутренней стажировке, которую проходили работники «Macys», сколько минимальным требованиям для найма:

словом, требования, которые «Macys» устанавливает для своих продавцов, чрезвычайно высоки. Только достаточно культурный человек может быстро подстроиться под эти требования и быстро изучить все сложные условия этой работы. Поэтому в «Масу s» не нанимают продавцов с недостаточным уровнем образованности [Гумницкий 1937а][371].

Однако «Macy’s» в 1936 году работали в условиях избытка рабочей силы и могли себе позволить быть избирательными. В Советском Союзе ситуация обстояла иначе, рабочая сила в принципе была менее образованной, а с 1930 года экономика переживала острый недостаток кадров. Власти отдавали приоритет промышленности, что поставило сектор торговли в невыгодное положение, так как в системе продовольственного рационирования работники торговли были квалифицированы как занятые в непроизводственных отраслях и не имели доступа к «децентрализованному» снабжению. В то же время заработные платы в этом секторе продолжали падать (табл. 5.1): в середине 1920-х годов торговля была сектором с высокими зарплатами, спустя десятилетие – с одними из самых низких. Очевиднее всего эта проблема прослеживается в сельской местности, где в 1935 году работники магазинов зарабатывали жалкие 79 рублей в месяц, то есть 42 % от среднего показателя по стране [Дихтяр 1961:463].

Таблица 5.1. Средние годовые зарплаты в торговле и общепите по сравнению с другими секторами

Источник: [Дихтяр 1961: 463].

Судя по этим показателям, образованные и амбициозные молодые люди вряд ли выбирали карьеру в торговле. Хотя Сталин и стремился повысить престиж торгового сектора, продвигая «наше, родное, большевистское дело», работники торговли, как и следовало ожидать, не поднимались высоко с последней ступени советской общественной иерархии [Сталин 13: 341–342]. На ноябрь 1938 года всего у 3 % продавцов в городах было оконченное школьное образование, и даже среди работников «Гастронома» и универмагов этот показатель был ненамного выше – 5 и 10 % соответственно. Подобный уровень образования разительно отличался от среднего показателя среди трудоспособного населения в целом (15 %) и еще сильнее – от показателя среди городского трудоспособного населения (26 %)[372]. Это не значит, что усилия по набору персонала провалились – наоборот, за десять лет после 1928 года число работников государственной и кооперативной торговли увеличилось вчетверо, – скорее, дело в том, что резерв рабочей силы, на который могли претендовать торговые организации, состоял из плохо образованных и неквалифицированных людей [Дихтяр 1961: 460; Рубинштейн 1964: 286]. В него входило большое число тех, кто только начал заниматься оплачиваемой трудовой деятельностью, в том числе люди, недавно переехавшие из сельской местности, и особенно жены представителей рабочего класса. Как отмечала Эми Рэндалл, с 1931 года в ходе набора персонала женщин целенаправленно привлекали в торговый сектор, связывая женственность с «культурой» [Randall 2000а]. Результаты этой работы можно считать успешными: только с 1935 по 1938 год число женщин, занятых в государственной и кооперативной торговле, увеличилось с 31 до 49 %, а число работающих продавцами – с 45 до 62 %. Феминизация розничной торговли в значительной степени стала результатом политических решений, в отличие от других сфер, где она была следствием незапланированных социальных изменений[373].

При таких обстоятельствах самым надежным способом повысить квалификацию работников было практическое обучение в виде краткосрочных вечерних курсов. Изначально эти курсы организовывались потребительскими кооперативами (в «майском обращении» на Центросоюз была возложена ответственность за подготовку 150 000 новых работников к концу 1931 года), а во второй половине 1930-х годов они получили распространение и в государственной части розничной сети [Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам 1968, 2: 305]. По программам «технического минимума» и других коротких курсов Наркомата внутренней торговли ежегодно обучалось в среднем 130 000 работников. Управляющие магазинами и другие «ответственные работники» особенно поощрялись в случае записи на программы повышения квалификации, так как минимум 20 % этих кадров не имели образования вообще, не говоря уже о специальном. В дополнение к существующим техникумам и институтам в Москве и Киеве были основаны две торговые академии, и в каждой действовал факультет особого назначения, где подготавливали управленческий персонал высшего звена. Программы обучения в торговых институтах охватывали целый спектр дисциплин, в том числе «систему советской торговли», «операции по упаковке», «торговлю в сельской местности и ее особенности» и «советскую рекламу и витрины»[374]. Наконец, на неформальном уровне чиновники стремились поднять уровень «культуры» советской торговли через наставления, требуя, чтобы продавцы и кассиры мыли руки, обращались к покупателем на «вы», а не фамильярно на «ты», и имели приятный внешний вид[375].

Назидательность также отражалась в подходе руководства торговой сферы к рекламе в середине 1930-х годов. В контексте экономики дефицита (который сохранялся на протяжении десятилетия) сложно представить, чтобы власти считали приоритетным именно этот вопрос. Как точно отметила Осокина, в такой обстановке товарам не нужно было ждать своих покупателей – скорее, покупатели сами искали товары [Осокина 1998: 5]. С другой стороны, сталинские чиновники считали, что материальное благосостояние улучшается. В этом случае реклама могла помочь направить новые потребительские стремления на официально утвержденные цели. До войны торговые организации и легкая промышленность не тратили много средств или энергии на рекламу, но начав в нее вкладываться, они занимали позицию «общественного долга». Вместо того чтобы провоцировать «иррациональные желания», используя соблазнительные изображения по примеру рекламы в капиталистических странах, советские чиновники надеялись стимулировать «рациональный» спрос, распространяя информацию о новых продуктах: что они собой представляют, как их использовать, какая от них польза и сколько они стоят[376]. Этот принцип показывал, где проходила граница, до которой доходило заимствование американской коммерческой модели: чиновники продолжали осмысливать спрос как «потребность» (с одобрением говоря, что он «бурно растет»), в противовес индивидуалистической, ориентированной на получение удовольствия американской культуре потребления.

На практике этот назидательный подход означал, что советскую коммерческую рекламу можно было увидеть только на этикетках товаров и на витринах. В 1938 году была проведена выставка советской рекламы, почти полностью состоящая из примеров этих двух форм, и неслучайно половина витрин была посвящена не потребительским товарам, а политическим темам, например, двадцатилетию РККА[377]. Существенно важно, что потребители рассматривали марки и выставочные витрины уже в самом магазине, где на их желание что-то купить могли повлиять продавцы и доступный ассортимент товаров. Печатные рекламные объявления – самый популярный метод стимулирования спроса на Западе – были довольно редки в 1930-е годы, а реклама на радио зазвучала только после войны[378].

Как и в случае образцово-показательных магазинов, продвижение потребительских товаров было направлено не только на стимулирование потребительского спроса, но и на рекламу советской системы. Это всегда было скрытой целью товарных выставок, устраивавшихся во многих крупных городах в середине 1930-х годов наркоматами легкой промышленности и внутренней торговли. Эти выставки имели открыто назидательный характер, прославляя достижения советской промышленности и восхваляя более высокий уровень жизни, который обеспечат новые продукты. Например, на сенсационной московской выставке «Парад лучших» на огромном плакате провозглашалось «Смотрите, как выросло производство, смотрите, как вырос потребительский спрос!» Графики и статистические данные, тщательно подобранные для того, чтобы продемонстрировать плавный рост, предусмотрительно фиксировали рост выпуска потребительской продукции в период с 1913 до 1928 и с 1928 по 1935 год[379]. Товарные выставки были направлены на аудиторию специалистов – их проведение служило одним из способов информирования розничных организаций о товарах, которые были теоретически доступны (оговоримся, что в начале 1950-х годов репортер из газеты «Вечерняя Москва» описал типичную выставку как «музей двух-трех существующих редкостей»[380]), – но они также стремились привлечь внимание и тех, кто не был задействован в сфере торговли. По-видимому, последняя группа посетителей часто бывала на таких выставках, и среди них в ходе сопутствующих общественных собраний часто проводились опросы мнений для изучения и формирования потребительского спроса[381]. Освещение таких выставок в прессе нельзя назвать иначе как рекламой, особенно когда в публикациях фигурировали современные технологии, такие как мотоциклы, автомобили, радио и стиральные машины советского производства[382].

Само наличие рекламы, даже при всем ее назидательном характере, демонстрирует гибкость концепции «культурной торговли». Эта концепция объединяла две важные цели сталинской политики: материальное развитие и «строительство социализма». Согласно последней цели, потребление необходимо было направлять, но, в соответствии с первой, оно должно было расти само. Подобная связь была характерна не только для торговой системы. Она лежала также в основе пропаганды стахановского движения: роскошные покупки и награды привлекали внимание к выгодам от повышения производительности, к «росту благосостояния» рабочего класса, а также к конкретным товарам, считавшимся наиболее подходящими для состоятельного и культурного населения. Стахановцы получали полные собрания сочинений Маркса, Ленина и Сталина, крепдешиновые платья, велосипеды и граммофоны[383]. В «культурной торговле» провозглашались те же идеалы, что и в случае с культурным досугом. В то же время она гарантировала последовательность осуществления планов по улучшению многих аспектов советской торговли: от эффективности и квалификации работников до обслуживания клиентов, от атмосферы и оборудования магазинов до ассортимента товаров.

В ходе этого процесса «социализм» был включен в концепцию модернизации, которая в значительной степени, если не полностью, была заимствована с Запада. Из всего разнообразия дореволюционных торговых предприятий сталинское правительство взяло за основу магазины западного образца, которые они продолжали переводить под государственный контроль и превращать в собственные образцово-показательные магазины. Основой «культурной советской торговли» должны были стать предметы роскоши, а не товары первой необходимости. В том, что касается методов торговли, розничные торговые предприятия сталинской эпохи брали примеры не с кооперативов или частного сектора, который теперь сжался до неформального обмена на базарах, а с величественных универмагов капиталистического Запада. К середине 1930-х годов практика внедрения советскими заведениями американских методов ограничивалась лишь предостережениями о том, что советская торговая система не должна «машинально» копировать приемы капиталистических американских магазинов [Смирнов 1935: 53–55][384]. Даже ценообразование, которое в 1920-х годах было центральным элементом официальных заверений в самобытности социалистической торговли, уступило место модернизации и адаптации американских методов. Ленин в свое время принял возобновление денежных отношений в торговле вместо «социалистического продуктового обмена» как вынужденное зло, Сталин же сделал денежные отношения желаемой целью. Реформы, связанные с кампанией за культурность, сформируют институциональный и интеллектуальный каркас советской торговой системы, который просуществует до падения режима.

Ограничение бюрократизма

Парадигма культурной торговли представляла собой новый, «сталинский» синтез экономической политики, сочетающий изобилие, назидательность и то, что можно назвать социалистической культурой потребления. Тем не менее важно отметить, что многие черты старой социалистической экономической культуры сохранились и беспрепятственно вошли в новую модель культурной торговли. Самой важной чертой была «борьба против бюрократизма», во имя которой затевались почти все реформы начала и середины 1930-х годов. Власти, может, и использовали примеры «культурности» как свидетельство прогрессивного характера реформ при общении с широкой общественностью (например, когда обсуждали вопросы торговли в своих речах, предназначенных для публикации в средствах массовой информации, или когда в газетах по указанию Центрального комитета тенденциозно писали о прекращении рационирования), однако при общении с управленцами, региональными партийными руководителями и чиновниками, ответственными за местную экономическую политику, они, как правило, возвращались к излюбленной теме.

Как и в 1920-х годах, среди средств, предписанных для устранения бюрократизма в социалистическом секторе, значились децентрализация, организаторская инициатива и ориентация на рынок. Первым шагом в нужном направлении, давшим заводам возможность реагировать на потребности работников, стала организация заводских ОРСов. Однако это было лишь промежуточным решением, принятым до тех пор, пока сама торговая система не вернется на коммерческие рельсы. Символически этот переход произошел в июле 1934 года, когда влиятельный Наркомат снабжения разделился на два ведомства, одно из которых – Наркомат внутренней торговли – было явно коммерческим. Нарком Вейцер стал ярым сторонником своеобразного рыночного социализма. На встречах с торговыми управленцами со всей страны в период с 1934 по 1936 год он осуждал тех, кто «думал, что система рационирования будет действовать еще долгое время с минимальной долей коммерческой торговли», и настаивал, что историческое значение рационирования заключается в его прогрессистском характере: именно рационирование «заложило основу и создало базу для будущего развития свободной торговли»[385]. Согласно официальному печатному органу наркомата, «свободная торговля» (новое условное обозначение системы распределения без рационирования и с учетом потребительского выбора) будет бороться с «механическим распределением» и «монополией кооперативов», поощряя конкуренцию за покупателей между магазинами, торговыми сетями и даже между предприятиями государственной и кооперативной торговой системы и «колхозной» торговлей на базаре[386]. На этом поприще чиновники черпали вдохновение из капиталистических идей не меньше, чем в борьбе за культурную торговлю.

Идея свободной торговли бросала советскому правительству вызов: как организовать снабжение эффективно и без излишнего бюрократизма (то есть без прямого государственного распределения) – и при этом так, чтобы оно соответствовало принципам социалистической модернизации. В 1920-е годы торговые организации нанимали представителей на договорной основе, чтобы те следили за снабжением, которое, в свою очередь, обычно шло напрямую от производителей или через синдикаты (торговые подразделения каждой отрасли государственной промышленности, или главки) или через товарные биржи. Последние прекратили свое существование в конце НЭПа, а главки претерпели ряд структурных изменений в годы реконструкции[387]. Однако в итоге органы экономической политики вернулись к структуре, которая мало отличалась от той, что существовала с 1923 по 1929 год. Торговые организации снова должны были подчиняться ценовому контролю оптовых цен, однако, за исключением сделок с коротким перечнем «плановых» товаров (в 1935-м он включал 12 непродовольственных товаров, а в 1938 году – шесть), они могли свободно заключать договоры друг с другом, с производителями и, под эгидой децентрализованных заготовок (децзаготовок), с колхозами. Наркомат внутренней торговли, как и Центросоюз в кооперативной торговле, все больше действовал в качестве товарной расчетной палаты, а не как административный орган. В январе 1936 года операционный контроль за торговлей был полностью передан центральным Наркоматом в ведение торговых отделов республик, областей и муниципалитетов, а сам Наркомат был реорганизован в такие сбытовые подразделения, как Союзоптметиз (предназначенное для сбыта металлических изделий) или Союзкультторг (для продажи школьных принадлежностей, книг и товаров для досуга)[388]. Также, в связи с антибюрократическими реформами, множились пункты промежуточного распределения (межрегиональные оптовые базы и т. д.)[389].

Пройдя через множество изменений, торговля по-прежнему оставалась объектом планирования. У каждой торговой организации и магазина был «план оборота», выраженный в рублях, в котором были обозначены объем, качество и ассортимент товаров, которые необходимо продать в конкретном квартале или году. Кроме того, те немногие товары первой необходимости, которые все еще подлежали «плановому» или «механическому распределению» в конце 1930-х годов (хлопковая и шерстяная ткань, керосин, мыло и т. д.), составляли основу социалистической розничной торговли, а в сельской местности на эти товары приходилась половина всего объема продаж [Hubbard 1938: 112–115; Дихтяр 1961: 443–444]. Тем не менее магазины получили свободу самостоятельного поиска дополнительного снабжения, когда количество товаров выходило за рамки прожиточного минимума. Во второй половине десятилетия управляющие образцовыми сетями и универмагами сообщали, что практически не получали товаров через централизованную систему распределения. Вместо этого они приобретали их напрямую у производителей, чаще всего по договорам с местными ремесленниками и мелкими предприятиями. Кроме того, некоторые образцовые универмаги создали собственные производственные подразделения по выпуску одежды, предметов домашнего обихода и роскоши[390].

Чиновники надеялись, что децентрализация приведет к развитию административной ответственности. В более крупных магазинах выручка и прибыль теперь напрямую зависели от инициативности управляющего, подобно тому, как они зависели от директоров заводов в эпоху рационирования. Нарком Вейцер в середине 1930-х годов проводил большую часть своего времени на мотивационных встречах с директорами магазинов, которых он убеждал – прибегая к методу кнута и пряника – применять более агрессивные стратегии для обеспечения собственного снабжения. Исходя из опыта предыдущих лет было ясно, что оптовые базы не всегда отпускали товары без давления со стороны энергичных представителей розничной торговли, даже в отношении продуктов, распределяемых в рамках плана[391]. Судя по комментариям Вейцера, которые он сделал на Конференции торговых работников в 1935 году, бюрократизм пережил все реформы. В своих речах Вейцер описывает пассивность директоров магазинов, проявляемую ими при работе с оптовыми базами, как «синдром иждивенчества», что напоминает жалобы времен НЭПа на нежелание управленцев принимать решения:

Наш инспектор расследовал Куйбышевский край, в Нижнеломовском районе… Он отправился в магазин ГОРТ в Нижнем Ломове и спросил управляющего: «Почему у вас нет этого товара? На базе он есть, а у вас ни одного». Управляющий ответил: «Есть люди сверху, которые беспокоятся о том, какие мне нужны товары, и они мне их присылают».

Что это? Психология иждивенца: товары будут присланы согласно плану, план строг и неизменен, и в плане все учтено… Это грубый пример, но в менее категоричной, более мягкой форме подобная логика существует во многих магазинах[392].

Разумеется, оптовая база из этого примера, не уведомившая магазины о наличии товаров, также должна нести ответственность за организационные перебои, однако Вейцер рассказал эту историю так, чтобы донести до управляющих магазинами мысль о необходимости активной позиции при закупках. Несложно понять, почему он приводил подобный аргумент именно для них: на конференции, прошедшей за несколько месяцев до этого, представители почти каждой торговой сети признали, что не выполняют план, однако управляющие списывали это на нехватку снабжения, недостаточные резервные запасы и другие неподконтрольные им факторы[393].

Попытка децентрализовать ответственность за распределение товаров привела к распространению ее на продавцов: их фиксированную зарплату заменили на сдельную ставку и вовлекли в «социалистическое соревнование» за увеличение продаж[394]. В нем были задействованы даже потребители: подобно тому как раньше заводские бригады были ответственны за контроль над конкретными столовыми, граждан призывали делиться мнением по поводу работы магазинов и интересоваться торговлей. С 1934 года магазины должны были проводить встречи с покупателями: на некоторых из них демонстрировались свидетельства улучшения благосостояния населения, в то время как другие становились площадкой для выражения критики. Обязательным атрибутом магазинов стали книги жалоб, на них ссылались для доказательства «пренебрежительного отношения к покупателям», если управляющие говорили с клиентами в неподобающем тоне[395]. Кроме того, добровольцы заменили официальные инспекции Рабкрина в контроле за промышленностью и торговлей. Вейцер описывал расширение «потребительского контроля» как компенсацию покупателям за национализацию городских кооперативов, которые – исходя из их изначальной идеи – больше поддавались влиянию своих членов[396].

Для управляющих инспекторы-волонтеры, пожалуй, представляли меньшую угрозу, чем представители Рабкрина, которые за ненадлежащее поведение могли инициировать уголовное преследование, однако отдельные рьяные «рабочие-контролеры» могли стать настоящей головной болью. Например, в Одессе инспектор-волонтер Заславский посещал универмаги города по вечерам после своей основной работы, опрашивал покупателей и требовал позволить ему проинспектировать склад, если управляющий говорил, что товаров нет в наличии. В своих ежедневных красочных рукописных отчетах Заславский приводил описания заносчивых управляющих магазинами, которые прятали товары, когда хотели закрыться пораньше; возмущенных покупателей, стоящих во все более длинных очередях; яростную критику отношений между работниками магазинов и спекулянтами и немедленного появления «дефицитных» товаров на базаре, а также изображал столкновения с управляющими, от которых, очевидно, Заславский получал удовольствие[397]. С точки зрения бюрократии подобный потребительский контроль служил сразу нескольким целям: благодаря ему представители чиновничества получали информацию, избегая затрат, а задействованные граждане брали работу чиновников на себя. И, что самое важное, недовольство граждан направлялось на злоупотребления и организационные сбои на местном уровне – это укрепляло позицию Кремля в том, что именно люди и их практическая деятельность, а не политика, являются источниками промахов в экономике.

Учитывая подобный контекст, стоит ли удивляться, что «борьба против бюрократизма» в государственных и кооперативных торговых сетях сопровождалась усиленной «борьбой против злоупотреблений»? Как и в 1920-х годах, в 1930-х работники торговли находились под постоянным подозрением по причине их доступа к дефицитным товарам. Суды над управляющими ОРСами в Магнитогорске, которые красочно описал Стивен Коткин, демонстрируют непреходящую склонность режима обвинять отдельных лиц в постоянных перебоях в снабжении. Причиной того, что в Магнитогорске летом 1933 года было недополучено 700 тонн зерна, назвали не неурожай, а недостаток порядочности у ответственных за его распределение людей. По давно устоявшейся в советских судебных органах практике, «воры, мошенники, растратчики и расхитители социалистической собственности», которые «свили себе уютное гнездышко в Магнитогорске», были растерзаны в ходе месячного показательного процесса в городском цирке. Несмотря на призыв А. М. Лежавы прекратить уголовное преследование работников торговли, прозвучавший еще в 1923 году, директор ОРСа был приговорен к смерти. Как отмечает Коткин, этот случай был лишь самым наглядным из целой серии арестов магнитогорских чиновников снабжения. В период с 1930 по 1938 год на управляющих должностях в городской торговой системе надолго не задерживались [Kotkin 1995: 257–261][398].

Как мы уже знаем, обвинительная политика широко распространилась в социалистическом секторе торговли в период НЭПа, однако лишения начала 1930-х годов усугубили поиск виноватых. Вплоть до 1933 года «настороженность» государства была в основном направлена на бывших частных торговцев, которые стали работать в государственном и кооперативном секторе. Хотя Сталин и подвергал критике «нарушения кооперативной демократии», получившие столь широкое распространение в период коллективизации, но ни один партийный чиновник не оставил бы кулаков в правлениях кооперативов. В 1933 году чистка бывших частников была поручена комсомолу, который организовал по всей стране налеты «легкой кавалерии» и чистки, подобные его же операции по борьбе с уклонистами от налогов 1929 года[399]. Эта чистка не снизила количество обвинений «классово чуждых элементов» в торговом секторе. Юристы до конца десятилетия предполагали, что нарушения этики (обман покупателей, обсчитывание, мелкое воровство, которые были широко распространены) были связаны с тем, что «кто угодно», включая «классовых врагов» и ранее осужденных растратчиков, мог найти работу в сфере торговли[400]. Каждое подобное нарушение служило основой для новой кампании по обеспечению уголовного правосудия.

Проблема бюрократизма стояла довольно остро. Тем не менее стоит понимать, что, как и многие реалии «ленинского наследия», эта проблема приобрела в советской политической культуре определенный ритуальный статус. «Борьба с бюрократизмом» стала единственным официальным языком советских экономических реформ как в период с 1932 по 1935 год, так и в 1947,1965 и 1986 годах. Однако, помимо чрезмерного бюрократизма, борьба с которым была целью нескольких реформ, существовали и другие, не менее важные мотивы, которые не озвучивались публично. В реформах торговой системы периода с 1932 по 1935 год акцент делался на эффективности и прибыльности: в ходе этих преобразований работников призывали работать усерднее, а их проведение смогло удовлетворить потребности казны. В отличие от «борьбы с бюрократизмом» или создания «культурной торговли», эти цели не озвучивались общественности и не фигурировали в протоколах совещаний Наркомата внутренней торговли. В особенности когда речь заходила о прибыли, вместо публичного признания ее в качестве главной цели торговли, ее обсуждали только в самых верхних эшелонах структуры власти, а чаще всего – в засекреченных служебных записках с конкретными предложениями по привлечению доходов.

Кроме того, институциональные, идеологические и психологические границы любой антибюрократической инициативы практически не изменились с 1918 года. Ориентация на рыночные методы по большей части заключалась в том, чтобы заставить розничные заведения социалистического сектора обеспечивать себя самим и в то же время быть более отзывчивыми к потребительскому спросу. Высшие эшелоны правительства и партии вовсе не отказались от своих привычек микроуправления – чрезмерной регламентации всех аспектов торговли. В конце 1930-х годов на уровне Политбюро продолжали обсуждаться такие важнейшие политические вопросы, как стоит ли открывать в ЦУМе детский отдел или какая спортивная обувь есть в продаже[401]. Чиновникам, занимающимся ценовой политикой, не приходилось бояться безработицы: сворачивание системы рационирования сопровождалось очередной волной ценового регулирования, причем более систематичного, чем раньше. В период рационирования публикуемые цены в каком-то смысле были «ориентировочными» для элитных торговых сетей: Торгсин, коммерческие магазины и районные кооперативы могли устанавливать абсолютно разные цены в разных валютах (например, в золоте, твердой валюте, так называемых бонах, чеках, товарных карточках, рублях). В 1935 году это должно было измениться, однако на практике элитные сети продолжали пользоваться определенной степенью свободы в установлении цен на промышленные товары[402]. Словом, у «борьбы с бюрократизмом» были определенные границы, за которые власти не стремились выходить.

Идея «культурной торговли» обозначила новую отправную точку для советской номенклатуры. Произошли ли в социалистической торговле долгосрочные организационные изменения по сравнению с периодом НЭПа? Помимо исчезновения системы снабжения и конкуренции в частом секторе, изменения, происходившие в период с 1931 по 1935 год, по большей части продолжали процессы социальной и экономической модернизации, запущенные ранее. Как и в других странах, в СССР с начала 1930-х годов наращивала темпы феминизация торгового сектора. Распространение холодильного оборудования, организацию региональных оптовых баз и улучшение технического оснащения магазинов также можно считать продолжением инициатив периода НЭПа, а не резким переломом. Единственным исключением стали городские кооперативы, которые были навсегда упразднены в период с 1932 по 1935 год.

Сталинизм и потребитель – I: городские мнения и тенденции

Общественная кампания «культурной торговли» развивалась в двух направлениях. С одной стороны, работников торговли призывали сделать обслуживание посетителей и чистоту вопросом чести. С другой стороны, потребителей заставляли поверить, что реконструкция экономики вскоре принесет материальную выгоду, сопоставимую с предполагаемыми политическими выгодами социалистической революции. Именно об этом говорил Сталин в своей знаменитой речи на Первом Всесоюзном совещании стахановцев в 1935 году, когда он объявил «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее» [Сталин 1952–1953,14:79–92, особ. 85]. Новые «культурные» магазины и растущая доступность потребительских товаров, начавшиеся с 1934 года, как считалось, должны были вызвать доверие потребителей, особенно в больших городах. Удалось ли этого достичь? Как в течение десятилетия после 1928 года менялось отношение граждан к торговле и потреблению и, в связи с этим, отношение к советской системе?

Самым доступным источником для подобного исследования являются письма, посланные в газету «Правда» и советским властям, в основном написанные членами партии и сочувствующими коммунистам, чаще всего городскими жителями, русскими, образованными мужчинами[403]. Разумеется, взгляды представителей этой категории, особенно выбранные для докладов о настроениях граждан, адресованных партийным лидерам, не могут считаться репрезентативными в отношении всего общества. Они тем не менее претерпели любопытные изменения. В этих письмах ясно прослеживается, что горожане – в отличие от большинства крестьян и неславян, например, – воспринимали советскую власть как «свою» и имели по отношению к ней высокие ожидания. Поэтому, когда просоветски настроенные авторы таких писем испытывали разочарование, оно было наполнено горечью, а их психологическая потребность сообщить «правду» представителям власти, соответственно, обострялась. К 1932–1933 годам самые безжалостные обвинения системы звучали от авторов, которые считали себя коммунистами. Одну из важнейших ролей в постепенном охлаждении их отношения к власти играл продолжающийся кризис материального благосостояния, а также очевидная коррумпированность и некомпетентность чиновников на местах. Кампания в поддержку культурной торговли не только не умиротворила эту часть населения, но и способствовала ее отчуждению от партии – в частности, ориентация кампании на роскошь провоцировала социальную поляризацию: «мы» (рабочие, крестьяне, простой народ) и «они» (элита)[404]. Наконец, решение партии скрывать «дезорганизующую» информацию от прессы сильно подорвало доверие к правительству со стороны его основных сторонников, так как многие рабочие стали считать, что все, что публикуется в газетах, – ложь.

Уже в период с 1928 по 1930 год в письмах в «Правду» обнаруживаются мириады идей, которые можно обозначить термином народный коммунизм, в противовес «генеральной линии», спускаемой сверху. Народный коммунизм основывался на принципах равноправия и был враждебен к проявлениям роскоши. Он мог служить основой для критики государственной политики со стороны рядовых коммунистов, как, например, в случае М. М. Радзинского, который прочитал в «Правде», что Госторг только что подписал контракты на закупку лимонов и апельсинов из Италии, Турции и Палестины. Реакция Радзинского на эту новость была резко отрицательной: «Каждый рабочий и крестьянин, несомненно, скажет, что в нынешнем состоянии нашей экономики мы могли бы легко обойтись без апельсинов и лимонов. Если это делается исключительно в дипломатических целях, тогда зачем рекламировать это в газетах?»[405] Подобные настроения выражались в те годы по всей стране: «Наш рабочий кооператив закупил мандолины и балалайки, когда для рабочих нет картофеля»; «В нашем кооперативе часто не бывает мяса или муки, но можно купить столько пудры и дорогих шляпок, сколько хотите!»[406]Подобная критика подразумевала, что система социалистической торговли должна гарантировать каждому предметы первой необходимости прежде, чем снабжать кого-либо предметами «роскоши».

Эта идея окрасила восприятие рационирования «народными коммунистами» после 1928 года. В целом авторам писем в газету «Правда» нравилась идея рационирования, так как они надеялись, что она может остановить движение снабжения в руки «спекулянтов». Они также были склонны считать классовый паек справедливым, даже если иногда с дотошностью спорили о классификации ремесленников или трубочистов или считали, что «буржуазия» заслуживает больше или меньше, чем получает. Однако решение партии о корректировке продовольственных пайков в зависимости от отраслевых приоритетов гораздо менее вписывалось в народные представления о справедливом распределении по потребностям. Когда в 1929–1930 годах были введены централизованные пайковые списки, авторы протестовали: «Как возможно, что даже если рабочий-металлист зарабатывает 100–150 рублей в месяц, он получает хлеб, а сторож или уборщица, зарабатывающие всего 18 рублей, остаются без него только потому, что они работают в торговле?»[407] С ухудшением материального положения в начале 1930-х годов приверженность представителей этой категории населения принципам равноправия и обеспечения товарами первой необходимости только укрепилась. В 1932–1933 годах идеалом народного коммунизма было общество, в котором каждый имеет минимально необходимую для выживания порцию хлеба, картофеля, сахара и мяса, а также некоторое количество хлопчатобумажной ткани и пару обуви – даже больше, чем в 1928-м[408].

Парадигма культурной торговли серьезно противоречила такому восприятию. До конца десятилетия она служила поводом для все большего количества саркастических шуток и жалоб, а также стала предметом народного недовольства. Сара Дэвис собрала истории и анекдоты о Торгсине, в некоторых из которых высмеивались советские чиновники – по слухам, основные клиенты этой сети. Вместо «торговли с иностранцами» в народе Торгсин расшифровывали как «товарищи, опомнитесь, Россия гибнет, Сталин истребляет народ». В одной популярной шутке конца периода рационирования граждан делили на четыре категории: (1) торгсяне, (2) краснозвездяне, (3) заэркане и (4) коекане. За пределами элитных кругов розничные торговые сети, торгующие предметами роскоши, в начале 1930-х годов неизбежно рассматривались не позитивно, как примерно «культурной торговли», а в негативном ключе вследствие их привилегированного статуса [Davies 1997: 141–142; Rimmel 1997].

Окончание продовольственного рационирования в 1935 году неминуемо должно было обострить социальные противоречия в крупных городских центрах. Хотя привилегии как таковые (то есть дискриминация по статусу в рамках городского населения) были отменены, нормализация означала прекращение вопиющего разрыва в ценах между городскими и сельскими торговыми предприятиями и между розничными сетями. Так как цены должны были окупать издержки, горожане могли ожидать более ощутимого повышения цен на товары первой необходимости, чем в предыдущие несколько лет. В свете предстоящей отмены городских продовольственных субсидий, система рационирования вдруг приобрела защитников среди рабочих в высокоприоритетных отраслях промышленности и городах. По мнению Л. Риммель, народное негодование по поводу предстоящего роста цен в Ленинграде было настолько велико, что ленинградцы восприняли убийство члена Политбюро, первого секретаря Ленинградского обкома партии С. М. Кирова, произошедшее в декабре 1934 года, как экономический протест [Rimmel 1997]. Причины для недовольства не сводились исключительно к идеалу народного коммунизма, и даже в 1935 году некоторые авторы писем все еще предлагали вернуться к частной торговле. Однако, судя по всему, они оставались в меньшинстве по сравнению с теми группами населения, которые входили в «особый» и «первый» пайковые списки.

Критика со стороны народных коммунистов, напротив, продолжала звучать и после отмены рационирования, пережив и закрытые распределители, и магазины Торгсина и другие явно дискриминационные структуры. Хотя доступ к магазинам стал открыт, в анонимных письмах к властям люди продолжали жаловаться на бедность, неравенство и чиновничье бахвальство. В нескольких письмах упоминался лозунг Сталина «Жить стало лучше»: например, в письме группы домработниц, которые жаловались в Ленинградский обком ВКП(б) на чрезмерные удобства, в которых жили советские управленцы, их нанимавшие («Им жить стало лучше, жить стало веселее, товарищи»). Автор другого письма заявлял: «Те, кто хорошо зарабатывают, кричат о том, что жить стало лучше, жить стало веселее. [В остальных случаях] этот лозунг товарища Сталина произносится с иронией и используется, когда люди сталкиваются с трудностями или лишениями»[409]. Подобные письма продолжали поступать до самой Второй мировой войны. Они показывают, что народный коммунизм, который находил такой сильный отклик среди просоветски настроенных рабочих и в особенности среди городской бедноты, стал мерилом, по которому сверяли существующий социализм – сталинизм.

В итоге народный коммунизм оказал значительное влияние на историографию потребления в Советском Союзе. Критика народных коммунистов, во-первых, указывала на постепенное обнищание представителей рабочего класса в период с 1928 по 1933 год и последующее незначительное улучшение условий жизни или его отсутствие в более позднее время; во-вторых, в связи с этой нисходящей тенденцией, показывала увеличивающийся разрыв в уровне жизни между городскими и сельскими рабочими и элитой, богатеющей и укрепляющейся на своих позициях. Подобные аргументы должны быть знакомы всем исследователям советской истории: из них был сформулирован тезис одной из основополагающих работ в этой сфере – «Преданная революция». Свою аналитическую работу 1937 года[410] Троцкий посвятил теме закрепления новой социалистической элиты, состоявшей из высокооплачиваемых чиновников и рабочей аристократии. Как и многие анонимные авторы писем, он посвятил некоторые из своих самых едких замечаний реализации идеи культурной торговли. Например, вот его комментарий на тему расширения дела Полиной Жемчужиной (женой Молотова) в ТЭЖЭ:

Когда народный комиссар пищевой промышленности Микоян хвалится, что низшие сорта конфет все более вытесняются в производстве высшими и что «наши женщины» требуют хороших духов, то это значит лишь, что промышленность, с переходом на денежный оборот, приспособляется к более квалифицированному потребителю. Таковы законы рынка, на котором не последнее место занимают высокопоставленные «жены» [Троцкий 1991: 100].

Пояснения Троцкого часто спорны: например, в данном случае расширение производства парфюма гораздо более отражало пристрастное отношение Сталина к высокопоставленным женам, чем влияние рыночных механизмов[411]. Тем не менее своеобразный народный коммунизм Троцкого повлиял на работы последующих поколений историков, так как раскрывал один занимательный аспект сталинизма: настойчивое требование в условиях угрожающего жизни дефицита измерять материальный прогресс уровнем потребления предметов роскоши[412].

К этому пункту мы вернемся в конце главы, а для начала стоит изучить другие положения народного коммунизма. Отражают ли они в точности тенденции городского потребления десятилетия, последовавшего после 1928 года? Много копий было сломано в связи с этим сложнейшим вопросом. В целом новые архивные данные из исследований бюджетов домохозяйств ЦУНХУ подтверждают взгляды сторонников народного коммунизма на положение дел в начале 1930-х годов, но при этом в них предлагается важный пересмотр как тезиса об обнищании, так и тезиса о социальном расслоении в период с 1935 по 1939 год. Однако в этих источниках есть значительные недостатки. Во-первых, исследования бюджетов отражают фиксацию советского правительства на уровне жизни представителей рабочего класса, управленцев и конторских работников, вплоть до полного пренебрежения другими социальными слоями. Категории работников, находящиеся вне государственного сектора, – кустари, домашняя прислуга, водители такси, трубочисты, члены производственных кооперативов и другие самостоятельно занятые люди, а также безработные – не были опрошены, а поскольку представители этих групп населения обычно относили к бедноте, они, предположительно, снизили бы средние показатели. Во-вторых, в бюджетных обследованиях людей просили вести учет своих доходов и расходов постфактум, и там, где сохранились исходные данные по конкретным домохозяйствам, бросаются в глаза расхождения между чрезвычайно точными цифрами по одним статьям бюджета и подозрительно круглыми цифрами по другим.

Поскольку причины появления ошибок в данных с момента начала проведения опросов до конца сталинского периода не сильно изменились, разумно предположить, что исследования бюджетов домашних хозяйств могут дать достаточно точную картину тенденций потребления трех основных городских категорий населения: «рабочих» в узком смысле, исключая самозанятых и временную рабочую силу; «инженерно-технических работников» (ИТР), управленческого класса; и «работников» в широком смысле – врачей, учителей, секретарей, продавцов и др.[413]

Таблица 5.2. Годовое потребление продуктов питания работниками на душу населения (кг/год)

Источники: Труды ЦСУ 30 (1): 104–115; [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 31, 36]; РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1119. Л. 75.

Исследования бюджетов подтверждают стремительное падение уровня жизни в период с 1928 по 1933 год, показывая его с разных сторон. Наиболее прямые доказательства касаются потребления продуктов питания и одежды, которые выражались как в «физическом объеме», так и в рублях. Нормы потребления рабочих (в промышленности, транспорте и добывающих отраслях) см. в табл. 5.2. С точки зрения пищевой ценности таблица демонстрирует, что существовавший в середине 1920-х годов высококалорийный, богатый белками рацион рабочих в 1933 году сменился низкокалорийным рационом с низким содержанием белков. В таблице показаны средние значения, а значит, неполноценное питание, безусловно, широко распространилось среди тех, кто получал самые низкие зарплаты. Согласно этим данным, после 1933 года продовольственное потребление рабочих улучшилось, однако до начала Второй мировой войны потребление продуктов животного происхождения не возвращалось к уровню, наблюдаемому до коллективизации.

В период реконструкции уровень потребления тканей и одежды упал еще более резко (табл. 5.3). В этом случае 1933 год также стал нижней точкой, после которой потребление выросло.

Таблица 5.3. Годовое потребление рабочими ткани, одежды и обуви на душу населения

Источники: [Бюджеты рабочих и служащих 1929:48–49]; РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1119. Л. 86–87; Д. 1077. Л. 18.

С точки зрения причин и следствий эти данные неоднозначны. Например, чем вызвано то, что рабочие покупали больше валенок и галош и меньше кожаной обуви в 1930-х годах – изменением спроса, изменившейся доступностью товара или изменившимися ценами? В данном случае наиболее вероятным кажется вариант с недостатком снабжения: репрессии против кустарей-дубильщиков, производителей обуви и торговцев кожсырьем спровоцировали сбои на рынке кожевенных изделий, а массовый забой скота в период с 1929 по 1932 год, должно быть, привел к снижению доступности кожевенного сырья до конца десятилетия. Производство валенок и галош снизилось не так сильно, так как кустари-частники в этой отрасли не подвергались настолько же жестким репрессиям.

Таблица 5.4. Бюджеты рабочих: Распределение расходов (в процентах)

Источники: [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 28]; РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1119. Л. 18.

Реальный дефицит также привел к спаду потребления тканей и одежды в начале 1930-х годов: только с 1930 по 1931 год государственный «рыночный фонд» хлопковой ткани для продаж в системе рационирования и вне ее сократился на 31 %, в равной мере отразившись на городском и сельском снабжении[414]. Однако не менее важны изменения в структуре спроса: как и в революционный период, спрос на одежду в эти годы оказался более гибким, чем спрос на продовольствие, доля которого в расходах домохозяйств в 1933 году была самой высокой с 1921 года. Согласно данным, после 1933 года потребление постепенно возвращалось к норме, однако и в этом случае, судя по данным о затратах на одежду и продовольствие «в физическом объеме», «нормальное» соотношение расходов 1927 года не восстановилось до окончания войны. Как показано в табл. 5.4, в 1927 и в 1937 годах пропорции расходов изменились так, как можно было предвидеть на основании роста благосостояния населения.

Тем не менее сложно детально ознакомиться с данными о расходах домохозяйств «изменившегося покупателя – нового покупателя, который стал более культурным», как говорил нарком Вейцер[415]. В 1937 году структура бюджетных расходов все еще в значительной мере определялась материальными нуждами людей, а не досугом или развлечениями. При этом расходы на культурный досуг действительно выросли: в 1930-м в тратах только на книги и фильмы (к ноябрю 1935 года ошеломительное число в 62 % рабочих и членов их семей посмотрели фильм «Чапаев») можно заметить проступающие очертания культуры массового потребления[416]. В целом, однако, опросы конца 1930-х годов демонстрируют скорее количественный рост потребления (больше продовольствия, хлопчатобумажной ткани и т. д.), чем серьезные качественные сдвиги.

Что касается второго положения народного коммунизма, то количественные улучшения в потреблении представителей рабочего класса были все еще недостаточны, чтобы встать на один уровень с потреблением образованного класса. Период с 1932 по 1934 год оказался высшей точкой потребительского неравенства в государственном секторе (национализированная промышленность, транспорт и т. д.). Позже эта разница сократилась, так как располагаемые доходы рабочих росли быстрее, чем доходы их начальников. Подобная тенденция прослеживается по отношению к каждой статье бюджета. В 1934 году рабочие домохозяйства тратили на одежду на одного члена семьи примерно половину от того, что тратили домохозяйства инженерно-технических работников. К 1939 году – уже три четверти. В 1934 году подушевые расходы рабочих на мыло составляли на 38 % меньше расходов инженерно-технических работников, но к 1939 году эта разница сократилась до 20 %. Расходы на мебель выросли с 50 до 60 % от расходов семей ИТР, на здравоохранение – с 38 до 53 %, подушевые расходы на развлечения и культурный досуг выросли с 26 до 50 %, на продовольствие – с 56 до 78 %[417].

Разговор о данных исследований бюджетов можно продолжить, но упомянутые мной пункты являются самыми важными. Во-первых, они демонстрируют резкое ухудшение потребления – и количественно, и качественно – как продовольственных, так и непродовольственных товаров в период с 1929 по 1933 год. Во-вторых, они демонстрируют существенное хотя и неполное, восстановление экономики в период после 1933 года и особенно после 1935 года, о чем свидетельствуют увеличение потребления практически всех товаров, а также некоторые скромные сдвиги в пропорциональном распределении расходов. В-третьих, они подкрепляют критику предполагаемой сталинской предвзятости по отношению к элите, которую на протяжении 1935 года высказывали сторонники народного коммунизма и Троцкого, – но при этом также демонстрируют, что после 1935 года социальное расслоение в структуре потребления снизилось. Хотя стоит помнить о существовании подкласса работников, не получавших зарплаты и льготы в государственном секторе (прислуга, работники кооперативов, кустари и т. д.), представители рабочих профессий тем временем укрепляли, а не теряли, свои позиции. Хотя Сталин в целом поспешил с заявлением о том, что различия между «трудом умственным» и «трудом физическим» будут преодолены на базе более зажиточной и культурной жизни, его заявления стали точным предсказанием тенденций конца 1930-х годов [Сталин 1952–1953, 14: 81–82, 89–90].

Сталинизм и потребитель – II: крестьянский вызов культурной торговле

Данные бюджетов жителей сельской местности показывают, что крестьяне почувствовали эффект экономического восстановления на несколько лет позже, чем городские рабочие, что подтверждается слабостью сельской торговли. Тракторы и удобрения, направляемые в колхозы, были недостаточной компенсацией за катастрофическую потерю скота в ходе коллективизации и после нее, а обязательные заготовки продолжали поглощать основную часть урожая[418]. Долгожданным облегчением участи крестьян стал рекордный урожай 1937 года – лучший за всю историю. В этом году впервые как минимум с 1928 года (а возможно, и с 1915) в сельских магазинах появилось значительное количество «культурных» товаров, таких как велосипеды, граммофоны и швейные машинки[419]. Однако в итоге для свободной культурной торговли более серьезным вызовом стала не бедность крестьян, а рост их доходов. Улучшение покупательной способности крестьян совпало с переориентацией промышленности на военное производство. Городские покупатели снова были вынуждены конкурировать за хлопковую ткань, крепкую обувь и другие основные потребительские товары с толпами сельских жителей, приезжающих в города за покупками. Когда эти очереди нарушали общественный порядок в Москве, приверженность центральных политиков идее «свободной торговли» подвергалась серьезному испытанию. Хотя контекст значительно изменился по сравнению с 1927 годом (частных магазинов уже не было), нельзя назвать удивительным, что власти в итоге вновь подошли к решению проблемы через репрессии и административные ограничения. Итог был предсказуем: снижение сельскохозяйственного производства и повторная бюрократизация торговли.

Политические дилеммы периода «свободной торговли», а также потребительские установки и поведение крестьян можно осветить, проанализировав два случая с очередями – непрекращающейся бедой советской розничной торговли. Интересно, что бюрократизация не была результатом возникновения очередей, вызванных неурожаем 1936 года, который некоторые западные аналитики описали как худший урожай десятилетия, спровоцировавший серьезные «продовольственные трудности» последующих зимы и весны во всех северных потребительских регионах. Реакцией крестьян на кризис стало традиционное для подобных периодов поведение: они запасались зерном или сухарями, ездили за продовольствием в ближние или дальние города, забивали скот. В своем дневнике бывший кулак А. С. Аржиловский, недавно вернувшийся из места ссылки домой, под Тюмень, описал постепенное ухудшение состояния продовольственного снабжения. В записи от конца октября 1936 года говорилось, что «раньше люди ходили за покупками раз в неделю, а теперь приходится искать хлеб каждый день». Месяц спустя очереди стали длиннее, люди «начинали драки в очередях захлебом» и вынуждены были «ждать по шесть или восемь часов». В описаниях Аржиловского подчеркивается бедность крестьян и рабочих этого региона: в первые месяцы кризиса дорогие виды хлеба просто черствели на полках кооперативных магазинов. Кризис достиг своего апогея в конце февраля – к этому времени очереди формировались уже с 2 часов утра. В таких условиях распространялись слухи (особенно в окрестностях Тюмени) об эпидемии сыпного тифа (голодного тифа) или о скором начале великой войны [Garros 1995: 111–165, особ. 113, 139, 143–144, 148].

Дополнительную информацию об этом случае можно почерпнуть из секретных отчетов милиции Ленинградской области. На северо-западе России в конце 1936 года также возникли «продовольственные трудности» в связи с неурожаем; они усилились в феврале следующего года, когда истощились имевшиеся запасы. Крестьяне снова потянулись в города, а учителя, рабочие и чиновники низшего звена не выходили на работу, чтобы присоединиться к ним в длинных очередях у продовольственных магазинов. Запасы хлеба повсеместно были недостаточными для удовлетворения потребительского спроса. Ежедневно огромное число покупателей было вынуждено расходиться по домам с пустыми руками после пяти-шести часов ожидания. В одной деревне, согласно данным органов безопасности, выдавалось всего 70 килограммов хлеба в день при «реальном спросе в 350 килограмм». В период, когда температура воздуха опускалась до -35 градусов, очереди возникали за четыре-шесть часов до открытия магазинов. В некоторых местах начинались драки, а толкотня, ругань и шумные споры были повсеместны. Как и в революционный период, матери приходили с младенцами во время работы магазинов, надеясь уговорить людей пропустить их без очереди. Естественно, люди пытались купить столько хлеба, сколько могли. В частности, крестьяне разбивали лагерь на окраине города и по несколько дней стояли в разных очередях[420].

Можно выделить три главные причины произошедшего. Первая – это набор кризисных поведенческих моделей, которые не сильно изменились с 1917 года. Они мало отличаются от моделей поведения людей по всему миру в случаях голода. Вторая причина, о которой речь пойдет далее, – это сильное воздействие бюрократических и репрессивных механизмов социалистической политической культуры на силовые органы, управляющих кооперативами и партийных лидеров. Третья – это настроения крестьян-потребителей, которые стали понятны благодаря работе органов безопасности по отслеживанию настроений в очередях. Эти настроения, как и в 1918, и в 1930 годах, формировались бедностью и борьбой за выживание: крестьяне в очередях советовали друг другу закупаться хлебом (и водкой, и всем остальным), «пока не поздно», чтобы успеть заготовить сухари перед началом войны, о которой ходили слухи. Крестьяне также отмечали пристрастность чиновников: Аржиловский и другие толковали разницу между низкими закупочными и высокими розничными ценами как форму «государственной спекуляции»; были широко распространены обвинения правительства в заговоре с целью заморить крестьянство голодом. Несмотря на двадцать лет советского просвещения, крестьяне продолжали видеть кризис через призму традиционного мировоззрения. В частности, постоянной темой разговоров в сельских районах с 1929 по 1933 год был грядущий апокалипсис (например: «В Библии написано, что в 1937 году будет война и великий голод»). Что касается настоящего, то в каждой очереди говорили, что в других местах очереди были еще длиннее, а дефицит – острее. В Белозерске ходили слухи о детях, замерзающих насмерть в очередях в Вологде, соседней северной области, а в Пестово ходили слухи, что крестьяне отдаленных регионов умирают от голода[421].

Разговоры крестьян в очередях демонстрируют мышление, имеющее некоторые общие элементы с городским народным коммунизмом, – ориентацию на выживание, осуждение предметов роскоши и экспорта зерна. Однако крестьяне были настроены гораздо более враждебно, не отождествляя или почти не отождествляя себя с советским режимом. Подолгу стоя в очередях за хлебом в феврале, они обрушивались на власти с обвинениями или даже с угрозами: «Если мне председатель колхоза откажет в выдаче хлеба, то я первому ему всажу нож, а потом уже другим членам колхозной канцелярии» или «Если коммунисты не обеспечат нас хлебом, так мы их не сегодня-завтра всех перестреляем. Если положение не улучшится, то народ поднимет бунт». Находя поддержку в настроении разъяренной очереди, выступающие с подобными речами отбрасывали всякую осторожность. Атмосфера, царившая в очередях, побуждала к общему выражению досады, беспокойства и враждебности к власти. Последнее выступавшие крестьяне считали само собой разумеющимся: «все крестьянство против советской власти»; «советскую власть даже козел не любит, а все это потому, что при советской власти хлеба и того нет»[422].

Кажется очевидным, что в 1937 году очереди за хлебом были серьезным вызовом для недавно внедренных принципов «свободной торговли», не говоря уже о «культуре» торговли. Повсеместно продовольственные магазины заново установили или усилили ограничения для продаж в «одни руки». Некоторые города в Ленинградской области пошли еще дальше: в Пестово один хлебный магазин был перенесен на территорию крупнейшего в городе завода и стал доступен только работникам этого завода, а в карельском городе Олонец хлебные магазины перешли к распределению «по [социальной] категории». Когда вопрос вставал ребром, даже в отсутствие системы рационирования местные чиновники продолжали в первую очередь заботиться о снабжении своего основного контингента — преимущественно городских социальных групп, которым выделялись пайки в начале 1930-х годов[423]. В качестве реакции на кризис и на подобные «сепаратистские» действия в некоторых населенных пунктах, партийная организация Ленинградской области начала работать в нескольких направлениях. Местным исполнительным органам было приказано придерживаться принципов свободной торговли (для контроля за этим были отправлены инспекторы). Было назначено срочное, продлившееся всю ночь совещание ведущих политиков для обсуждения возможных решений проблемы снабжения хлебом, а в Центральный комитет и органы снабжения были направлены телеграммы с запросами на дополнительные поставки зерна, причем каждая – со все более отчаянными формулировками. Это ни к чему не привело, хотя в других регионах центральное правительство попыталось разрешить ситуацию через увольнения и аресты всех чиновников снабжения[424].

В Ленинградской области решение нашлось только у НКВД, а именно давно испытанный метод органов безопасности для исправления сбоев в поставках – «быстрые репрессии». Специальные агенты НКВД внедрялись в очереди в каждом городе и арестовывали людей, если их способы выражения недовольства переходили черту и превращались в «террористические заявления», «контрреволюционные разговоры», «провокации» или «слухи о восстании, войне или голоде». Партийные лидеры в итоге последовали этому заманчивому примеру. Показателен случай в городе Сольцы Ленинградской области, где очередь выбрала представителей, которые должны были попросить увеличения количества хлеба у районного прокурора и местной торговой администрации. Агенты НКВД, а после и представители партии, восприняли этих делегатов от хлебной очереди как «тревожный сигнал» мятежных настроений. Ответными мерами стали аресты по обвинению в агитационной деятельности и насильственный разгон очереди после приезда региональных инспекторов[425]. Необходимо отметить, что эти аресты, как и аресты хлеботорговцев и торговцев кожсырьем в 1927–1928 годах, привели к волне репрессий, став частью целого потока дел об «антисоветской агитации» в начале 1937 года и серьезным прецедентом для разворачивания в середине того же года массового террора против бродяг, кулаков и других элементов, вызывающих раздражение режима[426].

Однако, несмотря ни на что, «свободная торговля» как государственная политика продержалась на протяжении всего кризиса 1936–1937 годов[427]. Это было существенно важно, ведь «свободная торговля» была социально нейтральной, что позволяло крестьянам покупать хлеб. Если урожай 1936 года действительно был самым худшим за десятилетие, то, несомненно, именно благодаря «свободной торговле» был предотвращен массовый голод. По мере ослабления кризиса и особенно по мере роста доходов сельского населения в связи с небывалым урожаем 1937 года, «свободная торговля» также дала крестьянам возможность приобретать промышленные товары где-то еще, кроме скудно снабжаемых деревенских магазинов.

О неполноценной работе системы сельской торговли свидетельствовали письма в Ленинградский обком из сельских районов в конце 1937 и 1938 годах: не считая поставок велосипедов и наручных часов, в универсальных магазинах не было ни ткани, ни одежды, а обувь если и была, то только одного размера. В довершение ко всему перечисленному, сельские магазины были так плохо организованы и их было так мало, что даже за их удручающе скудным ассортиментом выстраивались очереди[428]. Таким образом, улучшение материального положения и трудности в сельской местности имели до странности похожие последствия: и то и другое побуждало крестьян ездить в город, чтобы запастись товарами первой необходимости.

Зимой 1937/1938 года Москву, Ленинград и другие крупные города наводнили провинциалы, приехавшие в поисках хлопчатобумажных тканей и других дешевых предметов потребления.

Жители города горько жаловались на приток народа; вскоре до региональных и центральных властей дошли письма о пагубном влиянии мигрантов на столичную торговлю:

Каждый день с 9 до 11 часов утра – в часы работы универмага «Пассаж» на Невском проспекте – толпа, состоящая из тысяч приезжих из Украины, Белоруссии, Кавказа и Средней Азии, а также наших спекулянтов, выступает с тротуара и, как саранча, обрушивается на все на своем пути, толкая вперед всей массой и забирая все, что было на полках. Ленинградец остается без штанов, пиджаков и нижнего белья, пока эта саранча сжирает все[429].

К апрелю высокопоставленные чиновники начали обращать на это внимание, не в последнюю очередь потому, что наиболее серьезно пострадали «всесоюзные образцовые универмаги»: «Пассаж», ЦУМ, «Дом ленинградской кооперации», универмаги Харькова, Киева, Свердловска, Минска. Власти предсказуемо сосредоточили свое внимание на Москве. В докладе, хранящемся в архиве В. М. Молотова, февраль обозначен как начало проблемы столичных очередей, которая с тех пор приобрела «скандальный и политически опасный характер». В очередях стояли в основном иногородние, которые хотели приобрести хлопчатобумажную ткань, одежду и обувь. У ЦУМа, который открывал свои двери в 8:40, очереди собирались с 6 утра, а к 8 часам на тротуарах всего квартала за Большим и Малым театрами извивалась гигантская двойная очередь из примерно двадцати тысяч человек. Но это еще не все: «несколько тысяч человек собирались в кучки» на каждом углу улицы в окрестностях. Каждое утро у ЦУМа дежурили двести сотрудников милиции, но им практически не удавалось предотвратить давку, которая начиналась, как только ЦУМ открывал двери[430].

Повторимся, что это была весна 1938 года, посреди периода сталинского террора. Сложно представить, что вместе с более рутинными методами охраны правопорядка не применялись и «административные меры». Нам известно, что очереди образовывались с 6:00, потому что московской милиции были дан приказ предотвращать образование ночных очередей. Милиции также были даны полномочия обыскивать приезжих, которые прибыли в столицу за покупками, и изымать «излишнее» количество товаров[431]. Это положение дел сохранялось в течение нескольких месяцев, хотя число приезжающих и снизилось с началом сельскохозяйственного сезона. Однако в начале декабря, всего через несколько недель после издания тайного приказа Сталина о прекращении «массовых операций» – и, вполне возможно, в связи с ним, – прокуратура СССР внезапно отозвала распоряжение для милиции о разгоне ночных очередей и запретила обыски и изъятия без ордера[432]. С этих пор московская милиция должна была ограничивать свои вмешательства в ночные очереди лишь мерами по поддержанию порядка. В это время число приезжих из регионов снова начало расти. К началу апреля 1939 года произошла «целая серия инцидентов разного рода хулиганства» в ночных очередях[433]. По словам начальника милиции Козырева, который подал прошение отменить директиву прокуратуры в Совет народных комиссаров СССР, именно из-за ночных очередей «нередко» возникали уголовные и контрреволюционные дела. Более того, московские ночные очереди стали рассадником «специалистов по очередям» (отголоски НЭПа!), которые предлагали свои услуги потенциальным покупателям за двадцать-тридцать рублей за ночь. Козырев заключил, что ситуацию спровоцировал «не только дефицит товаров», но и новые ограничения деятельности милиции[434].

Правоохранительные органы получили поддержку на следующее утро, когда выборочная проверка ночных очередей у 14 универмагов обнаружила, что только пять из четырнадцати тысяч человек в очередях были жителями Москвы[435]. «Быстрые репрессии» снова казались самым эффективным способом «оздоровить экономику», поэтому 5 апреля Совнарком тайно восстановил полномочия милиции, позволяя им вмешиваться в ночные очереди. Московским правоохранительным органам снова было приказано предотвращать образование очередей до времени открытия магазинов, штрафовать «нарушителей» (которые, разумеется, были абсолютно невиновны, так как постановление не было опубликовано) на сто рублей и арестовывать «особо злостных нарушителей» – надо полагать, всех тех, кто сопротивлялся. Милиционеры также получили зеленый свет на депортацию под предлогом защиты паспортного режима «спекулянтов» и других «наехавших» из регионов для покупки в Москве тканей. Если у человека находили более 50 метров материи, всю ее конфисковывали, хотя и с компенсацией; также рассматривалась возможность возбуждения уголовного расследования по обвинению в спекуляции. Прокуратура должна была выискивать и наказывать сельских чиновников, которые выдавали поддельные документы, разрешающие поездку в Москву за тканью. Работники магазинов, потворствующие спекуляции, подлежали преследованию по закону. Сотрудники НКВД и работники железных дорог должны были разработать меры препятствования поездкам за покупками. В конце этого длинного списка наказаний в этом постановлении значилась единственная положительная мера: московская городская администрация должна открыть 25 новых магазинов в рабочих районах, а ассортимент тканей, одежды и обуви должен быть предоставлен за счет существующей торговой сети, что, предположительно, защитит доступ рабочих к товарам[436].

Непоследовательность властей показывает хрупкость официальной политики «свободной торговли». Местная милиция, разумеется, была гораздо более заинтересована в том, чтобы высылать приезжих, чем терпеть очереди. Почему представители центрального правительства были готовы нарушать собственные принципы свободной торговли – другой вопрос. Как мы видели в первом примере, в 1937 году они не желали этого делать в небольших городах под Ленинградом – напротив, они осуждали местные власти, которые не давали крестьянам покупать хлеб. Тот факт, что в 1939 году правительство пошло на уступки, явно отражал особенный статус Москвы. Подобно ситуации товарного голода в 1920-х годах, интересы Москвы продвигались ее ярыми сторонниками, которые, находясь ближе к всесоюзному правительству, могли заставить его прислушаться. Сталин, Молотов и другие лидеры могли сами видеть последствия ночных очередей. Так как «беспорядки», провоцируемые приезжими потребителями, происходили во дворах, на тротуарах и улицах их города, центральные власти склонялись к логике «общественного порядка», которой придерживались правоохранительные органы, жертвуя логикой «общественной нейтральности», лежащей в основе политики «свободной торговли». Таким образом они открыли дорогу к лоббированию интересов правоохранительных органов в других городах[437]. Однако, пока дело касалось промышленных товаров, власти подчеркивали исключительное положение столицы. Единственным городом, на который было распространено действие приказа о высылке, был Ленинград – соответствующие указания были даны через месяц после московского постановления[438].

Как и в случае со многими «административными мерами» в экономической сфере, последствия принятия этого постановления были неоднозначны. Очереди, может, и стали короче, но они вовсе не исчезли. Они образовывались позже, но все равно создавали проблемы. Одно из немногих критических замечаний, прозвучавших на встрече управляющих универмагами в Москве 9 апреля, заключалось в том, что, хотя необходимость разгонять очереди и понятна, «нет причин провоцировать ситуации, в которых собравшиеся перед открытием магазина люди будут толпой бросаться на двери». В магазине № 3 сети Ростекстилыпвейторга толпа «практически разбила все витрины и двери» за несколько дней после вступления тайного постановления в силу[439]. Месяц спустя было разрешено вставать в очередь за полчаса до открытия магазинов. В новых магазинах на окраинах города это позволило сдерживать число ожидающих до посильных 200–250 человек, но некоторые магазины все еще сообщали о поразительных очередях: до 7000 человек каждое утро у Дзержинского и Ленинградского универмагов Наркомата торговли СССР и 4000 человек у Даниловского универмага, продающего галантерею. Единственным решением, предложенным московским торговым отделом, было упразднить торговлю хлопчатобумажной тканью в показательных магазинах[440]. В это время управляющие магазинами и сотрудники милиции обвиняли в проблемах друг друга. Представителей правоохранительных органов, например, в том, что они усугубляют неразбериху, позволяя знакомым проходить в начало очереди, беря взятки или даже самостоятельно покупая товары[441].

Этот эпизод показывает нравственный облик торговых управляющих «культурными» торговыми заведениями в интересном, хотя и не очень выгодном для них свете. Как и представители правоохранительных органов, управляющие магазинами следили за развитием ситуации со столичными очередями в течение следующего месяца. Самой заметной особенностью обсуждений и отчетов по этому вопросу является столичный шовинизм с яркой антикрестьянской окраской. Уже 9 апреля управляющие магазинами выразили удовлетворение новым постановлением, поскольку москвичи теперь составляли большинство покупателей. Сосредоточившись на нуждах своего конкретного «первостепенного контингента», управляющие были рады пожертвовать интересами приезжих ради защиты доступности товаров для московских потребителей. Например, для директора Мосторговского магазина № 131 поводом для гордости было то, что он «внимательно следил за составом очереди. Если первыми в очереди стоят московские потребители, я, соответственно, отпускаю лучшие товары». Несмотря на предпочтения директора, проведенная 5 мая выборочная проверка показала, что целых 53 % посетителей его магазина не были местными (утверждалось, что общесистемная норма снизилась до 5-10 %)[442].

Изменившийся в пользу москвичей состав очередей привел и к небольшому изменению ассортимента товаров, за которыми они выстраивались: самой желаемой продолжала быть хлопковая ткань, как и жестяные кастрюли, керосиновые лампы и примусы, но более дорогие товары – шерсть и шелк, готовая одежда и модная обувь – также провоцировали образование длинных очередей. Сосредоточившись на престиже своих магазинов, который выражался в посещении их потребителями более высокого класса, руководство оказалось гораздо более восприимчивым к требованиям таких потребителей и прикладывало усилия к расширению соответствующих товарных линий. Помимо других особенностей, покупатели шелковых платьев, вероятно, были более «культурными», чем те, кто стоял в очереди за хлопчатобумажной тканью. По словам одного управляющего магазином, «посадившего голос», пытаясь поддержать порядок в очереди еще до выхода постановления: «…ты подходишь к очереди и спрашиваешь, “за чем вы стоите?”, а ответ всегда один: “за тем, что дают”»[443].

Как и другие городские жители, управляющие магазинами зачастую приравнивали провинциальных потребителей к «спекулянтам» – примечательно, что это обвинение отсутствовало в тайных докладах милиции о хлебных очередях в 1937 году. Следует ли толковать его как изменение в практиках обмена или как разницу в восприятии? С одной стороны, несомненно, что значительное число приезжих покупателей действительно планировало перепродать купленную ткань. Продавцы, управляющие магазинами и милиционеры ежедневно видели одни и те же лица, а в течение недели после принятия постановления милиция конфисковала 42 650 метров ткани у приезжих, которые превысили лимит своей покупки в 50 метров. Некоторые из них, возможно, запасались из страха перед грядущей войной, но большинство, скорее всего, планировало перепродать ткань на базаре в своем регионе. Как мы увидим в шестой главе, поездки в большие города были одним из самых значительных – а скорее, и самым значительным – путей добычи товаров, продаваемых на уличных базарах по всей России. Судя по тому, что председатели колхозов обвинялись в выдаче «фальшивых документов» для поездок в Москву за тканями, сельским жителям была нужна подобная торговля. Председатели колхозов не меньше, чем управляющие заводами, были заинтересованы в найме торговых агентов. С точки зрения провинциальных жителей, это вовсе не являлось спекуляцией. Таким образом, практика приобретения товаров с целью перепродажи была действительно распространена среди приезжающих в большие города покупателей. С другой стороны, нет никаких оснований для вывода о том, что эта тенденция каким-либо образом отличалась от тенденций 1937 года. И наконец, нет также причин считать, что только приезжающие из регионов стремились перепродать приобретенные товары. В Ленинграде в том же году группа работающих матерей считала причиной очередей неработающих домохозяек, «которым больше нечем заняться, они стоят в очереди с утра до вечера, скупают все и потом перепродают на рынке»[444]. В это же время в Москве представители рабочего класса начали приносить в магазины настоящие или фальшивые документы от местных ЗАГСов, в которых говорилось, что предъявитель пережил утрату члена семьи и магазин должен выдать ему десять метров ткани для савана[445].

Видный историк торговли советского периода Г. А. Дихтяр предоставил следующий анализ дефицита периода с 1938 по 1940 год:

Несмотря на рост товарного потребления в годы довоенных пятилеток, платежеспособный спрос населения на товары удовлетворялся далеко не полностью. Более того, из-за отставания темпов роста розничного товарооборота в довоенные годы от наметок плана разрыв между товарооборотом и покупательными фондами населения еще более увеличился, так как денежные доходы населения росли даже быстрее, чем предусматривалось пятилетним планом. <…> Фактически покупательный фонд городского и сельского населения страны, по исчислениям Научно-исследовательского института Наркомторга СССР, составил уже в 1939 г. 17,4 млрд руб. Розничный же товарооборот государственной и кооперативной торговли (включая общественное питание) составил в 1939 г. лишь 16,6 млрд руб., т. е. был значительно меньше покупательных фондов населения, не говоря уже о том, что часть товаров, учтенных в обороте, была продана государственным и общественным организациям, а также колхозам [Дихтяр 1965: 115–116].

Другими словами, Дихтяр явно видел корень проблемы, а также знал, как именно начался дефицит: «В связи с общим недостатком товарных ресурсов и необходимостью обеспечить товарами (особенно продовольственными) в первую очередь трудящихся важнейших промышленных центров уменьшились возможности снабжения этими товарами села» [Там же: 116]. Таким образом, с 1938 по 1940 год

в сельской торговле потребительской кооперации наблюдались частые перебои в продаже товаров повседневного спроса. <…> Так, из обследованных в марте 1939 г. 2717 сельских лавок различных областей в 452 не было в продаже соли, в 454 – спичек, в 507 – сахара. В Свердловской обл. почти Уз сельских лавок не торговала хозяйственным мылом [Там же: 117].

По мнению Дихтяра, опять же, это было печальным, но неизбежным последствием ухудшения экономической ситуации в конце 1930-х годов, когда оптимистические прогнозы увеличения производства потребительских товаров в ходе третьей пятилетки были отодвинуты на второй план в связи с военными нуждами. Ссылаясь на работы Елены Осокиной, мы можем добавить, что приоритизация «важнейших промышленных центров» отчасти поддерживалась репрессиями и была естественной только с точки зрения сталинцев[446]. Можно также добавить, что власти усилили положительную приоритизацию столичных потребителей с помощью характерной кампании с негативным содержанием. Как и в 1927 или в 1918 году, одним из способов сохранить привилегированный доступ горожан к товарам было подавление платежеспособного спроса крестьян. Я полагаю, что именно в этом свете стоит понимать решение отрезать пятую часть от крестьянских частных земельных участков в мае 1939 года[447].

Был ли неизбежен дефицит продовольствия после подобных вмешательств, как и в 1918 или в 1928 году? Это мучительный вопрос, на который едва ли возможно ответить. Согласно подсчетам С. Уиткрофта, урожай зерна в 1939 году был гораздо хуже того, который можно было бы предсказать исходя из метеорологических данных за этот год [Davies, Wheatcroft 1993:291]. Привел ли недостаток стимулов к тому, что крестьяне меньше работали? В чем бы ни была причина, в итоге несколько лет не лучшего урожая зерна подряд, сопровождаемые снижающейся производительностью частных крестьянских участков, привели к тому, что хозяйственные органы с трудом снабжали раздувавшуюся армию и главные промышленные центры. К началу 1940-х годов гражданская экономика снова столкнулась с дефицитом хлеба, и теперь приказ об очередях и выдворениях распространился на 41 крупный город[448]. В этом случае мы снова видим проявление основных инстинктов социалистического кризисного управления: централизация снабжения (примечательно, что количество «плановых» потребительских товаров увеличилось с шести до тридцати в период с 1938 по 1940 год [Дихтяр 1965: 102–103]), война против рынка, представленного в этот раз провинциальными «спекулянтами», и приоритизация потребителей в соответствии с их политической и экономической ролью. Давайте вернемся к замечанию Троцкого, приведенному в качестве эпиграфа ко второй части книги: «Когда очередь очень длинна, необходимо поставить полицейского для охраны порядка. Таков исходный пункт власти советской бюрократии. Она “знает”, кому давать, а кто должен подождать».

Несмотря на указ о выдворении, центральные власти пытались сдержать движение в сторону бюрократизации. Совнарком и Центральный комитет санкционировали восстановление закрытых торговых сетей для крупнейших военных заводов в качестве реверанса оборонной промышленности, но в указах в период с 1939 по 1941 год неоднократно настаивали, что учреждение закрытых торговых сетей не означает введения ежедневных квот потребления. На самом деле, согласно отчетам инспекций о состоянии закрытой торговли и общественного питания в оборонной промышленности за 1940 год, очевидно, что целью правительства было увеличить снабжение рабочих этого критически важного сектора продовольствием и одеждой, мобилизуя руководителей заводов для оказания помощи в обеспечении, – но ни в коем случае не ограничивать их потребление[449]. В других отраслях открывать закрытые распределители запрещалось, а муниципалитетам не разрешалось приписывать жителей к одному магазину или сокращать официально установленные лимиты на покупку продовольственных товаров. Началась борьба между центром и периферией: в одном случае прокурор СССР подала иск против целого городского исполнительного комитета за прикрепление горожан к конкретным магазинам и ограничения продажи хлеба 600 граммами в день в одни руки в одном установленном магазине. В другом регионе центральный Наркомат торговли аннулировал решение областного партийного комитета об учреждении систем закрытой торговли и рационирования во всех городах региона. Несмотря на угрозу судебного преследования, местные и региональные власти в одностороннем порядке одобрили возвращение системы рационирования в 40 из 50 республик, областей и краев, в которых осенью 1940 года была проведена проверка государственной торговой инспекции [Осокина 19956: 18–19].

В каждом регионе механизмы рационирования оттачивались централизованными системами, функционировавшими с 1918 по 1922 и с 1929 по 1935 год, однако серьезный вклад внесла и специфическая местная культура социализма – собственническая психология. С одной стороны, предпринимались усилия направить снабжение «первостепенному контингенту» городских рабочих и служащих, в обход крестьян, приезжих и других «менее важных» потребителей. С другой стороны, местные элиты показали склонность «нести все в дом» – предпринимать самостоятельные шаги для собственного снабжения. Ближе к концу 1930-х местные чиновники во многих отраслях пытались сохранить свои привилегии времен системы рационирования: были зафиксированы случаи, когда в бывших закрытых распределителях вход был ограничен для всех, кроме членов клиентской базы периода рационирования, или когда универмаги вели списки местных чиновников и придерживали лучшие товары для их жен[450]. В целом «наши женщины» в гораздо большей степени ассоциировали себя с роскошными атрибутами «культурной торговли», чем с демократическими принципами «свободной торговли». Сменивший Вейцера на посту наркома торговли А. В. Любимов сообщал в декабре 1940 года, что именно местным представителям власти было больше всех выгодно восстановление закрытого распределения: вновь появились специальные кафетерии и магазины для номенклатуры, в которых лимиты покупок были установлены гораздо выше официальных норм и в которых им был гарантирован доступ к «лучшим товарам». Так как предполагалось, что за этими и подобными «нарушениями принципов советской торговли» стоят местные партийные и правительственные чиновники, Любимов требовал привлечь к уголовной ответственности горисполкомы за незаконную организацию закрытых элитных магазинов [Осокина 19956:18–19]. Но кто мог их наказать, если местный прокурор тоже получал свой кусок пирога?

Заключение

В четвертой и пятой главах отслеживалась эволюция сталинизма в торговле и потреблении. К каким выводам мы пришли?

По мере становления сталинизма в структуре советской розничной торговли происходили существенные изменения. Первым и самым значительным стало исчезновение частных магазинов, то есть большей части постоянной розничной сети страны. Вторым долгосрочным изменением было начало продажи предметов роскоши в заведениях социалистического сектора: как мы видели, это нововведение имело важные последствия, скорректировавшие подход властей к торговле. Третьим был переход городских магазинов потребительских кооперативов в подчинение муниципальным и областным государственным торговым сетям, что спровоцировало окончательное организационное разделение между городской и сельской линиями снабжения. Однако большинство структурных изменений в системе советской торговли оказались временными. «Реконструкция» торговли в период с 1929 по 1931 год привела к тому, что Алек Ноув предпочел назвать «экономической иррациональностью»: деструкция на уровнях централизации снабжения, распределения товаров и принятия решений, которая в сочетании с мешаниной из торговых точек и цен подрывали доверие к режиму[451]. Власти прекрасно знали об этих недостатках. В конечном итоге торговля в социалистическом секторе приобрела структуру, очень похожую на структуру времен НЭПа: магазины и сети должны были соблюдать ценовую политику, но при этом они в основном получали снабжение от колхозов и заводов на контрактной (рыночной) основе и пользовались услугами «представителей» для заключения большинства таких сделок.

На уровне политики крупнейшим нововведением 1930-х годов была концепция культурной торговли. С ней Сталин решительно развернул страну в направлении модернизации, вестернизации и системы денежных отношений, оставив позади «товарный обмен» революционного периода. Тем не менее культурная торговля не была полностью чужда идеям большевиков. Сам Ленин в 1923 году в статье «О кооперации» писал о необходимости трансформации кооперативов через укоренение «культуры». В его замечаниях на эту тему обнаруживается значительное расхождение со сталинской повесткой, что особенно видно в упоре на коллективном принятии решений в области экономики в качестве двигателя самореализации. Однако при этом он однозначно связывал социализм со способностью каждого гражданина «быть культурным торгашом», которая, в свою очередь, сформирует основу для «цивилизованных кооперативов». Он также ассоциировал эту способность с модернизацией и с Западом. «Он торгует сейчас по-азиатски, – писал он о русском крестьянине, – а для того, чтобы уметь быть торгашом, надо торговать по-европейски. От этого его отделяет целая эпоха» [Ленин 1958–1965, 45: 373][452]. Как мы увидим в шестой главе, Сталин принял этот вызов: его поддержка концепции «колхозного рынка» в 1932 году могла показаться уступкой «азиатским» торговым привычкам, однако даже базары стали объектом планов по модернизации.

Повестка «культурной торговли» Сталина перекликалась с устремлениями большевиков постольку, поскольку была связана с социалистической культурой потребления. Роскошные новые столичные магазины заставили некоторых исследователей, и меня в том числе, обнаружить в сталинизме обуржуазившие революции – «великое отступление», по словам социолога-эмигранта Н. С. Тимашева, от ценностей большевистской революции, которые в значительной степени поддерживались обществом [Тимашев 1946][453], – однако теперь я считаю, что мы преувеличивали степень новизны этой стратегии середины 1930-х годов. В начале 1920-х годов в газетных колонках звучала похожая риторика – отчасти из-за ограничений пропаганды аскетизма после почти десятилетия войны и лишений, но также отчасти потому, что большевики понимали революцию как обещание улучшить материальное благосостояние рабочих. Каждая партийная фракция хотела, чтобы рабочие лучше питались, лучше одевались, жили в более просторных и благоприятных условиях и наслаждались культурным досугом, наличие которого раньше отделяло «эксплуататорские классы» от «трудящихся масс». Тот факт, что в конце 1920-х годов материальные блага в публичном поле стали обсуждаться значительно меньше, очевидно, отражал сложную экономическую ситуацию (надо признать, что в определенной степени она явилась результатом действий партии), а не превращение аскетизма в идеал.

Преемственность между большевизмом и сталинизмом гораздо более ярко проявилась на уровне политической культуры. Здесь, как и ранее, я использую этот термин, подразумевая нечто доидеологическое – те «субъективные факторы» или «психологические» склонности, которые задавали направление деятельности советской власти как в центре, так и на местах. Элементы сталинской политической культуры, наиболее характерные для распределения и потребления, включали динамическое напряжение между бюрократизацией и «борьбой против бюрократизма». Кроме того, к ним можно отнести реакцию чиновников на существующий кризис, особенно если кризис касался хлеба; приоритизацию современной, промышленной, городской экономики и вместе с тем – готовность пожертвовать интересами крестьян в краткосрочной и даже среднесрочной перспективе; авторитарный подход к частной и кооперативной собственности, «собственническую психологию» и зацикленность на нуждах Москвы. Наконец, самой яркой характеристикой рассмотренного десятилетия была заметная склонность к сочетанию торговой политики с массовыми репрессиями. Каждая из эти особенностей сталинизма была прямым следствием политической культуры революции и НЭПа. Для нашего исследования существует только одно важнейшее различие между политическими культурами большевизма и сталинизма – двойные стандарты, которых партия Ленина в основном избегала.

Наконец, как повлиял сталинизм на материальную культуру? Как и в первое десятилетие после революции, во втором десятилетии страна прошла через череду разных стадий: от угрожающего жизни уровня дефицита до повседневной нехватки товаров на фоне экономического роста. Последняя фаза, описанная в конце этой главы, интересна представленным контрастом: с одной стороны, в очередях за хлопковой тканью стояли покупатели, которым было безразлично, что купить, а с другой – вырос спрос на красивую обувь. Следует ли толковать эту двойственность как свидетельство коренного сдвига в советском обществе: начало смены материальной культуры, ориентированной на выживание, на новую заинтересованность растущей прослойки потребительской элиты в моде и выражении индивидуальности через потребление? Именно так ситуацию представляли советские публицисты. В конце 1930-х годов пресса пестрела торжественными описаниями нового, культурного советского потребителя эпохи свободной торговли. Этот «новый потребитель» не просто стоял в очереди за чем угодно, а обдумывал свои покупки и искал в магазинах чайные ложки покрасивее, а хлеб посвежее[454]. Даже в ходе закрытых обсуждений бюрократы были опьянены этой же картиной. Как заявил на закрытой встрече в 1935 году нарком Вейцер (известный своими плохо сидящими костюмами и аскетизмом):

Это изменившийся потребитель – новый потребитель, который стал культурнее; грамотный потребитель, который живет лучше, для кого жизнь стала веселее и проще; потребитель, который перестал, как раньше, думать, что для жизни ему достаточно хлеба и мяса по карточкам. Теперь он уже думает, как купить фортепиано, музыкальный инструмент, красивую мебель для дома и хорошую лампу[455].

В 1939 году утверждалось, что крестьяне начали интересоваться книгами и музыкальными инструментами, и даже дети, по заявлениям публицистов, стали «более требовательными»[456].

Учитывая, что в середине 1930-х выросли потребительские ожидания и возможности, в подобных словах есть доля правды. Однако было бы неправильно принимать их на веру без оговорок, ведь индивидуалистское потребление, ориентированное на самовыражение и покупку предметов роскоши, на самом деле не было абсолютно новой реалией. До революции существовала тонкая прослойка потребителей предметов роскоши, и в Советском Союзе они продолжали существовать в 1920-е годы. Что изменилось в 1930-х годах, так это социальный статус этих потребителей и места, куда они отправлялись за покупками. Обеспеченные торговцы и аристократы дореволюционного периода, нэпманы и буржуазные специалисты делали покупки в частных магазинах. В 1930-х годах наоборот – те, кто покупал шелковые платья, были «нашими» советскими людьми, и они отправлялись за товарами в государственные магазины. В 1930-х годах произошло не внедрение современной культуры потребления в советский контекст, а демократизация, сделавшая культуру потребления доступной гражданам различных классов – но лишь тем, кто жил в больших городах, имел связи или чудом оказался в нужном месте в нужное время.

Уместным кажется закончить обсуждение этой темы и эту главу упоминанием самого устойчивого элемента преемственности между большевизмом и сталинизмом в материальной культуре, а именно очереди. Очереди становились длиннее или короче в зависимости от экономической конъюнктуры, но каждая фаза советского правления в период между войнами сопровождалась дефицитами (за единственным исключением – в 1922–1923 годах). Очереди отчасти были результатом советской политики в области оплаты труда и ценообразования, которая привела к нарушению равновесия между доступным «товарным фондом» и «потребительским фондом» населения (в этот раз за исключением ситуации 1935 года). Они также явились следствием социалистических методов производства, нужды и стимулы которого уже были описаны[457]. Для «новых потребителей» периода сталинизма (широкие слои городского населения, вышедшие из крайней нищеты 1932–1933 годов, которые получили возможность распоряжаться небольшим дискреционным доходом в период с 1935 по 1939 год) именно дефицит вскрыл, что связь идеи культурной торговли с материальным прогрессом – ложная. Реклама, товарные выставки и образцовые универмаги стимулировали спрос, который не мог быть удовлетворен, что явно показали потребители на конференции 1936 года во время выставки детских товаров. Общаясь с заинтересованными неспециалистами, представитель Наркомата внутренней торговли добросовестно повторял заученные слова сталинцев о «культурности» и «новом потребителе»:

Мы не должны забывать, что жить стало лучше, что «жить стало веселее», и если вчера наши покупатели довольствовались тем, что им давали, сегодня они уже не хотят этим ограничиваться. Потребитель говорит: «Недостаточно, чтобы товар сидел и подходил мне по цене, я хочу, чтобы он был привлекательным, чтобы его внешний вид был приятен». Один и тот же предмет может быть привлекательным и нарядным или банальным и уродливым… Как сказал один стахановец, это должен быть товар, от покупки и носки которого душа радуется[458].

Хотя посетители конференции выразили свое желание обеспечить своих детей «культурными», привлекательными товарами, зам. наркома внутренней торговли Левенсон вызвал недовольство и насмешки своим возмутительным отстаиванием материального удовлетворения от покупок. «Мы увидели невероятные вещи на этой выставке, и это все прекрасно, но их нет в магазинах и вы их не найдете», – съязвил один из слушателей. Другой добавил: «Вы можете говорить, что душа радуется из-за красивых вещей, но единственное, почему “душа радуется”, когда мы покупаем вещи, это потому, что их трудно достать»[459].

Кризис: война

Рынок этот был – горькое порождение войны, с ее нехватками, дороговизной, бедностью, продуктовой неустроенностью. Здесь шла своя особая жизнь. Разбитные, небритые, ловкие парни, носившие солдатские шинели с чужого плеча, могли сбыть и перепродать что угодно. Здесь из-под полы торговали хлебом и водкой, полученными по норме в магазине, ворованным на базах пенициллином и отрезами, американскими пиджаками и презервативами, трофейными велосипедами и мотоциклами, привезенными из Германии. Здесь торговали модными макинтошами, зажигалками иностранных марок, лавровым листом, кустарными на каучуковой подошве полуботинками, немецким средством для ращения волос, часами и поддельными бриллиантами, старыми мехами и фальшивыми справками и дипломами об окончании института любого профиля. Здесь торговали всем, чем можно было торговать, что можно было купить, за что можно было получить деньги, терявшие свою цену. И рассчитывались разно – от замусоленных, бедных на вид червонцев и красных тридцаток до солидно хрустящих сотен. В узких закоулках огромного рынка с бойкостью угрей скользили, шныряли люди, выделявшиеся нервными лицами, быстрым мутно-хмельным взглядом, блестели кольцами на грязных пальцах, хрипло бормотали, секретно предлагая тайный товар; при виде милиции стремительно исчезали, рассасывались в толпе и вновь появлялись в пахнущих мочой подворотнях, озираясь по сторонам, шепотом зазывая покупателей в глубину прирыночных дворов. Там, около мусорных ящиков, собираясь группами, коротко, из-под полы, показывали свой товар, азартно ругались.

Рынок был наводнен неизвестно откуда всплывшими спекулянтами, кустарями, недавно демобилизованными солдатами, пригородными колхозниками, московскими ворами, командированными, людьми, покупающими кусок хлеба, и людьми, торгующими, чтобы вечером после горячего плотного обеда и выпитой водки (целый день был на холоде) со сладким чувством спрятать, пересчитав, пачку денег.

Юрий Бондарев. Тишина (1962–1964)

Глава шестая

Устойчивость частного сектора

Целью сталинской «социалистической реконструкции» среди прочего была модернизация советской экономики. Хрестоматийным примером является промышленность, которая после 1928 года на протяжении десятилетий в невиданных масштабах поглощала капитальные инвестиции, однако и другие сектора ощущали этот модернизационный импульс. Коллективизация должна была способствовать внедрению тракторов и других трудосберегающих машин, развивать агрономию и ликвидировать проявления неэффективности, связанные с ведением сельского хозяйства в малом масштабе. В начале 1930-х годов даже торговля стала объектом модернизационной повестки, примером чему служит кампания «культурной торговли» и закрытия особенно «примитивных» деревенских кооперативов. В свете того, что Сталин отождествлялся прежде всего с социалистической модернизацией, его одобрительное отношение к крестьянскому рынку в мае 1932 года кажется отклонением от привычного курса. Уличные базары были пережитком скорее не капитализма, а евразийского традиционного хозяйства – «мелкого товарного уклада». Подход властей к базарам после 1932 года определялся уже знакомой логикой «использования» – они считали их необходимым дополнением к системе продовольственного снабжения, но также надеялись преобразовать рынки в духе социалистической модернизации. Однако в оставшиеся годы сталинской эпохи эти проекты сталкивались со структурными препятствиями, а во время войны от них полностью отказались.

Следует обратить внимание читателей на одну из тем этой главы, а именно на расширение роли базаров во время войны. В эпиграфе к третьей части книги, взятом из романа, события которого происходят в 1945–1946 годах, описывается один из самых многолюдных и известных базаров времен войны – Сухаревка. С немецким вторжением торговая деятельность крестьян резко сократилась по очевидным причинам (оккупация значительной части лучшей сельскохозяйственной земли, уход мужчин в армию и задействование для ее нужд тягловых животных, переориентация заводов сельхозтехники на производство танков и так далее), однако в связи с тем, что граждане вновь были вынуждены продавать излишки имущества, чтобы прокормиться, стали процветать толкучки, или блошиные рынки. В то же время с ходом войны расширилась деятельность других серых зон социалистической экономики, а именно малых частных заведений сферы услуг и кустарных промыслов. В общем и целом роль, которую в конце Великой Отечественной войны играли мелкие частные предприятия, можно сопоставить только с их ролью в то время, которое Л. Крицман назвал «героическим периодом Великой русской революции», – в период с 1918 по 1921 год, а также примерно в первый год НЭПа.

Как мы убедились, правоохранительные мероприятия и внесудебные репрессии были привычной реакцией сталинского окружения на нежелательные формы обмена. Неудивительно, что эти методы продолжили применять к рынкам и после 1932 года. Однако во время войны подход к нелегальной и полулегальной торговой деятельности смягчился, что разительно отличало этот кризис от предыдущих. Учтя опыт 1931–1932 годов, в период чрезвычайного положения в стране Сталин не желал повторения событий тех лет и не хотел совершать ошибки, сделанной до него Лениным, то есть зайти «слишком далеко… по пути закрытия местного оборота». Смягчение наказаний способствовало расширению неформальной торговой деятельности и укреплению ее явно противозаконных черт.

В этой главе прослеживается эволюция частной торговли после 1932 года в ее общественных формах, экономических функциях и взаимоотношениях с государством. В первом разделе исследуется развитие базаров сталинской эпохи от их бессрочной легализации в 1932 году до послевоенного периода. Эти базары существовали в двух формах: в виде крестьянских рынков, которые власть явно одобряла, а чиновники постоянно стремились направить в социалистическое русло, и в виде блошиных рынков, которые создавали больше сложностей как места легальных и нелегальных сделок. Во втором разделе рассматривается возрождение явления «мешочничества» на фоне постоянных несанкционированных поездок за товарами, составляющих заметную часть рыночной торговли в небольших городах. Далее дается обзор возобновления частной предпринимательской деятельности в конце войны. В заключительном разделе главы делается попытка обрисовать более долгосрочную перспективу, сопоставляя социальную организацию неформального частного сектора сталинской эпохи с официальными предприятиями времен НЭПа.

Базары сталинской эпохи

Специалистам по экономической истории известно, что «колхозные рынки» сталинской эпохи продолжали поставлять значительную часть продовольственного снабжения городов, однако для историков из других областей этот факт является наиболее примечательным. Поскольку в тот период сельхозпродукция предприятий обобществленного сектора не была широко представлена на рынках, торговую деятельность крестьян следует толковать как легальный частный сектор советского сельского хозяйства[460]. В 1939 году (спустя десять лет с начала коллективизации) этот частный сектор обеспечивал 33 % картофеля (в килограммах), потребляемого в домохозяйствах служащих, 46 % других овощей, 60 % фруктов и ягод, 54 % молока, 27 % сливочного масла и 46 % мяса и мясных продуктов, в том числе 58 % парного мяса. На долю рабочих, которые чаще получали посылки с едой от родственников из деревни и имели собственные огороды, приходился несколько меньший процент продуктов питания, приобретаемых в частном секторе. Это средние всесоюзные показатели. В столицах доли были ниже, но городское население крупных частей страны приобретало на рынке практически все продукты питания, кроме хлеба, риса и зерновых продуктов[461].

Социалистическая реконструкция, очевидно, не стерла много-укладности, которую идеологи рассматривали как определяющую черту НЭПа. Колхозные рынки, основу которых составляли хозяйства отдельных крестьян и, во все большей степени, коллективизированные личные крестьянские участки и скот, сохранили то, что Б. Кербле называл «традиционным обликом крестьянских рынков» [Kerblay 1968:131][462]. Готовность властей принять крестьянскую торговлю в качестве компонента социалистической торговли основывалась на убеждении в том, что «традиционный облик» первой можно вытеснить обновленным, социалистическим обликом, отмеченным преобладанием обобществленных хозяйств, предлагающим много продуктов питания по низким ценам и имеющим сходство с «культурной советской торговлей». Этими целями определялась политика центральной власти по отношению к рынку уже в 1932 году, однако на время голода они в рабочем порядке были свернуты в пользу мер по временному закрытию рынков, «административных мероприятий» и стандартного репертуара методов Советского государства по перемещению продовольствия от рынка к органам снабжения[463].

«Культурная торговля» на базарах имела мало общих черт с изобилием «Гастронома № 1». В лучшем случае она предполагала наличие ряда услуг для крестьян-торговцев, а на самом элементарном уровне «культурные» рынки обеспечивали уборку мусора в конце каждого дня. Предсказуемо, что рынки в большинстве городов не дотягивали даже до этих стандартов, и на протяжении довоенного периода торговые чиновники сожалели об их «некультурном» состоянии. С 1932 по 1934 год в этих жалобах отмечалась сохраняющаяся роль частных перекупщиков и независимых крестьян, которые часто охотнее соблюдали санитарные нормы, чем прошедшие коллективизацию крестьяне и колхозы[464]. К 1935 году в дискуссиях представителей власти о крестьянской торговле «перекупщикам» и «частным торговцам» уже не уделялось столь значительного внимания, но проблемы соблюдения санитарных норм оставались частью повестки. На совещаниях, посвященных колхозным рынкам, проводившихся в Наркомате внутренней торговли, какой-нибудь депутат мог похвастаться «белоснежными передниками» и порядком на своих рынках, но большинство выражали стыд по поводу плохого оборудования, недостаточной уборки мусора и (особенно это касалось рынков в малых городах) уличной грязи по щиколотку (рис. 7). Даже Арбатский рынок в Москве, где «совершают покупки дипломаты», страдал от недостатка низовой культурности. Из-за нехватки железа крестьянские ларьки не имели крыш от дождя и снега, и даже в ноябре 1936 года один иностранец описывал «замерзших, оборванных, полуголодных мужчин и женщин» на Арбатском рынке, которые «целый день сидели на каменном полу, стараясь продать мясо в грязных мешках»[465].

Рис. 7. Крестьянский базар в Башкирии, 1932 год.

Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

В первой половине десятилетия более амбициозной целью, поставленной перед уличными рынками, было обеспечение крестьян-торговцев возможностью получать все необходимые товары и услуги на месте. Летом 1932 года в населенные пункты были спущены два распоряжения на эту тему, в которых муниципальным советам было приказано открыть парикмахерские, ветеринарные кабинеты, кузницы, обувные лавки и юридические службы. В Одессе тем летом чиновники бесконечно говорили об открытии «культурных» кафе, оборудованных кранами, чтобы крестьяне могли мыть руки[466]. Гостиницы и ночлежки в окрестностях базаров предполагалось превратить в крестьянские гостиницы (так называемые дома крестьянина) с рядом удобств: безопасной стоянкой для лошадей и телег, внутренней сантехникой, сытной недорогой пищей, кинотеатром, библиотекой и проведением регулярных лекций на сельскохозяйственные темы[467]. Неудивительно, что такие дома не всегда соответствовали этим стандартам, а те, что соответствовали, могли быть использованы для других целей из-за собственнической психологии их руководителей. В 1933 году в недавно отремонтированном одесском Доме крестьянина размещали актеров, командировочных и городских чиновников, и похожие ситуации встречались в Свердловске, Самаре и Курске[468]. Поэтому невыполнимое на практике заявление центра о том, что на рынках немедленно станет доступен целый ряд услуг, приводило к типичным последствиям: местные чиновники, которых заботили более важные приоритеты, исполняли задачи вяло, не в полном объеме, а иногда и вовсе обманывали центральные власти, после чего обычно следовал поток взаимных обвинений.

Снабжение новых лавок социалистической торговой сети, размещаемых на рынках, сталкивалось в 1932–1933 годах с похожими противоречивыми трудностями. Поскольку частные лавки на рынках прекратили свою деятельность, центральные власти предписали организациям государственной и кооперативной торговли увеличить там количество своих торговых точек и сориентировать свою деятельность в сторону потребителей-крестьян. Эти магазины и лавки, применительно к которым употребляли выражение «встречная торговля», предназначались для выполнения роли, схожей с ролью кампаний «стимулирования», – побуждать крестьян сбывать значительную долю своей продукции в обмен на обещание получения желаемых товаров[469]. На самом деле, в 1932–1933 годах продовольственный кризис замедлил крестьянскую торговлю, а финансовый кризис замедлил процесс расширения торговой сети. Торговые организации тянули с открытием лавок на рынках, а когда они это делали, новые торговые точки слишком часто либо получали недостаточно снабжения (как в Одессе, где муниципальный кооператив отпускал этим лавкам лишь одну десятую от того объема промтоваров, который он должен был поставлять), либо снабжались избыточным количеством предметов роскоши: дорогими духами, шелком, модной обувью, шляпами, «от которых городское население уже отказалось» и которые не интересовали потребителей-крестьян[470].

Вдобавок ко всему торговые организации социалистического сектора не сразу отказались от дискриминационной практики, взятой ими на вооружение в конце НЭПа при поддержке властей. Предполагалось, что практика встречной торговли будет побуждать всех крестьян продавать свою продукцию за деньги, однако во многих лавках отказывались отпускать товары крестьянам без подтверждения ими членства в колхозе. В других с крестьян сверх установленной цены брали еще определенное количество яиц или сливочного масла. Еще одним распространенным явлением (которое имело хронический характер в советских лавках еще со времен революции) был так называемый принудительный ассортимент, или отказ отпускать какой-либо ходовой товар без согласия покупателя приобрести товары, которые в противном случае пылились бы на полке[471]. В печати примеры подобной практики освещались под рубрикой «Искажения советской ценовой политики» и отражали низкую прибыльность встречной торговли, в рамках которой, по задумке, продажи должны были осуществляться со скидкой[472].

В программных заявлениях слабые показатели «колхозной торговли» в 1932–1933 годах объяснялись недоступностью помещений, услуг и промтоваров на базарах, а также деятельностью частных посредников[473]. Это были умышленные искажения: резкие повышения цен и ненадежность поставок в 1932–1933 годах можно объяснить, ссылаясь только на дефицит. Как только закончился голод, крестьяне значительно увеличили объем продовольствия, которое они привозили на рынки, вне зависимости от того, улучшилась ли практика встречной торговли. По оценкам, с 1933 по 1934 год поставки в крупнейшие города страны выросли на 70 %, а с 1932 по 1937 год – от четырех с половиной до пяти раз[474]. Тем не менее нехватка промтоваров и дефицит услуг были настоящими недостатками, которые в обычное время могли влиять на объем продаж. Именно на них продолжали ссылаться вплоть до 1935 года как на тормоз крестьянской торговли[475].

Торговые организации в итоге открыли ряд лавок на рынках, но ослабление политического интереса к встречной торговле только отчасти стало результатом достижения этой цели. Не менее важно, что экономический рост середины 1930-х годов вызвал новую волну оптимизма по поводу возможности преобразования крестьянской торговли по социалистическому образцу. Несмотря на то что власти не отказались от обещания, которое косвенно содержалось в постановлениях 1932 года, и не объявили частную торговую деятельность крестьян незаконной, они стремились вытеснить самостоятельную крестьянскую торговлю, ведущуюся по рыночным ценам, контрактными поставками (контрактацией) по более низким, заранее установленным ценам. Таким образом, в 1930-х годах экономическое управление вложило больше сил в «отоваривание» этих контрактов, чем в обеспечение рыночных магазинов [Нейман 1935: 149; КегЫау 1968: 131]. В 1927 году Сталин определял контрактацию как авангард «новых массовых форм торговли». Ее восстановление после 1934 года иллюстрирует степень, в которой торговая политика 1930-х годов задумывалась как продолжение НЭПа в социалистическом секторе.

Аналогично экономические власти надеялись увеличить пропорциональную роль обобществленного сельского хозяйства. Им не удалось достичь этой цели во многом потому, что колхозы предпочитали распределять товарные излишки среди своих членов либо в виде зарплат за трудодни, либо в форме скидок на покупку товаров [Whitman 1956: 388–389; Островский 1967: 57–61]. Согласно опубликованным источникам, на колхозы приходилось примерно 10 % общих рыночных продаж в 1935 году и 16 % в 1937 году; при этом в одном неопубликованном докладе утверждается, что колхозы ввели регулярные поставки только в 1939 году. В том году в Ленинграде был зафиксирован один из самых высоких показателей участия колхозов в торговле – 5 % продаж. В Москве этот показатель колебался в пределах 2–4 % в месяц. В Горьком, Сталино и многих других городах сообщалось, что колхозы торгуют не более чем «периодически» [Whitman 1956: 388; Kerblay 1968: 145][476]. В общем, в период до Второй мировой войны «колхозный» компонент «колхозной торговли» бросался в глаза главным образом именно своим отсутствием.

Торговые инспекторы объясняли нежелание колхозов торговать на рынках нехваткой стационарных палаток или ларьков либо, если они были, высокими арендными ценами. В плане по улучшению инфраструктуры на рынках конца 1930-х годов важное место занимало строительство новых ларьков. К несчастью, за исключением Москвы и нескольких других городских центров, этот план регулярно оставался невыполненным[477]. Тем временем нездоровый политический климат того периода начал отражаться в объяснениях, данных по поводу нарушений санитарных норм и других недоработок в управлении базарами. В апреле 1938 года рыночная администрация Наркомата внутренней торговли провела обследование 80 республиканских и областных столиц, в рамках которого было обнаружено, что 40 % рынков в этих городах не вымощены, в 50 % не хватает гигиенических станций для проверки молока, мяса (или и того и другого вместе), а также что в 50 % не хватает средств для ночного охлаждения и хранения продуктов. Обнаружив все эти нарушения, чиновники перестали пытаться винить дефицит и другие обезличенные факторы и объясняли проблемы действиями вредителей:

Вредители, орудовавшие в органах торговли, умышленно старались сокращать места под торговлю колхозов и колхозников, создавая условия, при которых колхознику приходилось ожидать очереди к месту торговли, торговать с земли. <…>…а вредители из финансовых органов всячески задерживали средства рынков в течение бюджетного года, а потом списывали их в доход местного бюджета (Ярославская, Омская, Челябинская об., Армянская ССР, Красноярский край и др.); вредители из органов земледелия и здравоохранения тормозили расширение сети мясо– и молочноконтрольных станций, умышленно создавали очереди к контрольным станциям, заставляя колхозника по суткам и больше ожидать в очередях проверки продуктов[478].

Список продолжался, однако сложность состояла в том, что ни у муниципалитетов, ни у колхозов не было стимула вкладываться в структурные улучшения на рынках. Они и без этого были очень прибыльны. Благодаря имевшим разрешения на торговлю крестьянам, продавцам кустарных товаров и многочисленным гражданам, платившим разовые сборы за лоточную торговлю, базары ежегодно приносили в муниципальную казну сотни тысяч рублей (в 1934 году в Москве они принесли более трех миллионов)[479].

Если обращать внимание только на зафиксированные в официальных документах негативные моменты, легко упустить из вида те модернизационные изменения, которые действительно произошли за десятилетие. В Москве, городе-витрине, центральные рынки, несомненно, стали более «культурными» в том смысле, что там были построены крытые торговые павильоны и улучшились санитарные стандарты[480]. Еще одним заметным изменением, также связанным с санитарией, было исчезновение после 1935 года с большинства городских рынков скота. Несмотря на массовый забой с 1929 по 1932 год, вплоть до середины десятилетия на продажу животных приходилась четверть всего объема рыночной торговли, однако впоследствии этот коэффициент очень быстро сократился в связи с несколькими независимыми тенденциями. Первой из них была ликвидация частных скупщиков скота, успешно проведенная властью в середине десятилетия, – достижение, которое следует, вероятно, отнести к репрессиям. Во-вторых, значительное увеличение охлаждающего оборудования на рынках способствовало продаже мяса, которое крестьянам стало легче перевозить. В-третьих, хотя в 1930-х годах городские рабочие и возобновили свою сельскохозяйственную деятельность на заводских хозяйствах и участках, цыплят и кроликов для них обычно поставляли именно профсоюзы. Наконец, возможно, именно в этой сфере материальная культура стала сдвигаться в сторону крупных городов. Несомненно, к концу 1930-х годов увидеть корову в городском дворе можно было реже, чем за десять лет до этого [Дихтяр 1961: 415; КегЫау 1968: 143][481].

Социалистическая трансформация сельскохозяйственных рынков была достаточно сложной сама по себе, но уличные базары традиционно подпитывали и другие виды мелкой торговли. В частности, для городских жителей базары издавна были местом приобретения одежды и недорогих хозяйственных товаров, и, как мы убедились ранее, базары служили источником дополнительного заработка во времена нехватки денежных средств. Признавая эту функцию, постановления 1932 года разрешили жителям продавать свои подержанные вещи на рынке (обычно в необорудованных местах в стороне от главных торговых площадей) за сбор в размере 25 копеек в день. Ближе к концу 1930-х годов доля выручки от продаж на базаре в доходах рабочих снизилась с почти 8 до 2 %[482], однако толкучие рынки оставались центром жизни и деятельности и продолжали снабжать граждан значительной долей потребительских товаров (рис. 8). В 1935 году, согласно обследованиям бюджетов ЦУНХУ[483], рабочие приобретали 28 % обуви и готовой одежды «у частных граждан или на рынке», и обнаруживались некоторые признаки – вероятно, менее надежные, чем бюджетные обследования, но принимаемые всерьез высшими эшелонами власти, – указывающие на то, что это обстоятельство могло преуменьшать роль рынка. Один из примеров, который фигурировал в политических докладах, касается рабочего общежития в Челябинске: углубленное исследование потребительских привычек показало, что 512 из 706 жителей купили последнюю приобретенную пару обуви на базаре[484]. Огромный московский уличный Ярославский рынок в 1930-х годах был, по всей видимости, самым посещаемым в СССР местом: в 1935 году по субботам через него проходило порядка 300 тысяч покупателей [Shearer 1998: 124][485].

Несложно составить образ базара 1930-х годов. Что касается атмосферы, самое сильное впечатление на чиновников производила толчея, толкотня и повсеместная многолюдность, в связи с чем толкучки и получили свое традиционное название [от укр. толчок][486]. В остальном их отличительной чертой были толпы лоточников, которые, подобно описанным в четвертой главе «тротуарным торговцам» в 1928 году, стояли рядами или занимали любое свободное место, выставив напоказ свой небольшой ассортимент товаров. Неясно, зазывали ли они покупателей, как в 1920-х годах, или стояли молча, как в 1991 году, – но они с неизбежностью выходили за пределы территории, отведенной для торговли с рук в соседние переулки и на соседние улицы[487]. У каждого базара собирались бедные старики, торгующие семечками и старыми столовыми приборами. Помимо этого, лоточники продавали буквально все. Вот как бывший кулак Аржиловский описывал в дневнике базар в своем городе:

12 января 1937 года. В городе переживают по поводу нашего движения к социализму, поэтому толкучку передвинули на окраину, и система частной собственности теперь доживает там последние дни. Люди идут туда и тащат с собой все, что можно продать. Если у вас есть деньги, вы можете купить все, что угодно. Жизнь там свободная, там нет ограничений. Как на это ни смотри, этот рынок полезен и для предложения, и для спроса [Garros et al. 1995: 137].

Рис. 8. Базарный день на рынке в Центральном сельскохозяйственном районе, 1933 год. Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

За исключением районов, охваченных голодом в 1921–1922 и 1931–1933 годах, описание Аржиловского совпадает с описаниями других блошиных рынков первых сорока лет советской власти.

Кажется очевидным, что именно то, что отталкивало советских чиновников, привлекало к толкучкам народ. Ближе к концу 1930-х годов, когда вопрос выживания уже не стоял так остро, советские граждане посещали рынки не просто из необходимости, но и для развлечения. Местные власти пытались получить выгоду от развлекательной функции рынков, одновременно пытаясь удержать ее в официально очерченных, «культурных» границах. Поэтому ответственные за рынки в Молдавии, Магнитогорске и Днепропетровске могли с гордостью привести в пример кабаре, выступления кукольного театра и цирковые труппы, которые регулярно давали представления на сцене местного рынка[488]. Посещение таких выступлений обходилось дешево, и, конечно, они привлекали зрителей; помимо этого, именно непринужденная, раскрепощенная атмосфера, создаваемая лоточниками, способствовала тому, чтобы покупатели проводили на базаре весь день. Именно там, в среде «новых потребителей» времен сталинизма, возникали потребительские субкультуры, в частности, на молодежном рынке джазовых пластинок[489]. Кроме того, там можно было посмеяться над продукцией новой советской массовой культуры или заработать на ней. Наиболее ярким олицетворением анархических и карнавальных черт таких рынков был И. А. Славкин, завсегдатай Ярославского рынка в предвоенные годы. Славкин бросил карьеру юриста и присоединился к активно развивающейся индустрии создания бюстов и портретов Ленина в качестве натурщика. Славкин позировал для наиболее известных художников того периода в костюме и кепке Ленина, которые он сделал сам, и зарабатывал этим до 50 рублей в час; по выходным он изображал Ленина на рынке и продавал там свои фотопортреты прохожим. Следовало ли разрешить ему разработать серию открыток с Лениным, как он просил в 1940 году, или его следовало отправить в лагерь за уклонение от «общественно полезного труда»? Дилемму именно такого рода блошиные рынки ставили перед властями. А когда в НКВД наконец сделали выбор в пользу репрессий, место Славкина тотчас заняли другие «Ленины»[490].

Как показывает пример Славкина, лоточники продавали не только ягоды и ношеную одежду. В какой-то степени их существование было вопросом политики. Несмотря на то что открывать частные лавки было запрещено, в 1930-х годах все еще было возможно получить торговый патент на полный день для продажи ряда товаров с рук или с лотка. Среди товаров, разрешенных к продаже в таком формате, были традиционные пищевые продукты (холодные напитки, сладости, творог, кисломолочная сыворотка и варенец — напиток из топленого молока), фрукты, орехи, семена подсолнечника и ягоды; воск, сода, мастика, отбеливатель и мелкие хозяйственные принадлежности; игрушки; галантерейные товары (нитки, иголки и т. д.)[491]. Кроме того, ряды лоточников пополнялись за счет частников-кустарей, которым постановлениями 1932 года было разрешено продавать свои изделия на рынке. Московским муниципальным финансовым отделом в 1935 году было зарегистрировано свыше двух тысяч кустарей только на Ярославском рынке[492].

Что касается проводимой политики, этим уступкам частному сектору было не суждено действовать долго. Во-первых, кустари и другие торговцы, имеющие патент, сливались с массой лоточников. Согласно выводу одного партийного инспектора, сделанному в 1935 году,

толкучка, где раньше, как правило, продавались поношенные вещи личного обихода, превратилась в настоящее время в своего рода универмаг по ассортименту и качеству товаров. <…> Здесь трудно отличить трудящегося от спекулянта, лжекустаря от действительного кустаря[493].

Такая обеспокоенность совпадала с целью, сформулированной на прошедшем в 1934 году «Съезде победителей» (XVII Съезде ВКП(б)), – добиться «окончательной ликвидации» независимых кустарей, «капиталистических элементов» и многоукладности к концу второго пятилетнего плана[494]. В связи с этим сфера деятельности легального частного предпринимательства вновь была ограничена. К марту 1936 года независимым кустарям было запрещено производить целый ряд потребительских товаров: одежду и аксессуары для одежды, белье, головные уборы и кожаную обувь, седла и упряжь, товары из цветных металлов, а также пищевые полуфабрикаты. Запрет на производство последних, вероятно, был наиболее сильным отклонением от предыдущей практики. Таким образом, «ликвидация» деятельности частных кустарей началась с запрета на продажу товаров, производившихся из материалов, дефицит которых ощущался наиболее остро (ткани, кожи, металла, пищевых продуктов), и частникам-кустарям оставалось торговать только игрушками, мебелью, стеклянной утварью, керамикой, бочками, изделиями из соломы, конфетами и валенками, – тем, что производилось из материалов, недостатка в которых не было[495].

Могло бы показаться, что издание в марте 1936 года «Правил регистрации кустарных и ремесленных промыслов» должно было ликвидировать практику продажи на базарах новой одежды, обуви и большинства прочих потребительских промтоваров, однако к концу 1930-х годов на блошиных рынках продолжали торговать «всем, чем можно было торговать». Через три месяца после издания новых правил был издан приказ о базарной торговле, в котором сообщалось, что ассортимент продаваемых на рынках товаров почти не изменился:

На рынках многих городов можно увидеть, как граждане продают новые промтовары (хлопчатобумажные, шерстяные, шелковые и льняные ткани, обувь, велосипеды, одежду, рубашки, постельное белье и аксессуары для одежды, домашнюю утварь, фонографы, фонографические пластинки и т. д.).

Как и во время «товарного голода» конца 1920-х годов, большинство этих товаров было государственного или кооперативного производства, большинство из них было получено через социалистическую розничную систему, и большинство продавалось по ценам, значительно превышающим государственные[496]. Чиновники центрального аппарата и их надзорные органы предсказуемо трактовали такую торговлю как «паразитическую» или «спекулятивную», – она, неоспоримо, такой и являлась в свете постановления о спекуляции от 22 августа 1932 года, в котором вводился минимальный срок лишения свободы в размере пяти лет.

Постановление о спекуляции напрямую вытекало из постановления от 20 мая 1932 года о рыночной торговле.

В соответствии с ней местным властям было дано распоряжение «всячески искоренять перекупщиков и спекулянтов, пытающихся нажиться за счет рабочих и крестьян» [Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам 1968, 2: 389]. На основе этого мандата вскоре возникло условное разделение обязанностей: местные финансовые отделы боролись с торговой деятельностью без патента, а милиция поддерживала порядок на рынках и с помощью прокуратуры вела «войну против спекуляции». Торговые отделы муниципальных советов – третий элемент административной системы, на который опирались рынки, – назначали директоров рынков, учреждали планы продаж, следили за физическим содержанием мест торговли и совершали надзор над оплатой ежедневных сборов лоточниками, не

имеющими патента[497]. Каждый из этих местных органов был связан с центральным бюрократическим аппаратом. Например, муниципальные отделы торговли подпадали под юрисдикцию Наркомата внутренней торговли, от которого они периодически получали распоряжения и перед которым они были обязаны документально отчитываться. В то же время милиция, прокуратура, финансовые отделы и отделы торговли находились в подчинении у местных советов, и, при выявлении случаев спекуляции, полномочия центральных и местных органов часто пересекались. В одном докладе 1935 года о базарах пяти крупных городов (Москвы, Ленинграда, Харькова, Ростова и Минска) сообщалось, что ни в одном из соответствующих местных органов не хотели применять наказаний в виде максимального пятилетнего срока в трудовом лагере ко всем установленным нарушителям закона[498].

Неудивительно, что, учитывая степень, в которой доходы местных исполнительных органов зависели от рынков, одно из главных препятствий к открытой войне со спекуляцией имело финансовый характер. В Харькове был зафиксирован случай, когда сборщик платежей из финансового отдела вступил в спор с милицией по поводу задержания мелких торговцев: «Если вы всех спекулянтов разгоните, то нам не с кого будет взимать разовый сбор»[499]. Более того, муниципальные отделы милиции могли значительно пополнить свои бюджеты, штрафуя торговцев, не имеющих патента, вместо того чтобы арестовывать их, а также работая сообща с администрацией рынков. Во многих городах с администрациями рынков заключались договоры, по которым те обещали оплачивать отделам милиции их услуги: в Харькове – 30 % доходов от аренды киосков и ларьков, а на крупнейшем блошином рынке Москвы – фиксированную плату в размере 156 978 рублей. Отделы милиции регулярно обращались к своему начальству в центральной администрации с просьбой одобрить подобные сделки[500].

Как и в годы Гражданской войны, приведению в силу постановлений о спекуляции мешало чувство справедливости, из-за которого сотрудники правопорядка не желали всерьез преследовать мелких торговцев. Говоря словами одного прокурора из Днепропетровска: «За какую-то мелочь – пару ботинок или несколько метров шнура я никого судить не буду!»[501] В попытке преодолеть это неприятие обязательного вынесения приговоров Наркомат юстиции и Генеральная прокуратура СССР выпустили ряд уточнений: покупка и перепродажа водки, школьных учебников, монет или гособлигаций действительно квалифицировалась как спекуляция и подлежала соответствующему преследованию по закону[502]. Некоторые чиновники принимали эти распоряжения за чистую монету. В одном из последующих докладов об этой практике, поданных в прокуратуру, отмечаются значительные региональные различия в отношении чиновников к частному обмену[503]. Тем не менее один фактор кажется универсальным: после того как в 1934 году был упразднен Рабкрин, ни одно из ведомств, напрямую участвующих в обеспечении правопорядка в сфере неформальной экономики, не хотело брать на себя ответственность за ее искоренение. Милиция и прокуратура выступали за налогообложение как основное оружие государства против черного рынка, и обычно они просто пытались переместить базары на окраины города, которые находились за пределами их юрисдикции. Чиновники, ответственные за рынки, и муниципальные финансовые отделы были склонны либо призывать милицию к более жесткой борьбе против неформальной торговли, либо напротив – махнуть рукой и пренебречь исполнением закона в пользу сбора платежей[504].

Ограничения возможностей уголовного преследования ожидаемо объединили политических лидеров вокруг проверенной временем альтернативы – внесудебных репрессий. С 1932 года и вплоть до немецкого вторжения рынки крупных городов подвергались неоднократным рейдам и «административным» операциям, кульминацией которых стали кровавые «массовые операции» 1937–1938 годов. Например, в первой половине 1934 года за спекуляцию было арестовано 58 314 человек, но помимо этого из «крупнейших городов» Советского Союза было депортировано примерно 53 000 безработных мелких торговцев, «которых нельзя было привлекать по закону от 22 августа 1932 г.»[505]. В конце 1935 года наркоматы финансов и внутренней торговли выступали за еще один раунд «особых временных мер и административных репрессий», чтобы избавить крупные города от «злостных спекулянтов, умело избегающих судебной ответственности»[506]. В июле 1936 года Совнарком тайно уполномочил НКВД выдворить по 5000 «спекулянтов» из Москвы, Ленинграда, Киева, Минска и (после прошения от региональной партийной организации) Днепропетровска в «дальние части Союза»[507]. Получается, что (подобно ситуации конца 1920-х годов) массовым операциям 1937–1938 годов, в рамках которых мелких торговцев и бродяг высылали в трудовые лагеря или расстреливали, предшествовал ряд эпизодов террора меньшего, «административного», масштаба и менее жестокого характера[508].

Несмотря на все это, при формировании подхода властей к городским лоточникам наряду с репрессиями не менее значимыми инструментами оставались налогообложение, терпимость и «социалистическая модернизация». Примером тому служит попытка рационализации блошиных рынков посредством их разделения на отделы, которая проводилась с 1938 по 1940 год и которую с большим энтузиазмом поддержали власти Москвы после войны[509]. Чиновники вновь попытались отвлечь людей от занятия уличной торговлей, предоставляя альтернативные каналы для сбыта ненужного имущества. Власти неоднократно призывали организовать больше «пунктов скупки» и «комиссионных» магазинов для продажи в них личных вещей граждан за определенную комиссию, а также пытались заставить магазины принимать возврат[510]. Базируясь на представлении, что люди торгуют на толкучках, потому что у них есть вещи, от которых они хотят избавиться, эти меры были нацелены на «добросовестных» лоточников, а не на спекулянтов, скупающих вещи с целью перепродажи. Однако, хотя в конце 1930-х годов на крупнейших блошиных рынках и были организованы «пункты скупки» и комиссионные магазины, мелкую домашнюю утварь, которая была самым ходовым товаром на этих рынках, туда если и принимали, то с неохотой[511].

В основе мероприятий, направленных на замену толкучек иными торговыми площадками, также лежало представление о том, что люди занимаются куплей-продажей на таких рынках только из-за нужды и охотно предпочтут им более обыденную атмосферу обмена. Однако это предположение не подкреплялось никакими свидетельствами. Толкучки преобладали потому, что и покупателям, и продавцам они предлагали шанс, если не возможность, выиграть от субъективных различий в оценке стоимости товаров. Планировалось, что с 1939 года сеть пунктов скупки будет расширяться. На деле в начале 1940-х годов она серьезно сократилась из-за растущего разрыва между фиксированными закупочными ценами на этих пунктах и рыночными ценами. В начале 1945 года государство повысило цены в комиссионных магазинах, чтобы те отражали рыночную стоимость, однако на пунктах скупки товары продолжали предлагать по прежним низким. Неудивительно, что в эти места товары поступали чрезвычайно медленно. Утверждалось, что к 1946 году в стране осталось всего 500 редко используемых комиссионных магазинов, поскольку «значительное количество граждан продают лично принадлежащие вещи на рынках»[512].

Базары пострадали от дефицитов с 1938-го по 1941-й не меньше, чем магазины. Растущий разрыв между «потребительским фондом» граждан и рублевой стоимостью доступных товаров в магазинах социалистического сектора с неизбежностью приводил к росту рыночных цен как на продукты питания, так и на непродовольственные товары. В связи с этим на долю рынков приходилось все больше потребительских расходов, и эту тенденцию укрепили не только избыток денег в обращении, но и разразившаяся война[513]. Агрессивное нападение СССР на Финляндию усугубило экономические трудности страны и подпитывало страх перед «великим голодом», который то и дело всплывал в разговорах городской и сельской бедноты. В большом докладе о спекуляции, подготовленном Генеральной прокуратурой СССР, было указано, что уже с самых первых дней мобилизации граждане начали запасаться продовольствием, особенно такими продуктами длительного хранения, как крупы, сахар, соль и растительное масло. К 1940 году за накопление запасов продуктов питания или скармливание продовольственного зерна скоту уже грозило лишение свободы. Например, в Рязанской области один крестьянин средних лет был приговорен к семилетнему заключению за то, что делал запасы керосина, мыла, сахара, соли и ниток, «создавая очереди у деревенского кооператива [сельпо]»[514].

Как было показано в пятой главе, приближение кризиса всегда приводило к попыткам централизовать контроль над основными продуктами питания и потребительскими товарами, а также защитить благополучие столичных потребителей за счет ущемления жителей регионов. Те же опасения по поводу доступности товаров и по поводу общественного порядка в Москве, которые привели к принятию в апреле 1939 года тайного постановления о разгоне ночных очередей, нашли выражение в нескольких приказах об ограничении лоточной торговли на столичных базарах. К августу 1940 года Центральный комитет и Совнарком приняли постановление «о ликвидации торговли с рук промышленными товарами на московских рынках». Этот приказ, действие которого, судя по всему, не распространялось на другие города, запрещал любую продажу промтоваров «с рук», хотя через четыре дня исполком Моссовета выпустил пояснение, что запрет ограничивался только продажей новой одежды, тканей, галош и другой обуви[515]. Как видно из эпиграфа к третьей части книги, в котором описывается Тишинский рынок, в годы войны этот запрет не имел значительной силы. Тем не менее крупнейшие местные блошиные рынки действительно располагались в пригородах вплоть до 1946 года, когда было удовлетворено прошение городских властей о возврате к компромиссу 1930-х годов: лоточники вновь могли продавать новые товары, если платили ежедневный сбор, не устанавливали «спекулятивных» цен и не торговали «систематически» без патента. По предположениям чиновников, в пригородах блошиные рынки, вероятно, продолжали функционировать как «место сбора преступных элементов», – но там они едва ли могли помешать государственной торговле[516].

После урожая 1940 года поставки сельхозпродукции на рынки выросли, однако нападение Германии в июне 1941 года помешало восстановлению перебоев в снабжении предыдущих нескольких лет. Продовольственные запасы иссякли по всей стране. Вторя своим предшественникам, нарком торговли Любимов объяснял низкий уровень торговой активности крестьян тем, что те не могут получить потребительские промтовары в государственных и кооперативных лавках, в связи с чем «колхозники не заинтересованы в вывозе сельскохозяйственных продуктов для продажи на колхозных рынках». Некоторые крестьяне, как он писал в феврале 1942 года, отказывались продавать продукты питания за деньги и требовали у заготовительных органов одежду, обувь, спички, соль, мыло и хозяйственные товары в обмен. Произошел неожиданный поворот событий: крестьяне требовали товарообмена, хотя и на своих условиях, а руководство настаивало на том, чтобы придерживаться денежных отношений и принципов торговли. Другими словами, с точки зрения политики это было отражением кризиса 1931–1932 годов, а не кризиса 1927–1930 годов, и поэтому главным предложением Любимова было восстановление практики встречной торговли путем обеспечения поставки промтоваров «крестьянского ассортимента» для коммерческих продаж. Местные власти, напротив, продолжали бороться с кризисом теми же способами, что и в 1918 или 1928 годах. Некоторые пытались контролировать цены: во многих населенных пунктах устанавливали ценовые ограничения на продажи продовольствия частниками. Другие пытались монополизировать снабжение. «Местнические настроения» вели не только к несанкционированному повторному введению продовольственных пайков, что было видно из пятой главы, но также к различного рода запретам на вывоз, чтобы помешать отправкам продовольствия из района – как в революционный период[517].

На деле расширение практики встречной торговли не было жизнеспособной альтернативой, поскольку с переводом промышленности на военные рельсы у правительства оставались весьма незначительные запасы потребительских товаров. В самые тяжелые моменты кризиса (в большинстве случаев – в 1943 году) социалистическая система распределения располагала следующими объемами централизованного снабжения по сравнению с объемами 1940 года: 7 % хлопчатобумажной ткани, 25 % шерстяной ткани, 13 % платков и шарфов, 10 % одежды, 8 % кожаной обуви, 20 % хозяйственного мыла, 8 % банного мыла, 7 % сахара, 0,5 % низкосортного табака (махорки), 12 % спичек и 8 % керосина[518]. При таких обстоятельствах действующий в Москве запрет на рыночную продажу новой одежды, тканей и обуви терял актуальность. Из обращения повсеместно исчезли новые товары фабричного производства (и не появлялись вплоть до 1945 года), а жители значительной части страны вернулись к бартерному обмену, как это было в годы Гражданской войны. Согласно обследованию сельскохозяйственных рынков по всей стране, в главных аграрных регионах (в Среднем и Нижнем Поволжье, на Северном Кавказе, в Центральном сельскохозяйственном районе, на Вятке и в Западной Сибири) крестьяне все чаще требовали от потенциальных покупателей промтовары, при этом на огромной территории от Владивостока до Свердловска и особенно от Хабаровска до Читы «крестьяне не желали обменивать ограниченный ассортимент своей продукции ни на что, кроме хлеба» [Moskoff 1990: 161–164][519].

Ситуация в промышленных областях была сложнее. Конечно, как утверждает Уильям Москофф, существенную часть рыночного обмена и обмена вне рынка составляли бартерные операции, но гораздо важнее бартера были разовые продажи. В ходе настоящего исследования я побеседовала с несколькими людьми, и у них нашлось что сказать по этому поводу. На мой вопрос о том, кто занимался уличной торговлей во время войны, я получила следующие ответы: «Чуть не все торговали с рук!», «Если это преступление, то весь народ виновен!», «Каждое семейство без исключения». Почти все смогли рассказать о ком-то из своих родственников, кто занимался в семье торговлей: кто-то продавал вышитую детскую одежду, кто-то обменивал хлеб на молоко, кто-то занимался спекуляцией с карточками, кто-то спекулировал обувью, кто-то продавал старую одежду, еще кто-то обменивал карточки на промтовары и так далее. Обычно эту роль выполняли старшие женщины в семье, но не всегда: дети-подростки помогали матерям, а один мужчина, научившись совершать манипуляции с различными видами карточек в своих интересах, спекулировал ими, выдавая себя за студента. В каждом случае цель уличной торговли, согласно этим воспоминаниям, была проста: мелкая торговля давала семье возможность улучшать свои запасы продовольствия как количественно (несколько килограммов картофеля), так и качественно (молоко для ребенка, которое иначе достать было невозможно). Как сказал один из моих собеседников: «Нам приходилось выживать»[520].

В исследованиях семейных бюджетов в период войны подчеркивается повсеместный характер использования мелкой торговли в качестве стратегии выживания. В период с 1937 по 1940 год доля выручки от разовых продаж в доходах домохозяйств составляла 2 %, а затем взлетела до 25–30 %, что было характерно для периода Гражданской войны. Тем временем исчезновение товаров из лавок означало, что в годы войны покупки также совершались главным образом на базарах. В 1943 году расходы рабочих домохозяйств на еду в среднем составляли 2099 рублей, из которых 1775 рублей «платилось на рынке частным лицам». Аналогично 236 из 312 рублей тратились на ткани, одежду и обувь, 25 из 33 рублей – на отопительные и осветительные материалы, 75 из 90 рублей – на товары для отдыха, предметы гигиены и косме – тику и так далее. В целом 82 % общих расходов домохозяйств на приобретение товаров (по сравнению с расходами на жилье, услуги, налоги и другие нетоварные затраты) приходилось на частный сектор, что примерно соответствует бюджетным данным по всем республикам и социальным группам[521]. Учитывая эти данные, в опубликованных оценках рыночных продаж, указывающих на смещение розничных продаж в рублях с 14 % в 1940 году на 46 % в 1945 году, роль рынков в экономической активности потребителей в годы войны, вероятно, преуменьшалась [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 19; СССР в цифрах. Статистический сборник 1958: 427].

Разрастание толкучек в значительной степени подрывало идеал «культурной торговли». В целях соблюдения гигиены перед самой войной были осуществлены следующие инфраструктурные усовершенствования: на новопостроенных «современных» сельскохозяйственных рынках Москвы и Ленинграда были предусмотрены павильоны для отделения молока и мяса от негигиеничных товаров, и даже на обычных рынках под лоточную торговлю всегда отводилось отдельное место. Во время войны блошиные рынки естественным образом заняли место базаров. Как сообщалось в официальном обзоре рынков по итогам года в 1943 году:

В колхозной торговле на рынках наблюдается ряд существенных нарушений установленных правил. Основным злом является торговля с рук населением – продажа предметов домашнего обихода и других товаров. Этот вид торговли производится не на специально отведенных участках территории рынка, а в непосредственной близости от продажи продуктов питания, что дезорганизует колхозную торговлю и вносит элемент недопустимой антисанитарии[522].

В Москве с конца 1941 года и как минимум по 1946 год это было постоянным поводом для жалоб со стороны рыночного управления. По словам главы рыночного управления отдела торговли, мясные и молочные павильоны стали настолько забиты лоточниками, продающими свои поношенные вещи и другое личное имущество, что «колхозники не могут протолкнуться через толпу к своим выделенным торговым местам». Санитарные нормы не соблюдались, особенно учитывая, что некоторые лоточники продавали вареники, пироги, разлитое по бутылкам молоко и домашние фрукты и овощи, естественно, не проходившие тех гигиенических проверок, которым подлежали молоко, мясо и продукция колхозников[523]. В качестве оговорки следует отметить, что лоточников ни в коем случае нельзя обвинять во всех санитарных нарушениях на рынках. На огромном базаре напротив железнодорожной станции в Горьком (Нижнем Новгороде) итальянского коммуниста Э. Ванни поразил «ряд грязных, полуоткрытых туалетов» рядом с одним из входов, привлекавших «тучи мух», испускавших «невыносимую вонь» и всегда окруженных «морем» нечистот [Vanni 1949: 130–131].

Картина базара, которую приводит Ванни, является одним из самых ярких описаний времен войны и заслуживает более развернутой цитаты. По крайней мере из него становится ясно, что в унылой борьбе горожан за выживание карнавальный антураж рынков не ушел на второй план. Как и в 1930-х годах,

продается все, в том числе самые абсурдные вещи. <…> Здесь можно найти всевозможные сорта табака, белого хлеба и всего, что возможно вообразить: от бюстгальтеров до электропружин, от металлических раскладушек до военных наград со всеми сопроводительными документами, на которых ставят печати и подписи, чтобы покупатель мог зарегистрировать их на свое имя. Будто подчиняясь негласному уговору, толпа инстинктивно разделялась на зоны и отделы: здесь продается обувь, дальше – мужская одежда, после – старые ключи для неких замков. Пройдешь пару шагов – вот люди играют в карты, пройдешь еще полметра – здесь работает игорный дом. Еще имеется место для распития водки, место для продажи консервов и американского яичного порошка, а дальше – для выдачи советских паспортов [Там же: 131–132].

Во время войны с базаров, возможно, и исчезли «культурные развлечения», но популярные виды досуга остались. Осталась, несомненно, и противозаконная деятельность: одной из проблем многих базаров были сборища «преступных элементов», олицетворением которых стал незаконный оборот военных наград и краденых паспортов[524].

Как к взрывному росту неформальной торговли 1942–1943 годов приспосабливались правоохранительные органы? Учитывая стандартную реакцию этих ведомств на кризисы, можно предположить, что они ответили закручиванием гаек. И действительно, в июле 1941 года Наркомат юстиции и Генеральная прокуратура СССР выпустили распоряжение, расширяющее действие статьи 107 (спекуляция) и части 2 статьи 169 (мошенничество): теперь под их действие подпадала купля-продажа карточек. Однако по мере того как к мелкой торговле прибегало все больше граждан, росли и нравственные сомнения в отношении ее криминализации. К 1943 году высшие руководители обоих ведомств настаивали на смягчении политики не только и даже не столько потому, что из-за нехватки рабочей силы было невозможно обеспечить контроль над соблюдением законов, а потому, что считалось, что лишения предполагают изменение мер правосудия. Например, вот что сказал заместитель наркома юстиции И. А. Басавин о правонарушениях с карточками:

Статья 169, часть 2 Уголовного кодекса РСФСР применяется в таких случаях, как продажа гражданином собственной продовольственной карточки. Хотя это действие нельзя считать законным, тем не менее, оно не содержит признаков мошенничества. Аналогичным образом, покупка продовольственных карточек часто совершается работниками в связи с тем, что их собственные талоны использованы на питание в столовой, и у них не остается достаточно талонов для питания в столовой до конца месяца. Эти действия также невозможно считать законными, но за исключением тех случаев, когда продовольственная карточка была приобретена покупателем незаконно или должна вернуться к государству, покупатель, безусловно, не заслуживает уголовного преследования за мошенничество[525].

Аргумент Басавина оказался убедительным. Уголовные санкции за все правонарушения, кроме самых серьезных, были заменены штрафами в размере до трехсот рублей; нагрузка на суды по делам, связанным с карточками, сократилась с 1800 до 300 в месяц[526]. Нужно отметить, что снисходительность имела свою цену: с 1943 до 1946 года, когда были вновь введены уголовные санкции, карточки были самым ходовым товаром на 2600 базарах РСФСР[527].

Кроме того, в ходе войны случаи спекуляции преследовались гораздо реже. Сначала это происходило непоследовательно и безо всякой координации из центра. Лицо, задержанное за продажу личных вещей, обмен имущества на еду или за приобретение еды для личного потребления сверх необходимого, могло получить выговор, небольшой или крупный штраф, лишение свободы на срок один год за «нарушение правил, регулирующих торговлю» (статья 105 Уголовного кодекса РСФСР 1926 года) либо лишение свободы на срок пять лет за «спекуляцию» (статья 107). Однако тенденция очевидна: со стремительным ростом числа уличных торговцев уголовное преследование уступало место штрафам или более энергичному сбору ежедневных платежей – либо и тому и другому[528]. К середине 1943 года сотрудники милиции получили распоряжение игнорировать многие виды мелкой торговли вне зависимости от цен, по которым она осуществлялась. Бартерный обмен, продажа еды, полученной в рамках пайка, продуктов домашнего хозяйства, личного имущества (подержанного или нового), а также владение излишками продовольствия и товаров теперь допускались в пределах разумного, чтобы милиция могла сосредоточиться на борьбе против «подлинных спекулянтов», – того «нетрудящегося элемента», который, несмотря на десятилетие репрессий, продолжал снабжать от 25 до 40 % продавцов на базарах во время войны[529].

Поездки за товарами, мешочничество и консенсус выживания

И во время войны, и в 1930-х годах базары крупных и малых провинциальных городов страдали от неравномерности торговой географии. Наплыв покупателей из регионов в Москву с 1937 по 1941 год был лишь одним из свидетельств неравенства в снабжении между крупнейшими городами и остальной частью страны. Как было указано в пятой главе, это явление не было уникальным для Советского Союза. Более крупные и состоятельные рынки всегда предлагают более широкий ассортимент товаров – в первую очередь товаров особого спроса и предметов роскоши – чем небольшие и менее богатые города. Тем не менее в силу некоторых черт советской экономики происходила тенденция к усугублению географического неравенства и его распространению на основные потребительские товары. Прежде всего покупатели в регионах даже в конце 1930-х годов все еще были слишком бедны, чтобы поддерживать высокий объем торговли. В свою очередь, малые объемы торговли более явственно, чем обычно, выражались в низкой плотности розничной торговой сети, поскольку запрет на открытие частных магазинов не способствовал традиционной для малых предпринимателей готовности работать за мизерную прибыль. Наконец, необычайная централизация экономики означала, что предубеждения политических руководителей относительно «политической значимости» того или иного города или региона оказывали непосредственное влияние на открытие новых магазинов и распределение снабжения. Конечный результат этого явления позже высмеивался в расхожем анекдоте послевоенного периода:

В Россию на конференцию приехал известный американский экономист. Общаясь с русским коллегой, он сказал: «Америка – большая страна, но ваша страна несоизмеримо больше. Наверняка для снабжения стольких городов, расположенных на таком огромном расстоянии друг от друга, требуется неимоверная мобилизация ресурсов. Как у вас это получается?» Русский экономист ответил: «Очень просто. Мы все свозим в Москву, а люди из остальных частей страны пускай приезжают к нам!»[530]

Если обратиться к региональным источникам, становится ясно, что это была не просто шутка. На протяжении сталинского периода значительная доля товаров, продаваемых на провинциальных блошиных рынках, поступала туда в результате частных поездок продавцов в Москву и другие крупные города. Судя по тому, что нам известно из постановлений конца 1930-х годов об очередях и выдворении, такая торговая деятельность иногда подавлялась еще на этапе снабжения. Однако то, что такая практика сохранялась, наводит на провокационный вывод относительно хозяйственной деятельности Советского Союза. Возможно ли, что сталинская реконструкция имела в провинциальных городах менее насильственный и резкий характер, чем в деревнях и крупных городах? Как мы знаем, в конце 1920-х годов преследованиям подвергались как торговцы-кулаки, так и городские лавочники. Однако на базарах малых городов деятельность мелких торговцев, имевших патент на занятие двумя наиболее примитивными видами торговли, явно пережила НЭП.

Некоторые примеры из торгового города Касимова (Рязанская область) помогут проиллюстрировать деловую активность провинциальных лоточников – значимого сегмента торговли в малых городах. Источником большинства их товаров были частные поездки за закупками. Например, один бывший торговец лошадьми с 1933 по 1935 год неофициально торговал еще и тканями. Этот мужчина не имел официального трудоустройства и был своего рода коммивояжером: он запасался тканями в московских коммерческих магазинах, продавал их в рыночные дни в Касимове и близлежащем Шилово, а также предлагал свои товары, обходя дома жителей соседних деревень. Или, например, в 1936–1937 годах одна семья, тоже из Касимова, занималась продажей обуви и галош. Проживавшая в Москве 25-летняя дочь закупала в столичных магазинах туфли, галоши и детские ботинки, которые ее 55-летние родители в Касимове затем упаковывали и продавали на рынке. До своего задержания в 1941 году одна женщина из соседнего поселка Сынтул пять лет торговала на рынке в Касимове тканями и трикотажными вещами, которые покупала в Москве. На всех провинциальных базарах в довоенный период преобладали похожие неформальные предприятия по продаже тканей, туфель, галош, шерстяных платков и иногда одежды. Продавцы почти неизменно закупали свои товары в столице, находящейся примерно в 300 километрах; некоторые ездили в Ленинград или в Саратов либо закупались в других городах, когда навещали родственников[531].

Рис. 9. Торговля товарами кустарного производства в Арзамасе, 1930-е годы. Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

Такие закупочные поездки связывали рынки провинциальных городков со столичной экономикой и при этом также укрепляли связи с сельской глубинкой. Многие торговцы из малых городов объезжали хозяйства и деревни, где закупали сельскохозяйственную продукцию и изделия местных ремесел для продажи на базаре. Ближе к концу 1930-х годов, когда крестьяне по большей части перестали пригонять скот на рынок самостоятельно, отдельную подгруппу в этой сфере торговли сформировали забойщики скота. Профессиональные забойщики объезжали крестьянские дома и покупали у крестьян скот, который затем забивали, разделывали на привычные для покупателей куски и продавали на базаре[532]. Другие торговцы оптом закупали у крестьян семена подсолнечника, табак или клюкву, а затем продавали их в стаканах в Рязани или на рынках в малых городах. Таким же образом покупались и продавались ткани ручной работы, которые были традиционным продуктом кустарного производства в одном из районов области, наряду с лаптями, луком, яйцами, растительным маслом и медом (рис. 9)[533].

Еще несколько энергичных торговцев, следуя примеру мешочников времен Гражданской войны, продавали в Москве сельскохозяйственную продукцию, выручка от которой шла на закупку промтоваров для перепродажи в своем городе. Например, таким образом работали отец и сын, которые закупали и забивали ягнят, продавали мясо в столице и возвращались на местный рынок уже с гвоздями, проволокой и кровельными материалами. Одна женщина регулярно покупала в Рязани яблоки и другие продукты питания для торговли на рынке в своем городе, ездила в Москву за бечевкой и ситцем и продавала вязаные чулки в каждом из этих мест. Один предприниматель даже арендовал место на Арбатском рынке Москвы и назвался администрации рынка «представителем колхоза», а крестьянам из разных деревень, у которых покупал овощи, – «управляющим лавкой на Арбатском рынке»[534].

Я располагаю детальной информацией только по Рязанской области, но есть веские основания считать, что подобные закупочные поездки играли важную роль в базарной торговле большинства областей. С. Коткин приводит примеры из Магнитогорска, города средних размеров с недостаточно развитой торговой сетью: согласно местной газете, жена работника железной дороги, некая Гузеева, пользовалась правом своего мужа на бесплатный проезд и вместе со своей подругой по фамилии Кожевникова ездила на Донбасс, в Ростов и на золотые рудники уезда Кучар для покупки тканей, обуви, верхней одежды и сливочного масла, чтобы затем продавать их на магнитогорском базаре. Еще один пример связан с группой рабочих, которые объезжали деревни, обменивая промтовары на муку, которой затем торговали в городе. Коткин делает следующий вывод: «Почти все, кто выезжал из города, пользовались возможностью закупиться, чем можно, и привезти обратно в Магнитогорск иногда для личного пользования, иногда для друзей, и зачастую для перепродажи, или по крайней мере для бартерного обмена» [Kotkin 1995:251]. Согласно докладу 1938 года, в Западной Сибири случаи спекуляции с каждым годом становились все менее значительными. Типичным примером тех лет можно читать Ф. Е. Трофимова, который после ликвидации его частного хозяйства на протяжении семи лет занимался скупкой и перепродажей потребительских товаров. В 1936 году, когда его арестовали, он зарабатывал на жизнь периодическими поездками в Свердловск. Там он закупал ассортимент товаров, которые нельзя назвать иначе как случайными (например, ведра, эмалированные тазы, ткань и пряжки для плащей), а затем продавал их на рынке в Славгороде, где он постоянно проживал, а также в соседнем совхозе[535]. Все доклады о спекуляции, выходившие ближе к концу десятилетия, пестрят похожими примерами[536].

Какие выводы позволяет сделать рассмотрение несанкционированных поездок в рамках неформальной экономики 1930-х годов? Во-первых, общей чертой таких поездок было очень скромное количество товаров, которые закупались и перевозились за один раз. Мало того что провинциальным торговцам было трудно покупать товары оптом в столичных магазинах, так еще и товары, приобретенные таким способом, не должны были занимать в поезде много места, чтобы не вызвать подозрения. Во-вторых, целью поездок лоточников за товарами были не предметы роскоши или какие-то редкие предметы, а обычные повседневные товары. Люди прежде всего совершали поездки, чтобы приобрести для последующего употребления и перепродажи те товары, которые по правилам 1936 года было запрещено производить независимым кустарям. Другими словами, речь идет о товарах, которые не могли попасть на региональные базары законными путями. В-третьих, торговая деятельность, основанная на таких поездках, зачастую имела непрерывный характер: несмотря на то что несколько лоточников были задержаны после единственной такой поездки, многие другие совершали поездки неоднократно и вели свое дело месяцами и даже годами. Наконец, вероятно, что такая торговая деятельность, так же как и в период НЭПа, была вызвана не столько стремлением к предпринимательской деятельности, сколько бедностью. О мотивах торговцев трудно судить по источникам: разрозненные доклады дают понять, что значительный процент лоточников составляли «нетрудовые элементы», – но было ли причиной их незанятости то, что они считали мелкую торговлю более выгодным и комфортным занятием по сравнению с работой в социалистическом секторе, или дело в том, что они просто не могли найти работу? Среди домохозяек, которые в сталинский период составляли значительный контингент продавцов на рынках, очевидно, более распространенным был первый мотив. Однако, например, недавно освобожденные из заключения бывшие торговцы и кулаки, «общественно опасные элементы», которые «выглядели как нищие» и ходили от деревни к деревне, продавая расчески, пуговицы, ножницы и лапти в касимовской глубинке в 1937–1938 годах, стали заниматься мелкой разносной торговлей почти наверняка вследствие материальных трудностей[537].

С началом войны география снабжения претерпела изменения. Несмотря на то что поездки в крупные города за товарами продолжались и в 1940 году, а позже с новой силой возобновились в начале 1942 года, из-за нехватки продовольствия изменилось движение транспорта и условия торговли между городом и деревней. В феврале нарком Любимов докладывал Политбюро: «Тысячи граждан бросились в деревню, чтобы обменять поношенную одежду и подержанные товары на сельскохозяйственную продукцию»[538]. Несмотря на ужесточение паспортного контроля на въезде в крупные города и выезде из них, в небольшие торговые города, расположенные в радиусе 50 километров от более крупных, хлынули городские жители (рис. 10). В качестве реакции на эту проблему в Москве возник черный рынок проездных разрешений: согласно данным судебного отчета по делу о банде изготовителей таких документов, к весне 1942 года цена поддельного разрешения на выезд и повторный въезд в столицу варьировалась от полулитра вина до полулитра водки и пяти килограммов картофеля[539]. Очевидно, что люди не платили бы за пропуска, если бы не считали, что смогут окупить затраты на них, однако развал экономики сделал подобные расчеты рискованными. Можно было поехать на рынок за 35 километров от крупного города и обнаружить, что местные цены на молоко и картофель там не отличаются от городских [Moskoff 1990: 156–157][540].

Рис. 10. Фотография крестьянского рынка, сделанная немецкой армией, 1941 год (РГАКФД)

Несмотря на паспортный контроль, за продуктами питания и потребительскими товарами люди ездили и еще дальше. Политики пытались остановить это движение, введя ряд ограничений на использование железных дорог: указ Президиума Верховного Совета от 9 апреля 1941 года, которым вводилась уголовная ответственность за самовольный проезд в товарных поездах, предусматривающая лишение свободы на год; постановление Государственного комитета обороны от 25 сентября 1942 года о мерах «борьбы с мешочничеством» (эта формулировка по большей части уже исчезла из советского лексикона, поскольку не использовалась на протяжении двух десятилетий) и, наконец, постановление от 22 января 1943 года, также выпущенное ГКО, «Об усилении борьбы с расхищениями и разбазариванием продовольственных и промышленных товаров, незаконной перевозки продовольствия и товаров с целью спекуляции»[541]. В 1944 году сотрудники железнодорожной милиции изъяли у мешочников почти 5 тысяч тонн продовольствия, сняли с советских поездов 1,5 миллиона мешочников, арестовали 88 тысяч человек и 13 тысяч отправили в заключение на сроки от одного до пяти лет[542]. Как и во время Гражданской войны, эти меры были непопулярны и порой встречали сопротивление: в частности, летом 1944 года произошла серия столкновений между военнослужащими и милицией. Такие сцены напоминали о «первой войне Советской власти – войне против пассажиров поездов» [Tyrkova-Williams 1919]: солдаты и моряки неоднократно нападали на сотрудников милиции, когда те пытались снять с пассажирских и грузовых поездов группы мешочников. С оружием в руках солдаты вырывали у милиционеров конфискованные мешки с едой и возвращали владельцам. В одном из подобных эпизодов столкновение вылилось в ожесточенный бой между военнослужащими, вооруженными автоматами, и поспешно созванной «оперативной группой» НКВД[543].

Эти инциденты свидетельствуют о широком распространении в обществе практики уклонения от закона ради выживания. Такое отношение было практически повсеместным в первые годы советской власти, и оно сохранялось в тех регионах страны, где граждане имели основания чувствовать себя обделенными. Если в Касимове нельзя приобрести шерстяную ткань, почему бы не привезти ее из Москвы и не продавать на рынке? Что вообще могло на это сказать государство, когда оно само явно «спекулировало» ценами на хлеб? Невозможно установить точно, насколько широко была распространена такая практика, но она наверняка находила отклик у множества людей, которые оказались за пределами системы, либо были оставлены ею, – особенно жителей деревень и небольших городов[544]. В результате войны эта практика вернулась в большие города. Хотя явление, названное мною народным коммунизмом довоенной сталинской эпохи, также было нацелено на выживание, его приверженцами были идеалисты, которые хотели эгалитарного верховенства закона. Однако начиная с 1942 года (и с 1941 года на оккупированной территории) они тоже приняли стратегию выживания в качестве морального ориентира (рис. 11). Это отмечено в недавних работах нескольких исследователей советского тыла во время Второй мировой войны, в том числе в оккупированных районах Р. Бидлэк зафиксировал процесс формирования в Ленинграде в первую блокадную зиму консенсуса выживания, У Гартеншлегер проследил его в оккупированном Минске [Gartenschlager 2000: 13–28], а Д. Джонс – в освобожденном Ростове [Jones 2000: 231–235][545]. Разумеется, такая этика выживания имела свои границы. К примеру, Р. Бидлак заметил, что множество ленинградцев «проводили нравственное различие между кражей из продовольственного магазина или со склада и кражей у отдельного человека» [Bidlack 2000: 98][546]. Как в мирное время, так и во время войны нарушение ограничений на поездки также едва ли могло вызвать в народе моральное осуждение. Как минимум до начала 1950-х годов, когда продовольственное снабжение стабилизировалось, попытки режима ограничить железнодорожные поездки граждан для самостоятельного снабжения встречали серьезное сопротивление.

Восстановление частного сектора

В отношении сферы потребительской экономики войну СССР с Германией можно разделить на два этапа. Первый, охватывающий период с 1941 по 1943 год, характеризовался хаотическим переносом хозяйственной деятельности с запада на восток, коллапсом гражданской промышленности и катастрофическим сокращением продовольственного снабжения как в промышленном центре, так и на оккупированном западе. Как мы убедились, эти условия привели к изменениям в преобладающих нормах потребления, особенно в крупных городах, где жизнеутверждающая культура потребления второй половины 1930-х годов уступила место мрачной практике выживания, сравнимой с той ситуацией 1918–1921 и 1932–1933 годов. Как и в годы революции, городские жители стремились пережить последствия распада экономики, совершая самостоятельные поездки в деревни за продовольствием, а для получения дополнительного заработка они вновь были вынуждены пополнить ряды лоточников. Все больше людей прибегали к мелкому воровству[547].

К 1943 году, когда эти тенденции достигли пика, доля доходов от совершения неформальных (а зачастую и незаконных) сделок в доходах семейных бюджетов составляла от четверти до трети. Итак, в первый период войны основной тенденцией развития была универсализация мелкого обмена на фоне постоянного ухудшения снабжения продовольствием и потребительскими товарами.

Рис. 11. Покупатели на блошином рынке во время немецкой оккупации (РГАКФД)

Особенно характерны для того периода практики распродажи имущества и мародерство. По мере усиления слухов о приближении немецких войск директора государственных и кооперативных магазинов иногда поддавались искушению распределить продававшиеся у них товары. Паническую обстановку, в которой могли приниматься такие решения, иллюстрирует пример московского магазина, руководители которого в конечном итоге были расстреляны. Инцидент произошел в ателье индивидуального пошива, располагавшемся на первом этаже крупного рабочего общежития. 16 октября 1941 года, когда столице непосредственно грозило немецкое наступление, управляющий сложил сорок костюмов из магазина в свою машину, поручил заместителю раздать остальную одежду сотрудникам и приказал шоферу ехать на восток, пока они не окажутся за пределами города. Большую часть дня сотрудники выбирали и примеряли одежду (например, бухгалтер забрала зимнее пальто с меховым воротником и шерстяную юбку), а затем ходили по общежитию и распродавали оставшиеся вещи по сниженным ценам. Когда пыль улеглась, ателье недосчиталось более 100 тысяч рублей. Неудивительно, что покупатели, которые не могли себе позволить эту одежду при других обстоятельствах, не захотели ее возвращать[548]. В последние дни перед приходом вермахта похожие ситуации возникали в Минске [Gartenschlager 2000:23] и, вероятно, во многих других городах. Они отражают то смятение, которым сопровождалось немецкое наступление.

Второй этап войны охватывает период с 1943 по 1945 год, и его отличает более благоприятная обстановка как на фронтах, так и в экономике. В 1942–1943 годах объем товаров, продававшихся в государственных и кооперативных торговых заведениях, достиг нижней точки примерно в 15–20 % от уровня 1940 года (от 22 до 30 % в расчете на душу населения), после чего начал медленно увеличиваться и в 1945 году достиг 40 % от довоенного уровня[549]. Тем временем западные и южные регионы страны медленно возвращались под контроль советских войск. Несколько неожиданно, хотя это и соответствовало норме времен Гражданской войны, эти успехи привели не к сокращению экономической активности частного сектора, а к ее оживлению. Частные предприятия перестали ориентироваться исключительно на выживание: поездки с целью приобретения продовольствия становились более длительными и нацеленными на получение прибыли, кражи – более крупными, сделки – более смелыми, более официальными и более открытыми. Появились и малые предприятия относительно легального характера. Все эти тенденции развивались и в послевоенное время до 1947–1948 годов, когда их пресекли правоохранительные органы.

Одним из стимулов к развитию частного сектора в период с 1943 по 1945 год, как и в 1920–1921 годах, было то, что Красная армия отвоевала низовья Волги, Северный Кавказ и житницы Украины. Как отмечают многие исследователи, немецкая оккупация этих территорий носила жестокий и эксплуататорский характер. Немцы сохранили сталинскую принудительную систему заготовки продовольствия в деревне и фактически оставили города умирать от голода. Если оккупационная администрация и выдавала пайки, то они составляли лишь часть рациона, необходимого для выживания[550]. Тем не менее нацисты относились к частной торговле гораздо снисходительнее, чем коммунисты, и вскоре, в отсутствие даже номинальных ограничений со стороны советских властей, стали появляться частные лавки. Например, по оценкам советских финансовых органов, сделанным в 1945 году, в Одессе было 2500 частных торговцев, из которых более 1100 имели собственные постоянные лавки, и еще 600 кустарей завели в городе частные мастерские[551]. Неудивительно, что терпимое отношение к частной торговле в регионе, традиционно дающем избыток зерна, было привлекательно. В 1944–1945 годах мешочники, хлынувшие со всей страны за зерном и другими продуктами питания, наводнили железные дороги именно в южном и юго-западном направлениях[552].

Отдельные поездки за продовольствием во второй половине войны оставались массовым явлением, однако наряду с ними мешочничество приобретало все более широкую институциональную основу. Спустя почти три десятилетия после начала революции мешочничество все еще оставалось повсеместным явлением, и теперь отличить мешочников от «законных» закупщиков и потребителей было ничуть не проще, чем во время Гражданской войны. Как в 1945 году жаловался один высокопоставленный представитель милиции, формы и методы спекуляции изменились, и теперь главными виновниками стали «разношерстные представители разнообразных организаций, которые скупают продукты питания в дальних регионах и перевозят их в промышленные центры, где продают по спекулятивным ценам»[553]. К 1944 году крупные закупщики неизменно имели при себе, как и в 1918 году, «какой-то документ из некой организации» – завода, сельского совета, университета или колхоза. Конечно, не все они были подлинными. Подделка проездных и закупочных документов стала широко распространенным и выгодным делом, и ближе к концу войны в ходе выборочных проверок на железных дорогах выявлялось множество фальшивых бумаг[554]. Что более важно, даже когда документы агентов по закупкам были в порядке, они сами и нанявшие их организации часто обходили закон. Примером может послужить работавший толкачом на электротехническом заводе в подмосковных Люберцах Д. Г. Симкин. Когда ему удалось прицепить к поезду южного направления частный вагон, он подвергся проверке, в результате которой следователи обнаружили не одно, а целую пачку подписанных и проштампованных разрешений на проезд от директора его завода. Последний вмешался, чтобы разъяснить ситуацию: поскольку Симкин, чтобы прицепить вагон, должен был договариваться с железнодорожниками, он, возможно, отправился в незапланированном направлении; упрощение же поездки было в интересах завода[555].

Случай Симкина особенно ярко иллюстрирует, как раскованно могли действовать представители корпоративной культуры в годы войны. В период, когда функции снабжения вновь перешли к работодателям и учреждениям, собственническая психология заявила о себе с новой силой. Участились нарушения – во многом потому, что железнодорожников приходилось подкупать, чтобы провезти дополнительный багаж, проехать в грузовом вагоне со своими товарами или, как в случае с Симкиным, прицепить дополнительный вагон[556]. Подобными нарушениями дело не ограничивалось. В Днепропетровске Симкину позволили оставить грузовой вагон на территории одного из филиалов его завода, в то время как директор ОРСа возил Симкина, чтобы тот мог обменять на продовольствие привезенные фонарики, одежду, обувь, белье, тазы, ведра, пищевую соду, игрушки и ленточки. Благодаря этому тот смог получить в соседних деревнях овощи, пшеницу, сушеные бобы и семена подсолнечника, а в обмен на услугу Симкин передал своему сообщнику некоторые из товаров для продажи в ларьках. Кроме того, он приобрел два рояля – один для себя, второй для своего начальника, что, вероятно, его и погубило. На допросе в милиции Симкин объяснил содержание своего грузового вагона, сославшись на «децентрализованные заготовки». Они действительно входили в его обязанности, однако в том, как он их осуществлял, органы милиции тут же выявили целую серию уголовных преступлений, и, несмотря на хвалебную характеристику Симкина со стороны директора завода, тот был приговорен к лишению свободы за нарушение правил торговли[557].

Раскованная корпоративная культура военного времени оказала влияние на деятельность торговых представителей: как минимум в нескольких случаях их поездки носили более дерзкий характер в выборе пункта назначения, масштаба, или по обоим этим параметрам. В Рязанской области большинство заметных случаев, произошедших в 1944–1945 годах, связаны с Е. Г. Брагиным, который использовал формы заявок, украденные из местного текстильного кооператива, чтобы отправлять грузы с платками в свой родной город. К моменту, когда Брагин был арестован, он уже припрятал 130 000 рублей, полученных благодаря реализованным за три месяца заказам, и к тому времени он уже платил половине своих родственников за помощь в продаже товаров[558]. В документах центрального правительства перечислен ряд других примеров: жена и свояченица одного чиновника по снабжению из Сталино, обеспечившего их проездными разрешениями на покупку двух тысяч тетрадей и комплектов школьной формы, которые те затем выгодно продали на местном базаре; женщина, которая заключила сделку с пограничником, чтобы ездить через границу в Румынию за тканью и другими товарами[559]. Совершаемые в таком масштабе поездки ставили под угрозу консенсус военного времени: объяснить их личными трудностями людей было сложно, когда прибыли настолько превышали покрытие основных потребностей.

Аналогично к концу войны частная торговая деятельность приобрела больше предпринимательских черт. Хотя большинство лоточников продолжали осуществлять куплю-продажу лишь время от времени, на базарах все чаще появлялись и продавцы, работающие регулярно и полный день. Весной 1945 года это явление стало важной темой докладов местных и региональных налоговых органов по всему СССР[560]. Так это описал главный налоговый администратор Армянской ССР:

Многие из колхозников, а также рабочие и служащие, занимающиеся индивидуальным огородничеством, не в состоянии лично продавать на рынках излишек продуктов своего хозяйства за неимением на это соответствующего времени и удобства, и прибегают к помощи других лиц: возникает категория лиц, систематически занимающихся скупкой-перепродажей указанных продуктов[561].

Однако он не упомянул один фактор: большое число ветеранов с инвалидностью, немедленную адаптацию которых социалистическая экономика не могла обеспечить. Как обнаружил Д. Джонс, в Ростове инвалиды войны часто месяцами оставались безработными после увольнения из армии, «предпочитая», по словам местных чиновников, зарабатывать «торговлей и спекуляцией» [Jones 2000:218–220]. На московских рынках ветераны-инвалиды были основными продавцами товаров из «коммерческих» магазинов, поскольку имели право на 35-процентную скидку (как и в 1932 и 1935 годах, с 1944 по 1947 год в крупных городах открывались лавки с высокими ценами, работавшие вне системы рационирования, см. седьмую главу). Инвалиды войны, как и дети и подростки, также были широко вовлечены в торговлю продуктовыми карточками, водкой, табаком и сигаретами[562]. Можно вспомнить, как в 1926 году Михаил Калинин выступал за патенты на мелкую торговлю как «эквивалент социального обеспечения для инвалидов». В 1940-х годах, равно как и в 1920-х, люди, выброшенные на берег войнами, спровоцировали перегрузку системы социального обеспечения страны. Протезы поставляли с запозданием, пенсий не хватало, трудовая подготовка была минимальна, поэтому неудивительно, что ветераны-инвалиды искали способ удовлетворить свои нужды попрошайничеством или торговлей на базаре [Jones 2000: 50, 70][563].

В период с 1944 по 1948 год частная торговля нашла новые площадки. К ужасу торговых чиновников, одной из таких площадок стали коммерческие магазины. Когда в 1945 году вновь открылся ЦУМ, он был буквально наводнен частными продавцами. В течение значительного отрезка следующего десятилетия управляющие жаловались, что он «больше напоминает базар, чем образцовый универмаг»[564]. Частные торговцы каждый день приходили в соответствующие отделы магазина с полным чемоданом товаров: продавцы обуви шли в отдел обуви, продавцы посуды – в посудный отдел и так далее. Если товары были слишком громоздкими, чтобы размещать их в самом магазине (например, мебель), частники сновали у прилавка: когда кто-то из посетителей хотел посмотреть на мебель, на него сразу набрасывалось три-четыре торговца, предлагая тот же товар по более низкой цене. По словам управляющих, лоточники собирались главным образом в отделах, торгующих дефицитными товарами (шерстяными тканями, готовой одеждой, обувью), у грузовых лифтов (там можно было получить информацию о том, какие товары есть в наличии), а также в женских туалетах (где их не могли услышать сотрудники милиции)[565]. Большинство из них продавали те же товары, что выставлялись в соответствующем отделе, но со значительной скидкой. Другие продавали сопутствующие товары собственного производства: домашнюю еду в бакалейном отделе, вязаные свитера в отделе детской одежды, кожаные куртки домашнего пошива в отделе верхней одежды[566]. Один управляющий утверждал, что частную торговлю в универмаге способно сдержать только наличие постоянного контингента из 80-100 сотрудников милиции в штатском[567].

Вторым неожиданным прикрытием для частной торговли в середине 1940-х годов служили кооперативы, которые тем самым подтверждали давние подозрения партии относительно их «менее пролетарской, нежели буржуазной» природы. Расширяя нерегулярную практику 1930-х годов (как отмечает Е. Осокина, вплоть до 1935 года несколько кооперативов, театров и отделений Красного Креста нанимали на работу граждан для управления кафе [Осокина 1998:154–156]), кооперативы получали от муниципального или областного финансового отдела патент на управление, например, бильярдной, – однако вместо того, чтобы открыть заведение самостоятельно, они отдавали патент кому-нибудь другому. Затем этот другой ежемесячно платил кооперативу фиксированную сумму, а иногда также и арендную плату за право управлять концессией, но в остальном вел дело самостоятельно: поставлял оборудование и сырье, лично производил продукцию или оказывал услуги либо нанимал необходимое число сотрудников, назначал заработную плату на свое усмотрение, а также забирал себе всю выручку сверх установленного платежа. Среди популярных сфер деятельности таких концессий были фотография, портреты, сбор отрезов, изготовление часов, парикмахерские, рестораны, бильярдные и всевозможные ремонтные мастерские. Некоторые частники открывали под покровительством кооператива и обычные магазины. Партнерство с кооперативом давало частникам защиту от преследования со стороны представителей финансовых органов и милиции. Для кооперативов же концессии служили двум целям: получению стабильного дохода и предоставлению услуг, нужных его членам[568].

С 1944 по 1948 год особенно распространенным и выгодным видом концессии были палатки с уличной едой и кафетерии. В Ростове, по данным местной газеты, несколько закусочных было в частной собственности и управлялось частными лицами. В Грузии частник по фамилии Кальдиашвили, который владел питейным заведением и закусочной, в 1947 году выручал по 106 000 рублей в месяц после уплаты ежемесячной суммы в 13 000 артели, предоставляющей ему возможность торговать. По всей Центральной Азии и Казахстану появилось множество чайных под управлением частных лиц. На продаже мороженого, нуги и жареной рыбы зарабатывались миллионные состояния [Jones 2000:211]по. Опять же, несмотря на связь этих заведений с кооперативами, их следует считать частными предприятиями. Владельцы делали первичные капиталовложения в покупку кухонного оборудования, столовых приборов и посуды, а если кооператив не выделял отдельного помещения, они тратили время и деньги на переоснащение своего жилья. Открыв свое заведение, они закупали на базаре продукты, нанимали работников, готовили и подавали еду посетителям. Успех дела зависел от потребительского спроса. С учетом нехватки приемлемых альтернатив в первые послевоенные годы частные заведения питания процветали, пока их не заставили закрыться.

Продолжали процветать и базары, которые подпитывал приток в крупные города крестьян с юга во время голода 1946–1947 годов[569][570], а также всплеск кустарного производства в конце войны. Соколов и Назаров, авторы одной из ранних работ о торговле в послевоенный период, писали, что с 1942 по 1944 год ремесленные кооперативы повысили свой выпуск на 47 % [Соколов, Назаров 1954: 38][571]. Однако в последующий период кустарное производство решительно сместилось в сторону частного сектора. Наиболее ярким примером был Бельковский район – аграрный район на северо-восточной окраине Рязанской области. В 1944–1945 годах местные крестьяне значительно расширили традиционное кустарное производство – ткачество грубой хлопчатобумажной ткани. К 1946 году этим ремеслом занимались 40 % домашних хозяйств района. Несмотря на издание в марте 1936 года утвержденных Советом народных комиссаров «Правил регистрации кустарных и ремесленных промыслов», крестьяне Бельковского района покупали нитки у рабочих текстильной промышленности в соседних Ивановской и Владимирской областях, где на заводах уже перешли на оплату сверхурочных в натуральной форме; кроме того, они плели нити на ручных ткацких станках, а также отправляли агентов для продажи тканей на рынках по всему СССР. На одном станке семья могла соткать от 22 до 25 метров ткани в день и получать ежедневную прибыль в 350 рублей. Во многих семьях установили второй ткацкий станок, и почти все жители района ушли с работы в кооперативах и колхозах[572].

Хотя случай Бельковского района привлек внимание всей страны, есть основания полагать, что он был не единственным. Налоговые органы сообщали о частном кустарном производстве с 1945 по 1948, характеризуя его как «массовое явление», и, как мной уже было отмечено, призывали правительство в связи с этим расширить для этой деятельности границы легальности (и налогообложения)[573]. Начальник налоговой службы Армянской ССР описал ситуацию особенно прямолинейно:

В настоящих условиях промкооперация и местная промышленность пока что не в состоянии удовлетворить все растущую потребность населения в указанных изделиях [таких как одежда, белье, головные уборы и кожаная обувь], население вынуждено обращаться к частнику, число которых неимоверно возрастает, но обложению налогами они не подвергаются, согласно § 20 «Правил регистрации промыслов», а со стороны прокуратуры также не привлекаются к [предусмотренной] уголовной ответственности.

Это создает такое положение, что не только кустарь, работающий с регистрационным удостоверением, перестает его выбирать, а также члены промыслово-кооперативных артелей, артелей инвалидов, рабочие других производственных предприятий оставляют свою работу в артелях и переходит в подполье, т. е. начинают работать на частных началах[574].

Реализовывалась такая продукция обычно на базарах, которые в связи с этим были перенасыщены товарами, производившимися кустарями-частниками и надомными работниками (членами производственных кооперативов, работающими дома и обязанными ежемесячно поставлять определенное количество единиц продукции в кооперативный магазин). Вопрос о регуляции их деятельности назревал уже три года, и к 1948 году в одном расследовании был сделан вывод о том, что надомные работники склонны игнорировать свои обязательства по поставке продукции и продавать ее по более высоким ценам самостоятельно. Например, в Курской области мыловары из артели «Буденный» предпочитали возить свое мыло на рынки за городом, вместо того чтобы соблюдать договор с кооперативом. Шляпники, сотрудничающие с артелью «Новый путь», поставляли кооперативу шляп лишь на 250 рублей, в то время как сами зарабатывали в месяц 10 000 рублей, выполняя частные заказы на стороне. Сапожники из артели «Сталин» не сдали в кооператив ни одной пары сапог, пока им не пригрозили конфискацией швейных машинок, и так далее[575]. Надомные работники в частном порядке производили и продавали разрешенные товары: мыло, корзины, бочки, кирпичи и строительные материалы, игрушки, мебель и конфеты, но они также производили и все те товары, которые независимым кустарям производить было запрещено «Правилами» 1936 года. В одном лишь Курске кустари-частники продавали на рынке одежду, шляпы, кожаную обувь и валенки, вязаные носки, варежки и белье, сосиски и другие продукты питания, кожаные седла и упряжь. Три самых ходовых товара, производящиеся надомными работниками в Курской и Рязанской областях – одежда, валенки и конфеты, – буквально наводняли местные базары до 1948 года[576].

В масштабе всей страны блошиные рынки достигли своего расцвета в связи с денежной реформой, проведенной в декабре 1947 года. В соответствии с этой реформой, которая была объявлена вместе с прекращением рационирования, от граждан требовалось в течение следующей недели обменять старые рубли на новые. Разница в обменных курсах была направлена на конфискацию сбережений у всех, кто мог обогатиться на войне: первые три тысячи рублей на государственных сберегательных счетах обменивались по курсу один к одному; государственные облигации, выпущенные до 1947 года, деноминировались по курсу один новый рубль к трем старым; все остальные сбережения или наличные подлежали обмену один к десяти. Заработные платы оставались прежними, но отныне выплачивались в новых рублях[577]. Е. Зубкова описала «праздничную» атмосферу, вызванную сперва слухами о реформе, а после и ее объявлением: реакцией граждан на предстоящее изъятие сбережений стал бешеный рост расходов [Зубкова 1993:41–64; Zubkova 1998: 51–55; Зубкова 2000: 78–88]. По словам одного пожилого москвича, «весь народ» провел вечер 15 декабря на рынке, чтобы обменять старые рубли на товары прежде, чем деньги обесценятся. Чтобы удовлетворить спрос, на рынке появились такие товары и цены, каких прежде не было никогда, даже в самый тяжелый период войны. Что касается моих собеседников, родственники одной женщины в течение недели с 16 по 22 декабря привели на рынок корову и двух свиней и принесли золотые карманные часы; другой мой собеседник привез целую полку дореволюционных книг[578]. Хотя со случаями острого дефицита еще не было покончено (многие регионы переживали продовольственные кризисы на протяжении 1948 года), вся эта неразбериха ознаменовала поворотный момент, после которого народная торговля на рынке постепенно вернулась к довоенному уровню[579].

Частная торговля как общественная формация: преемственность и изменения

Частная торговля, конечно, не исчезла ни после объявления денежной реформы, ни после применения в апреле 1948 года жестких мер против «проникновения частников» в кооперативы и государственные торговые предприятия. Как свидетельствует обширная научная литература, посвященная «второй экономике» Советского Союза, в последующие десятилетия неформальный частный сектор продолжал поставлять товары и услуги, хотя его пропорциональная доля в потребительской экономике, вероятно, снизилась[580]. Был ли он аналогичен по своей структуре неформальному частному сектору, описанному в данной работе? И да и нет. У концепции «второй экономики» есть характерные черты, которые не позволяют применить ее к сталинскому периоду: в частности, при описании «второй экономики» часто говорят, что она паразитировала на социалистическом секторе, получая через него доступ к оборудованию и снабжению. Это, безусловно, соответствовало реальности, о чем свидетельствуют многочисленные случаи мелких краж на рабочем месте. Тем не менее можно с такими же, а часто и с большими основаниями утверждать, что в сталинский период и социалистический сектор зависел от частного. Не только колхозы, но и производственные кооперативы получали свои основные инструменты и машины, когда частных ремесленников принуждали вступать в них. Когда те же бывшие кустари-частники пользовались своим оборудованием, чтобы производить товары для рынка, можно ли согласиться с тем, что они злоупотребляли «социалистической собственностью», как утверждало советское правительство?

Члены кооперативов не всегда соглашались с этой точкой зрения. В 1948 году во время расследований «проникновения частников» обнаружился любопытный случай, касавшийся члена курского швейного кооператива «Крупская» Н. И. Конорева, который фактически работал частным портным. Когда государственный инспектор попытался заставить Конорева «обобществить» его швейную машинку и перевести работу в кооперативное помещение, члены общего собрания кооператива отказались сотрудничать с ним. Как докладывал инспектор своему начальству, «члены артели утверждали, что у всех жен местных ответственных работников есть швейные машинки и они шьют на стороне, и финансовый отдел не предпринимает против никаких мер»[581]. Вместо того чтобы относить этот случай к проявлению «второй экономики», которая появится уже после Сталина, лучше рассмотреть деятельность Конорева как пережиток НЭПа. Подобно множеству аналогичных предприятий из 1920-х годов, его дело было семейным: помимо самого Конорева в нем была занята его дочь. Постоянные клиенты Конорева не входили в круг людей, с которыми он регулярно общался, что было бы характерно для неформальной либо «второй экономики», а относились к представителям того сегмента местного общества, у которых имелись свободные деньги. У Конорева покупали вещи почти все представители курской номенклатуры, однако общение он поддерживал не со своими клиентами, а с такими же кустарями, как он сам. Словом, это тот род малого предпринимательства в сфере пошива одежды, который мог существовать в любой момент времени с 1900 по 1948 год. Однако Конорева нельзя было бы определить как продукт социалистического режима, если бы не два существенных исключения: его формальное членство в кооперативе и отсутствие у него официального разрешения на частный пошив одежды.

В отличие от деятельности Конорева, другие случаи послевоенного времени имеют более отчетливые признаки «второй экономики». Пожилая русская еврейка Лилиана Исаевна, с которой я побеседовала в 1993 году, управляла двумя такими заведениями в послевоенное десятилетие. Из рассказов Лилианы Исаевны стало ясно, что это яркая, волевая женщина: в конце 1930-х годов она разъезжала с бродячей театральной труппой по рынкам, встретила дагестанского князя и вышла за него замуж. После войны она пыталась зарабатывать, изготавливая косметику. От одной своей знакомой из Ташкента, где она жила во время войны, она узнала рецепт туши для бровей и ресниц и с помощью родственников наладила свое дело. Ее дядя, профессиональный фотограф, через своих коллег покупал партиями небольшие стеклянные бутылочки, а также разработал этикетку для туши с надписями на французском, чтобы придать ей стильный образ. С реализацией туши помогал брат: он возил продукцию по престижным универмагам и в частном порядке продавал посетителям. После того как дело успешно просуществовало пару месяцев, Лилиана Исаевна наняла двух работников для помощи с производством и реализацией, а сама больше времени посвятила управлению предприятием. Выгодное дело резко прекратилось в 1949 году, когда одна из сотрудниц возмутилась низкой зарплатой и уведомила отдел по борьбе с экономическими преступлениями об этой подпольной деятельности. Лилиана Исаевна была арестована как организатор дела, однако благодаря вовремя сделанному звонку одному влиятельному армейскому генералу – давнему знакомому, ее освободили через два года.

Несмотря на очевидные риски, сопряженные с такой деятельностью, менее чем через два года Лилиана Исаевна, поддавшись соблазну получения прибыли, вновь занялась коммерческой деятельностью. Увидев, что одна знакомая добилась материального благополучия, работая в подпольной мастерской, производящей дамские шляпы для жен партийной элиты, Лилиана Исаевна попросилась к ней в подмастерья. Сначала знакомая потребовала за обучение тысячу рублей, однако в итоге согласилась обучать ее бесплатно в качестве особого одолжения. Пройдя недолгое обучение, Лилиана Исаевна решила специализироваться на популярных тогда украшениях из перьев для шляп, что позволило ей избежать прямой конкуренции со своей знакомой. Трудность заключалась в сырье: перья требовалось где-то брать. Надеясь заключить сделку с одним набожным евреем-мясником, она решила впервые за двадцать лет посетить синагогу. Там, нарушив правила церемонии, она села в мужской части, чтобы познакомиться с ним. Судя по всему, его приверженность религиозным традициям отступила перед сочетанием этнической общности и перспективой получить прибыль. Он предложил ей выгодную сделку по поставке куриных перьев, а также свел ее с одним знакомым из ресторана «Арагви», который мог обеспечить ее поставками перьев дичи. Шляпные украшения Лилианы Исаевны стали пользоваться чрезвычайно высоким спросом и приносить большую прибыль. Вскоре она снабжала ими большинство подпольных шляпных мастерских Москвы и наняла трех работников. В отличие от производства туши, через несколько лет эта деятельность прекратилась естественным образом, когда шляпные украшения из перьев вышли из моды.

Как такая предпринимательская деятельность соотносилась с работой частного сектора в период НЭПа? Конечно, есть ряд обстоятельств, которые связывают ее с самым началом послевоенного времени: частная продажа туши в ЦУМе и других первоклассных универмагах и повальная мода на шляпы. Однако в том, что касается самой продукции, деятельность Лилианы Исаевны больше соответствовала периоду НЭПа. И тушь, и украшения из перьев представляли собой потребительские, а не промышленные товары, при этом и то и другое сочетало в себе кустарное производство и торговлю.

Рассмотрев еще один вид частной предпринимательской деятельности, процветавший в конце 1940-х годов, мы убедимся, что многие из них в большей или меньшей степени отвечали духу НЭПа. Наряду с теми, кто занимался производством и продажей кустарной продукции, по стопам частников периода НЭПа в послевоенные годы пошли и владельцы ларьков с уличной едой, заведений общепита и бильярдных. В этом ряду стоит и продажа крестьянами излишков сельскохозяйственной продукции – постоянная основа рыночной торговли. С экономического ландшафта Советского Союза исчезла лишь частная оптовая торговля, которая в период НЭПа была самым прибыльным, но также и самым уязвимым к репрессиям видом деятельности. Если на то пошло, в конце 1940-х годов и в 1950-х годах, как и в 1930-х, покупка хлопчатобумажной ткани продолжала быть мотивацией поездок в большие города, но крупные подпольные перекупщики вина, мяса, муки или лесоматериалов, не говоря уже о тканях фабричного производства, представляли собой как минимум исключительное явление[582].

Наиболее характерной чертой предприятий Лилианы Исаевны была их социальная организация, хотя и там можно разглядеть преемственность практикам предшествующего периода. Читатели могут вспомнить, что одним из серьезнейших препятствий на пути восстановления торговли в начале 1920-х годов было истощение запасов капитала у граждан. Предприниматели решали эту проблему, помимо всего прочего, обращаясь за кредитами, сочетая работу в социалистическом предприятии с коммерческой деятельностью на стороне и находя партнеров. В 1940-1950-х годах получение банковского займа частникам было недоступно, однако, как показывает случай Симкина, представители социалистического сектора за пределами своей официальной деятельности все еще иногда заключали сторонние сделки, и партнерские связи оставались нормой по крайней мере в нелегальном частном секторе. В 44 из 210 изученных мной уголовных дел о черном рынке, относящихся к Рязанской области и Москве, фигурировали случаи сотрудничества в рамках семьи, а основу еще 73 дел составляли партнерские отношения между коллегами и друзьями. Как и в период НЭПа, партнерами почти всегда становились представители одной и той же национальности, и чаще всего они знакомились на работе.

Лилиана Исаевна в своих социальных связях выступала предпринимателем в большей степени, чем большинство таких «спекулянтов». Как она сказала во время нашей беседы, причины, по которым она и ее партнеры принимали те или иные решения, были связаны как с практической пользой, так и с эмоциями: ей было жаль безработного брата, и она хотела ему помочь, – но она также знала, что ему можно довериться, что он не сообщит об их деятельности милиции и возьмет на себя реализацию товара, которой она заниматься не хотела. Знакомая из шляпной мастерской взяла ее к себе на обучение из сочувствия и ожидая, что та несколько месяцев поработает у нее бесплатно. Еврею-мяснику понравилось предложение помочь другому представителю его нации, и он также рассчитывал на получение прибыли от побочного продукта своей деятельности, который иначе пропал бы даром. Эта сеть не предполагала наличия письменных договоров, но опиралась на обязательства всех сторон, которые могли быть нарушены, поэтому имела общие черты как с нравственной экономикой, основанной на оказании друг другу одолжений, так и с рыночной экономикой, базирующейся прежде всего на денежных отношениях. Неоправданные ожидания могли обернуться разрывом связей, как в случае с упомянутой ранее сотрудницей косметического производства Лилианы Исаевны. Союзы в условиях «подпольной» деятельности были характерно непрочными, и если исчезала основа индивидуальных или групповых прибылей, они были подвержены либо видоизменению, либо распаду.

Построение предпринимательской деятельности на основе сети межличностных отношений определяется как отличительная черта неформальных экономик как в Советском Союзе, так и в других странах[583]. Однако в случае СССР некоторые из этих сетей были задействованы еще в период НЭПа, когда частные предприятия были легальными, но снабжения было трудно добиться. Разве они не типичны и для многих легальных предприятий в капиталистических странах? За последние несколько десятилетий в Западной Европе и Соединенных Штатах сократилась роль так называемых «сетей однокашников»[584] в процессах принятия кадровых решений, однако личные рекомендации и школьные связи отнюдь не исчезли. Предпринимательские инициативы, организованные вокруг родственных, этнических и социальных связей, были типичны для «второй экономики» Советского Союза, но не были свойственны исключительно ей. Со «второй экономикой» предпринимательскую деятельность Лилианы Исаевны связывала другая черта, а именно то, что она организовывалась главным образом для уклонения от уплаты налогов и выполнения регуляторных требований. За рамки закона ее ставил не род производимой продукции (и тушь, и аксессуары для шляп можно было производить по «Правилам» 1936 года), а найм («эксплуатация») сотрудников и отсутствие официального разрешения на торговую деятельность.

Заключение

Одной из целей этой главы, а также и всей книги, было продемонстрировать, что частная торговля сохранялась на протяжении десятилетий после прекращения НЭПа. Хотя роль частной торговли (в продаже как сельскохозяйственной продукции, так и промтоваров) в потребительской экономике менялась вместе с общими экономическими тенденциями, в сталинскую эпоху на нее приходилась значительная доля товаров, потребляемых гражданами. Это ни в коем случае не означает отрицания значительных структурных различий между частной торговлей 1920-х годов и частной торговлей с 1930-х до начала 1950-х годов. К примеру, за исключением распространенных в конце войны неофициальных договоренностей с кооперативами, после 1931 года частные торговцы не могли арендовать крытое торговое место. Они могли легально продавать только определенные виды изделий собственного производства (товары, сделанные из недефицитных материалов, таких как дерево, солома или глина) и имели право реализовывать их только несколькими ограниченными способами (продавая на рынке или принимая предварительные заказы, причем последнее в отношении несколько более широкого круга предметов). Кроме того, за исключением периода Второй мировой войны, частникам было разрешено перепродавать предметы, которые они ранее купили в государственных или кооперативных лавках, однако «сверхприбыли» от таких продаж разрешены не были. В результате этих ограничений в период хронического дефицита частная торговля не была ликвидирована, но значительная ее часть трансформировалась в неформальную экономику или перешла на черный рынок.

Вне зависимости от того, была ли частная торговля официально разрешена, она была сосредоточена на базарах, чья центральная роль в структуре розничной торговли в сталинский период значительно укрепилась. В XIX веке просвещенные «западники» постоянно предрекали уличным базарам исчезновение, чего не случилось: дело в том, что русские люди любили базары, которые, помимо прочего, служили им недорогим увеселением. Так же обстояли дела и на протяжении советской эпохи, особенно в малых городах, где социалистическая розничная система была крайне неразвита и рынки были почти единственным источником потребительских товаров и продуктов питания. Даже в крупных городах уличные блошиные рынки привлекали толпы посетителей. Опять же, они вдобавок ко всему выполняли развлекательную функцию, а также давали покупателям возможность отдохнуть от очередей и холодной формальности официальных советских магазинов. Во время Второй мировой войны преобладание рынков в неформальной торговле страны отличало СССР от его соседей по континентальной Европе. В каждой части контролируемой Германией Европы существовал черный рынок, а в других странах торговля велась в самых разных местах – от базаров и улицы до школ и кафе[585]. Краткое сравнение с черным рынком в странах Европы во время войны поможет пролить свет на особенную ситуацию в СССР. В целом, когда размер пайков по продовольственным карточкам, введенным в каждой стране «на время», опускался ниже уровня выживания (например, так было в Польше в течение всей войны или в Германии в 1945–1946 годах), неформальный обмен начинал больше походить на советскую модель. Цены на продовольствие резко возрастали по отношению к стоимости денег и промышленных товаров. Городские жители все больше полагались на поездки в деревню за продуктами питания, а для дополнительного заработка занимались уличной торговлей. Процветали кражи на рабочем месте. Для добычи труднодоступных товаров задействовались личные связи, особенно в розничной сети. Разница заключалась в военном, политическом и психологическом контексте: черные рынки процветали в потерпевших поражение и оккупированных странах, чьим властям не хватало легитимности и чье гражданское население пало духом. В оккупированной Польше и вишистской Франции, например, граждане воспринимали незаконную торговлю практически как гражданский долг. В Германии деятельность на черном рынке была связана с пораженчеством, вызванным стратегической кампанией бомбардировок 1944–1945 годов [U.S. Strategic Bombing Survey 1946–1947, 64: 90–91]. Эта связь с моральным духом и легитимностью властей ставит интересные вопросы применительно к политике Советского Союза. Можно поразмышлять о том, что своеволие и жестокость советского правительства в сталинскую эпоху никак не укрепляли народное правосознание. В этом смысле власти, конечно, способствовали принятию консенсуса выживания как альтернативного морального кодекса.

Другое важнейшее различие между охваченной войной Европой и СССР заключалось в соотношении экономического поведения во время войны и нормальной, довоенной жизни. В Советском Союзе это и было нормальной жизнью: рынок в военное время и сопутствующая ему деятельность представляли собой продолжение и расширение практик неформальной экономики 1930-х годов, наложенных на репертуар кризисных моделей поведения, который граждане с перерывами оттачивали с 1917 года. Мной было сделано предположение о том, что частный сектор постепенно переживал сдвиг, который набрал скорость в период с 1943 по 1948 год, – это было движение от форм, подразумевающих «выживание», «пережитки традиции» и «пережитки НЭПа», к более знакомой «второй экономике» эпохи Брежнева. Однако этот сдвиг был очень плавным, различимым только в таких новых явлениях, как более широкое использование универмагов в качестве площадки для неформального обмена, или в укреплении практики уклонения от налогов как организующего принципа неформальной торговли, а не ее побочного эффекта.

Глава седьмая

Послевоенная нормализация и ее пределы

Способы распределения продовольствия и потребительских товаров во время значительных экономических кризисов в ленинский и сталинский периоды были поразительно схожи. Каждый раз происходила централизация и бюрократизация снабжения, городское потребление регулировалось карточками по принципу классового пайка, функция распределения передавалась на рабочие места, а доступ крестьян к потребительским товарам ставился в зависимость от выполнения ими плана по заготовкам. Эти меры, уходившие корнями в революционный период, естественным образом применялись и во время Второй мировой войны.

Тем не менее в том, что касается государственной политики, в военные годы отмечалось развитие, схожее с произошедшим в начале 1930-х годов, когда Сталин явственно отверг «социалистический товарообмен» в пользу социалистической торговли. Таким образом, в то время как с 1918 по 1920 и с 1928 по 1930 год руководящие экономической политикой принимали курс на бюрократизацию торговли, даже когда чувствовали, что назревает сельскохозяйственный кризис, – власти в период с 1939 по 1941 год старались держаться однажды выбранной торговой модели так долго, как только могли. В этот период не произошло возвращения к военному коммунизму как к «высшей стадии экономической организации», или к утопическим проектам «тейлоризма в распределении», или к полной отмене денежной системы, а бюрократизация не преподносилась как самоцель. Как и власти других стран, советские лидеры ясно дали понять, что регламентация распределения будет действовать лишь «на время». Обращения Сталина в период войны вызывали чувства солидарности и патриотической жертвенности, а не классовой войны, и, как было показано в шестой главе, эти идеи нашли свое выражение в более мягком подходе органов правопорядка к практикам обмена, осуществляемым гражданами ради выживания.

Экономические власти оставались верны программе нормализации 1930-х годов, в связи с чем в конце войны им не пришлось долго искать новый политический курс. Как и в 1930-е годы, планы реконструкции советской торговли предусматривали восстановление торговых сетей, ликвидацию ОРСов, постепенную децентрализацию поставок и улучшение атмосферы в розничной торговле. И, как и в 1930-е годы, на первых этапах этой реорганизации усилился голод. Однако голод 1946–1947 годов не является главной темой этой главы. Что более удивительно в послевоенный период правления Сталина, так это действительные изменения, произошедшие к началу 1950-х годов. Хотя система розничной торговли по-прежнему имела свои недостатки – часто возникали очереди за потребительскими товарами первой необходимости, а жителям небольших городов по-прежнему приходилось ездить в более крупные за товарами, – похоже, что после сворачивания рационирования в декабре 1947 года проблемы 1939–1940 годов не повторились. По крайней мере на территориях Советского Союза, входивших в его состав еще до войны, не наблюдалось ночных очередей, не начался голод. В этом основополагающем отношении период с 1949 по 1953 год имел больше общего с хрущевским и брежневским периодами, чем с предшествующей ему эпохой: в отличие от постоянных продовольственных кризисов и голода первых тридцати лет советской власти, в последующие сорок лет страна с ними не сталкивалась. Разумеется, не исключено, что когда будут рассекречены и изучены архивы 1950-х, 1960-х и 1970-х годов, найдутся случаи чрезвычайного дефицита, которые можно будет охарактеризовать как кризисы. Однако, по моему мнению, общая характеристика не изменится. Следовательно, советскую экономическую историю можно разделить на два больших периода: период постоянных кризисов, угрожавших выживанию населения, который закончился в 1948–1949 годах, и период относительно «нормального» развития, начавшийся после 1949 года[586].

Если рассматривать поздний сталинский период в этом свете – как переходное время, разделенное важнейшим переломным моментом, – возникают вопросы об устойчивости сталинской экономической системы и ее способности к изменениям, а также о жизнеспособности торговой модели 1930-х годов. В настоящей главе эти вопросы рассматриваются через изучение отношений между торговой политикой, с одной стороны, и количественными и качественными изменениями в период с 1945 по 1953 год, с другой. Как торговая политика, так и структура розничной торговли естественным образом отражали экономическую конъюнктуру: ее кризис или развитие в период до или после 1948 года. Однако сначала экономический кризис, а затем и экономический рост преломлялись через призму реакций и приоритетов советских лидеров, а также через ожидания потребителей и работников торговли. Как и в 1930-е годы, цели советских властей в области торговли не сводились лишь к экономическим. Мерилом успеха также были нравственность и «культурность» в том смысле, который подразумевала концепция «культурной советской торговли». К моменту смерти Сталина в каждой из этих сфер действительно был достигнут прогресс, однако особенности экономической политики советских лидеров не позволили добиться полной нормализации. Действительно, в начале 1950-х годов появились тревожные сигналы, напоминающие товарный голод конца 1920-х и конца 1930-х годов, хотя перебои с поставками в те годы никогда не достигали кризисной точки.

В заключительной главе рассматривается представление политиков об окончании эпохи кризисов. В первых двух разделах дается краткий обзор работы системы распределения товаров в военное время, а затем приводятся данные, на которых основывался растущий оптимизм политиков относительно показателей продаж, рыночных цен и уровня воровства на рабочих местах. Третий, и последний, раздел главы посвящен реализации «культурной торговли» после 1945 года в двух различных контекстах. Моя цель – составить балансовый отчет сталинской торговой политики послевоенной и посткризисной эпохи: что изменилось, а что осталось по-старому; что удалось, а что нет. Образовались ли, по крайней мере, новые отношения между сталинизмом и советскими потребителями?

От «отклонений» военного времени к парадоксу роста

В пятой главе было описано спонтанное возобновление продовольственного рационирования в советских городах в 1939–1941 годах после перерыва, продлившегося всего 4–5 лет. Государственные чиновники сосредоточили свои усилия на продовольствии, хотя потеря кавказских нефтяных месторождений и приостановка гражданского производства во время войны означали, что топливо и промышленные потребительские товары стали крайне дефицитными. В результате немецкого вторжения запасы продовольствия резко сократились, что не сопровождалось соответствующим сокращением числа людей, которых нужно было кормить: по некоторым оценкам, в результате оккупации Советский Союз потерял 47 % довоенных посевных площадей, 45 % поголовья скота и половину предприятий пищевой промышленности, при этом потери населения составили лишь 33 % [Чернявский 1964: 16]. В течение нескольких месяцев после нападения немцев меры по рационированию были включены в национальную систему распределения по образцу начала 1930-х годов и Гражданской войны. Хотя первоначально это касалось только распределения хлеба и муки, но вскоре централизованными пайками регулировалась продажа сахара и сладостей, мясных и рыбных продуктов, жиров, круп и макарон в 43 крупных городских агломерациях; с февраля 1942 года система распределения пайков была распространена на основные промышленные товары [Чернявский 1964: 70–71; Любимов 1968: 21]. К 1945 году централизованная система рационирования снабжала хлебом более 80 миллионов человек, то есть примерно половину населения страны. Этот контингент, уже вдвое превышающий численность бенефициаров системы снабжения начала 1930-х годов, продолжал увеличиваться, и в сентябре 1946 года достиг максимального значения в 87,7 миллионов человек. В итоге 65,4 миллиона имели право на пайки, включающие другие продукты питания, а около 60 миллионов человек получали карточки на промышленные товары [Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1990: 202–205].

В соответствии с солидаристской риторикой Сталина, продовольственные пайки имели не только всеобъемлющий, но и несколько более эгалитарный характер, чем в системах нормирования прошлого. Классовый паек продолжал определять структуру распределения: «рабочим» официально выделялось на 25–33 % больше продовольствия, чем «служащим» на одном и том же заводе или в одном и том же городе; однако в ходе войны категория служащих практически исчезла. Все больше профессий переквалифицировались в категорию «рабочих», пока к 1944-му их соотношение к «служащим» не составляло одиннадцать к одному [Чернявский 1964: 84]. При этом система рационирования продолжала подвергать дискриминации неработающее население: калорийность пайка составляла менее восьмисот калорий в день, а с февраля 1942 года ни один трудоспособный мужчина в возрасте от 16 до 55 лет или женщина от 16 до 45 лет, за исключением студентов и матерей с маленькими детьми, не имели права на получение пайка, если не были трудоустроены. В то же время дополнительное продовольствие использовалось для поощрения «патриотического» поведения: заведения детей, сдачи крови [Чернявский 1964: 7-81; Любимов 1968: 32, 37–38; Moskoff 1990: 148–150][587].

Наиболее значительная разделительная линия, еще более выраженная, чем раньше, проходила между крупными, высоко приоритетными предприятиями и менее крупными, менее важными концернами. Первые пользовались льготным снабжением из центра, как и в начале 1930-х годов, а их права на дополнительное продовольствие были значительно расширены. Восстановленные в 1942 году заводские ОРСы укрепили контроль над «подсобными хозяйствами», которые были в упадке с 1935 года, и во многих случаях вернули себе статус независимых совхозов. В 1939–1940 годах, и особенно в 1941-1943-м, региональные власти передавали эти хозяйства обратно заводам, которые стали отвечать за снабжение топливом, транспортом и дополнительной рабочей силой в период посадки и уборки урожая, но получали 50 % зерна, мяса и рыбы, а также все овощи и другие культуры, выращенные в таком хозяйстве [Чернявский 1964: 131–134]. Это приносило непосредственную пользу работникам в виде дополнительного питания. В 1943 году в Москве представители партии сообщали, что заводские хозяйства «по сути перестали быть подсобными и стали представлять собой почти главные ресурсы» для снабжения заводов продовольствием[588]. ОРСы и профсоюзы организовывали групповые выезды для сбора дикорастущих ягод и грибов, а также крапивы и даже сосновых иголок, в которых, как выяснилось в те годы, содержится большое количество витамина С. Даже армия была вовлечена в движение «подсобных хозяйств», которые стали важным для военных источником продовольствия в 1944–1945 годах [Чернявский 1964: 139–140; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне 1977:206–207; Павлов 1983:138–139; Moskoff 1990: 113–134].

Заводы, в особенности профсоюзы, также участвовали в организации огородов на пригородных участках. К 1945 году половина городского населения занималась огородничеством, которое после рынков стало самым важным источником продуктов питания для местного населения. В 1930-х годах органы планирования выделили шесть регионов – Московскую и Ивановскую области, Казахстан, Украину, Западную Сибирь и Урал – для индивидуального огородничества под эгидой местных заводов. После начала войны у чиновников первых трех этих регионов появился повод пожалеть о том, что они не предоставили пригородные участки городским садоводам. В Кемеровской области в Западной Сибири, где к 1939 году уже более половины населения имело огороды порядочных размеров, в 1943 году на каждого городского жителя было собрано 230 килограммов картофеля и других овощей. В Москве в первые годы войны, напротив, мало кто занимался огородничеством, – а те, кто занимался, имели меньше одной шестой площади участков Кемеровской области. Неудивительно, что эти огороды могли обеспечить только 38 килограммов овощей на человека [Чернявский 1964: 145–147][589]. Процветание городского огородничества прямо зависело от количества энергии, затрачиваемой работодателями, чтобы вытребовать земельные участки у властей. В ноябре 1942 года центральное правительство уступило этому давлению и издало постановление, которое одновременно гарантировало распределение земельных участков рабочим с закреплением на 5–7 лет и подразумевало их конфискацию администрацией завода или соответствующего учреждения, если рабочие уходили с работы по любой причине, кроме призыва в армию [Там же: 139–140].

Во время войны система распределения неизбежно привела к тем же злоупотреблениям и трудностям учета, что и в предыдущих случаях. В Рязани коменданты жилых домов должны были предоставлять списки жителей и распределять продовольственные карточки; в 1943 году выборочные проверки, проведенные в нескольких домах, выявили десятки вымышленных имен, а пайки, выделенные на них, коменданты либо продавали на рынке, либо раздавали членам своих семей[590]. «Мертвые души» появлялись и на заводах, хотя там чаще всего жалобы касались несоблюдения жестких трудовых законов военного времени. Исследование ведущих промышленных предприятий Куйбышевской области показало, что на каждом заводе прощали большинство проступков рабочих: на заводе № 42 было 458 прогульщиков, но паек был урезан только 37; на заводе № 525 было 317 прогульщиков, а паек был урезан 121; на заводе № 1 до принятия закона было 1713 прогульщиков, и все они остались безнаказанными, но и после этого паек урезался только 37 % «тунеядцев». Перерегистрация продовольственных карточек, которая должна была проводиться в середине каждого месяца, чтобы искоренить прогулы, не проводилась нигде [591].

Как всегда, собственническая психология имела как преимущества, так и недостатки. С одной стороны, заводы использовали дополнительные продукты питания в качестве поощрения, увеличивая хлебные пайки наиболее производительных рабочих или выделяя их для децентрализованных поставок. На многих заводах «лучшие работники» получали второе горячее питание сверх основного пайка; на некоторых стахановцам вместе с обедом выдавали сто граммов водки, что, казалось бы, шло вразрез с продуктивистской риторикой [Чернявский 1964: 75][592]. С другой стороны, в специальных столовых, ресторанах и магазинах, которые открывались для обслуживания высокопоставленных офицеров, партийных и государственных чиновников, руководителей предприятий и интеллигенции, были распространены злоупотребления. В 1939–1940 годах Кремль грозил местным властям судебными исками за возрождение элитных столовых, а в период с 1941 по 1945 год мирился с льготным снабжением. Элитные рестораны и столовые не предлагали ничего особенно впечатляющего, но они предоставляли многоразовое питание за счет значительных субсидий и, если судить по ресторанам в Рязани, обслуживали большое количество нахлебников. Как и в годы Гражданской войны, сама их недоступность порождала слухи, многие из которых были обоснованными, и шла вразрез с публичными заявлениями режима о коллективном самопожертвовании в тяжелое время. Примечательно, что один номенклатурщик в своих мемуарах назвал военные годы периодом наиболее интенсивного использования связей женами представителей элиты[593].

Привилегии были более заметны в отношении промышленных товаров, доступ к которым был менее болезненным, чем доступ к еде, и мог происходить более свободно. К началу 1942 года чиновники, ответственные за ценовую политику, присвоили каждому основному продукту потребления определенное количество карточек в дополнение к рублевой цене. «Рабочие» получали 125 карточек за 6–9 месяцев работы: этого хватало, чтобы купить, например, три хлопковых платья или два мужских костюма. «Служащие» и «иждивенцы» получали, соответственно, на 20 и на 36 % меньше, а в сельскую местность направлялись почти только поставки для «стимулирования»[594]. Кроме того, в июле 1943 года центральные власти издали постановления о непродовольственных льготах для членов партийно-государственной номенклатуры местного, областного и общенационального, или общесоюзного, уровней. Каждый член элиты получал две лимитные книжки, каждая из которых приравнивалась к тысяче рублей, на покупку промтоваров сверх выдаваемой нормы. Закрытым магазинам для элиты было разрешено иметь запасы эксклюзивных тканей, одежды и обуви по относительно низким пайковым ценам. В то же время постановление запрещало местным органам власти каким-либо образом дополнять эти льготы. И вновь постановление могло быть вызвано не столько осознанием необходимости предоставить привилегии местной элите, сколько пониманием необходимости удерживать эти привилегии в разумных пределах[595].

Проведенное после войны изучение ситуации с льготами для элит в Москве и Ленинграде показало, что местные чиновники предоставляли себе целый ряд дополнительных привилегий. В 1943 году, когда город еще находился в блокаде, Ленинградский горсовет печатал для номенклатуры специальные промтоварные карточки, по которым высокопоставленные муниципальные и партийные чиновники получали льготные товары на 5–6 тысяч рублей в год. Еще более шокирует тот факт, что городской исполнительный комитет дал право своим собственным членам получать неограниченное количество одежды через элитный, работающий под заказ магазин, предназначенный для продажи по лимитным книжкам[596]. После войны привилегии элит расширились как в Ленинграде, так и в Москве. В 1946 году московское городское руководство приобретало льготных промтоваров на сумму до двух тысяч рублей в месяц; так, первый заместитель председателя исполкома Московского городского совета Т. А. Селиванов, пользуясь особыми привилегиями, приобрел пять пальто, три костюма, шесть женских платьев, шесть детских нарядов, десять костюмных рубашек, десять пар обуви, одиннадцать пар белья, 35 метров хлопчатобумажной ткани, 8 метров шелка, 3,5 метра шерстяной ткани и другие товары[597]. В целом система рационирования была абсолютно негибкой, чрезвычайно бюрократизированной, неэгалитарной и неэффективной. Хотя многоуровневая система рационирования давала советским чиновникам рычаг социального контроля, они, как и власти других стран, стремились как можно скорее вернуться к торговле без рационирования.

Еще одним структурным отклонением периода нормирования была искаженная система цен, не в последнюю очередь связанная со льготами элит. Хотя утверждение Н. А. Вознесенского о том, что цены на продовольствие в рамках системы рационирования оставались неизменными в течение всей войны, неверно, советское правительство явно прилагало усилия, чтобы сохранить доступность основных продуктов питания [Вознесенский 1948: 110–118; Малафеев 1964: 229]. Тем не менее бюджетные потребности государства в сочетании с относительно успешным прецедентом 1932–1935 годов заставили режим в 1944–1945 годах вновь открыть сеть элитных продуктовых магазинов «Гастроном» и некоторые другие «коммерческие» и «специальные» магазины для продаж вне системы рационирования. Цены на продукты питания в этих магазинах были выше цен системы рационирования примерно в 30 раз, а на промтовары – примерно вдвое; но сравнение было неуместным, поскольку большая часть того, что они продавали – масло, молоко, яйца, высококачественные колбасы, печенье, высококачественные промышленные товары, – помимо них была доступна только на рынке. Высокие цены в коммерческой торговле были снижены только для примерно 6 % населения, в которые входили «руководящий состав», ветераны и производственные рабочие с трехлетним стажем, они – получили право на скидки от 10 до 40 % от указанной цены [Moskoff 1990: 178–179; Зима 1996: 56]. Для всех, кроме членов самых высокооплачиваемых домохозяйств, товары в коммерческих торговых заведениях оставались непомерно дорогими. На самом деле, коммерческая торговля и была устроена именно с расчетом на эту группу населения: постановление 1944 года, положившее ей начало, было нацелено на «ученых, художников и писателей», которые традиционно составляли верхнюю часть шкалы доходов, а также на старших офицеров как на наиболее вероятных клиентов[598].

В связи с разветвлением структуры цен стоит упомянуть и еще одно отклонение – возобновление зависимости советской розничной торговли от продажи водки. После того как доля доходов государства от сбыта водки достигла чрезвычайных показателей в начале 1930-х годов, плановики намеренно сократили зависимость правительства от «водочных» доходов, но во время войны снова вернулись к ним как к относительно безболезненному способу получения прибыли без повышения цен на основные продукты питания. Цены на водку постепенно повышались с 11,5 рублей за пол-литра в 1940 году до 80,5 рублей три года спустя в магазинах системы рационирования и до 250 рублей во вновь открытых коммерческих магазинах в 1944 году. Плановики продолжали экспериментировать с ценами и объемом производства, пытаясь максимизировать доходы: цены на водку в коммерческих магазинах были снижены в конце 1944 года и еще раз – в 1945 году, а объем производства резко возрос. Результаты были довольно впечатляющими: с 12 % от общего объема торговли в рублях в 1940–1941 годах доля продаж водки увеличилась до 21 % в 1942 году, 28 % в 1943 году, 35 % в 1944 году и 38 % в 1945 году. Как и в начале 1930-х годов, и система распределения военного времени, и советское правительство в целом черпали свои доходы из русского национального порока. В 1944–1945 годах продажа водки обеспечила около пятидесяти миллиардов рублей чистой прибыли, что составило шестую часть государственных доходов; водка вновь стала крупнейшим источником прибыли государства[599].

Последним, а в некоторых регионах важнейшим, отклонением советской торговли в конце войны стала нехватка магазинов. Война привела в упадок розничную сеть: из 407 000 государственных и кооперативных торговых точек, функционировавших в конце 1940 года, осталось 245 000. Некоторые области, попавшие под оккупацию, потеряли 75–85 % магазинов, но даже в тылу розничная сеть сократилась не более чем на четверть. Соразмерно пострадали и склады, хранилища, элеваторы и охлаждаемые хранилища: 26 000 из них были полностью разрушены [Соколов, Назаров 1954: 44; Чернявский 1964: 108; Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1990: 191]. Первой действительно насущной потребностью советской торговой системы была минимальная реконструкция разоренной системы, но магазинам нужно было конкурировать за рабочую силу и материалы с другими, столь же срочными проектами по восстановлению.

Таковы были показатели и обстоятельства в сфере распределения, с которыми столкнулись органы планирования после войны. Все они представляли собой чрезвычайные и нежелательные условия, и, более того, большинство правительств также сочли бы их препятствиями, которые необходимо преодолеть. По окончании войны программа советских политиков в области розничной торговли была сосредоточена на возвращении к нормальной жизни в каждом из этих аспектов. Под «нормальной» понималась система розничной торговли, действовавшая с 1936 по 1939 год, – система, построенная (по крайней мере, в теории) на торговле вне системы рационирования, открытом доступе в магазины, снижении роли распределения по месту работы, едином ценообразовании в каждой торговой точке в рамках каждого региона, «нормальной» структуре продаж и достаточном или, во всяком случае, постоянно растущем количестве потребительских товаров. К 1950 году экономические власти смогли, по сути, выполнить эти задачи. Магазины были постепенно восстановлены и вновь заняли преобладающее положение по сравнению с рыночной торговлей [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 19, 137][600]. Система рационирования была упразднена – причем раньше, чем в любой другой крупной европейской стране, участвовавшей в войне, за исключением Италии, где она просто развалилась. Доля продаж водки вернулась к «нормальной» доле в 10–12 % розничных продаж; увеличились поставки тканей, одежды и обуви; к началу 1950-х годов даже потребительские товары длительного пользования продавались в большем количестве, чем до войны. Продажи продовольствия несколько отставали от промтоваров, которые к 1950 году превысили объем 1940 года (в реальных объемах) на 40 %, но в 1951 году реальные продажи продовольствия также превысили довоенные объемы [Там же: 9, 53][601]. С началом 1950-х годов по всем показателям, считавшимся наиболее значимыми в 1945 году, наблюдался плавный рост. Учитывая такие успехи, неудивительно, что в советской историографии послевоенной торговли преобладают триумфальные графики[602].

Прежде чем перейти от количественных тенденций к качественным изменениям, необходимо сделать два замечания. Во-первых, голод 1946–1947 годов оказал очень незначительное влияние на программу нормализации, хотя, очевидно, повлиял на график ее выполнения. В начале 1946 года Сталин публично объявил об отмене продовольственных карточек «в ближайшее время» [Сталин 16: 15], однако голод заставил его отложить этот шаг до декабря 1947 года[603]. Тем не менее голод скорее замедлил процесс нормализации, чем изменил его. Как отмечается в нескольких недавних работах, политики сделали первый шаг к упразднению системы рационирования, лишь когда послевоенный голод уже явно был на пороге. Подчеркивая материальные лишения, ставшие результатом этих реформ, Дональд Фильцер и В. Ф. Зима объясняют рост цен на нормированные продукты питания и отмену пайков у 27 миллионов граждан в сентябре 1946 года тем, что режим осознал недостаточность централизованных запасов продовольствия[604]. Однако в отношении ценообразования эту интерпретацию трудно совместить с дискуссиями о торговле, зафиксированными в архивных документах. Реформы сентября 1946 года следовали той же политической линии, которая лежала в основе системы распределения с момента введения «коммерческой» продажи продуктов питания в 1944 году. Исходя из идеи о том, что в послевоенное время распределение будет проходить этапы, определенные во время предыдущего перехода к торговле без рационирования, эта политика предусматривала постепенное сокращение разрыва в ценах между нормированными и коммерческими продажами и постепенное увеличение доли последних во всей розничной торговле. В течение нескольких месяцев, до сентября 1946 года, в правительстве, наряду с итогами процессов 1934–1935 годов, обсуждались прогнозы того, как реструктурированные цены (более высокие в системе рационирования, более низкие в коммерческой торговле) повлияют на различные социальные группы[605].

Голод, вероятно, способствовал принятию решений ограничить права на получение продовольственных пайков и переориентировать коммерческую сеть на продажу хлеба по высоким ценам; но даже здесь его влияние трудно отделить от общего политического курса конца войны. Что касается коммерческой продажи хлеба, то голод скорее усилил программу нормализации, чем помешал ее осуществлению. В отсутствие возможности обеспечить пайки для всех, коммерческая продажа хлеба представляла собой шаг в желаемом направлении – устранить зависимость доступа к товарам от социального или политического статуса и установить зависимость от платежеспособности, решающего фактора «нормальной» торговли. Как следствие, коммерческая продажа хлеба увеличила количество продовольствия, доступного крестьянам, которые были основными жертвами голода. Еще одной задачей с точки зрения нормализации было прекращение зависимости доходов государства от продаж водки, чего удалось достичь через сокращение государственных льгот на закупку хлеба. Зависимость режима от торговли водкой, оправданная во время войны, поставила правительство в неловкое положение в 1946 году: в финансовом отношении оно не могло позволить себе сократить продажу водки, но в условиях нарастающего голода перенаправление картофеля и зерна на производство водки наверняка вызывало угрызение совести у некоторых политиков и усугубляло политические риски. Неопубликованные статистические данные о торговле свидетельствуют: с 38 % от общего объема розничных продаж в 1945 году доля водки упала до 23 % в 1946 году, 13 % в 1947 году и до беспрецедентного показателя (что больше никогда не повторится) в 6 % в 1948 году. Продажи хлеба развивались в обратном направлении, подскочив с 7 % от общего объема продаж в 1945 году до 15 % в 1946 годуидо 18 % два года спустя[606]. Несмотря на эти изменения, торговая политика в 1946–1947 годах гораздо больше характеризуется преемственностью планам военного времени, чем отклонениями от них, вызванными голодом.

Второе замечание, касающееся количественных вопросов, заключается в том, что торговая политика становилась все более своеобразной по мере исчезновения отклонений военного времени. Начиная с 1949 года внимание плановиков переключилось с «устранения отклонений» на стимулирование экономического роста, с одной стороны, и на снижение цен – с другой. Помимо плавного роста поставок и продаж, а также отчасти для стимулирования продаж, советские лидеры хотели иметь возможность плавно снижать динамику цен как на открытом рынке, так и в торговых предприятиях социалистического сектора. Что касается свободного рынка, администрация могла влиять на цены либо со стороны предложения, либо со стороны спроса: она могла увеличить производство ровно настолько, чтобы товаров по государственным ценам хватало для удовлетворения спроса, или она могла снизить спрос (как это было сделано в декабре 1947 года, когда «избыточная масса денег» была, как одобрительно замечал 3. В. Атлас, устранена посредством «хирургической операции» [Атлас 1969: 295]). В сочетании с более высоким урожаем 1947 года денежная реформа дала желаемый эффект: индекс цен для рыночных продаж продуктов питания в первом квартале 1948 года снизился в три раза по сравнению с предыдущим годом [Там же: 302; Соколов, Назаров 1954: 61][607]. Однако в целом советская политика была ориентирована на предложение. В конце 1940-х годов ориентация на предложение даже вынудила политиков принять необычное решение – разрешить потребительским кооперативам покупать сельскохозяйственную продукцию и открывать специальные магазины для ее продажи по рыночным ценам. Эта политика, начавшаяся вследствие неурожая 1946 года и проводившаяся только до 1949 года, явно была направлена на увеличение количества продаваемого продовольствия[608].

С 1948 года стремление советских властей снизить цены в государственной и кооперативной торговле вступало в противоречие с целью снизить рыночные цены в частном секторе. Весной 1948 года, вероятно, некоторое снижение официального уровня цен было необходимо: государственные и кооперативные продажи после денежной реформы были необычайно низкими, во-первых, потому что граждане совершили много покупок в конце 1947 года, а во-вторых, потому что у них было слишком мало денег для удовлетворения плановых показателей продаж в розничной торговле [Дихтяр 1965: 270][609]. Однако в течение следующих нескольких лет снижение цен в государственной и кооперативной торговле имело мало общего с издержками или с ростом расходов граждан на потребление. Уже в 1955 году советский представитель в Экономическом совете ООН хвастался снижением цен, которое проводилось ежегодно в течение предыдущих семи лет:

В Советском Союзе цены снижаются даже на товары, которые все еще являются дефицитными, если эти товары важны для массового потребления. Это стимулирует дальнейший спрос и заставляет промышленность быстрее наращивать производство необходимых дефицитных товаров[610].

Однако, как с 1959 года признают советские и российские экономисты, результат такого подхода был неоднозначным. Параллельно значительному росту снабжения товаров народного потребления и, разумеется, «материального благосостояния населения», искусственно заниженные цены в социалистическом секторе способствовали возникновению дефицита и очередей. Это заметно в ценовом разрыве между государственными и рыночными ценами: в 1943 году, когда эта разница достигла пика, соотношение государственных и рыночных цен составляло 100: 134; к 1946 году оно упало до 100: 400, а затем увеличилось во время голода. В 1950 году оно вновь снизилось до 100: ПО, но затем снова медленно, но неуклонно росло и в 1954 году достигло показателя в 100: 134. По словам Малафеева, «на колхозном рынке (а также в торговле промтоварами “из-под полы”) устанавливалась своего рода монопольная цена, которая в определенной мере использовалась спекулятивными элементами для перераспределения некоторой части народного дохода в свою пользу» [Малафеев 1964: 265][611].

Очевидно, что разница в ценах в начале 1950-х годов была несравнима с разрывом между ними в военное время, а наиболее дефицитными товарами были не те же продукты, что во время войны. Хотя дефициту хлеба продолжало уделяться большое внимание в тайной переписке по вопросам торговли вплоть до середины 1950 года, а в 1951 году кратко упоминался дефицит мяса, сливочного масла, муки и рыбы, в протоколах совещаний торговых ведомств нижнего уровня 1948–1949 годов уже можно уловить проблески восстановления потребительской экономики. В тот же период провинциальные магазины Курской области начали сообщать о высоком неудовлетворенном спросе на обувь на высоких каблуках. Кроме того, показателен следующий список дефицитных товаров в небольших городах Рязанской области: музыкальные инструменты, модельная мужская и женская обувь, косметика, зимние спортивные товары, мыло, бритвы, чулки, носки, перчатки, иголки, ленты, чай, лампы, лампочки, санки, фонарики, проволока, безалкогольные напитки и молоко (рис. 12)[612].

Рис. 12. Очередь за тканью и обувью в пригородах Ленинграда, 1947 год (РГАКФД)

Хотя видное место в этом списке занимали «предметы первой необходимости», наличие в нем и таких статей, как музыкальные инструменты, спортивные товары и модная обувь, указывает на то, что ожидания потребителей теперь не ограничивались простым выживанием. Хрущев объяснил это развитие в 1954 году, используя те же формулировки, что встречались в дискуссиях о торговле конца 1930-х (или даже 1920-х) годов: «Спрос на высококачественные товары охватил широкие слои населения»[613].

Таблица 7.1. Потребление тканей и обуви жителями городов на душу населения, сравнение 1934 и 1952 годов

Источники: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1119, Л. 86, 88; Оп. 26. Д. 80. Л. 14.

Склонность рассматривать дефицит как признак благополучия препятствовала любым усилиям по его преодолению, но кое в чем Хрущев был прав. Послевоенные исследования бюджетов домохозяйств показывают (еще более отчетливо, чем в конце 1930-х годов) заметное уменьшение социального расслоения в городском потреблении. Городские домохозяйства представителей рабочего класса, служащих и управленцев к 1952 году фактически сравнялись в уровне потребления. Самая подробная количественная информация снова касается потребления тканей и обуви (табл. 7.1). Хотя мной не были найдены такие непосредственные количественные данные по другим товарам, структура расходов демонстрирует, что в своем потреблении различные городские социальные группы становились все более похожими друг на Друга.

Даже в отношении таких типично классово сегментированных товаров, как книги, газеты (предмет потребления среднего класса) и алкоголь (преимущественно предмет потребления рабочего класса), разница в расходах между рабочими, служащими и управленцами составляла немногим более одного рубля в месяц. Это произошло отчасти благодаря росту доходов рабочего класса (к началу 1950-х годов расхождение в доходах между неквалифицированными рабочими и имеющими среднее техническое или университетское образование инженерами и руководителями сократилась всего до 25 %) и отчасти благодаря тому, что жены представителей рабочего класса устраивались на работу, а жены представителей управленческого класса – чаще всего нет[614]. Географическое неравенство в снабжении – между деревнями и городами, между разными республиками, между Москвой и другими местами – в посткризисный период не исчезло. Напротив, объем товаров, приходившихся на долю Москвы, в период с 1933 по 1951 год значительно увеличился, а в 1955 году только пять крупнейших магазинов Советского Союза, расположенных в Москве и Ленинграде, обеспечивали 1,2 % всего дохода от продаж в стране [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 203, ср. с 20].

Поздний сталинский период стал переходным этапом между экстремальными, угрожающими жизни лишениями и кризисами периода с 1917 по 1948 год и экономикой повседневного дефицита последующих лет. Хотя на самом абстрактном уровне дефициты 1940-х и 1950-х годов одинаково выражали дисбаланс между спросом и предложением, дисбаланс 1940-х годов был вызван недостаточностью предложения относительно абсолютных потребностей населения, в то время как дисбаланс 1950-х годов отражал недочеты в ценообразовании, бюрократизацию производства и организацию торговли. Таким образом, отклонения, вызванные войной, были успешно преодолены к концу 1940-х годов, а отклонения, вызванные послевоенной ценовой политикой, оставались проблемой до 1953 года и даже дольше. Хрущев, казалось, приблизился к решению, когда признал, что «сегодня, когда цены значительно снижаются в течение ряда лет, наблюдается недостаточное предложение некоторых товаров»[615], – однако его идеи проходили через призму оптимистической сталинской интерпретации дефицита. В результате этой близорукости и своеобразного представления властей, что цены важнее, чем прибыль от производства и розничной торговли, чем удобство потребителя или его время, – нормализация была обречена оставаться частичной, несмотря на значительный экономический рост.

Кадровая политика в послевоенной торговле

Количественно измеримый рост был не единственным существенным событием в послевоенной советской торговле, но он лежал в основе всех других изменений. В 1948–1950 годах в торговой политике произошел переход от экономического восстановления к экономическому росту не только через новый акцент на снижение цен и увеличение объема продаж, но и через постановку неэкономических целей. Политический интерес к качественным аспектам торговли, равно как и к количественным, изначально ограничивался негативной целью «устранения отклонений» – прежде всего неправомерных действий работников, которые, как утверждалось, участились в результате экономических кризисов периода войны и послевоенного времени. После 1948 года, хотя такие нарушения не исчезли, развернутая против них кампания была включена в позитивную кампанию «культурности», которая, как и ранее, предполагала улучшение качества обслуживания клиентов, повышение квалификации сотрудников и их эффективности, расширение ассортимента и улучшение качества товаров. В начале 1950-х годов политики подчеркивали позитивную повестку, тем самым выражая возродившийся оптимизм по отношению к будущему. Эта установка резко контрастировала с их деятельностью первых послевоенных лет, для которой была характерна подозрительность, скрытность и применение репрессий.

Негативная кампания является примером преемственности в политике не только с конца 1930-х годов, но и с момента установления коммунистической власти. К началу 1920-х годов советские лидеры перенесли свое недоверие к частным предпринимателям на работников государственной и кооперативной торговли. Принятые в то время подходы к борьбе с недочетами и промахами – показательные процессы, расстрелы, чистки и воспитание – оставались неизменными в течение последующих тридцати лет. Между тем постоянное клеймение в прессе «жуликов за прилавком», похоже, сформировало определенное общественное мнение о работниках торговли. Как мы видели во второй главе, судебные процессы, призванные продемонстрировать случаи взяточничества в социалистическом торговом секторе, в 1920-х годах вызвали негативную реакцию на том основании, что получение взяток отнюдь не ограничивалось коммерческой сферой, и неразумно «использовать смертную казнь для борьбы с вековым, обыденным укладом российской жизни». Однако к 1940-м годам граждане почти повсеместно считали торговлю рассадником воровства, взяточничества, спекуляции и других экономических нарушений, и это восприятие выходило далеко за рамки правонарушений, подтвержденных документально[616].

В послевоенное время в результате голода 1946–1947 годов и попытки в 1947–1948 годах восстановить довоенный политический контроль, нарушения в торговом секторе вновь заняли свое место в политической повестке дня. Новая кампания предсказуемо была направлена на контроль распределения продовольствия, и своего пика она достигла в период между сентябрем 1946 года, когда сельские жители и некоторые горожане лишились продовольственных пайков, и декабрем 1948 года – спустя год после перехода к «свободной» торговле[617]. ФилоСофия этого периода метко выражена в одном комментарии в юридической прессе тех лет: «…государство не так заинтересовано в оплате товара, как в его правильном распределении» [Смолицкий 1946: 23]. Рационирование способствовало «правильному распределению» во времена дефицита, не только обеспечивая ограниченное количество продуктов питания и потребительских товаров для каждого потребителя, но и возлагая на магазины дополнительные процедуры учета. Сотрудникам торговых предприятий было сложнее злоупотреблять своим доступом к дефицитным товарам, поскольку персоналу приходилось сводить баланс выручки от продаж не только по деньгам, но и по погашенным продовольственным карточкам. Возможно, этим объясняется низкий уровень хищений среди сотрудников, выявленный в ходе проверки розничной сети Министерства торговли, – всего от 0,15 до 0,22 % от объема продаж в 1944–1946 годах[618]. С другой стороны, кажется очевидным, что многие нарушения просто остались незамеченными. Директора магазинов, продавцы и кассиры часто платили за то, что забирали; откладывали самые популярные товары для сбыта на стороне, а потом оформляли продажи по официальной цене и возвращали эту сумму в кассу – причем на черном рынке за этот товар они могли выручить в пять раз больше[619]. Рационирование просто означало, что разумно было доставать еще и карточки для погашения. Когда в 1946 году правительство вновь ужесточило контроль за торговлей продовольственными карточками на рынке, выяснилось, что основными их покупателями были работники магазинов и столовых[620].

В 1947 году произошло несколько новых попыток борьбы с правонарушениями в торговом секторе: были введены жесткие обязательные наказания за воровство, начались чистки в рядах «частников», развернулись кампания по борьбе с обсчитыванием покупателей и масштабные усилия по предотвращению злоупотреблений со стороны работников торговли в связи с декабрьской денежной реформой. Закон от 4 июня «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества», как и предыдущий от 7 августа 1932 года, был сформулирован очень обтекаемо, но работники торговли определенно входили в число предполагаемых преступников. Хотя уровень воровства работников торговли мог быть скромным с точки зрения стоимости украденных товаров, отдельные данные свидетельствуют об обратном с точки зрения числа его участников. На долю работников торговли приходилось более четверти всех обвинительных вердиктов за кражи в период с сентября 1945 года по апрель 1946 года, а отдельные региональные отчеты свидетельствуют о действительно огромном количестве нарушений: почти четыре тысячи работников торговли и общепита в Башкирской АССР были арестованы за кражи в первые три месяца 1944 года (период голода), две тысячи были задержаны во Владимирской области за первые одиннадцать месяцев 1947 года[621]. Из этих разрозненных сообщений вырисовывается картина настоящей эпидемии мелкого воровства на заводах, производящих потребительские товары, и в торговле.

Предприятия государственной и кооперативной торговли также были вынуждены заниматься чисткой «частников» в 1947–1948 годах. Как показано в шестой главе, социалистические торговые сети пострадали от возобновления частной торговли не только из-за появления конкуренции, но из-за того, что им приходилось вступать в непосредственные договорные отношения с частными предпринимателями. Управляющие магазинами заключали сделки с местными кустарями и фабриками, чтобы продавать товары в частном порядке по оговоренной цене; в ларьках продавались фрукты, полученные частным порядком; кооперативы обращались к частным лицам, чтобы открывать рестораны, парикмахерские и фотостудии для получения этими лицами прибыли – словом, было возможно множество разных «комбинаций», которые развивались с 1944 по 1947 год. Кооперативы в своих отношениях с поставщиками частных товаров и услуг пошли дальше предприятий государственной торговли и привлекли внимание к подобной практике в сентябре 1947 года; последовала серия расследований и приговоров, которые в конечном итоге перекинулись на государственный сектор и привели к чистке весной 1948 года[622]. Весь этот процесс повторял чистку бывших частников из государственной и кооперативной торговли, которая произошла в начале 1930-х годов, а до этого – в 1920-х годах. Как и закон о воровстве от 4 июня, чистка лиц, связанных с частным сектором, показала, что рефлекторной реакцией политиков на социально-экономический кризис является подавление и репрессии. Еще одним свидетельством бесплодных действий партии является широко освещаемая в 1947 году речь В. М. Молотова, в которой экономические преступления объяснялись тем, что «пережитки капитализма в сознании людей весьма живучи»[623].

Еще одной возрожденной практикой кампаний 1930-х годов стала проведенная в августе 1947 года «проверка» торговых организаций на «точность выдачи потребителям продуктов питания и промышленных товаров». Проведенная Государственной торговой инспекцией совместно с МВД, эта операция под прикрытием была направлена против обмана потребителей в сфере торговли. Продавцы подкручивали весы и измерительные приборы, хитрили с этикетками, разбавляли или подделывали продукты и косметику, – все это позволяло им украсть разницу между тем, за что покупатели платили, и тем, что получали. Инспекция подтвердила распространенность обсчитывания, выявив случаи обмана в более чем пятой части из 21 358 торговых точек и заведений общепита, подвергшихся проверке, и уличив в обмане 15 737 отдельных работников торговли, некоторые из которых пытались откупиться от проверяющих. К сожалению, проверка не оказала заметного сдерживающего эффекта. Поскольку МВД было обязано отчитаться перед Сталиным, торговая инспекция провалила это мероприятие: только 1 755 виновных попали под следствие, а остальные 14 000 были просто оштрафованы, в результате чего через год в ходе повторной операции были выявлены аналогичные показатели нарушений[624].

Учитывая состояние этики труда в советской торговле, распространение схем «второй экономики» было неизбежно, когда прекращение действия системы рационирования совпало с денежной реформой, предполагавшей единовременный 90 %-ный налог на сбережения. Управляющие магазинами, бухгалтеры и другие работники торговли имели привилегированный доступ к товарам, а значит, их уникальное положение позволяло им заниматься отмыванием денег. Выкупая товары в своих магазинах на сбережения, недобросовестные работники торговли надеялись перепродать их либо на рынке, либо в собственных магазинах по выгодной цене в новых рублях. Неудивительно, что такие махинации стали предметом очередной кампании против неправомерных действий в торговом секторе. Во время и сразу после проведения реформы резко усилился мониторинг торговой сети, в результате чего в последние две недели декабря за злоупотребления, связанные с денежной реформой, было арестовано около 3000 работников торговли, в том числе 1100 директоров магазинов и почти 900 членов партии; аналогичные данные поступали каждые две недели в январе и феврале[625]. На местном уровне эти злоупотребления значительно ускорили текучку кадров на руководящих торговых должностях: в Рязанской области из 5068 «материально ответственных работников» торговли в 1948 году за злоупотребление служебным положением был уволен 761 человек, а в следующем году – около 400[626].

Невозможно определить, сколько денег было отмыто через торговый сектор в 1947–1948 годах. Как и в случае с хищениями, совершаемыми сотрудниками, большинство нарушений, вероятно, были незначительными. Однако были и исключения. В подмосковном Тушино два директора магазинов – оба члены Коммунистической партии – вместе скупили невероятное количество товаров: 296 пар женской обуви, 1248 костюмов, 6750 пар женских чулок, 239 пар брюк, 56 женских платьев, 236 детских одеял, 29 женских блузок и жакетов, 140 пар детских шорт, 600 метров оконной ленты, 117 меховых изделий, 60 пар варежек, 38 узких и 28 обыкновенных скатертей, 5400 катушек ниток, 150 метров кружев, 170 флаконов духов, 11 800 бритвенных лезвий и неустановленное количество «других товаров» с целью перепродажи за новые рубли по новым, повышенным государственным ценам. Спрятав эти товары в подвалах магазинов в декабре, они потихоньку передавали их на рынок через пару безработных спекулянтов, а также продавали в своих собственных магазинах. Это, безусловно, было крупномасштабное отмывание денег[627].

В этическом отношении нормализации в советской торговле явно не произошло вплоть до середины 1948 года, когда злоупотребления, связанные с денежной реформой, начали постепенно сходить на нет. В дальнейшем картина становится более неоднозначной. Внимание политиков к нарушениям в торговом секторе ослабло – или, по крайней мере, иссякло на высоком уровне. Нам известно, что в начале 1950-х годов количество приговоров за кражи, предположительно включая кражи в сфере торговли, резко снизилось. Однако, как утверждает Питер Соломон, это с большей вероятностью может быть связано с изменениями в судебном процессе, чем с какими-либо поведенческими метаморфозами со стороны работников [Solomon 1996: 435]. Число уголовных приговоров за обсчитывание при выдаче сдачи и завышение цен, похоже, осталось примерно на том же уровне, что и в конце 1940-х годов[628]. Некоторые виды нарушений стало проще осуществлять в связи с окончанием эпохи рационирования: продавать через черный ход стало проще, когда управляющему магазином всего лишь необходимо было пробить на кассе определенное количество мелких продаж. Тем не менее в 1954 году в отчете милиции о спекуляции утверждалось, что число подобных нарушений «несомненно» снизилось «с первых послевоенных лет», – хотя несколько месяцев спустя в том же ведомстве предположили, что масштабы воровства, особенно в торговой системе, в отраслях производства потребительских товаров и в организациях по закупке продовольствия, остаются неизменными, а также что уровень мелкой спекуляции «на рынках, в магазинах и на улице» не снизился[629]. Наконец, неправомерное поведение, не подл ежащее уголовному преследованию (например, удержание выбранных товаров для знакомых или некорректное информирование о поставках дефицитных продуктов), оставалось повсеместным до тех пор, пока продолжался дефицит, то есть даже после 1953 года.

С 1949 по 1953 год ни этические нарушения, ни борьба с ними не исчезли, но стали менее актуальными. Экономическая и политическая стабилизация позволила руководству страны прекратить вершить правосудие в формате кампаний и включить уголовные санкции в широкую программу по улучшению ситуации в торговле. В феврале 1949 года была издана брошюра о воровстве в торговом секторе, в заключении к которой был сделан намек на произошедший сдвиг, со ссылкой на наиболее положительные слова Сталина в адрес торговли:

Работники торговли должны постоянно помнить указание великого Сталина о том, что «советская торговля есть наше, родное большевистское дело, а работники торговли, в том числе работники прилавка, если они только работают честно, – являются проводниками нашего, революционного, большевистского дела» [Александров, Мариупольский 1949:21].

Что касается работников, то политические стремления к повышению качества вновь привели к распространению программ их обучения. Нехватка рабочей силы в военное время вынудила управляющих принимать в штат домохозяек и подростков, что укрепило феминизированный и неквалифицированный образ работников магазина. Если в 1935 году женщины составляли 31 % работников торговли, то десять лет спустя они составляли уже 72 %; подростки составляли 8 %[630]. Вскоре были восстановлены краткие курсы «технического минимума» для обучения базовым навыкам продаж, а также вновь открыты торговые институты для подготовки управляющих и товароведов. К 1950 году все эти программы оканчивало в несколько раз больше выпускников, чем в 1930-е годы [Куликов, Родин 1958; Соколов, Назаров 1954: 58; Альтшуль и др. 1967: 163].

В дополнение к этому, за счет снижения интереса к торговле со стороны высшего руководства произошло смещение акцента с наказания на долгосрочное улучшение ситуации через образование. Послевоенные меры наказания и чистки работников торговли занимали самые верхние эшелоны власти: Министерство внутренней торговли, Генеральную прокуратуру, Совет министров, Центральный комитет ВКП(б), Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б), НКВД/МВД и в конечном счете самого Сталина. В то же время подготовка торговых кадров и другие постепенные улучшения были возложены на представителей самых нижних ступеней советской структуры власти: на отделения профессиональной ассоциации продавцов, областные кооперативные профсоюзы и местные или областные отделы торговли. Кроме того, что министерство торговли стремилось показать прогресс в своей ежегодной статистике по персоналу, этой сфере в целом уделялось мало внимания. Когда политики ослабили кампанию по борьбе с нарушениями в торговом секторе, качественные аспекты торговли – фактически все аспекты, кроме движения цен и объема продаж – пропали из их поля зрения.

«Культурная торговля» после войны: баланс

Итак, на фоне окончания действия политики рационирования, роста продаж и ощутимого снижения количества нарушений в сфере торговли, власти пришли к выводу, что кризис преодолен. Теперь они могли делегировать полномочия по контролю за торговлей нижестоящим инстанциям, не связанным с политикой, а именно местным торговым управлениям. Обратившись к материалам московских и курских архивов, в последней части этой главы мы рассмотрим, до какой степени вопросы, занимавшие внимание местных кадров – управляющих магазинами, чиновников из отделов торговли, профсоюзных активистов – соответствовали представлению Кремля о том, что наступила новая эра. В целом такие настроения действительно проявлялись в повышенном внимании, которое местные кадры уделяли атмосфере и рекламе в розничной торговле. Нельзя сказать, что политическое руководство просто отказалось от репрессивных мер; дело, скорее, было в том, что по мере улучшения материального положения в послевоенный период акцент смещался с негативных составляющих торговой политики на позитивные. При этом основой преобразования советских магазинов вновь послужила довоенная концепция «культурной торговли».

«Культурность» розничной торговли стала показательным примером того, что Т. Мартин назвал «мягкой» политикой [Martin 2001: 21–22, 76]. В послевоенный период, как и в 1930-х годах, чиновники низшего звена часто получали систематические указания по таким вопросам, как обслуживание покупателей, «минимальный ассортимент» потребительских товаров и обучение сотрудников. Распоряжения доходили до управляющих магазинами через такие «мягкие» каналы, как региональный торговый отдел местного совета, которому управляющие обязаны были предоставлять периодические отчеты. Они не подкреплялись силовым принуждением. По сравнению с карательными кампаниями, проводившимися такими бескомпромиссными организациями, как партия, прокуратура и НКВД/МВД, где на кону стояла вся карьера, невыполнение требований «культурной торговли» едва ли грозило выговором. Однако несмотря на то что за неэффективное управление магазином или пренебрежение к установке в торговом помещении зеркал никого не наказывали лишением свободы, мягкая политика могла быть эффективной. Кампания культурной торговли работала на основе репутационных стимулов, а не на устрашении, и снискала популярность среди членов профсоюза продавцов и работников с активной гражданской позицией: они чувствовали, что их ценят, что, безусловно, было редкой наградой для сектора, дающего мало поводов для морального удовлетворения.

Как в случае с другими «мягкими» инициативами, по мере удаления от центра результаты этой кампании были все менее заметны. В Москве борьба за культурность торговли иногда подкреплялась силовыми методами, как и в случае с постановлениями 1939 года, касающимися очередей и выдворений. В других частях страны такое было невозможно представить. Даже в декабре 1947 года, когда в рамках жесткой политики на первый план вышло сворачивание рационирования, региональные партийные организации уделяли гораздо больше внимания мерам наказания, чем непосредственно торговле. 12 из 15 регионов, в которых проводились опросы для составления доклада в Центральный комитет, не заключили договоров о снабжении и не организовали поставок и в результате 16 декабря оказались «абсолютно неподготовленными». Они знали по опыту, как смягчить последствия. Областные кооперативы как минимум в шести регионах отправили все свои запасы продовольствия в большие города на первые несколько дней после отмены рационирования, а крупные города мобилизовали свои ресурсы для снабжения крупных магазинов в своих центральных районах. Рабочие районы на окраинах, не говоря уже о деревнях, привлекали меньше внимания общественности, и поэтому на них легче было закрыть глаза[631].

Неясно, был ли кто-то привлечен к дисциплинарной ответственности за принятие таких решений, поскольку центральные органы планирования во многом поддерживали политику преференциального снабжения. В основном их волновала ситуация Москве, которой была посвящена целая серия докладов на самом высоком уровне[632]. Осознавая этот интерес, московское муниципальное правительство в декабре 1947 года скопом выпустило целый ряд распоряжений: управляющие магазинами должны были за месяц провести ремонт в зданиях, поместить на входе информацию о графике работы и доступном ассортименте, начать продавать товары только в надлежащей упаковке, обеспечить в магазинах ежедневную уборку, «ликвидировать» очереди, а также оборудовать магазины витринными шкафами и другими атрибутами культурной торговли. Переход к торговле без рационирования в столице был отмечен умопомрачительным количеством рекламы: продовольственное снабжение было представлено в виде множества «подарков» от доброжелателей из национальных республик, а магазины были объявлены неотъемлемой частью кампании по превращению Москвы в «самый красивый, самый благоустроенный и самый культурный город мира»[633].

Итак, в Москве и в регионах «культурность» торговли проявлялась по-разному. Различия прослеживались и от магазина к магазину. Прежде чем переходить к торговле на региональном уровне, давайте обратимся к образцу культурности – ЦУМу, флагманскому универмагу СССР, поскольку его архивные материалы предоставляют уникальную возможность рассмотреть вопросы торговли на уровне отдельного магазина[634]. В ЦУМе, как в самом популярном и заметном магазине страны, естественно, приняли повестку культурной торговли раньше и с большей охотой, чем в других магазинах[635]. Управляющие ЦУМа воспринимали свой универмаг как образцовый; они чувствовали, что их усилия отражаются не только на них самих, на отделах, в которых они работают, или на всем магазине в целом, но даже на состоянии торговли во всем Советском Союзе и на престиже Советского государства. Такие настроения звучали на совещаниях в течение всего послевоенного сталинского периода в десятке разных формулировок: «Центральный универмаг – особый универмаг, и как у нас, так и за рубежом принято судить обо всей советской торговле по нашему магазину»; «Наш магазин – всесоюзный, и хотя бы только поэтому он должен иметь соответствующий внешний вид». В 1949 году директор ЦУМа даже настаивал на том, что обслуживание посетителей и «культурность» являются для магазина приоритетами более важными, чем выполнение плана[636].

Представление администраторов о культурности определяло и подбор товаров, и организацию услуг в магазине. Как и в довоенный период, ЦУМ следовал примеру зарубежных универмагов: он получал по подписке американские журналы о торговле, из которых управляющие должны были черпать полезные идеи[637]. В поисках более близких образцов они обращались к довоенному периоду. Администраторы ЦУМа считали, что в 1930-х годах их магазин был культурнее, поскольку тогда он был якобы лучше оснащен, в нем было «тепло, чисто и приятно», а по его этажам свободно не разгуливали спекулянты[638]. В попытке воссоздать изначально присущую магазину атмосферу эксклюзивности, управляющие вернули в него ряд услуг для посетителей, которые предлагались в довоенные годы, и ограничили ассортимент предметами роскоши. До конца 1940-х годов, когда покупатели обращались за основными товарами, такими как хлопчатобумажная ткань, продавцы вынуждены были перенаправлять их на Тишинский рынок[639]. Управляющие сделали выбор в пользу сохранения престижа магазина, продвигая товары, произведенные в небольших количествах собственным производственным подразделением ЦУМа и, следовательно, недоступные для других магазинов. Поэтому основной аудиторией ЦУМа стали покупатели, для которых потребление было средством проявления индивидуальности и самовыражения (рис. 13). Такой подход был очень далек от интересов большинства советских граждан[640].

Рис. 13. Отдел кружев в ЦУМе, 1948 год. Фото предоставлено Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД)

В своем стремлении к эксклюзивности ЦУМ использовал импортные потребительские товары, которые прибывали в небольших количествах из Чехословакии и ГДР, что было новым явлением, характерным для послевоенного периода[641]. После войны импортные товары пользовались огромным успехом – как в первоклассных универмагах, так и на базарах и в комиссионных магазинах, в которых продавались так называемые «трофейные» предметы. По данным из архива ЦУМа, особым спросом пользовались импортные чулочные изделия. В разгар голода весны 1947 года капроновые колготки привлекали толпы покупательниц: женщины собирались у прилавка, пробовали выставленные образцы на ощупь и раскупали чулки, как только прибывала очередная партия[642].

Расширенное предложение европейских импортных товаров соответствовало высококлассному образу ЦУМа, но вызывало определенное недоумение. Идея культурной торговли всегда была связана с понятием социалистической современности и благополучия, патриотическое содержание которого в конце войны только усилилось. Придерживаясь этой концепции, руководители ЦУМа хотели бы, чтобы «московские товары» были «не хуже, чем товары из Лондона или Парижа». Но на самом деле в каждом отделе жаловались, что даже в Прибалтике производят более качественные товары, чем в СССР. Лучшее, что можно было сказать о советской одежде, это то, что порой она была добротно сшита, – однако она обычно была некрасивой и не отличалась оригинальностью, поэтому покупатели всегда предпочитали одежду иностранных марок. Из-за этого продавцам было сложно служить «агитаторами» и «пропагандистами» товаров советского производства, как это предписывали регулярно выпускавшиеся постановления. Кроме того, росла осведомленность о благополучии зарубежных стран, о которой говорили солдаты, вернувшиеся с войны[643].

Хорошо продавались и некоторые эксклюзивные советские товары. В ЦУМе начали продавать дорогие предметы интерьера, а новую линию товаров обычно представляли в торжественной обстановке. Например, по случаю 30-летия Октябрьской революции были представлены ковры из Центральной Азии, а в аккурат к тридцать третьей годовщине подоспели элитные мебельные гарнитуры. За исключением сомнительного утверждения о том, что эти товары: «…безусловно, улучшили повседневную жизнь советских людей», в архивах не указано, находили ли они своих покупателей[644]. Впрочем, телевизоры распродавали сразу. По словам заведующего отделом электронных товаров, посетители настаивали на том, чтобы им продали даже модели с браком. Судя по распространенности спекулянтов в этом отделе, к 1950 году телевизоры уже стали объектом активно растущего черного рынка. Аналогично частные лица стали покупать автомобили, и появился вторичный рынок их перепродажи[645]. Спрос на другие предметы современной бытовой техники (стиральные машины, холодильники и пылесосы) также опережал предложение, чему, несомненно, способствовали льготные цены [Hanson 1968: 112].

Это все, что касается успехов «культурной торговли» в ЦУМе. Должно быть ясно, что управляющие ЦУМа уделяли внимание постановлениям «мягкой» политики; они ассоциировали себя с повесткой культурной торговли и сделали ее главной стратегией своего магазина. Однако даже в ЦУМе попытки сделать торговлю более культурной сталкивались с экономическими реалиями и приоритетами поздней сталинской эпохи. Например, нужно было обеспечивать выполнение оптимистичных прогнозов продаж. В периоды необычного спада продаж, например, весной 1947 года и зимой 1948 года, планы продаж ЦУМа шли вразрез с их деятельностью по созданию культурного образа. Впервые на совещаниях руководства другие магазины были названы конкурентами, не говоря уже о мелких торговцах, предлагающих аналогичный ассортимент по более низким ценам в самом универмаге. Однако специализация на высококачественных товарах не позволяла руководству ЦУМа расширять ассортимент более дешевых, которые могли удовлетворить спрос покупателей, стесненных в средствах. Впрочем, в другое время эти две задачи выполнялись одновременно. Многие нововведения в обслуживании покупателей и рекламе, то есть в направлениях, которые традиционно относились к концепции «культурности», сделанные универмагом в послевоенный период, проистекали из усилий, направленных прежде всего на повышение продаж. Один из заведующих с удивлением обнаружил, что у продавцов, которые улыбаются, посетители покупают охотнее. Другой понял, что может поднять продажи неходовых предметов одежды, если их будут носить молодые красивые продавщицы. В таких нововведениях, ориентированных на прибыль, как правило, отсутствовала просветительская составляющая торговли, которая столь широко обсуждалась руководством магазина в 1930-х годах. Продавцы все еще могли давать покупателям рекомендации, однако теперь их более насущной задачей было стимулирование спроса и удовлетворение вкусов покупателей[646].

Однако даже в ЦУМе продавцы не соответствовали ожиданиям начальства. Действительно вопиющие проявления бескультурья были редкостью, как, например, случай, когда продавец помог покупательнице сесть на велосипед, которым она интересовалась, а когда она отказалась оставить ему чаевые, проколол шины[647]. Обычно продавцы были грубы с плохо одетыми покупателями, хотя, как говорили, в других магазинах эта проблема стояла еще более остро. На вопросы покупателей они продолжали отвечать такими полезными комментариями, как «Стойте в очереди и узнаете!»; в начале рабочего дня первые полчаса они совершали покупки сами и припрятывали дефицитные товары для знакомых и друзей[648]. Такие проблемы были почти неизбежны на фоне продолжавшихся случаев дефицита и слабо развитой системы трудовых норм. Начальство предпочитало проявлять свою власть через устрашение продавцов. По выражению одного управляющего, «Если вы ходите по залу, а продавец не волнуется и не нервничает, это очень плохо!» Однако худшее, что начальство действительно могло сделать с несговорчивым работником, это перевести его на склад. Правда, это было слабой угрозой для продавцов, которые ориентировались на «вторую экономику»[649].

При всех своих недостатках ЦУМ был в лучшем случае искаженным «отражением» советской торговли 1945–1953 годов. Флагманский магазин Министерства торговли, расположенный в центре столицы, находящийся под покровительством «множества начальников» и иностранных высокопоставленных лиц, обладающий фактической монополией на новинки, импортные товары и предметы роскоши, был защищен от трудностей со снабжением, с которыми сталкивались обычные торговые заведения. Хотя универмаг должен был получать некоторые из товаров через бюрократическую систему, на что управляющие бесконечно жаловались, большая часть его ассортимента могла приобретаться по контрактам, которые руководство магазина заключало независимо от властей, и поставляться от собственных производственных подразделений. Если средств не хватало, ЦУМ всегда мог рассчитывать на помощь правительства. Благодаря этим преимуществам у управляющих ЦУМа было достаточно времени для работы над «культурным» образом универмага. Неоднозначность их успехов дает представление о том, с какими препятствиями сталкивались обычные магазины в осуществлении программы культурной торговли.

Обычные магазины были более уязвимы перед превратностями рынка. Стиль работы ЦУМа после прекращения работы системы рационирования почти не изменился. Он был эксклюзивным коммерческим магазином в 1945–1947 годах и остался таковым в период с 1948 по 1953 год. Большинство розничных магазинов страны, напротив, в декабре 1947 года претерпели коренные преобразования. Произошедшие изменения сравнимы с теми, которые привнесли голод 1946–1947 годов и улучшение ситуации после 1948 года. Пока в 1947 году заведующие отделами ЦУМа, покупатели и старшие продавцы обсуждали тот же круг вопросов, что и в 1953 году, в региональных архивах (в данном случае – в архивах Курской области) наглядно отражены события, перемены и проявления жесткой политики, которые происходили в промежутке между окончанием войны и окончанием сталинского периода.

С 1945 по 1947 год центральным вопросом на совещаниях региональных отделов торговли был продовольственный кризис: «перебои», особенно в поставках муки, а также вопрос о том, кто недополучил хлеба. Неудивительно, что сельские жители, в том числе учителя и медики, оказывались в проигрыше, когда снабжения не хватало. Однако водка во время «перебоев» 1945 и 1946 годов оставалась доступна в каждом сельском торговом заведении, и, согласно одному региональному докладу, продавалась она активно[650]. Управляющие также были заинтересованы в поддержании порядка в очередях за продовольствием, которые продолжали возникать до и периодически после осени 1948 года, а также в отслеживании рыночных цен, задержании «спекулянтов» и предотвращении злоупотреблений продовольственными карточками[651]. Наконец, будучи заинтересованы в организации погашения «лимитных книжек» представителей местной элиты, они давали распоряжения откладывать товары «улучшенного ассортимента» для таких субсидированных продаж. Таким образом, льготы, которые центральное руководство все чаще считало отклонением от нормы, на местном уровне продолжали пользоваться активной поддержкой[652].

«Отклонения», которыми были озабочены областные власти к закату эпохи рационирования, проявлялись также в нехватке магазинов. В 1943 году Курск стал местом разрушительной битвы с фашистами, которой он дал свое имя, поэтому жителям города предстояло приложить гораздо больше усилий к восстановлению довоенной жизни. В апреле 1949 года в одном отчете о розничной сети было указано, что в области все еще на тысячу (25 %) меньше магазинов и почти на четыреста (31 %) меньше ларьков, чем действовало в 1941 году[653]. В этом отчете источником дефицита была названа сеть потребительских кооперативов, а также предсказывалось возвращение государственной торговли к своим прежним позициям. Диспропорция между государственными торговыми предприятиями и кооперативами предполагает, что в 1947–1949 годах областные власти сосредоточились на восстановлении городских магазинов и выполнили эту задачу довольно быстро. После этого прогресс застопорился. С 1950 по 1953 год количество магазинов и ларьков в области оставалось на одинаковом уровне. Даже четыре года спустя плотность розничной сети Курска была на 10 % ниже, чем до Второй мировой войны [Советская торговля в РСФСР 1958: 128]. Когда городская торговля вернулась к норме, местные чиновники, по-видимому, перестали беспокоиться об открытии новых магазинов.

Областную администрацию также заботили ключевые количественные показатели, и много заседаний было посвящено обсуждению вопроса о том, как повысить продажи. Однако забота об этом не привела к расширению ассортимента товаров или устранению очередей. С 1920-х годов потребительские кооперативы были обязаны поддерживать наличие определенного «минимального» ассортимента основных товаров первой необходимости. Проведенное в 1949 году обследование магазинов одного сельского района Рязанской области показало, что ни одна из торговых точек не соответствует минимальным стандартам[654]. Хотя «растущие ожидания» и могли быть одной из причин возникновения этой проблемы, не менее значимым фактором было и то, что управляющие знали, что об их эффективности будут судить по выполнению плана продаж, а не по наличию того или иного товара. В период повышения доходов населения достичь этого в целом было нетрудно.

Нет ничего удивительного в том, что успехи провинциальных магазинов в деле достижения культурности были гораздо скромнее, чем успехи ЦУМа, хотя даже в Москве все зависело от конкретных торговых заведений. Что касается рынков, главным стремлением курского отдела торговли было избавить их от мусора и спекулянтов, а хлебные лавки – от спекулянтов, грязи и очередей. Первые постановления, в которых упоминались хоть какие-то стандарты культуры помимо минимальных гигиенических требований, касались лавок, предназначенных для «коммерческой» торговли промышленными товарами. Они были открыты в 1947 году в четырех провинциальных городах, и их надлежало оборудовать примерочными, зеркалами и местами для сидения, им также было предписано давать рекламу по радио и нанять на работу «культурных, высококвалифицированных и вежливых» продавцов[655]. Были ли эти предписания выполнены, можно только предполагать, но, конечно, некоторые продавцы и заведующие в престижных сетях связывали себя с повесткой культурной торговли. В Курске наиболее красноречивым поборником культурности в конце 1940-х годов была одна продавщица «Гастронома»[656]. В документах встречается и проводимое Мартином различие между жесткими и мягкими мерами. Воспитанные и вежливые продавцы, не отталкивающая или даже приличная обстановка, доставка на дом – все это на словах стало официальными требованиями к торговле, особенно когда экономические условия улучшились. А если их принимал профсоюз продавцов, это было гораздо лучше! Но и у городских, и у провинциальных представителей торговли в поздний сталинский период были более насущные проблемы – например, карательные кампании Сталина[657].

Улучшилось ли положение на уровне регионов? В источниках информации по региональной торговле выделяется один аспект. Даже в 1946–1947 годах советские газеты без колебаний трубили о «достижениях» страны в «повышении благополучия населения», но из таких прозаичных материалов, как совещания региональных отделов торговли, становится ясно, что в то же время чиновники были хорошо осведомлены о голоде и воспринимали всю экономику в контексте острого продолжающегося кризиса. Начиная с 1948 года заявления на закрытых заседаниях постепенно стали походить на пропагандистские высказывания контролируемой прессы. Хотя злоупотребления и случаи нехватки товаров продолжали вызывать вопросы, они уже не были настолько болезненными, чтобы представлять политическую угрозу. К середине 1950-х годов вопросы, которые беспокоили курский торговый отдел, едва ли отличались от вопросов, заботящих любое капиталистическое предприятие.

Заключение

В начале главы было сделано утверждение о нормализации, а именно о том, что к концу сталинского периода в экономической и социальной сферах в определенной степени наступила нормализация, проявившаяся в розничной торговле и потребительской экономике в целом. Термин «нормализация» точно описывает преодоление к концу 1940-х годов военных «отклонений» и соответствующую переориентацию на экономический рост. Нормализацию также можно различить в изменении приоритетов власти в отношении качественных аспектов торговли. Более радужные экономические перспективы заставили политиков перестроиться с минорного на мажорный лад; к моменту смерти Сталина советское правительство и партийные руководители почувствовали, что им есть чем похвастаться в сфере розничной торговли. По сравнению с ситуацией первых послевоенных лет это были очевидные перемены.

Было ли преодоление эпохи голода результатом сталинской политики? Несомненно, многие из случаев продовольственного кризиса и вспышек голода в период с 1917 по 1948 год были напрямую связаны с политикой советских властей. Не менее очевидно, что политика властей СССР после смерти Сталина с тех пор предотвращала повторение голода. Важными вехами периода 1954–1964 годов были резкое повышение заготовительных цен на сельскохозяйственную продукцию, которое подтолкнуло крестьян к более усердному труду на колхозных полях, прекращение практики обязательных целевых показателей, или, по выражению М. Левина, «отбора зерна» и – что, вероятно, наиболее важно, – решение импортировать основные продукты питания. Свою роль сыграл и технический прогресс: массовое производство пенициллина, налаженное в 1949 году, позволило сдерживать распространение инфекционных болезней, благодаря чему снизилось количество смертей от голода. Кроме того, благодаря современным удобрениям и сельскохозяйственной технике значительно повысилась урожайность. Что касается самой сталинской политики, сведения остаются неоднозначными. Политики заслуживают похвалы за то, что в кризисные годы отдали предпочтение всеобщему доступу к магазинам, а не кодифицированным статусным привилегиям, а также за то, что поощряли экономический рост. Тем не менее нет свидетельств того, что патологическое безразличие Сталина к краткосрочным трудностям населения, что особенно касалось его отношения к крестьянам, как-то существенно изменилось после 1948 года[658]. В этом смысле переломный момент, пришедшийся на 1948–1949 годы, был результатом сознательных решений, равно как и удачно сложившихся обстоятельств. Если бы в 1951 или 1952 году случилась засуха, эпоха голода могла затянуться до нововведений в сельскохозяйственной политике, произошедших в годы правления Хрущева.

Проекты по улучшению экономического положения на более низком административном уровне сталкивались с препятствиями, которые в целом не мешали экономическому, нравственному и «культурному» прогрессу в советской торговле, но в определенный момент его ограничивали. Обращаясь к интерпретации, распространенной в эпоху «оттепели», я выдвигаю аргумент о том, что главной преградой на пути нормализации в 1949–1954 годах была одержимость политиков ценами на продукты питания и потребительские товары. Последовательное сокращение цен привело к ситуации, при которой общий «потребительский фонд» денег, доступных для сделок купли-продажи, значительно превышал рублевую стоимость общего «коммерческого фонда» потребительских товаров. Иными словами, спрос превысил предложение, и, хотя в этот период снабжение значительно выросло и уровень жизни действительно улучшился, дисбаланс между предложением и спросом гарантировал сохранение дефицита и очередей, а также вытеснения товаров из официальной во «вторую экономику».

Развитие торговой политики иллюстрирует тенденцию к сужению рамок учета в советской системе бюрократии после 1948–1949 годов. Согласно мнению Йорама Горлицкого относительно правовых ведомств, позднее сталинское руководство все больше внимания уделяло нескольким легко поддающимся количественной оценке показателям эффективности [Gorlizki 1999]. Для торговли такими значимыми показателями в начале 1950-х годов были: «физический объем», или реальное количество доступных к продаже товаров; объем розницы, или рублевая стоимость в текущих ценах реально продаваемых товаров; и динамика цен, особенно в социалистическом секторе, но не только в нем. Ни один из этих факторов в 1945–1948 годах не вызывал настолько же серьезной озабоченности, как наказания за злоупотребления продовольственными карточками и кражи на рабочем месте, поскольку применения силовых методов для решения этих проблем не предполагалось. Тем не менее высокопоставленные чиновники обращали внимание на эти показатели, и если органы правопорядка направляли свою энергию в другое русло, центральные и региональные партийные организации отслеживали их вместе с центральными торговыми властями. Усилия, направленные на поднятие «культуры», получали все более «мягкую» политическую поддержку, однако, как показывают примеры из ЦУМа и курского «Гастронома», «образцово-показательные» торговые заведения могли отдавать предпочтение качественным, а не количественным целям.

Наконец, в связи с торговлей послевоенного периода в памяти возникает еще одна историческая тема – по крайней мере, у автора настоящего исследования. Это тема «упущенных возможностей». Учитывая огромный престиж СССР как внутри страны, так и за рубежом, возросший к концу войны, в послевоенные годы режиму представилась уникальная возможность развить систему новых, более свободных и открытых отношений с собственными гражданами во всех сферах общественной жизни. У Сталина был шанс обеспечить крестьянам минимальную оплату их труда в колхозах, ввести конкурентные выборы, сократить практику политических наказаний, освободить рынок труда и прессу и ввести любое количество других смягчающих реформ[659]. В частной торговле примером упущенной возможности я бы назвала ликвидацию предприятий частного сектора, так как это помешало задействовать частную инициативу граждан в потребительской экономике. В более общем смысле возрождение парадигмы «культурной торговли» 1930-х годов и фиксация на ограниченном наборе экономических показателей продемонстрировали, что советские руководители не смогли среагировать на изменения, произошедшие в мире после войны. Как и в 1930-х годах, советские политики приняли идею воспитания потребителей в советских гражданах. Однако оказалось, что власти не могут и не хотят представить себе автономное формирование потребительских желаний, которое неизбежно сопровождало выход страны из крайней нужды. Если, как предполагала В. Данэм [Dunham 1990: 3-24], провозглашение довоенной концепции культурного консьюмеризма и укрепило связь режима с чиновниками среднего звена (и от себя добавлю – среднего возраста), то со временем это могло лишь оттолкнуть молодежь и других индивидуалистически настроенных потребителей.

Заключение

Летом 1917 года Ленин взял перерыв от практической политики и выступлений, чтобы написать теоретический трактат о коммунизме, революции и государстве. За отправную точку он взял отрывок, который в свое время уже привлек внимание маленького международного сообщества теоретиков марксизма и побудил Ф. Энгельса написать «Анти-Дюринге» (1878) об «отмирании государства». Согласно Энгельсу, когда

пролетариат берет государственную власть и превращает средства производства прежде всего в государственную собственность… тем самым он уничтожает все классовые различия и классовые противоположности, а вместе с тем и государство как государство. <…> Место правительства над лицами заступает распоряжение вещами и руководство процессами производства. Государство не «отменяется», оно отмирает (цит. по: [Ленин 1958–1965, 33: 16–17]).

Непосредственной целью Ленина при обсуждении этого отрывка было совмещение умеренной концепции поступательного «отмирания государства» с политической стратегией насильственной революции. Логически его подход заключался в том, чтобы обрисовать хронологию будущих социалистических преобразований, разделив момент революции («захват власти пролетариатом»), момент создания государства («смена одной (буржуазной) “особой силы” другою (пролетарскою) “особою силою”») и, наконец, момент уничтожения государства (конец репрессий и необходимость свести «громадное большинство функций старой “государственной власти”… к таким простейшим операциям регистрации, записи, проверки, что эти функции станут вполне доступны всем грамотным людям») [Ленин 1958–1965,33:18,44].

В «Государстве и революции» историков обычно поражает несоответствие ленинской теории реальному историческому развитию СССР. В этой работе автору не удалось предугадать, что «классовая смена» так усилит упор государства на свою функцию «особой силы для подавления», в полной мере оценить сложность «руководства процессами производства», а также предвидеть проблему бюрократизма, то есть того, что операции «регистрации, записи, проверки» усилят и расширят государство вместо того, чтобы его сократить. Другое утверждение Энгельса и Ленина о том, что вместо «правительства над лицами» со временем придет «распоряжение вещами», оказалось одинаково далеко от советской реальности как в эпоху Ленина, так и в эпоху Сталина. Как минимум до 1940-х годов отношения между коммунистическим государством и его гражданами, в нашем случае частными торговцами, работниками торговых предприятий социалистического сектора и потребителями, характеризовались резкими нападками, внезапными переменами курса, непрозрачностью целей и систематическим предпочтением одних групп другим. Это, несомненно, было «правительство над лицами» в конкретном ленинском смысле. На протяжении эпохи кризисов, которая продолжалась от революции до восстановления после Второй мировой войны, советская система формировалась не служащими и технократами, и тем более не рядовыми грамотными рабочими, а государственной милицией, партией и комсомолом.

Как я попыталась показать в седьмой главе, эта политическая система начала меняться еще до смерти Сталина. Конечно, нельзя говорить о том, что государство прекратило действовать как инструмент подавления. Кампании устрашения против «космополитов» и евреев, не говоря уже о продолжении практики тайных постановлений, совершенно не допускают такой интерпретации. Однако можно говорить о сокращении этой роли государства с передачей отдельных областей политики в ведение бюрократического аппарата. Что касается сферы торговли, в начале 1950-х годов «правительство» (а с ним и «особая сила» для подавления) действительно уступило место «администрации»: «настороженность» была заменена отслеживанием количественных показателей эффективности, а такие преимущественно политические органы, как Центральный комитет партии, МВД, Комитет партийного контроля и Совет министров, отдавали все больше полномочий по формированию торговой политики в ведение Министерства внутренней торговли.

Еще одним проявлением этой тенденции была децентрализация процесса принятия решений в рамках указанного министерства. Для объяснения этого изменения мной была предложена следующая причина: как минимум в области экономики советские политики сами почувствовали, что вышли из эпохи кризисов. В конце концов, утопические мечты действительно могли осуществиться: по выражению экономиста периода НЭПа А. 3. Гольцмана, «после трудного пути в снежных и дождливых изгибах подъема мы добрались до перевала, и на другой стороне склона над нами засияло горячее солнце социализма» (предисловие к [Мингулин 1927: 11]). В начале 1950-х годов его восторженные формулировки показались бы причудливыми и неуместными – но не его настрой. Политики верили в будущее и в связи с этим вернулись к позитивной повестке «социалистического строительства», которое в сфере потребительской экономики ассоциировалось с «культурной советской торговлей».

Конечно, многие из этих изменений уже происходили в середине 1930-х годов, когда на короткое время (с 1936 по 1938 год) Наркомат внутренней торговли СССР исполнял функции не более чем товарной расчетной палаты для областных и муниципальных торгов, престижных магазинов и торговых сетей. Значит ли это, что торговая политика в те годы тоже двигалась в сторону рационального аполитичного администрирования? Я бы предположила, что развитие торговли шло параллельно с более широко известным развитием сталинской правовой культуры, в которой в середине 1930-х годов произошло решительное отречение от «антиправовой» теории социалистической справедливости: вышла Конституция 1936 года, обещавшая правовую стабильность, а также была предпринята согласованная попытка профессионализации юридических чиновников, – но в этот же период времени происходили «массовые операции», пытки и выпускались тайные постановления. В случае торговли также была решительно отвергнута «антиторговая» теория социализма, а в интересах платежеспособности государства и экономического роста были благоразумно отклонены народные требования эгалитарной экономики, основанной только на потребностях. Центральное руководство стремилось сделать торговую систему прибыльной и эффективной, чуткой к потребительскому спросу и способной его направлять и стимулировать. Концепция «культурной торговли», которая связывала эти цели с профессиональной подготовкой кадров, предвещала улучшение атмосферы в советских магазинах и расширение ассортимента товаров. За исключением нескольких «образцовых» торговых заведений эти обещания остались невыполненными. Их реализация осложнялась вновь развязанными ближе к концу 1930-х годов репрессиями, а также милитаризацией, из-за чего гражданская экономика оказалась еще менее способной удовлетворять совокупный спрос.

В конце 1930-х, как и в конце 1920-х годов и в революционные годы, вспышки дефицита толкали торговую систему в сторону распределения в рамках бюрократической системы. Мной была предпринята попытка описать этот процесс и объяснить, почему он происходил. В отношении того, что происходило, в настоящем исследовании подчеркивалась одна повторяющаяся закономерность: в каждом случае в центре кризиса оказывалась хлопчатобумажная ткань – товар, производившийся почти исключительно на обобществленных фабриках и продававшийся по контролируемым ценам. За ней следовали шерстяные ткани и различные сельскохозяйственные сырьевые материалы. Случаи дефицита становились интенсивнее в периоды роста доходов и, в частности, в периоды роста спроса со стороны крестьянского населения. Они начинали осложнять торговлю в Москве; политики заступались за столичных потребителей, ограничивая доступ к товарам для сельских. Последние, в свою очередь, реагировали сокращением сбыта сельскохозяйственной продукции, и во многих районах эта тенденция усиливалась из-за неурожаев, которым всегда было подвержено сельское хозяйство в России. Дефициты начинали сказываться на продовольственном рынке, начиная (как минимум в 1927 и в 1939 годах) с высококачественных продуктов питания, которые вытесняли более дешевые по мере роста доходов городского населения. Кооперативы и местные власти вводили ограничения на отпуск товаров, а органы правопорядка успешно убеждали власть в профилактической пользе «быстрых репрессий» против непокорных и строптивых потребителей, «спекулянтов», крестьян и «вредителей», наносящих ущерб социалистическому сектору. Экономическое положение продолжало ухудшаться, пока не наступала необходимость вновь вводить систему рационирования.

Почему одно событие всегда приводило к другому? Мной было предложено два объяснения: первое касается концепции политической культуры, второе – конкретных слабых сторон советского подхода к торговле. В любом случае «политическая культура» – это размытый термин, и читатели, возможно, посчитали проводимое мной различие между ней и «политикой» искусственным. Я использую понятие «политика» для обозначения действий правительства, направленных на достижение сформулированных целей, а понятие «политическая культура» – для обозначения психологического склада советских чиновников, то есть совокупности их ценностей, нравов и мотивов, которые определяли принимаемые ими ответные меры на конкретные обстоятельства. На общей интерпретации это различие сказывается в двух аспектах. Оно объясняет противоречия в государственном хозяйственном управлении 1920-х и 1930-х годов, связывая кампании «борьбы против бюрократизма» или, например, принятия рынка с политикой, – а сам бюрократизм или ту легкость, с которой политики прибегали к репрессиям, – с политической культурой, сформировавшейся во времена Гражданской войны. Оно также объясняет механизм возникновения экономического кризиса, поскольку изначальное восприятие политиками кризиса выдвигало на передний план старые рефлекторные приемы периода Гражданской войны, что ожидаемо приводило к серии сбоев и вызывало очередное рефлекторное действие. Если по вопросу принятия реформ «нормализации» советская политика и политическая культура двигались в противоположных направлениях, то на начальных этапах каждого кризиса, когда политика временно перестраивалась, они сильно сближались.

Такая перестройка имела более завершенный характер в революционную эпоху, чем впоследствии. В 1919–1920 годах в экономической политике преобладали левые идеологи. Публично выражаемая и подспудная позиция режима состояла в том, что социализм требует радикально новой формы распределения, в результате которой исчезнут не только частные торговцы, но также деньги и рынок. Хотя эти идеологи все еще присутствовали во власти в конце 1920-х годов, они уже не имели того же влияния на государственную политику, а в 1941 году они этого влияния не имели вовсе. Даже в период коллективизации реконструкция системы социалистического распределения на основе продовольственных карточек и снабжения на рабочих местах применялась политиками в краткосрочной перспективе и не рассматривалась как постоянная мера. Это отличало нормирование продовольствия и потребительских товаров от других элементов сталинской «реконструкции народного хозяйства»: коллективизация, форсированная индустриализация и ликвидация частной торговли, возможно, тоже были вызваны чувством крайней необходимости, но они были задуманы в первые годы после революции, инициированы на самом высоком уровне структуры власти и соответствовали долгосрочным идеологическим целям. В этом отношении советская политика и политическая культура совпадали, в то время как в области социалистической розничной торговли они стремительно расходились.

Второе предложенное мной объяснение порочного круга событий, повторяющегося в 1917–1922,1927-1933 и (хотя и в меньшей степени) 1939–1947 годах, связано с еще одним проявлением тяжелого наследия революции: формированием концептуального представления о торговле в социальном, а не в строго экономическом контексте. Для большевиков торговля была «экономической формой смычки в переходный период». Понимание торговли как механизма, регулирующего групповые интересы городского и сельского населения, означало, с ленинской точки зрения, что торговая политика по своей сути – это вопрос «правительства над лицами», а не «распоряжения вещами». Торговая политика была проявлением социальной, классовой политики. Поэтому цены понимались как показатель «развертывания классовых сил», а не интенсивности потребительского спроса и тем более не предельных издержек. У этой концепции было множество последствий в ленинский и сталинский периоды: самым важным, особенно в моменты наступления кризиса, было обоснование социально дискриминационных мер вмешательства в ценообразование и распределение товаров. Свое исследование экономической истории Советского Союза Алек Ноув завершил комментарием о том, что «новые люди были поразительно безразличны к благополучию масс» [Nove 1969: 386]. В настоящем исследовании делается предположение о том, что они все-таки проявляли определенную заботу о благополучии городских рабочих, но одной из определяющих черт этой эпохи была неустанная готовность Ленина и особенно Сталина жертвовать интересами крестьянства и провинциального населения ради благополучия столичных потребителей. Для этого в ход шли различные механизмы прямого принуждения, «товарообмен», запрет доступа крестьян к городским розничным заведениям и регулирование цен. Хотя концепция смычки потеряла актуальность в послевоенный период, дискриминационные заготовительные цены, ниже рыночных, остались. Городские жители, как выгодополучатели этой мнимой игры с нулевой суммой, стали рассматривать низкие цены на продовольствие как привилегию, о чем свидетельствует реакция рабочих Новочеркасска в 1962 году, когда это социальное уравнение в итоге изменилось.

Помимо пагубного влияния на благосостояние крестьян, другой основной проблемой социальной интерпретации торговли была ее аналитическая недоработанность. Начиная с революционного периода руководившие экономической политикой представляли, что потребители делятся на два, максимум на три больших блока – сталинские «два класса и прослойка», то есть на рабочих, крестьян и интеллигенцию, причем последнюю категорию дополняли «лучшие стахановцы». Хотя эта простейшая категоризация имела определенное отношение к структуре потребления в моменты полного экономического коллапса, в обычное время она предлагала политикам и торговым организациям слишком упрощенную картину потребительской экономики. В частности, в конце рассматриваемого нами периода, когда уровни доходов разных групп городского населения сближались и росли, склонность властей составлять представление о спросе в упрощенном ключе препятствовала нововведениям в розничной торговле. Советская экономика очень медленно реагировала на появление рынка, ориентированного на молодежь, и хотя я не могу процитировать аргументы советских плановиков брежневской эпохи, их коллеги в Восточной Германии уже в 1970-х годах все еще отождествляли спрос и «нужды», изъясняясь формулировками, характерными именно для рассматриваемого нами периода.

Несмотря на эти культурные и концептуальные ограничения, развитие советской розничной системы имело больше общего с современными западными тенденциями, чем можно было предположить. Советская торговля имела свои особенности: среди прочего, это преобладающая роль государства в организации распределения, жесткие ограничения частной торговли, хронические дефициты торгового сектора, бюрократическое ценообразование, даже нежелание сменить кассовую систему самообслуживанием, что произошло в Соединенных Штатах в 1930-х годах, а в Западной Европе – в 1950-х и 1960-х годах [Jefferys, Knee 1962: 105–108], однако она во многих отношениях следовала стандартной модели. В СССР, как и на Западе, розничные сети становились все более многочисленными и комплексными, магазины укрупнялись и становились более рентабельными, в них появлялись новые товары; а вкусы потребителей делались все более однородными в классовом, этническом и региональном отношениях и более индивидуальными в связи с ростом дискреционных расходов и расширением выбора. Некоторые из этих изменений стали результатом сознательной работы политиков по модернизации розничной торговли по американскому образцу. В середине 1930-х годов, когда советское правительство отправило в Западную Европу и в Соединенные Штаты делегации для изучения розничной торговли, они проигнорировали британские предприятия, посчитав их мелкими и устаревшими. Таким же образом можно было охарактеризовать большую часть розничной сети стран континентальной Европы, пока она не претерпела изменений, сделавших ее более похожей на американскую, в десятилетия «немецкого экономического чуда». При этом нельзя сказать, что интерес советского руководства к рационализации приводил к стремительному освоению новых методов массовой розничной торговли. Даже в 1956 году в подавляющем большинстве сельских магазинов все еще работал лишь один человек, а общий средний показатель в 1,59 работника на магазин во всей розничной системе вряд ли можно назвать впечатляющим прогрессом по сравнению с показателем в 1,32 работника в 1913 году [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 171].

Однако как бы медленно ни шла модернизация торговли в Советском Союзе, в сравнительном плане удивляет то, насколько большую роль в покупках потребителей и их образе жизни продолжали играть после 1928 года мелкие и неэффективные пережитки частного сектора, сосредоточенные главным образом на рынках. Отчасти это было связано с бедностью: в периоды лишений граждане подрабатывали, торгуя на рынке, – эта закономерность была зафиксирована в нескольких регионах Европы и Северной Америки в XIX веке и в оккупированной Европе во время Второй мировой войны. Впрочем, значимость базаров отражала необычайную разреженность советской розничной сети, которая усиливала существующие в любом обществе географические диспропорции в доступности потребительских товаров и обуславливала практическую необходимость механизма перераспределения. Однако помимо структурных факторов не следует пренебрегать и фактором культурным. Упорство, с которым потребители и продавцы держались за рынок как за розничную торговую площадку, является общей чертой республик Советского Союза и значительной части Евразии и Северной Африки, которая в разное время попадала под тюркское и персидское влияние, а также под влияние народов Восточной и Северной Азии. От Северной Индии до Балкан, от России до Марокко базары (персидское слово, вошедшее в большинство языков этих регионов), похоже, занимали особое место как в потребительской экономике, так и в этнических культурах и сознании людей. Несмотря на явные намерения большевиков по модернизации и вестернизации, при советской власти роль базаров только укрепилась. Это имело долгосрочные последствия для советского общества: параллельно с бюрократической современностью советских магазинов всегда сохранялась традиционная форма обмена без посредников, и, как может подтвердить любой иностранец, посещавший страны бывшего Советского Союза, рынки и сегодня удерживают свои позиции в структуре розничной торговли региона и в потребительских привычках.

Последний вывод моего исследования связан с более общей трактовкой советской истории и, в частности, с характером, ролью и последствиями НЭПа. Во многих аспектах – культурном, экономическом и политическом – западная историография с 1970-х по 1980-е годы отделяла НЭП от основной линии развития Советского Союза. В конце концов, этот период определялся своим творческим многообразием, своей какофонией конкурирующих идей, стилей и экономических систем – тем, что сейчас принято называть многоукладностью, – которые впоследствии были сведены к единому курсу. Некоторые историки утверждали, что голод вынудил большевиков принять временное отклонение от пути к социализму, заложенного в их идеологии, и приписывали относительную вседозволенность периода НЭПа исключительно обстоятельствам. Другие приписывали революционным интеллектуалам моральное и культурное превосходство перед пришедшими им на смену сталинскими управленцами. Не отвергая исключительного характера НЭПа полностью, настоящее исследование отражает тенденцию минувшего десятилетия и рисует более мрачный образ НЭПа. Я также делаю предположение о том, что яркий разрыв, представленный «социалистическим наступлением» в сельском хозяйстве и промышленности, мог заслонить собой линии преемственности, которые связывали НЭП и 1930-е годы в других сферах жизни. В политике «административные» репрессии 1921–1922,1923-1924 и 1926–1927 годов подготовили почву для того, что было открыто названо «массовыми операциями» с 1927 по 1930 год и предвосхитили их усиление вплоть до 1937–1938 годов. В экономике социалистический сектор 1920-х годов с его зависимостью от торговых представителей, заключения контрактов, региональных и отраслевых торговых агентств, лишь слабо интегрированных в общенациональную систему торговой бюрократии, а также с его контрпродуктивным ценообразованием предвосхитил то, как будет выглядеть социалистическая торговля в конце 1930-х годов и в послевоенные десятилетия. В общественной сфере распространенность на протяжении всего исследуемого нами периода мелкой и базарной торговли, поездок из небольших городов в крупные для закупок и схемы «закупок» от хозяйства к хозяйству подчеркивает не только хроническую бедность населения Советского Союза, но и, в более широком смысле, структурные препятствия на пути к коренным социальным изменениям. Таким образом, в значительной степени НЭП скорее был не тупиком, а мостиком между социалистическими устремлениями революционной эпохи и «реально существующим социализмом» последующих лет.

Библиография

Примечание к источникам. Как и большинство работ, опубликованных в последнее десятилетие, данное исследование возникло в результате моего знакомства с новыми доступными советскими архивами. Источники о торговле, распределении и потреблении настолько многочисленны, что я не могу претендовать на то, что ознакомилась со всеми соответствующими архивными документами, но я использовала широкий спектр первоисточников, которые можно классифицировать следующим образом:

A. Статистические источники, как опубликованные, так и архивные, касающиеся торговли, цен, доходов и расходов домохозяйств. Эти источники чаще всего составлялись Министерством торговли и предшествующими ему комиссариатами, Центральным статистическим управлением и, в эпоху НЭПа, региональными экономическими советами, или ЭКОСО.

Б. Политические документы, включая опубликованные и неопубликованные законы (постановления, декреты и указы), исполнительные распоряжения (приказы и постановления), циркуляры и инструкции низшего уровня и, наконец, внутренние материалы (рекомендации, проекты декретов, межведомственная переписка и политические дискуссии). Наряду со стандартными сборниками советского законодательства, эти источники, как правило, сосредоточены в архивах Совета народных комиссаров (Совнаркома) и его различных комитетов и секретариатов; Министерства торговли и его предшественников, в частности, Комитета продовольственного снабжения (Компрод) (источники за революционный период) и Народного комиссариата снабжения (Наркомснаб) (за период с 1930 по 1934 год), а также Политбюро Коммунистической партии.

B. Информационные и аналитические источники, созданные внутри бюрократического аппарата, включая «материалы», собранные для формирования политики, и отчеты для всех вышеупомянутых ведомств, а также для городских и губернских правительственных учреждений нескольких регионов, выделенных для исследовательских поездок (Москва, Ленинград, Одесса, Рязань и Курск). В эту категорию попали публикации по вопросам торговли времен НЭПа, подготовленные для той или иной структуры, а также отчеты, составленные инспекционными органами (в частности, Рабоче-крестьянской инспекцией до ее расформирования в 1934 году), и многие статьи в советских газетах. Отчеты органов милиции (Прокуратура СССР, ГПУ/НКВД/МВД и послевоенный отдел милиции по борьбе с хищениями социалистической собственности, или ОБХСС) составляют подкатегорию документов этой группы, важную для реконструкции неформальной торговли.

Г. Информационные источники, созданные вне системы: рассказы путешественников, дневники и мемуары, а также промежуточные источники – сводки мнений граждан, выраженных в письмах властям, в газетах, в комментариях на общественных собраниях и в разговорах, записанных тайными агентами милиции и осведомителями.

Д. Уголовные дела о конкретных незаконных сделках – еще один важный источник информации о неофициальной торговле. Многие такие дела фигурируют в отчетах Генеральной прокуратуры и других учреждений высокого уровня, но, в частности, данное исследование опирается на 210 дел из Рязанской области и Москвы (в других местах система регистрации уголовных дел делала их практически невозможными для использования).

Е. Кредитные отчеты «Кредит-бюро», использованные для создания базы данных из 304 частных торговцев времен НЭПа.

Некоторые из этих источников более подробно описаны на сайте: URL: http://darkwing.uoregon.edu/~hessler (дата обращения: 30.10.2021).

Использованные архивные фонды

Астериск указывает на систематическое и широкое использование данного фонда, по сравнению с другими, использованными выборочно. Даты указывают на даты, к которым обращались, опять же, выборочно, если не указан астериск. Сокращения: Ф. = фонд, Оп. = опись, Д. = дело (оно же – Единица хранения), и Л. = листы.

РГАЭ – Российский государственный архив экономики

Ф. 484 Центральный союз потребительских обществ СССР (Центросоюз СССР), 1918–1953 гг.

*Ф. 1562 Центральное статистическое управление (ЦСУ) при Совете Министров СССР

Ф. 1943 Народный комиссариат продовольствия РСФСР (Наркомпрод РСФСР). 1917–1924 гг.

*Ф. 7624 Смешанное акционерное общество по выдаче справок о кредитоспособности «Кредит-бюро», 1922–1931 гг.

Ф. 7733 Министерство финансов СССР (Минфин СССР), 1945–1950 гг.

*Ф. 7971 Министерство торговли СССР (Минторг СССР), 1934–1952 гг.

*Ф. 8043 Народный комиссариат снабжения СССР (Наркомснаб СССР), 1929–1934 гг.

Ф. 8090 Главное управление по делам промысловой и потребительской кооперации при Совете Министров СССР, 1947–1952 гг.

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

Ф. 13 °Cовет Народных Комиссаров РСФСР (СНК РСФСР) – Совет Министров РСФСР, 1917–1921 гг.

*Ф. 374 Центральная контрольная комиссия ВКП(б) – Народный комиссариат рабоче-крестьянской инспекции СССР (ЦКК ВКП(б) – НК РКП СССР), 1928–1934; оп. 27с-28с

*Ф. 393 Народный комиссариат внутренних дел РСФСР (НКВД РСФСР), 1918–1920 гг.

Ф. 1064 Центральная комиссия помощи голодающим (ЦК Помгол) при Всероссийском центральном исполнительном комитете, 1921–1922 гг.

Ф. 1235 Всероссийский центральный исполнительный комитет советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (ВЦИК)

Ф. 3316 Центральный исполнительный комитет СССР (ВЦИК СССР)

*Ф. 5446 Совет Министров СССР, 1921–1950 гг.; Оп. 55. Секретариат Председателя Совета Народных Комиссаров СССР А. И. Рыкова, 1918–1930 гг., и многие ежегодные описания

Ф. 7523 Верховный Совет СССР

Ф. 8300 Министерство государственного контроля СССР

*Ф. 8131 Прокуратура СССР, 1929–1953 гг.

*Ф. 9401 с/ч Народный комиссариат внутренних дел, Оп. 2. Особая папка Сталина, 1944–1953 гг.

Ф. 9415с Главное управление милиции Министерства внутренних дел СССР, оп. Зс Отделение по борьбе с хищениями социалистической собственности, 1942–1959 гг.

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории (ранее РЦХИДНИ)

Ф. 5 Секретариат В. И. Ленина, 1918–1922 гг.

Ф. 17 Центральный комитет КПСС, оп. 84. ЦК РКП(б). Бюро секретариата, 1918–1923 гг.; оп. 85. ЦК КПСС. Секретный отдел ЦК ВКП(б), 1925–1928 гг.; оп. 88. ЦК ВКП(б). Сектор информации организационноинструкторского отдела; оп. 121. ЦК КПСС. Техсекретариат Оргбюро ЦК ВКП(б), 1939–1948 гг.; оп. 125. ЦК КПСС. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

Ф. 82. Молотов (наст. Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890–1986), 1922–1945 гг.

РГАКФД – Российский государственный архив кинофотодокументов

Кинохроника о торговле и потреблении, 1927–1955; фотографии торговли

ЦГАИПД СПб – Центральный государственный архив историкопартийных документов Санкт-Петербурга

*Ф. 24 Ленинградский областной комитет КПСС.

Смольнинский район, Ленинград, оп. 1в, 1 г, 2а, 26,2в, 2 г, 1931–1941 гг.

ЦМАМ – Центральный муниципальный архив Москвы

Ф. 32 Мосторг

*Ф. 46 Управление рынками, 1933–1947 гг.

Ф. 216 Управление торгами по торговле продовольственными товарами города Москвы, 1942–1951 гг.

Ф. 297 Управление промтоварами г. Москва при Мин. торговли РСФСР, 1947–1953 гг.

Ф. 346 Главное управление торговлей Мосгорисполкома

Ф. 819 Городской суд г. Москвы, 1941–1952 гг.

Ф. 901 Народный суд Ленинградского района г. Москвы, 1942–1951 гг.

Ф. 953 Линейный суд Московско-Рязанской железной дороги, 1941–1947 гг.

Ф. 1078 Народный суд Советского района г. Москвы, 1948–1952 гг.

Ф. 1536 Народный суд Замоскворецкого района г. Москвы, 1919–1923 гг.

Ф. 1546 Народный суд Первомайского района г. Москвы, 1947–1953 гг.

*Ф. 1889 Народный суд Киевского района г. Москвы, 1945–1952 гг.

Ф. 1919 Народный суд Железнодорожного района, 1947–1950 гг.

Ф. 1920 Народный суд Москворецкого района г. Москвы, 1942–1943 гг.

Ф. 1921 Народный суд Сокольнического района г. Москвы, 1947–1952 гг.

*Ф. 1953 Центральный универсальный магазин (ЦУМ), 1936–1953 гг.

Ф. 2458 Профсоюз работников кооперации и госторговли, 1933–1951 гг.

ЦГАОД г. Москвы – Центральный государственный архив общественных движений г. Москвы (ныне переименован в ЦАОПИМ – Центральный архив общественно-политической истории Москвы)

Ф. 3. Горком

ГА Одесской обл. – Государственный архив Одесской области

Ф. Р-710 Рабоче-крестьянская инспекция (Рабкрин), 1932–1934 гг.

Ф. Р-1763 Профсоюзы, 1930-е гг.

Ф. Р-1234 Горсовет, 1925–1940 гг.

Ф. Р-1217 Окр. Рабкрин, 1925–1928 гг.

ГАКО – Государственный архив Курской области

Ф. Р-192 Губснаб/Курторг/Кургубторг, 1921–1925 гг.

Ф. Р-207 Курский обл. отдел торговли, 1945–1961 гг.

Ф. Р-367 Курское городское многолавочное общество потребителей/ ЭПО/ЦРК, 1918–1935 гг.

Ф. Р-3761 Глав. упр. по делам пром, и потр. кооп, при Сов. Мин. СССР, Старший инспектор Курской области, 1947–1952 гг.

Ф. Р-4850 Облстромпромсоюз, 1947–1950 гг.

ГАРО – Государственный архив Рязанской области

Ф. Р-298 Рабкрин Ряз. губернии, 1924–1929 гг.

Ф. Р-299 Рабкрин Ряз. округа, 1929–1930 гг.

Ф. Р-300 Рабкрин Ряз. района, 1924–1931 гг.

Ф. Р-787 Ряз. губвнуторг/губторготдел, 1922–1928 гг.

Ф. Р-3602 Нар. суд Михайловского района, 1931–1934 гг.

Ф. Р-4335 Нар. суд Больше-Коровешского района, 1941–1948 гг.

Ф. Р-4387 Нар. суд Клепиковского района, 1931–1945 гг.

Ф. Р-4407 Нар. суд Бельковского района, 1934–1944 гг.

Ф. Р-4433 Нар. суд Рязанского района, 1947–1949 гг.

Ф. Р-4480 Нар. суд Рыбновского района, 1933–1941 гг.

Ф. Р-4800 Нар. суд Можарского района, 1936–1945 гг.

Отдел партийных документов:

Ф. 3 обком, 1946–1950 гг.

Ф. 24 горком, 1941–1945 гг.

Газеты, с указанием выпусков

* Коммерсант, 1909–1917 гг.

* Кооперативная жизнь, 1926–1931 гг.

* Красная газета, 1918–1929 гг.

* Снабжение, кооперация, торговля, 1931–1934 гг.

* Советская торговля, 1935–1941 гг.

* Экономическая жизнь, 1920–1931 гг.

Бюллетень продовольственного отдела Московского совета рабочих и красноармейских депутатов (бывш. Московского Городского Продовольственного Комитета), 1918–1920 гг.

Вечерняя Москва, 1945–1948 гг.

За индустриализацию, 1930–1937 гг.

За культурную торговлю, 1934–1938 гг.

Известия, 1929–1948 гг.

Правда, 1922–1950 гг.

Стахановец торговли, 1935–1938 гг.

Журналы и другие периодические издания, с указанием выпусков

* Большевик, 1924–1928 гг.

* Народное хозяйство, 1918–1922 гг.

* Советская торговля, 1926–1941 гг.

* Советская юстиция, 1922–1941 гг.

* Социалистическая законность, 1934–1942, 1944–1953 гг.

Вестник финансов, 1925–1927 гг.

Еженедельник Чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией, 1918 г.

Известия Народного комиссариата по продовольствию, 1918–1920 гг.

Кооперативная жизнь, 1912–1917 гг.

Материалы по статистике труда, 1918–1924 гг.

Общественница, 1935–1941 гг.

Плановое хозяйство, 1923–1941 гг.

Продовольственное дело, 1917–1918 гг.

Работница, 1934–1940 гг.

Союз потребителей, 1903–1930 гг.

Статистика труда, 1918–1920 гг.

Экономическое обозрение, 1923–1930 гг.

Опубликованные сборники законов и постановлений

Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства. Москва, 1925–1949.

Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам: Сб. документов: [в 4 т]. М.: Госполитиздат, 1957.

Дьяченко, Ровинский 1939 – Денежное обращение и кредитная система Союза ССР за 20 лет: Сб. важнейших законодательных материалов за 1917–1937 гг. ⁄ под ред. В. П. Дьяченко и Н. Н. Ровинского. М.: Госфиниздат, 1939.

Законодательство и административные распоряжения по внешней и внутренней торговле: Прил. к журн. «Советская торговля». М.: Наркомторг, 1928–1930.

Колхозная торговля. Постановления, распоряжения, инструкции, циркуляры. Л.: Инф. – изд. бюро при Леноблснаботделе, 1932.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1970–1972.

О борьбе со спекуляцией: Сб. постановл., приказов и инструкций, действующих на 1-е окт. 1942 г. М.: Юриздат, 1942.

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам (1917–1967 гг.): Сб. документов за 50 лет: в 5 т. М.: Издательство политической литературы, 1967–1988.

Савельев, Поскребышев 1931 – Директивы ВКП(б) по хозрасчетным вопросам ⁄ под ред. М. Савельева и А. Поскребышева. 2-е изд., доп. и перераб. М.; Л.: ОГИЗ – Гос. соц. – экономическое изд-во, 1931.

Сборник официальных и справочных материалов по вопросам рабочего снабжения и советской торговли. [Ленинград]: Инф. изд. бюро при Леноблснаботд., [1933].

Селицкий 1939 – Сб. постановлений о промысловой кооперации ⁄ сост. И. А. Селицкий. М.; Л.: КОИЗ, 1939.

Систематический сб. декретов и распоряжений правительства по продовольственному делу. Нижний Новгород, 1919. Кн. 1: 1 октября 1917-1 января 1919 гг.

Собрание постановлений правительства СССР. Серия 1. М.: Госюриздат, 1923–1953.

Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства. Серия 1. М.: Юридическое изд-во Народного комиссариата юстиции, 1917–1924.

Опубликованные статистические источники

Внутренняя торговля СССР за 1924/25-1925/26 гг. (по полугодиям) по налоговым данным. М.: Центр, стат, упр-ние СССР, 1928.

Всесоюзная перепись населения 1926 года. М.: ЦСУ, 1928–1931.

Всесоюзная торговая перепись 1935 г. [Б.м.]: [Б.и.], 1935. Т. 1: Количество торговых предприятий и численность торговых работников на 15 апреля 1935 года; М.: Союзоргучет, 1936. Вып. 2: Кадры советской торговли; М.: Союзоргучет, 1936. Вып. 3: Розничная торговая сеть СССР; М.: ЦУНХУ Госплана СССР – В/О «Союзоргучет», 1936. Т. 5: Розничные и оптовые организации.

Итоги всесоюзной переписи населения 1939 года. М.: Государственное статистическое изд-во, 1962. Т. 1: СССР.

Колхозная торговля в 1932–1934 гг. М.: ЦУНХУ, 1935.

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне, 1941–1943 гг.: Статистический сб. М.: Информационно-издательский центр, 1990.

Советская торговля в РСФСР: Статистический сб. М.: Госстатиздат, 1958.

Советская торговля: Статистический сб. М.: Госстатиздат, 1956.

СССР в цифрах: Статистический сб. М.: Госстатиздат, 1958.

Торговля Союза ССР. Статистический ежегодник. М.: Наркомат/ Министерство торговли, 1938–1953 (доступно в РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 2).

Труды Центрального статистического управления. 1921–1924. Т. 8. Вып. 1–8 (Статистический ежегодник); Вып. 30. № 1–2 (Состояние питания сельского населения СССР. 1920–1924 гг.).

Cultural Progress in the U.S.S.R.: Statistical Returns. Moscow: Foreign Languages Publishing House, 1958.

Marer, Eubanks 1972 – Soviet and East European Foreign Trade, 1946–1969: Statistical Compendium and Guide / ed. by P. Marer, with G. J. Eubanks. Bloomington, London: Indiana University Press, [1972].

National Economy of the USSR: A Statistical Compilation. M.: Foreign languages publ. house, 1957.

Опубликованные сборники документов

Берелович и др. 1998–2000 – Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: Документы и материалы: в 4 т. ⁄ под ред. А. Береловича, В. П. Данилова и др. М.: РОССПЭН, 1998–2012. Т. 1–2.

Гельбрас 1931 – Потребительская кооперация в реконструктивный период: Сб. программ и материалов для кооперативных кружков ⁄ под ред. П. М. Гельбрас. М.; Л.: ОГИЗ – Московский рабочий, 1931.

Неизвестная Россия. XX век: Архивы. Письма. Мемуары: [в 4 т.] М.: Историческое наследие, 1992–1993.

Особая папка Сталина 1994 – «Особая папка» И. В. Сталина. 1948 год // Архив новейшей истории России. Сер. «Каталоги». Т. I: «Особая папка» И. В. Сталина: Из материалов Секретариата НКВД-МВД СССР 1944–1953 гг. М.: Благовест, 1994.

Письма во власть 1917–1927: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским вождям. М.: Российская политическая энциклопедия РОССПЭН, 1998.

Победа Октябрьской революции в Узбекистане: Сб. документов: в 2 т. Ташкент: Изд-во Акад, наук УзССР, 1963–1972.

Протоколы Президиума Госплана за 1921–1922 гг.: [в 2 т.] ⁄ под ред. Н. И. Роговского. М.: Экономика, 1979.

Российская деревня после войны (июнь 1945 – март 1953): Сб. документов. М.: Прометей, 1993.

РСФСР. Высший совет народного хозяйства. Президиум. Протоколы Президиумов Высшего совета народного хозяйства: Сб. документов. М.: Наука, 1991. Том 1: Декабрь 1917–1918 г. Том 2:1919 г. М.: ИРИ, 1993.

Соколов и др. 1998 – Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. ⁄ под ред. А. К. Соколова и др. М.: РОССПЭН, 1998.

Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939. Документы и материалы: в 5 т. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1999–2000. Т. 1–2.

Труды I Всероссийского Съезда Советов народного хозяйства (25 мая-4 июня 1918 г.). Стенографический отчет. М.: ВСНХ, 1918.

Труды II Всероссийского Съезда Советов народного хозяйства (19 декабрь – 27 декабрь 1918 г.). Стенографический отчет. М.: ВСНХ, 1919.

Хлевнюк и др. 1995 – Сталинское политбюро в 30-е годы: Сб. документов ⁄ под ред. О. В. Хлевнюка, А. В. Квашонкина, Л. П. Кошелева и др. М.: Изд. центр «АИРО-ХХ», 1995.

Browder, Kerensky 1961 – The Russian Provisional Government, 1917: Documents I ed. by R. P. Browder and A. E Kerensky. In 3 vols. Stanford: Stanford University Press, 1961.

Garros et al. 1995 – Intimacy and terror: Soviet diaries of the 1930s I ed. by V. Garros, N. Korenevskaya, and T. Lahusen; trans, by C. A. Flath. New York: New Press, 1995.

U.S. Strategic Bombing Survey 1946–1947 – U.S. Strategic Bombing Survey. Washington, D.C., 1946–1947. Vol. 64. P. 90–91.

Werth, Moullec 1994 – Rapports secrets sovietiques: la societe russe dans les documents confidentiels, 1921–1991 / ed. by N. Werth and G. Moullec. [Paris]: Gallimard, 1994.

Использованные книги, статьи и рукописи

40 лет советской торговли 1957 – 40 лет советской торговли 1957: Сб. статей. М.: Госторгиздат, 1957.

Аксельрод 1982 – Аксельрод В. С. Как мы учились торговать. М.: Московский рабочий, 1982.

Александров, Мариупольский 1949 – Александров Г. Н., Мариупольский Л. А. Охрана социалистической собственности в системе советской торговли. М.: Госторгиздат, 1949.

Альтшуль и др. 1967 – Альтшуль Г. Н., Балашов А. С., Климов А. П. 50 лет советской потребительской кооперации. М.: Экономика, 1967.

Арина и др. 1939 – Арина А. Е., Котов Г. Г., Лосева К. В. Социально-экономические изменения в деревне: Мелитопольский район (1885–1938 гг.). М.: Сельхозгиз, 1939.

Арский 1927 – Арский Р. Как бороться с частным капиталом. Л.: Прибой, 1927.

Архипов, Морозов 1978 – Архипов В. А., Морозов Л. Ф. Борьба против капиталистических элементов в промышленности и торговле, 20-е – начало 30-х годов. М.: Мысль, 1978.

Атлас 1969 – Атлас 3. В. Социалистическая денежная система: Проблемы социалистического преобразования и развития денежной системы СССР. М.: Финансы, 1969.

Бабин 1990 – Дневник русской гражданской войны: Алексис Бабин в Саратове. 1917–1922 гг. ⁄ пер. с англ. В. В. Булдакова// Волга. 1990. № 5. С. 112–127.

Банков, Казанцев 1989 – Банков Е., Казанцев А. Проблема товарного дефицита в экономических дискуссиях 20-х гг. // Экономические науки. 1989. № 6. С. 101–112.

Беленко 1926 – Беленко В. О товарном голоде // Большевик. 1926. № 17. С. 44–61.

Бланк и др. 1965 – Бланк Г. Я., Быков А. К., Гукасьян В. Г. Потребительская кооперация СССР. М.: Экономика, 1965.

Большаков 1927 – Большаков А. М. Деревня 1917–1927 ⁄ предисл. М. И. Калинина и С. Ф. Ольденбурга. М.: Работник просвещения, 1927.

Бурджалов 1967 – Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М.: Наука, 1967.

Буринов, Бородлин 1923 – Буринов А. Л., Бородлин Л. Д. Государственная торговля // На новых путях: Итоги новой экономической политики. 1921–1922 гг. М.: Совет труда и обороны, 1923. Вып. 1: Торговля. С. 107–141.

Бухарин, Преображенский 1920 – Бухарин Н. И., Преображенский Е. А. Азбука коммунизма: популярное объяснение программы Российской коммунистической партии большевиков. М.: Гос. изд-во, 1920.

Бюджеты рабочих и служащих. М.: Статистическое изд-во ЦСУ СССР, 1929. Том 1: Бюджет рабочей семьи в 1922–1927 гг.

Вайсберг 1925 – Вайсберг Р. Е. Деньги и цены: (Подпольный рынок в период «военного коммунизма»). М.: Изд-во Госплана СССР, 1925.

Васильев 1918 – Васильев С. Национализация внутренней торговли. М.: [Кн. изд-во «Знание-свет»], 1918.

Виноградов, Гунина 1937 – Виноградов В., Гунина Т. Организация витринной рекламы // Советская торговля. 1937. № 5. С. 45–48.

Владимиров 1920 – Владимиров М. Мешочничество и его социально-политические отражения. Харьков: Изд-во Поюгзапа и Поукрсовтрударма, 1920.

Вознесенский 1948 – Вознесенский Н. А. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М.: Госполитиздат, 1948.

Вылцан 1970 – Вылцан М. А. Советская деревня накануне Великой Отечественной войны (1938–1941 гг.). М.: Политиздат, 1970.

Гимпельсон 1995 – Гимпельсон Е. Г. Формирование советской политической системы, 1917–1923 гг. М.: Наука, 1995.

Гимпельсон 2000 – Гимпельсон Е. Г. НЭП и советская политическая система, 20-е годы. М.: ИРИ, 2000.

Гинзбург 1927 – Частный капитал в народном хозяйстве СССР: Материалы комиссии ВСНХ СССР ⁄ под общ. ред. А. М. Гинзбург. М.; Л.: АО «Промиздат», 1927.

Голос народа 1998 – Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. ⁄ отв. ред. А. К. Соколов. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1998.

Гольберт 1925 – Новая торговая практика: (К характеристике внутренней торговли в первой половине 1924–1925 г.). По материалам Совета съездов биржевой торговли ⁄ ред. Я. М. Гольберта. М.: 31-я тип. М.С.Н.Х., аренд. «Прометей», 1925.

Гольберт 1926 – Крон Ц. М. Частная торговля в СССР: По материалам Сов. съездов биржевой торговли ⁄ под ред. и с предисл. Я. М. Гольберта. М.: МГСПС «Труд и книга», 1926.

Готье 1988 – Готье Ю. В. Мои заметки М.: Терра, 1997.

Гроссман 2002 – Гроссман Г. «Вторая экономика» в СССР. 1977 ⁄ [реферат] Н. В. Соловьевой // Экономическая теория преступлений и наказаний. 2002. № 4. С. 19–26.

Гумилевский 1928 – Гумилевский Н. Бюджет служащих в 1922–1926 гг. ⁄ под ред. и с предисл. Е. О. Кабо. М.: Изд-во ЦК Союза советских торговых служащих, 1928.

Гумницкий 1937а – Гумницкий Т. Как завоевывают покупателей (Из американских наблюдений) // Советская торговля. 1937. № ЕС. 62–72.

Гумницкий 19376 – Гумницкий Т. Приемка, хранение и контроль в фирме «Мейси» // Советская торговля. 1937. № 2. С. 64–70.

Давыдов 1971 – Давыдов М. И. Борьба захлеб: Продовольственная политика Коммунистической партии и Советского государства в годы Гражданской войны (1917–1920). М.: Мысль, 1971.

Давыдов 1994 – Давыдов А. Ю. Мешочничество и советская продовольственная диктатура: 1918–1922 годы // Вопросы истории. 1994. № 3. С. 41–54.

Даллин 2019 – Даллин А. Захваченные территории СССР под контролем нацистов: Оккупационная политика Третьего рейха 1941–1945 ⁄ пер. с англ. О. А. Семенкова, В. С. Мухина, О. И. Липикова. М.: Центрполиграф, 2019.

Данилов 1974 – Данилов В. П. Социально-экономические уклады в советской доколхозной деревне: их соотношение и взаимодействие // Новая экономическая политика: вопросы теории и истории. М.: Наука, 1974. С. 58–79.

Деревня при НЭПе. Кого считать кулаком, кого – тружеником. Что говорят об этом крестьяне ⁄ предисл. Л. С. Сосновского. М.: Красная новь, 1924.

Дихтяр 1960 – Дихтяр Г. А. Внутренняя торговля в дореволюционной России. М.: Изд-во Акад, наук СССР, 1960.

Дихтяр 1961 – Дихтяр Г. А. Советская торговля в период построения социализма. М.: Изд-во Акад, наук СССР, 1961.

Дихтяр 1965 – Дихтяр Г. А. Советская торговля в период социализма и развернутого строительства коммунизма. М.: Изд-во Акад, наук СССР, 1965.

Дмитренко 1966а – Дмитренко В. П. Борьба Советского государства против частной торговли // Борьба за победу и укрепление советской власти, 1917–1918 ⁄ отв. ред. С. С. Хесин. М.: Наука, 1966. С. 286–338.

Дмитренко 19666 – Дмитренко В. П. Некоторые итоги обобществления товарооборота в 1917–1920 гг. // Исторические записки. 1966. № 79. С. 225–242.

Дмитренко 1971 – Дмитренко В. П. Торговая политика Советского государства после перехода к НЭПу, 1921–1924 гг. М.: Наука, 1971.

Дмитренко 1986 – Дмитренко В. П. Советская экономическая политика в первые годы пролетарской диктатуры. М.: Наука, 1986.

Дмитренко и др. 1978 – Дмитренко В. П., Морозов Л. Ф., Погудин В. И. Партия и кооперация. М.: Политиздат, 1978.

Дружин и др. 1958 – Условия быта рабочих в дореволюционной России (По данным бюджетных обследований) ⁄ под ред. Н. К. Дружина, А. Д. Бок, Е. Г. Дюковой. М.: Соцэкгиз, 1958.

Дудукалов 1978 – Дудкалов В. И. Развитие советской торговли в Сибири в годы социалистического строительства (1921–1928 гг.). Томск: Изд-во Томского ун-та, 1978.

Загорский 1927 – Загорский С. О. К социализму или к капитализму? Прага: Республиканско-демократ, союз, 1927.

Залкинд 1927 – Частная торговля Союза ССР: Сб. статей под ред. Л. Б. Залкинда. М.: Изд-во Наркомторга СССР, 1927.

Зима 1996 – Зима В. Ф. Голод в СССР 1946–1947 годов: Происхождение и последствия. М.: ИРИ, 1996.

Золотарев 1926 – Золотарев С. А. Четыре смены молодежи (1905–1925): Из наблюдений педагога. Л.: Современник, 1926.

Зубкова 1993 – Зубкова Е. Ю. Общество и реформы 1945–1964 ⁄ послесл. П. В. Волобуева. М.: Изд. центр «Россия молодая», 1993.

Зубкова 2000 – Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2000.

Ибрагимова 1997 – Ибрагимова Д. X. НЭП и перестройка: Массовое сознание сельского населения в условиях перехода к рынку. М.: Памятники ист. мысли, 1997.

Иванченко, Ге 1935 – Советская торговля Ленинграда и Ленинградской области: 1931–1934 гг.: От VI к VII Съезду Советов ⁄ под ред. А. А. Иванченко и В. Н. Ге. Л.: Информ, изд. бюро при Леноблвнуторге, 1935.

Кабанов 1973 – Кабанов В. В. Октябрьская революция и кооперация (1917 г. – март 1919 г.). М.: Наука, 1973.

Кабанов 1996 – Кабанов В. В. Кооперация, революция, социализм. М.: Наука, 1996.

Кабо 1926 – Кабо Е. О. Питание русского рабочего до и после войны: По стат, материалам 1908–1924 гг. ⁄ ред. и с предисл. С. Г Струмилина. М.: Вопросы труда, 1926.

Кабо 1928 – Кабо Е. О. Очерки рабочего быта: Опыт монографического исследования домашнего рабочего быта. М.: Кн-во ВЦСПС, 1928.

Казаков 1956 – Казаков Е. Д. Государственные продовольственные резервы СССР: Ист. очерки. М.: Хлебоиздат, 1956.

Кактынь 1924 – Кактынь А. М. О подходе к частному торговому капиталу. М.: Московский рабочий, 1924.

Калинин 1932 – Калинин М. И. О советской торговле. М.: Сельколхозгиз, 1932.

Канторович 1925 – Канторович Я. А. Частная торговля и промышленность по действующему законодательству: Систематизированный сб. декретов, постановлений, инструкций, распоряжений и пр., с разъясн. замечаниями. Л.: Книгоиздательство «Сеятель» Е. В. Высоцкого, 1925.

Кирьянов 1979 – Кирьянов Ю. И. Жизненный уровень рабочих России (конец XIX – начало XX в.). М.: Наука, 1979.

Климов 1980 – Климов А. П. Потребительская кооперация в системе развитого социализма. М.: Экономика, 1980.

Колесников 1928 – Лицо классового врага ⁄ с предисл. Ю. Ларина. М.; Л.: Молодая гвардия, 1928.

Кондратьев 1991 [1922] – Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991 (первое издание: М.: Новая деревня, 1922).

Кондурушкин 1927 – Кондурушкин И. С. Частный капитал перед советским судом: Пути и методы накопления по судебным и ревизионным делам 1918–1926 гг. ⁄ предисл. Д. И. Курского. М.; Л.: Гос. изд-во, 1927.

Кондурушкин 1930 – Кондурушкин И. С. Хозяйственно-экономические судебные процессы периода НЭПа: Обвинительные речи. М.; Л.: Гос. изд-во, 1930.

Корнай 2000 – Корнай Я. Социалистическая система: политическая экономия коммунизма. М.: Редакция журнала «Вопросы экономики», 2001.

Кржижановский 1930 – На новом этапе социалистического строительства: Сб. статей: в 2 т. // введение Г. М. Кржижановского. М.: Планхозгиз, 1930.

Крицман 1922 – Крицман Л. Н. Новая экономическая политика и плановое распределение. М.: Гос. изд-во, 1922.

Крицман 1925 – Крицман Л. Н. Героический период Великой русской революции. М.: Гос. изд-во, 1925.

Крон 1926 – Крон Ц. М. Частная торговля в СССР: По материалам Сов. съездов биржевой торговли. М.: Изд-во МГСПС «Труд и книга»,

1926.

Ларин 1927 – Ларин Ю. Частный капитал в СССР. М.; Л.: Гос. изд-во,

1927.

Ларин 1928 – Государственный капитализм военного времени в Германии (1914–1918 гг.). М.; Л.: Гос. изд-во, 1928.

Ларин 1930 – Ларин Ю. Алкоголизм: Причины, задачи и пути борьбы. [Харьков]: Научная мысль, 1930.

Ленин 1958–1965 – Ленин В. И. Поли. собр. соч. 5-е изд. М.: Госполитиздат, 1958–1965.

Ленинский сборник XXIII – Ленинский сборник. XXIII ⁄ под ред. В. В. Адоратского, В. М. Молотова, М. А. Савельева, В. Г. Сорина. М.: Партиздат, 1933.

Лозинский 1929 – Лозинский 3. Б. Экономическая политика временного правительства. Л.: Прибой, 1929.

Любимов 1968 – Любимов А. В. Торговля и снабжение в годы Великой Отечественной войны. М.: Экономика, 1968.

Макаров 1925 – Макаров В. О мануфактурном голоде // Экономическое обозрение. 1925. № 10. С. 101–107.

Макерова 1927 – Макерова Н. Я. Потребительская кооперация в СССР // Потребительская кооперация за 10 лет Советской власти: Юбилейный сб. М.: Центросоюз, 1927. С. 103–126.

Малафеев 1964 – Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917–1963 гг.). М.: Мысль, 1964.

Маяковский 1955–1961 – Маяковский В. В. Поли. собр. соч.: в 13 т. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955–1961.

Микоян 1926 – Микоян А. Диспропорция и товарный голод // Большевик. 1926. № 23–24. С. 23–33.

Микоян 1999 – Микоян А. Так было: размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999.

Милютин 1918 – Милютин В. П. Товарообмен и новые твердые цены // Народное хозяйство. 1918. № 8–9.

Милютин 1919 – Милютин В. П. Твердые цены и методы их исчисления // Народное хозяйство. 1919. № 7.

Милютин 1928 – Кооперация в СССР за десять лет ⁄ под ред. В. П. Милютина и др. М.: Изд-во Коммун, акад., 1928.

Милютин и др. 1923 – На новых путях: Итоги новой экономической политики. 1921–1922 гг. М.: Совет труда и обороны, 1923. Вып. 1: Торговля.

Мингулин 1927 – Мингулин И. Г. Пути развития частного капитала ⁄ с предисл. А. 3. Гольцмана. М.; Л.: Московский рабочий, 1927.

Миндлин 1929 – Миндлин 3. Л. Социальный состав еврейского населения СССР // Евреи в СССР: Материалы и исследования [По данным всесоюзной переписи 1926 г.: Сб. статей] ⁄ общ. ред. 3. Л. Миндлин при участии М. А. Моделя. М.: Правление Всерос. ОРТ, 1929.

Морозов 1960 – Морозов Л. Ф. Решающий этап борьбы с нэпманской буржуазией (Из истории ликвидации капиталистич. элементов города. 1926–1929 гг.). М.: Изд-во ВПШ и АОН, 1960.

Морозов 1969 – Морозов Л. Ф. От кооперации буржуазной к кооперации социалистической. М.: Мысль, 1969.

Мошков 1966 – Мошков Ю. А. Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР (1929–1932 гг.). М.: Изд-во Моск, ун-та, 1966.

Нейман 1935 – Нейман Г. Я. Внутренняя торговля СССР ⁄ под ред. Э. И. Квиринга. М.: Соцэкгиз, 1935.

Новая экономическая политика 1974 – Новая экономическая политика: Вопросы теории и истории: Сб. статей. М.: Наука, 1974.

Новожилов 1972 – Новожилов В. В. Недостаток товаров // Вестник финансов. 1926. № 2. С. 75–96. Перепечатано в: Новожилов В. В. Вопросы развития социалистической экономики. М.: Наука, 1972.

НЭП 1994 – НЭП: приобретения и потери: [Сб. статей]. М.: Наука, 1994.

Оболенский 1920 – Оболенский Л. Безденежные расчеты и их роль в финансовом хозяйстве // Народное хозяйство. 1920. № 1–2. С. 7–11.

Орлов 1918 – Орлов Н. А. Продовольственная работа советской власти: К годовщине Октябрьской революции. М.: Нар. ком. продовольствия, 1918.

Орлов 1920 – Орлов Н. А. Система продовольственных заготовок: К оценке работ заготовительных экспедиций А. Г. Шлихтера ⁄ предисл. и прим. А. Г. Шлихтера. Тамбов: Отд. Госиздата, 1920.

Осокина 1993 – Осокина Е. А. Иерархия потребления: О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928–1935 гг. М.: Изд-во МГОУ, 1993.

Осокина 1995а – Осокина Е. А. За зеркальной дверью Торгсина // Отечественная история. 1995. № 2. С. 86–104.

Осокина 19956 – Осокина Е. А. Люди и власть в условиях кризиса снабжения. 1939–1941 гг. // Отечественная история. 1995. № 3. С. 16–32.

Осокина 1998 – Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М.: РОССПЭН, 1998.

Островский 1967 – Островский В. Б. Колхозное крестьянство СССР: Политика партии в деревне и ее соц. – экон. результаты. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1967.

Отчет Харьковского губэкосо 1921 – Отчет Харьковского губернского экономического совещания за 1 января – 1 октября 1921 года. Харьков: Гос. изд-во, [1921].

Павлов 1983 – Павлов Д. В. Стойкость. 2-е изд. М.: Политиздат, 1983.

Павлюченков 1997 – Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России: власть и массы. М.: Рус. книгоизд. товарищество – История, 1997.

Падучев 1926 – Падучев Г. П. Частный торговец при новой экономической политике (По данным бюджетного обследования). Воронеж: Воронежск. губпросторг, 1926.

Попов 1927 – Попов Г. М. Цены и накидки в частной торговле // Частная торговля Союза ССР: Сб. статей ⁄ под ред. Л. Б. Залкинда. М.: Изд-во Наркомторга СССР, 1927. С. 136–156.

Попов 2000 – Попов В. П. Экономическая политика Советского государства. 1946–1953 гг. Тамбов: Изд-во ТГТУ, 2000.

Потребительская кооперация от VI к VII Съезду Советов Союза ССР 1935 – Потребительская кооперация от VI к VII Съезду Советов Союза ССР. М.: Центросоюз, 1935.

Преображенский 1923 – Преображенский Е. А. О морали и классовых нормах. М.; Пг.: Госиздат, 1923.

Романов 1998 – Романов С. История русской водки: [Сб.]. М.: Вече, 1998.

Рубинштейн 1964 – Рубинштейн Г. Л. Развитие внутренней торговли в СССР. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1964.

Рыков 1924 – Рыков А. И. Хозяйственное положение Советских республик и очередные задачи экономической политики. М., 1924.

Рыков 1990 – Вопросы снабжения и распределения (Беседа с А. И. Рыковым) // Рыков А. И. Избранные произведения ⁄ отв. ред. Л. И. Абалкин. М.: Экономика, 1990. С. 134–137.

Ряузов, Тительбаум 1968 – Ряузов Н. Н., Тительбаум Н. П. Статистика торговли. 5-е изд. М.: Статистика, 1968.

Сац 1973 – Сац Н. И. Новеллы моей жизни. М.: Искусство, 1973.

Смолицкий 1946 – Смолицкий Г. Практика Верховного суда СССР по делам о служебных злоупотреблениях // Социалистическая законность. 1946. № 6. С. 19–24.

Советский Союз в 20-е годы 1988 – Круглый стол: «Советский Союз в 20-е годы» // Вопросы истории. 1988. № 9. С. 3–58.

Советское народное хозяйство в 1921–1925 гг. 1960 – Советское народное хозяйство в 1921–1925 гг. ⁄ [под ред. И. А. Гладкова]. М.: Изд-во Акад, наук СССР, 1960.

Соколов, Назаров 1954 – Соколов В., Назаров Р. Советская торговля в послевоенный период ⁄ под ред. В. И. Москвина. М.: Госполитиздат, 1954.

Сокольников 1991 – Сокольников Г. Я. Новая финансовая политика: на пути к твердой валюте. М.: 1991.

Сорокин 2003 – Сорокин П. А. Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. М.: Academia & LVS, 2003.

Социалистическое народное хозяйство СССР 1963 – Социалистическое народное хозяйство СССР в 1933–1940 гг. ⁄ [под ред. И. А. Гладкова]. М.: Изд-во Акад, наук СССР, 1963.

Сталин 1948 – Сталин И. В. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М.: Партиздат, 1952.

Сталин 1952–1953 – Сталин И. В. Соч. Т. 1–13. М.: Государственное изд-во политической литературы, 1946–1951; Т. 14–16. М.: Писатель, 1997; Т. 17. Тверь, Научно-издательская компания «Северная корона», 2004; Т. 18. Тверь: Информационно-издательский центр «Союз», 2006.

Стариков 1927 – Стариков А. И. Частный капитал в деревенской торговле в 1924/25 г. // Частная торговля Союза ССР: Сб. статей ⁄ под ред. Л. Б. Залкинда. М.: Изд-во Наркомторга СССР, 1927. С. 29–37.

Стецкий 1924 – Стецкий А. Основные вопросы внутренней торговли // Большевик. 1924. № 3–4.

Струмилин 1923 – Струмилин С. Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности за 1913–1922 г. М.: Вопросы труда, 1923.

Струмилин 1926 – Струмилин С. Г. Рабочий быт в цифрах: Стат. – экон. этюды. М.; Л.: Плановое хозяйство, 1926.

Струмилин 1930 – Струмилин С. Г. Очерки советской экономики: ресурсы и перспективы. Изд. 2-е, испр. и доп. М.; Л.: Гос. изд-во, 1930.

Струмилин 1958 – Струмилин С. Г. Статистико-экономические очерки. М.: Госстатиздат, 1958.

Струмилин 1963–1965 – Струмилин С. Г. Избранные произведения: в 5 т. М.: Изд-во Акад, наук СССР, 1963–1965.

Суслов 1974 – Суслов М. А. Ленинизм и революционное преобразование мира // Суслов М. А. Избранное. Речи и статьи. М.: Политиздат, 1972.

Три года борьбы с голодом 1920 – Три года борьбы с голодом: краткий отчет о деятельности Народного комиссариата по продовольствию за 1919–1920 год: [Сб. материалов]. М.: Издательский отдел Народного комиссариата по продовольствию, 1920.

Трифонов 1969 – Трифонов И. Я. Классы и классовая борьба в СССР в начале НЭПа (1921–1923 гг.). Ч. 2: Подготовка экономического наступления на новую буржуазию. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1969.

Трифонов 1975 – Трифонов И. Я. Ликвидация эксплуататорских классов в СССР. М.: Политиздат, 1975.

Троцкий 1924 – Троцкий Л. Д. Новый курс. М.: Красная новь, 1924.

Троцкий 1925 – Троцкий Л. Д. К социализму или капитализму? (Анализ советского хозяйства и тенденций его развития). М.; Л.: Плановое хозяйство, 1925.

Троцкий 1991 – Троцкий Л. Д. Преданная революция. М.: НИИ культуры, 1991.

Турецкий 1959 – Турецкий Ш. Я. Очерки планового ценообразования в СССР. М.: Госполитиздат, 1959.

Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне 1977 – Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. ⁄ под общ. ред. С. К. Куркоткина. М.: Воениздат, 1977.

Удинцев 1923 – Удинцев Б. Соотношение государственного, кооперативного и частного торгового аппаратов на отдельных рынках // На новых путях: Итоги новой экономической политики. 1921–1922 гг. М.: Совет труда и обороны, 1923. Вып. 1: Торговля. С. 142–239.

Устинов 1925 – Устинов В. М. Эволюция внутренней торговли в России, 1913–1924. М.; Л.: Экономическая жизнь, 1925.

Уэллс Г. Д. Россия во мгле ⁄ пер. и предисл Н. С. Трубецкого. София: Рос. – болг. кн-во, 1921.

Фабричный 1930 – Фабричный А. Частный капитал на пороге пятилетки: Классовая борьба в городе и государственный аппарат. М.: Изд-во Коммунистической академии, 1930.

Файн 1994 – Файн Л. Е. Отечественная кооперация: исторический опыт. Иваново: ИвГУ, 1994.

Фалькнер 1919 – Фалькнер С. А. Принципы построения системы твердых цен // Народное хозяйство. 1919. № 7. С. 15–21.

Фейгельсон 1940 – Фейгельсон М. Мешочничество и борьба с ним в пролетарском государстве // Историк-марксист. 1940. № 9 (85). С. 70–84.

Фицпатрик 1994 – Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня ⁄ пер. с англ. Л. Ю. Пантиной. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2001.

Фицпатрик 2008 – Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. ⁄ пер. с англ. Л. Ю. Пантиной. 2-е изд. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008.

Фрумкин 1921 – Фрумкин М. И. Товарообмен, кооперация и торговля. М.: Гос. изд-во, 1921.

Хазиев 1989 – Хазиев Р. А. Роль свободной торговли в экономике Башкирии периода «военного коммунизма» (1919–1921 гг.) // Вестник Ленинградского гос. ун-та. 1989. Сер. 2: История. Языкознание. Литературоведение. Вып. 1 (№ 2). С. 85–87.

Хлевнюк 1996 – Хлевнюк О. В. Политбюро: Механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: Российская политическая энциклопедия, 1996.

Чернявский 1964 – Чернявский У Г. Война и продовольствие: Снабжение городского населения в Великую Отечественную войну (1941–1945 гг.). М.: Наука, 1964.

Чмыга 1958 – Чмыга А. Ф. Из истории организации товарообмена в Советской России 1921 г. // Научные доклады высшей школы. Серия исторических наук. 1958. № 1. С. 74–84.

Чумак 1967 – Чумак А. Ф. К вопросу о вовлечении кустарей и ремесленников в социалистическое строительство // Вопросы истории КПСС. 1967. № 7. С. 58–67.

Шанин 1999 – Неформальная экономика. Россия и мир ⁄ ред. Т. Шанин. М.: Моск. высш. шк. соц. и экон, наук; Логос, 1999.

Шатуновская 1982 – Шатуновская Л. Жизнь в Кремле. New York: Chalidze, 1982.

Шишкин 1997 – Шишкин В. А. Власть. Политика. Экономика: Послереволюционная Россия (1917–1928 гг.). СПб.: Дмитрий Буланин, 1997.

Шмит 1918 – Шмит М. Коммунизация питания // Продовольственное дело. 1918. № 24. 21 июля.

Щетинов 1989 – Щетинов Ю. А. Режим личной власти Сталина: К истории формирования // Режим личной власти Сталина: К истории формирования: [Материалы семинара, 1988 г.] ⁄ под ред. Ю. С. Кукушкина. М.: Изд-во МГУ, 1989. С. 9–97.

Яковлев 1923 – Яковлев Я. А. Деревня как она есть (Очерки Никольской волости). М.: Красная новь, 1923.

Яковлев 1924 – Яковлев Я. А. Наша деревня: Новое в старом и старое в новом. 2-е изд. М.: Красная новь, 1924.

Ackerman 1919 – Ackerman С. Trailing the Bolsheviki. Twelve thousand miles with the allies in Siberia. New York: Charles Scribners Sons, 1919.

Alexopoulos 1999 – Alexopoulos G. Victim Talk: Defense Testimony and Denunciation under Stalin // Law and Social Inquiry. 1999. Vol. 24. N 3. P. 637–654.

Alexopoulos 2003 – Alexopoulos G. Stalin’s Outcasts: Aliens, Citizens, and the Soviet State, 1926–1936. Ithaca; London: Cornell University Press, 2003.

Andrle 1988 – Andrle V. Workers in Stalin’s Russia: Industrialization and Social Change in a Planned Economy. Brighton: Harvester, 1988.

Argenbright 1993 – Argenbright R. Bolsheviks, Baggers, and Railroaders: Political Power and Social Space, 1917–192111 Russian Review. 1993. Vol. 52. Iss. 4. P. 506–527.

Babine 1988 – A Russian Civil War Diary: Alexis Babine in Saratov, 1917–1922 I ed. by D. J. Raleigh. Durham: Duke University Press, 1988.

Ball 1987 – Ball A. M. Russia’s Last Capitalists: the Nepmen, 1921–1929. Berkeley; London: University of California Press, 1987.

Banerji 1997 – Banerji A. Merchants and Markets in Revolutionary Russia, 1917–1930. New York: St. Martin’s Press, 1997.

Barber, Harrison 1991 – Barber J., Harrison M. The Soviet Home Front, 1941–1945: a Social and Economic History of the USSR. London: Longman, 1991.

Beatty 1918 – Beatty B. The Red Heart of Russia. New York: Century Co, 1918.

Benson 1986 – Benson S. P. Counter Cultures: Saleswomen, Managers, and Customers in American Department Stores, 1890–1940. Urbana: University of Illinois Press, 1986.

Benson, Shaw 1992 – The Evolution of Retail Systems, c. 1800–19141 ed. by J. Benson and G. Shaw. Leicester: Leicester University Press, 1992.

Berend 1996 – Berend I. T. Central and Eastern Europe, 1944–1993: Detour from the Periphery to the Periphery. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Bergson 1961 – Bergson A. The Real National Income of Soviet Russia since 1928. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1961.

Berliner 1957 – Berliner J. Factory and Manager in the USSR. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1957.

Bidlack 2000 – Bidlack R. Survival Strategies in Leningrad during the First Year of the Soviet-German War // The Peoples War: Responses to World War II in the Soviet Union I ed. by R. Thurston and B. Bonwetsch. Urbana: University of Illinois Press, 2000. P. 84–107.

Boissevain 1974 – Boissevain J. F. Friends of Friends: Networks, Manipulators and Coalitions. Oxford: Basil Blackwell, 1974.

Borrero 2003 – Borrero M. Hungry Moscow: Scarcity and Urban Society in the Russian Civil War, 1917–1921. New York: Peter Lang, 2003.

Boshyk 1986 – Ukraine during World War II: History and Its Aftermath: a Symposium I ed. by Y. Boshyk with the assistance of Roman Waschuk and Andriy Wynnyckyj. Edmonton: Canadian Institute of Ukrainian Studies, University of Alberta, 1986.

Briere 1951 – Briere P. Salaires et niveau de vie en U.R.S.S. Paris: Les Iles d’Or, 1951.

Brower 1989 – Brower D. R. The City in Danger: The Civil War and the Russian Urban Population // Party, State, and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History I ed. by D. P. Koenker, W. G. Rosenberg, and R. G. Suny. Bloomington: Indiana University Press, 1989. P. 58–80.

Campbell 1987 – Campbell C. The Romantic Ethic and the Spirit of Modem Consumerism. New York: Basil Blackwell, 1987.

Carr 1952 – Carr E. H. The Bolshevik Revolution, 1917–1923. In 3 vols. London; Macmillan, 1950–1953. Vol. 2.1952.

Carr 1954 – Carr E. H. The Interregnum, 1923–1924. New York: Macmillan, 1954.

Carr 1958–1964 – Carr E. H. Socialism in One Country, 1924–1926. In 3 vols. London; New York: Macmillan, 1958–1964.

Carr, Davies 1969 – Carr E. H., Davies R. W. A History of Soviet Russia: Foundations of a Planned Economy, 1926–1929. In 2 vols. London: Macmillan, 1969.

Carstensen 1984 – Carstensen F. V. American Enterprise in Foreign Markets: Studies of Singer and International Harvester in Imperial Russia. Chapel Hill; London: University of North Carolina Press, 1984.

Castillo 1994 – Castillo G. Moscow: Gorki Street and the Design of the Stalin Revolution // Streets: Critical Perspectives on Public Space / ed. by Z. Qelik, D. Favro, R. Ingersoll. Berkeley; London: University of California Press, 1994. P. 57–70.

Chambre et al. 1969 – Chambre H., Wronski H., Lasserre G. Les cooperatives de consommation en U.R.S.S. [Paris]: Editions Cujas, 1969.

Chapman 1963 – Chapman J. G. Real Wages in Soviet Russia since 1928. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1963.

Chase 1987 – Chase W. J. Workers, Society, and the Soviet State: Labor and Life in Moscow, 1918–1929. Urbana: University of Illinois Press, 1987.

Christian, Smith 1984 – Christian D., Smith R. E. E Bread and Salt: A Social and Economic History of Food and Drink in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Cohen 1985 – Cohen S. E Rethinking the Soviet experience: politics and history since 1917. New York: Oxford University Press, 1985.

Colton 1995 – Colton T. J. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, Mass.; London: Belknap Press of Harvard University Press, 1995.

Conolly 1937 – Conolly V. Soviet tempo: A journal of travel in Russia. London: Sheed & Ward, 1937.

Dallin 1949 – Dallin D. The Black Market in Russia // The American Mercury. 1949. N 69. P. 676–684.

Dallin 1981 – Dallin A. German rule in Russia, 1941–1945: a Study in Occupation Politics. 2nd ed. London: Macmillan, 1981.

David et al. 1945 – David M., Benaerts P, Labitte R. Le marche noir. [Paris]: SPID, 1945.

Davies 1958 – Davies R. W. Development of the Soviet Budgetary System. Cambridge: Cambridge University Press, 1958.

Davies 1980 – Davies R. W. The Socialist offensive: the Collectivisation of Soviet Agriculture, 1929–1930. London: Macmillan, 1980.

Davies 1989 – Davies R. W. The Soviet Economy in Turmoil, 1929–1930. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.

Davies 1996 – Davies R. W. Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931–1933. Basingstoke: Macmillan, 1996.

Davies 1997 – Davies S. Popular Opinion in Stalins Russia: Terror, Propaganda, and Dissent, 1934–1941. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Davies et al. 1989 – Soviet Governmental Officials, 1922–1941: A Handlist / ed. by R. W. Davies, M. J. Ilic, H. P. Jenkins, et al. Birmingham: Centre for Russian and East European Studies, University of Birmingham, 1989.

Davies et al. 1994 – The Economic Transformation of the Soviet Union, 1913–1943: Session: 4th World congress for Soviet and East European Studies: Revised papers I ed. by R. W. Davies, M. Harrison, S. G. Wheatcroft. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Davies et al. 1995 – Davies R. W, Tauger M. B., Wheatcroft S. G. Stalin, Grain Stocks, and the Famine of 1932–1933 // Slavic Review. 1995. Vol. 54. N 3. P. 642–657.

Davies, Khlevniuk 1999 – Davies R. W, Khlevnyuk O. The End of Rationing in the Soviet Union, 1934–1935 // Europe-Asia Studies. 1999. Vol. 51. N 4. P. 557–609.

Debu-Bridel 1947 – Debu-Bridel J. Histoire du marche noir, 1939–1947. Paris: La Jeune Parque, 1947.

Denecke, Shaw 1992 – Denecke D., Shaw G. Traditional Retail Systems in Germany // The Evolution of Retail Systems, c. 1800–19141 ed. by J. Benson and G. Shaw. Leicester: Leicester Universty Press, 1992. P. 76–86.

Dukes 1922 – Dukes P. Red Dusk and the Morrow. Adventures and investigations in Red Russia. London: Williams & Norgate, 1922.

Dunham 1990 – Dunham V. S. In Stalin’s Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Enlarged and updated edition. Durham: Duke University Press, 1990.

Erlich 1967 – Erlich A. The Soviet Industrialization Debate, 1924–1928. Corrected Edition. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1967.

Figes 1996 – Figes O. A People’s Tragedy: the Russian Revolution, 1891–1924. New York: Viking, 1996.

Filtzer 1986 – Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization: the Formation of Modern Soviet Production Relations 1928–1941. London: Pluto, 1986.

Filtzer 1999 – Filtzer D. The Standard of Living of Soviet Industrial Workers in the Immediate Postwar Period, 1945–1948 // Europe-Asia Studies. 1999. Vol. 51. N 6. P. 1013–1038.

Fitzpatrick 1986 – After NEP: The Fate of NEP Entrepreneurs, Small Traders, and Artisans in the “Socialist Russia” of the 1930s // Russian His-tory/Histoire Russe. 1986. Vol. 13. N 2–3. P. 187–233.

Fitzpatrick 1990 – Fitzpatrick A. L. The Great Russian Fair: Nizhnii Novgorod, 1840–1890. London: Macmillan, 1990.

Fitzpatrick 1992 – Fitzpatrick S. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, N.Y: Cornell University Press, 1992.

Fitzpatrick 2000 – Fitzpatrick S. Blat in Stalin’s Time // Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / ed. by S. Lovell, A. Ledeneva, and A. Rogachevskii. London: Macmillan, 2000. P. 166–183.

Gartenschlager 2000 – Gartenschlager U. Living and surviving in occupied Minsk 11 The Peoples War: Responses to World War II in the Soviet Union / ed. by R. Thurston and B. Bonwetsch. Urbana: University of Illinois Press, 2000. P. 13–28.

Gohstand 1973 – Gohstand R. The Internal Geography of Trade in Moscow from the Mid-Nineteenth Century to the First World War. Ph.D. dissertation, University of California Berkeley, 1973.

Goldman 1958 – Goldman M. I. Commission Trade and the Kolkhoz Market // Soviet Studies. 1958. Vol. 10. Iss. 2. P. 136–145.

Goldman 1963 – Goldman M. I. Soviet marketing: Distribution in a Controlled Economy. London: Collier-Macmillan, 1963.

Gorlicki 1999 – Gorlizki Y. Incentives, and Soviet Campaign Justice after World War II // Europe-Asia Studies. 1999. Vol. 51. N 7. P. 1245–1265.

Greenwall 1929 – Greenwall H. J. Mirrors of Moscow. London: G. G. Har-rap & Co, 1929.

Gregory 1994 – Gregory P. R. Before Command: An Economic History of Russia from Emancipation to the First Five-Year Plan. Princeton, N.J.; Chichester: Princeton University Press, 1994.

Grossman, Treml 1985 – Berkeley-Duke Occasional Papers on the Second Economy in the USSR I ed. by G. Grossman and V. Treml. 1985. См. особенно: Grossman G. The Second Economy in the USSR and Eastern Europe: A Bibliography // Berkeley-Duke Papers on the Second Economy in the USSR. 1990. N21.

Hagenloh 2003 – Hagenloh P. M. “Socially harmful elements” and the Great Terror // Stalinism: New Directions / ed. by S. Fitzpatrick. London: Routledge, 2000. P. 286–308.

Hanson 1968 – Hanson P. The Consumer in the Soviet Economy. London: Macmillan, 1968.

Harrison 1921 – Harrison M. Marooned in Moscow: the Story of an American Woman Imprisoned in Russia. London; print, in U.S.A.: Thornton Butterworth, 1921.

Harrison 1985 – Harrison M. Soviet Planning in Peace and War, 1938–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Hasegawa T. The February Revolution: Petrograd, 1917 // Russia and Eastern Europe of the School of International Studies. Vol. 9. Seattle; London: University of Washington Press, 1981.

Hausler 1935 – Hausler E. Der Kaufmann in der russischen Literatur. Konigsberg: Grafe und Unzer Verlag, 1935.

Hessler 1998 – Hessler J. A Postwar Perestroika? Toward a History of Private Enterprise in the USSR // Slavic Review. 1998. Vol. 53. N 3. P. 516–542.

Hessler 2000 – Hessler J. Cultured Trade: The Stalinist Turn towards Consumerism // Stalinism: New Directions / ed. by Sheila Fitzpatrick. London: Routledge, 2000. P. 182–209.

Hindus 1933 – Hindus M. G. The Great Offensive [on Soviet Russia]. London: Victor Gollancz, 1933.

Hoover 1930 – Hoover С. B. The Fate of the New Economic Policy of the Soviet Union // Economic Journal. 1930. N 40. N 158. P. 184–193.

Hower 1943 – Hower R. M. History of Macys of New York 1858–1919. [S.l.]: Harvard University Press, 1943.

Hubbard 1938 – Hubbard L. Soviet Trade and Distribution. London: Macmillan & Co, 1938.

Hunter 1988 – Hunter H. Soviet Agriculture with or without Collectivization, 1928–1940 II Slavic Review. 1988. Vol. 47. N 2. P. 203–216.

Hunter, Szyrmer 1992 – Hunter H., Szyrmer J. M. Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928–1940. Princeton, NJ.; Oxford: Princeton University Press, 1992.

Huskey 1987 – Huskey E. Vyshinskii, Krylenko, and the Shaping of the Soviet Legal Order // Slavic Review. 1987. Vol. 46. N 3–4. P. 414–428.

Jasny 1949 – Jasny N. The Socialized Agriculture of the USSR. Stanford: Stanford University Press, 1949.

Jasny 1957 – Jasny N. The Soviet 1956 Statistical Handbook: A Commentary. Sydney: Angus & Robertson; East Lansing; [Printed in U.S.A.]: Michigan State University Press, [1957].

Jasny 1961 – Jasny N. Soviet Industrialization, 1928–1952. Chicago: University of Chicago Press, [1961].

Jefferys, Knee 1962 – Jefferys J. B., Knee D. Retailing in Europe: Present structure and future trends. London: Macmillan & Co, 1962.

Jones 2000 – Jones J. W. ‘Tn my opinion this is all a fraud!”: Concrete, Culture, and Class in the “Reconstruction” of Rostov-on-the-Don, 1943–1948. PhD dissertation, University of North Carolina at Chapel Hill, 2000.

Karol 1983 – Karol K. S. Between Two Worlds: The Life of a Young Pole in Russia 1939–1946. New York: Henry Holt Co, 1983.

Katsenelinboigen 1977 – Katsenelinboigen A. Coloured Markets in the Soviet Union // Soviet Studies. 1977. Vol. 29. Iss. 1. P. 62–85.

Kerblay 1968 – Kerblay В. H. Les marches paysans en U.R.S.S. Paris, La Haye: Mouton & Co, 1968.

Kessler 2001 – Kessler G. The Peasant and the Town: Rural-Urban Migration in the Soviet Union, 1929–1940. PhD dissertation, European University Institute, 2001.

Khlevniuk 1998 – Les meecanismes de la «Grande Terreur» des annees 1937–1938 au Turkmenistan // Cahiers du Monde Russe. 1998. Vol. 39. N 1–2. P. 197–208.

Khlevniuk 2003 – Khlevniuk O. The Objectives of the Great Terror, 1937–1938 II Stalinism: New directions I ed. by S. Fitzpatrick. London: Routledge, 2003. P. 82–104.

Koenker, Rosenberg, Suny 1989 – Party, State, and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History I ed. by D. Koenker, W. G. Rosenberg, and R. G. Suny. Bloomington: Indiana University Press, 1989.

Kotkin 1995 – Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley; London: University of California Press, 1995.

Krawchenko 1986 – Krawchenko B. Soviet Ukraine under Nazi Occupation, 1941–1944II Ukraine during World War II: History and its Aftermath: A Symposium / ed. by Y. Boshyk. Edmonton: Canadian Institute of Ukrainian Studies, University of Alberta, 1986.

Kudrey 1938 – Kudrey V. Once a Commissar [Autobiographical reminiscences]. London: Hamish Hamilton, 1938.

Lancaster 1995 – Lancaster B. The Department Store: A Social History. London: Leicester University Press, 1995.

Leach 1993 – Leach W. R. Land of Desire: Merchants, Power, and the Rise of a New American Culture. New York: Pantheon Books, 1993.

Lenoe 1998 – Lenoe M. E. Agitation, Propaganda, and the ‘Stalinizatioh of the Soviet Press, 1922–1930 // The Carl Beck Papers in Russian & East European Studies. 1998. N 1305.

Lewin 1968 – Lewin M. Russian peasants and Soviet power: a Study of Collectivization. London: Allen 8c Unwin, 1968.

Lewin 1974 – Lewin M. “Taking Grain”: Soviet Policies of Agricultural Procurements before the War. New York: Macmillan 1974.

Lewin 1985 – Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York: Pantheon Books, 1985.

Lih 1990 – Lih L. T. Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley; Oxford: University of California Press, 1990.

Lomnitz 1988 – Lomnitz L. A. Informal Exchange Networks in Formal Systems: A Theoretical Model // American Anthropologist. 1988. Vol. 90. N 1. P. 42–55.

Malle 1985 – Malle S. The Economic Organization of War Communism, 1918–1921. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Manning 1993 – Manning R. T. Stalinist Terror: The Soviet Economic Crisis of 1936–1940 and the Great Purges 11 Stalinist Terror: New Perspectives I ed by J. A. Getty and R. T. Manning. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 116–141.

Martin 2001 – Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca; London: Cornell University Press, 2001.

Matthews 1978 – Matthews M. Privilege in the Soviet Union: A Study of Elite Life-Styles under Communism. London: Allen and Unwin, 1978.

McAuley 1991 – McAuley M. Bread and Justice: State and Society in Petrograd, 1917–1922. Oxford: Clarendon, 1991.

McNeal 1977 – McNeal R. H. Trotskyist Interpretations of Stalinism // Stalinism: Essays in Historical Interpretation I ed. by R. C. Tucker. New York: W. W. Norton, [1977]. P. 30–52.

Mizelle 2002 – Mizelle P. C. Battle with Famine: Soviet Relief and the Tatar Republic 1921–1922. University of Virginia, 2002.

Moskoff 1990 – Moskoff W. The Bread of Affliction: Food Supply in the USSR during World War II. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Nove 1964 – Nove A. Economic Rationality and Soviet Politics; or, Was Stalin Really Necessary? New York: Praeger, 1964.

Nove 1969 – Nove A. An Economic History of the U.S.S.R. London: Penguin, 1969.

Nove 1993 – Nove A. Victims of Stalinism: How Many? // Stalinist Terror: New Perspectives I Edited by J. A. Getty and R. Manning. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 261–274.

Orlovsky 1995 – Orlovsky D. T. The Antibureaucratic Campaigns of the 1920s // Reform in Modern Russian History / ed. T. Taranovski. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 290–315.

Patouillet 1912 – Patouillet J. Ostrovski et son theatre de moeurs russes. Paris: Plon-Nourritt et Cie, 1912.

Penner 1998 – Penner DAnn. The Agrarian “Strike” of 1932–1933. Kennan Institute Occasional Papers Series, 1998. N 269.

Pethybridge 1972 – Pethybridge R. The Spread of the Russian Revolution: Essays on 1917. London: Macmillan, 1972.

Pethybridge 1990 – Pethybridge R. One Step Backwards, Two Steps Forward: Soviet Society and Politics in the New Economic Policy. Oxford: Clarendon, 1990.

Ponafidine 1931 – Ponafidine E. C. Russia – My Home: An intimate record of personal experiences before, during and after the Russian Revolution. Indianapolis: Bobbs-Merrill Co, [1931].

Randall 2000 – Randall A. E. ‘Revolutionary Bolshevik Work’: Stakh-anovism in Retail Trade // Russian Review. 2000. Vol. 59. Iss. 3. P. 425–441.

Randall 2000a – Women Workers and the Gendering of Soviet Trade. Неопубликованная работа, представленная на ежегодной конференции Американской ассоциации развития славистики в Денвере, 2000.

Ransome 1919 – Ransome A. Russia in 1919. New York: В. W. Huebsch, 1919.

Rimmel 1997 – Rimmel L. A. Another Kind of Fear: The Kirov Murder and the End of Bread Rationing in Leningrad // Slavic Review. 1997. Vol. 56. N3.P. 481–499.

Robbins 1975 – Robbins R. G. Famine in Russia, 1891–1892: The Imperial Government Responds to a Crisis. N.Y: Columbia U.P., 1975.

Rossman 1997 – Rossman J. J. The Teikovo Cotton Workers’ Strike of April 1932: Class, Gender and Identity Politics in Stalin’s Russia // The Russian Review. 1997. Vol. 56. Iss. 1. P. 44–69.

Ruane 1995 – Ruane C. Clothes Shopping in Imperial Russia: The Development of a Consumer Culture // Journal of Social History. 1995. Vol. 28. N 4. P. 765–782.

Ruble 1981 – Ruble B. A. Soviet Trade Unions: Their Development in the 1970s. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Schulte 1989 – Schulte T. J. The German Army and Nazi Policies in Occupied Russia. Oxford: Berg, 1989.

Schwartz 1921 – Schwartz D. A. The Voice of Russia. New York: E. P. Dutton Co, [1921].

Sharlet 1977 – Sharlet R. Stalinism and Soviet Legal Culture // Stalinism: Essays in Historical Interpretation / ed. by R. C. Tucker. New York: W. W. Norton, [1977]. P. 155–179.

Shearer 1996 – Shearer D. R. Industry, State, and Society in Stalin’s Russia, 1926–1934. Ithaca, N.Y; London: Cornell University Press, 1996.

Shearer 1998 – Shearer D. R. Crime and Social Disorder in Stalin’s Russia: A Reassessment of the Great Retreat and the Origins of Mass Repression // Cahiers du Monde Russe. 1998. Vol. 39. N 1–2. P. 119–148.

Shiokawa 1982 – Shiokawa N. Labor Turnover in the USSR, 1929–1933: A Sectoral Analysis // Annals of the Institute of Social Science. 1982. N 23. P. 65–94.

Siegelbaum 1988 – Siegelbaum L. H. Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935–1941. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Siegelbaum 1992 – Siegelbaum L. H. Soviet State and Society between Revolutions, 1918–1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Smithies 1984 – Smithies E. The Black Economy in England Since 1914. Dublin: Gill and Macmillan, [1984].

Solomon 1996 – Solomon P. H., Jr. Soviet Criminal Justice under Stalin. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Swianiewicz 1965 – Swianiewicz S. Forced labour and Economic Development: an Enquiry into the Experience of Soviet Industrialization. London: Oxford University Press, 1965.

Thurston, Bonwetsch 2000 – The People’s War: Responses to World War II in the Soviet Union I ed. by R. Thurston and B. Bonwetsch. Urbana: University of Illinois Press, 2000.

Timasheff 1946 – Timasheff N. S. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia. New York: E. P. Dutton 8c Co, 1946.

Tyrkova-Williams 1919 – Tyrkova-Williams. Why Soviet Russia is Starving. London: Russian Liberation Committee, 1919.Vann i 1949 – Vanni E. Io, comunista in Russia. Bologna, 1949.

Wadekin 1973 – Wadekin K.-E. The Private Sector in Soviet Agriculture / ed. by G. F. Karcz, trans, by K. Bush. Berkeley: University of California Press, 1973.

Wedel 1992 – The Unplanned Society: Poland during and after Communism / ed., annotated, and with introdiction by J. R. Wedel. New York, N.Y; Oxford: Columbia University Press, 1992.

Welker 1995 – Welker J. Climate and the Soviet Grain Crisis of 1928. PhD Thesis, University of Maryland, 1995.

West 1998 – West S. The Material Promised Land: Advertising’s Modern Agenda in Late Imperial Russia // Russian Review. 1998. Vol. 57. Iss. 3. P. 345–363.

Wheatcroft 1981–1982 – Wheatcroft S. Famine and Factors Affecting Mortality in the USSR: The Demographic Crises of 1914-22 and 1930–1933. Birmingham, 1981–1982 (CREES Discussion Papers. Soviet Industrialization Project Series. N 20–21).

Whitman 1956 – Whitman J. T. The Kolkhoz Market // Soviet Studies. 1956. Vol. 7. N 4. P. 384–408.

Wildt 1986 – Wildt M. Der Traum vom Sattwerden. Hunger und Protest, Schwarzmarkt und Selbsthilfe. Hamburg: VS A-Verlag, 1986.

Wildt 1994 – Wildt M. Am Beginn der “Konsumgesellschaft”: Mangeler-fahrung, Lebenshaltung, Wohlstandshoffnung in Westdeutschland in den funfziger Jahren. Hamburg: Ergebnisse-Verlag, 1994 (Forum Zeitgeschichte. Bd. 3).

Williams 1982 – Williams R. H. Dream Worlds: Mass Consumption In Late Nineteenth-Century France. Berkeley; London: University of California Press, 1982.

Wyka 1992 – Wyka K. The Excluded Economy // The Unplanned Society: Poland during and after Communism / ed., annotated, and with introdiction by J. R. Wedel. New York, N.Y; Oxford: Columbia University Press, 1992. P. 23–61.

Yurovsky 1925 – Yurovsky L. N. Currency Problems and Policy of the Soviet Union. London: Leonard Parsons, 1925.

Zaleski 1971 – Zaleski E. Planning for Economic Growth in the Soviet Union, 1918–1932 / ed. and trans, by M.-C. MacAndrew and G. W. Nutter. Chapel Hill: University of North Carolina Press, [1971].

Zaleski 1971a – Stalinist Planning for Economic Growth, 1933–1952 / ed. and trans, by M.-C. MacAndrew and G. W. Nutter. London: Macmillan, 1980.

Zatlin 1997 – Zatlin J. R. The Vehicle of Desire: The Trabant, the Wartburg, and the End of the GDR // German History. 1997. Vol. 15. N 3. P. 358–381.

Zubkova 1998 – Zubkova E. lu. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957 / ed. and trans, by H. Ragdale. Armonk, N.Y; London: M. E. Sharpe, 1998.

Примечания

1

Наиболее актуальный обзор см. в [Berend 1996].

2

Ряд важных работ, посвященных советской экономике, был создан под покровительством RAND Corporation, исследовательского центра, связанного с ВВС США. См., в частности, [Bergson 1961; Chapman 1963].

3

Среди работ советских исследователей, сформировавших мое понимание развития экономики СССР, могу назвать [Атлас 1969; Турецкий 1959; Малафеев 1964] и несколько исследований С. Г. Струмилина.

4

Учитывая сильные традиции экономической истории в Великобритании и России, неудивительно, что именно британские и российские ученые написали большую часть современных работ по советской экономике. Среди важнейших примеров см. [Davies et al. 1994; Harrison 1921; Зима 1996; Шишкин 1997; Попов 2000]. Работы, особенно относящиеся к вопросу торговли, указаны далее.

5

Из неопубликованной работы Р. У. Дэвиса (R. W. Davies. The Archives and the Stalinist Economy), написанной для проходившей 30–31 октября 2002 года во Флоренции (Италия) конференции «Reappraising the Stalin Era» («Переосмысливая сталинскую эпоху»). Дэвис является автором нескольких работ, оказавших влияние на эту книгу: «Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931–1933» (London, 1996); «The Soviet Economy in Turmoil, 1929–1930» (Cambridge, Mass., 1989); и, совместно с Э. X. Карром, «Foundations of a Planned Economy, 1926–1929» (London, 1969).

6

В особенности см. [Lewin 1985]. Левин работал в Бирмингеме с 1968 по 1978 год.

7

Ср. [Wildt 1986] и [Wyka 1992: 23–61].

8

Это утверждение больше применимо к специализированной литературе, касающейся более поздних реформ. Для рассмотрения советской экономики 1921 года можно обратиться к [Гимпельсон 2000]. О периоде 1931–1932 годов см. [Whitman 1956: 384–404, особ. 387; Davies 1996: особ. 58–64,94-97,201-28]. Для рассмотрения периода 1946–1947 годов см. [Filtzer 1999:1013–1038; особ. 1020–1022; Зима 1996: 51–52; Зубкова 1998: 40–50].

9

Для рассмотрения 1921 года см. [Дмитренко 1986; Дихтяр 1963: 139–152; Атлас 1969: 173–191], по периоду 1931–1932 см. [Атлас 1969: 248–261].

10

Лучше всех на сегодняшний день эту проблему проанализировал В. В. Новожилов в своей работе «Недостаток товаров» [Новожилов 1926: 75–96].

11

Исключение составили 1945–1948 годы, когда финансовые органы и инспектораты торговых и промышленных кооперативов писали доносы на частные магазины и кафе. См. об этом мою статью «А Postwar Perestroika? Toward а History of Private Enterprise in the USSR» [Hessler 1998].

12

Исследование бедности брежневского периода авторства Мервина Мэтьюса (Mervyn Matthews) «Poverty in the Soviet Union» является единственной книгой, целиком посвященной анализу темы бедности, хотя она фигурирует в качестве второстепенной в нескольких работах по социальной истории и социологии. Очевидно, что этот вопрос требует дальнейшего исследования.

13

Это была темой моей докторской диссертации «Culture of Shortages: A social history of Soviet Trade» (Чикагский университет, 1996).

14

Корнай в своей книге «Социалистическая система: политическая экономия коммунизма» считает бюрократизацию важнейшей причиной возникновения дефицита, хотя он также говорит о нем в связи с денежной политикой как мерой определения степени подавления инфляции.

15

Ср. [Sen 1981: 55–57] и [Сорокин 2003].

16

Статус занимал особое место в работах социологов от Торстейна Веблена до постструктуралистов Жана Бодрийяра и Пьера Бурдье. Историки более успешно связывают изменения в потреблении с воображением, см., например, [Campbell 1987; Williams 1982; Leach 1993].

17

Следует отметить, что старая точка зрения в значительной степени была основана на качественном описании, а не на количественном анализе. Ср. [Троцкий 1991] и [Данэм 1990: особ. 3-24].

18

Эми Рэндалл изучала политику включения женщин в сектор розничной торговли в 1931 году, см. ее неопубликованную работу «Women Workers and the Gendering of Soviet Trade», представленную в 2000 году на Ежегодной конференции Американской ассоциации развития славянских исследований (American Association for the Advancement of Slavic Studies) в Денвере. Зная об исследовании Рэндалл на эту тему, я решила не акцентировать внимание на этом аспекте в этой книге.

19

Тема феминизации розничной торговле в США, Великобритании и Западной Европе соответственно рассмотрена в [Benson 1986; Lancaster 1995:171–194; Jefferys, Knee 1962: 19–21].

20

Большая часть ее выводов вошли в недавнюю работу [Осокина 1998]. Теперь эта работа доступна на английском языке под названием «Our Daily Bread: Socialist Distribution and the Art of Survival in Stalins Russia» в переводе Кейт Траншель и Греты Бухер (Армонк, Нью-Йорк, 2000). Среди более ранних работ Осокиной – «Иерархия потребления. О жизни людей в условиях сталинского снабжения» [Осокина 1993]; «За зеркальной дверью Торгсина» [Осокина 1995а]; «Люди и власть в условиях кризиса снабжения 1939–1941 гг.» [Осокина 19956].

21

См. также [Ruane 1995: 765–782; West 1998: 345–363].

22

Об этих сдвигах см. [Christian, Smith 1984: 327–356; Fitzpatrick 1990].

23

Для сравнения, в Саксонии, относительно промышленно развитом регионе Германии, уже в 1895 году на десять тысяч жителей приходилось 637 торговых заведений. Ср. [Denecke, Shaw 1992: 83].

24

См. [Романов 1998: 234–236].

25

Коммерсант. 1917. 4 февраля. См. там же серию обзоров влияния предыдущего года на основные сырьевые рынки, опубликованную в январе.

26

Коммерсант. 1917. 2, 3, 5, 13 и 14 янв., 1, 8 и 13 февр. Спекуляция процветала по всей Европе наряду с регулируемой военной экономикой, ср. [David 1945: 8–9] и [Smithies 1984: 19–37].

27

Коммерсант. 1917. 2, 4, 5, и 17 янв., 1 фев.

28

Там же. 3 янв.

29

Там же. 1 февр.

30

См. [Lih 1990; Кондратьев 1991 [1922]; Malle 1985: 322–395], см. также «Систематический сборник декретов и распоряжений правительства по продовольственному делу» (Нижний Новгород, 1919. Кн. 1. – здесь и далее [Систематический сборник декретов 1919]).

31

Более негативную оценку продовольственной ситуации в феврале см. [Лозинский 1929: 124; Дмитренко 1986: 16].

32

Интересная дискуссия представлена в работе [Pethybridge 1972: 1-56].

33

См. [Wheatcroft 1981–1982]; о Туркестане см. [Победа Октябрьской революции в Узбекистане 1972: 71-280 passim].

34

См., например, ГАРФ. Ф. 303. Оп. 4. Д. 23. Л. 21–22; Д. 24. Л. 133, 177; Д. 23.

Л. 34; Д. 34. Л. 13; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2615. Л. 4-20.

35

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 1. Д.44.Л.44–47.

36

См. также [Дмитренко 1966а: 293, 321 passim].

37

Решающим указом ВЦИКа был указ «О чрезвычайных полномочиях, предоставленных Народному комиссару по продовольствию» [Систематический сборник декретов 1919: 33–34].

38

О пропаганде Рыковым использования частной торговли см. [Фейгельсон 1940: 71; Дмитренко 1966а: 304–305, 311], а также: ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 2. Л. 304,312–314.

39

Красная газета. 1918. 7 дек.

40

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 1296. Л. 8-11.

41

Ср. статью. Федорова «Сухаревка – Красная площадь» в: Известия Народного комиссариата по продовольствию. 1918. № 8. С. 23–27; [Орлов 1918: 353–355] (по существу, плагиат Федорова), а также [Бухарин, Преображенский 1966 [1919]: 323], Экономическая жизнь. 1920. 18 фев.

42

См. также [Harrison 1921:150–157; Chase 1987:26–27; Borrero 2003:171–175].

43

Кооперация. 1919.14июня. Цит. по: [Дмитренко 19666:232; Borrero2003:177].

44

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 415. Л. 9506. О солдатах и рыночной торговле ср. с [McAuley 1991: 282].

45

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 4. Д. 34. Л. 30. См. также: Бюллетень МПК. 1918. 26 июля.

46

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 32–34. См. комментарии Громана в [Труды I Всероссийского съезда Советов народного хозяйства 1918: 433–434], а также [Владимиров 1920: 9-11, 21; Федоров 1918; Крицман 1925: 137–138] и множество отчетов в [Берелович и др. 1998–2000, 1].

47

В декабре 1919 года в Москве насчитывалось 18 000 зарегистрированных частных магазинов, из которых 13 000 предоставляли товары и услуги кустарного производства, а 5000 продавали нераспределяемые продовольственные товары (в том числе с торговых мест и в кафе на рынках). Боевой запал коммунистической партии в 1920 году привел к тому, что к июлю это число сократилось до 3736 торговцев плюс 44 семейных помощника [Дмитренко 1966а: 315; Дмитренко 1986: 166; Труды ЦСУ 8 (7): 32–33].

48

См. также [Труды ЦСУ 8 (1): 16–17, 24–25] и [Труды ЦСУ 30 (1): 34–35].

49

Об этом говорил Р. И. Вайсберг [Вайсберг 1925: 36]. См. также: ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 414. Л. 39–40; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 8-10.

50

См., например, [Хазиев 1989: 85–87]. Подобное было также зафиксировано на Урале, в Минске, Харькове и Баку; ср. РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 8-10, 32–34; Д. 2458.

51

См. также [Borrero 2003: 185].

52

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 8-10, 32–34; Д. 2368. См. также [Ackerman 1919: 46; Давыдов 1994: 45].

53

См. [Browder, Kerensky 1961,2: 703; Систематический сборник декретов 1919: 122–123].

54

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 414. Л. 1506; Д. 415. Л. 9506; РГАСПИ, Ф. 5. On. 1. Д. 2618. Л. 8-10, 32–34.

55

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 37. Л. 34; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2615. Л. 4-20.

56

Красная газета. 1920.25 дек. См. также: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 32–34; [Schwartz 1921: 127–128].

57

Краткое изложение рассказов путешественников о русских купцах с 1571 года по середину XIX века см. у [Patouillet 1912: 99-100].

58

См. [Катков 1967: 249–250; Hasegawa 1981: 198–202; Буджалов 1987:103–104; Figes 1996: 307]. О накопительстве зерна см. [Кабо 1928: 149–156].

59

Дневник Алексея Васильевича (Алексиса) Бабина не переведен полностью, однако большая часть записей за 1917 и начало 1918 года приводятся в [Бабин 1990]. – Примеч. ред.

60

Мемуары, в которых цитируются услышанные в очередях народные мнения: [Beatty 1918: 316–320; Dukes 1922: 45].

61

См. [Фейгельсон 1940:73–75; Давыдов 1994:49–50; Lih 1990:169–171; McAuley 1991: 299–304]. См. также [Васильев 1918: 7–8; Владимиров 1920: 12; Ленин 1958–1965, 36: 407; Орлов 1918: 68–69; Орлов 1920; Brower 1989: 77].

62

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 55. Л. 4–6, 31; Д. 56. Л. 1.

63

Там же. Л. 5. Д. 63. Л. 21; Д. 83. Л. 4-11.

64

Дети и молодежь играли активную роль на черном рынке, если судить по количеству арестов несовершеннолетних за спекуляцию, карманные кражи и преступления с продовольственными карточками. Ср. с [Труды ЦСУ 8 (2): 95].

65

См. [Дихтяр 1961: 131; Brower 1989; Figes 1996: 608–609].

66

Ср. Красная газета. 1920. 15 мая.

67

Цит. по: [Brower 1989: 69].

68

С точки зрения доходов в денежном выражении роль рыночных продаж была бы гораздо выше, особенно в 1920 году. Общие показатели доходов включали в себя стоимость продуктов питания и других товаров, полученных в натуральной форме.

69

О железнодорожниках [Argenbrigh 1993: 506–527; Кондурушкин 1927: 9]; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 415,46–47; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 8-10,32–34.

70

Статистика труда. 1919. № 1–4. С. 1–5.

71

См. [Кабо 1926; Дружин и др. 1958].

72

Статистика труда. 1919. № 5–7. С. 40. См. также [Струмилин 1923: 31].

73

В качестве оговорки следует отметить, что в исследованиях бюджетов домохозяйств жителей Москвы и Петрограда за 1918 год наблюдалось увеличение расходов на «культуру» (газеты и книги). Население этих городов ожидаемо стало более политизированным во время революции, чем в провинции.

74

См. также [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 27].

75

Бюллетень московского продовольственного комитета. 1918. 16 июля. См. также [Федоров 1918: 23; Фейгельсон 1940: 77].

76

См. также [Дихтяр 1961: 139; Дмитренко 1986: 162].

77

Для ознакомления с понятиями «спекуляция» и «кулак» как ключевыми концепциями в большевистской риторике времен Гражданской войны см. [Lih 1990: гл. 6; McAuley 1991: 282].

78

В частности, см. [Ленин 1958–1965, 36: 74].

79

В обширной научной литературе советской эпохи был отслежен процесс, в ходе которого потребительские кооперативы стали ядром социалистического распределения в 1918–1919 годах. Эти исследования, хотя и были обусловлены идеологическим контекстом, стали результатом проработки колоссального объема первоисточников, и их авторы достигли консенсуса по многим важным вопросам. Я опираюсь на следующие работы – [Морозов 1969; Chambre et al. 1969; Кабанов 1973; Дмитренко и др. 1978; Файн 1994; Кабанов 1996].

80

Ср. с [Кабанов 1973: 210–211, 220, 256; Chambre et al. 1969: 29].

81

См., например, Кооперативная жизнь. 1921. № 1.15 дек.: 6; Союз потребителей. 1904. № 1: 12–13, 2: 53–56; 1908. № 2: 2 и № 5: 86; 1912. № 2: 51–54.

82

Дореволюционные кооперативы допускали, чтобы любой мог подать заявку на вступление, которая подлежала утверждению общим собранием кооператива. Этот орган ежегодно выбирал правление и посылал делегатов в губернский союз потребительских обществ [Chambre et al. 1969: 14–16; Морозов 1969: 6-12, 36–50].

83

«О потребительских кооперативных организациях» в [Систематический сборник декретов 1919: 158–159]. О проекте декрета Ленина см. [Кабанов 1973: 139–142; Дмитренко и др. 1978: 64–66].

84

Центросоюз уже занимался значительной частью нормированного распределения в большинстве губерний к осени 1918 г.; ср. [Дмитренко и др. 1978: 84]. Декрет от 16 марта 1919 г. см. в [Собрание узаконений 1917–1924 (1919), 17: 191]. Он является предметом широких дискуссий во всех вышеперечисленных книгах.

85

Распространенная практика. Ср. с [Макерова 1928: 107].

86

См. доклад В. П. Милютина о кооперативах в [Труды I Всероссийского съезда Советов народного хозяйства 1918:436–441; Chambre et al. 1969:19–28; Дмитренко и др. 1978: 83, 94–97, 107–108, 114–115].

87

Бюллетень МПК. 1918.24июля. См. также [Dukes 1922:45; Ransome 1919:26].

88

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 56. Д. 30. Л. 8. Можно практически с полной уверенностью сказать, что после издания этого распоряжения ВЦИК, Компрод и Центросоюз наводнили подобные прошения, однако мной они обнаружены не были.

89

Правда. 1922.11 янв. См. также [Ленин 1958–1965,43:242–244; Аксельрод 1982].

90

Ср. с [Ленин 1958–1965, 36: 161].

91

См., например: Продовольственное дело. 1918.29 сент. («Тейлоризм и потребление»); Экономическая жизнь. 1919.15 февр. («Замкнутый круг»); Известия Народного комиссариата по продовольствию. 1919. № 3–6. С. 26–27 («Вопросы распределения»); С. 27–28 («Натурализация заработной платы»).

92

Бюллетень МПК. 1918. 21 авг. См. также [Carr 1952, 2: 232; Дихтяр 1961: 124; McAuley 1991:287].

93

Продовольственное дело. 1918. № 26. 4 авг.; Бюллетень МПК. 1918. 16 июля. См. также [Шмит 1918: 2–3].

94

Красная газета. 1920. 17 дек.

95

Красная газета. 1920. 19 дек.

96

Еще 10 % городских жителей составляли дети, которые имели доступ к бесплатному завтраку в школе.

97

См. также воспоминания Лидии Шатуновской: [Шатуновская 1982: 39–42].

98

Предприятия активно выступали за предоставление железнодорожных вагонов для этой цели; многие подобные разрешения есть в архивах ВЦИК, см., например: ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 19. Л. 112.

99

ГАКО.Ф. Р-367. Оп. 1. Д.9.Л. 12.

100

Там же. Л. 18.

101

См. также: ГАРФ. Ф. 4737. Дела Комиссии при СНК по по улучшению быта ученых (учреждена в 1921 г.).

102

Например, см. ГАРФ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 37. Л. 2. Подборку разведсводок о влиянии продовольственного снабжения на общественные настроения см. в [Берелович и др. 1998–2000] или сводки в: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2615–2618.

103

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 414. Л. 1а.

104

О дополнительных льготах для специалистов см. [Matthews 1978: 61–67;

Протоколы Президиума ВСНХ 1991–1993, 2: 25, 29, 132, 154, 182, 193]. Попытки избавить жизнь партийных и государственных лидеров от проблем наиболее очевидно проявились при обсуждении здравоохранения, например, см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 317. Л. 20.

105

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 295. Л. 57.

106

Необъяснимым образом особое продовольственное снабжение для центральных чиновников различалось в разных органах (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 317. Л. 10–12).

107

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 295. Л. 57.

108

Бюллетень МПК. 1918. 24 и 27 июля; [Готье 1997:457] (Готье был в «академическом списке» на продовольствие и неожиданно получил норму выдачи одежды в феврале 1921 года).

109

Нежелание крестьян продавать зерно по фиксированным ценам было общеизвестно, однако в июле 1918 года компрод Цюрупа сделал замечание, которое ставит под сомнение заявление о том, что крестьяне мошенничали по отношению к государству: «Из многих инцидентов, что до нас дошли, мы убедились, что мера, на которую мы так надеялись, – в частности, товарообмен – не оказалась полезной. В нашем опыте было много случаев, когда крестьяне, видя, что товаров нет, объявляли: “Без товаров мы не отдадим [наше зерно]”» (см.: ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 4. Д. 9. Л. 54).

110

Об эволюции концепции «смычки», или союза с крестьянами-бедняками, см. [Lewin 1968].

111

Еще менее удивительно, что на II Всероссийском продовольственном совещании (оно проходило с 30 декабря 1920 по 6 января 1921 года) была признана «бесплодность поиска эквивалента», и был сделан вывод о том, что «единственным возможным методом» изъятия зерна нужно считать «принуждение» [Три года борьбы с голодом 1920: 13–14].

112

См. также: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 260. Л. 4–7.

113

ГАКО. об. Ф. Р-367. Д. 25. Л. 14.

114

См. также [Удинцев 1923: 158–159; Атлас 1969: 180–181].

115

См. также [Дмитренко 1971: 43–49].

116

Анализ ситуации см. в [Отчет Харьковского губэкосо 1922: 20].

117

Обзор политики в отношении цен во время Гражданской войны см. в [Дьяченко, Ровинский 1939: 1-32; Малафеев 1964: 18–28; Атлас 1969: 93-150].

118

См. также [Атлас 1969: 95].

119

См. также [Милютин 1918: 34–39].

120

Экономист 3. В. Атлас, выступавший за допустимую опору на рыночные силы при нормальных обстоятельствах, подхватил эти настроения в своей содержательной работе по истории советской денежной политики: «Переход от добровольного к обязательному товарообмену в указанных условиях был объективно необходим, так как товарный обмен по складывающимся на рынке ценам был неэквивалентным» [Атлас 1969: 98].

121

Критику Милютина см. в [Атлас 1969: 136].

122

Кажется, что эта фиксация на «объективных факторах» в формировании цен была устойчивой чертой советской экономической мысли. Как однажды указал Алек Ноув, ссылаясь на статью 1957 года в журнале «Народное хозяйство»: «Даже оригинальные и критически настроенные мыслители, такие как Струмилин, уходят в сторону и рекомендуют некий критерий для поддержания цен, совершенно не связанный с меняющейся структурой спроса» [Nove 1964: 60].

123

См. также [Carr 1952,2:260–268; Davies 1958:26–29,38-45] – оба рассматривали антиденежную риторику как способ представить экономическую проблему в позитивном свете.

124

Письмо Роховича от 27 июня 1921 года см. в: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 260.

Л. 9; другие письма и сведения о карьерных перемещениях см.: Д. 233.

125

Это противоречие широко обсуждалось в литературе. Среди хороших работ наэту тему см. [Orlovsky 1995: 290–311; Гимпельсон 2000: 373–392].

126

Пятаков выступил с этим предложением 26 октября на заседании Госплана, посвященном ценовой политике: «…вообще говоря, регулирование цен тем путем, которым мы идем, оно и невозможно, и не нужно, и вредно. Поэтому комиссии цен создавать не нужно и ее следует упразднить в том виде, в каком она есть» [Протоколы президиума Госплана за 1921–1922 годы 1979, 2 (2): 118].

127

Малафеев приписывает эту идею Н. Д. Кондратьеву, см. [Малафеев 1964: 36].

Со взглядами ряда ведущих представителей власти на проблему «ценовых ножниц» можно кратко ознакомиться в конспектах дискуссий, проводившихся в комиссии цен при Комвнуторге, см. в: Экономическая жизнь. 1923. 7 сент., 27 сент.; и в серии интервью под заголовком «Почему дорожают промышленные изделия?» (Там же. 12–25 сент.).

128

Предложено Тамариным, членом специального комитета, посвященного «вопросу ценовых ножниц», см.: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 309.

129

Похожий вывод см. в [Gregory 1994: 94–97]. Подробную дискуссию о кризисе «ценовых ножниц» см. в [Carr 1954: 3-154].

130

ГАКО. об. Ф. Р-192. Оп. 1. Д. 55. Л. 115; см. также [Дудукалов 1978: 53–57;

Fitzpatrick 1986: 197]. По словам одного фельетониста, опубликованным в «Красной газете» (14 января 1924 года), финансовый департамент Петрограда заявлял, что в 1923 году в Северной столице насчитывалось не менее сорока тысяч «агентов и посредников».

131

Товарные биржи появились в большинстве крупных городов в 1922 году; см. [Устинов 1925: 71–78]. О договорах между промышленными предприятиями государственного сектора и потребительскими кооперативами см.: Экономическая жизнь. 1923. 11 сент.

132

См. также: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 2228. Л. 116–121.

133

О деле Пляцкого см. [Кондурушкин 1927:70–71]. Информацию об осуждении Пляцкого см. в: Красная газета. 1927. 12 янв.

134

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 419. Л. 26–29. Для справки, Е. Г. Гимпельсон утверждает, что к 1923 году было арестовано колоссальное число (40 %) всех владельцев частных промышленных предприятий [Гимпельсон 2000:35–36]. Ленин одобрял использование показательных процессов и жестких карательных санкций в экономической сфере; цитаты см. в [Шишкин 1997: 188–189].

135

В 1923 году на эту тему писали и Л. Д. Троцкий, и Е. А. Преображенский. См. [Троцкий 1924: особ. 24, 45; Преображенский 1923: 105–107].

136

Ср. с [Ряузов, Тительбаум 1968: 346–347].

137

О хозрасчете см. [Морозов 1969: 177–178; Pethybridge 1990: 29]. О подозрениях крестьян относительно потребительских кооперативов с 1919 по 1921 год см. [Фрумкин 1921: 21].

138

Добровольное членство со взносами и акциями было восстановлено в декабре 1923 года. Данные см. [Макерова 1928: ПО; Труды ЦСУ, 8 (5): 262–290; Советская торговля. Статистический сборник 1956: 15], а также: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 2228. Л. 85–87.

139

Большинство ЕПО после 1924 года были переименованы в ЦРК – центральные рабочие кооперативы.

140

Последняя цифра относится к лишь к тем частям Российской империи, которые теперь находились под контролем советской власти, см.: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 958. Л. 182; Д. 2228. Л. 83.

141

Данные за 1923 год см. [Дмитренко 1971: 207]; за 1926 год – ГАРФ. Ф. 5446.

Оп. 55. Д. 958. Л. 182; [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 138–140].

142

См. также [Стецкий 1924: 45–59].

143

См. особенно: Экономическая жизнь. 1923. 11 сент.; 10 окт., а также серию статей, посвященных «неделе кооперации», опубликованную в начале ноября 1923 года.

144

ГА Одесской обл. Ф. 1217. Оп. 1. Д. 117. Л. 80–81 (1925).

145

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 958. Л. 182; Д. 2709. Л. 57; ГАРО. Ф. Р-787. On. 1.

Д. 50. Л. 54.

146

В начале 1923 года в Никольской волости 75 % кооперативных продаж оплачивались зерном, а не деньгами; также в зерне номинировались взносы [Яковлев 1923: 43–44, 53]. Что касается страны в целом, торговый отдел Рабкрина подсчитал, что в начале 1924 года 50 % сельских трансакций были безденежными (ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2549. Л. 5). О финансовом положении кооперативов ср. с: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 903. Л. 13, 29–33.

147

О задержках в социалистическом распределении см. [Трифонов 1969: 236].

148

Краткое изложение доклада Рабкрина о сельских кооперативах см. в: Экономическая жизнь. 1923. 11 дек. Многие документы 1920-х годов оставляют ощущение, что сельскими кооперативами руководили кулаки, например, см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 319. Л. 27–31.

149

Посетивший в 1927 году Россию иностранец утверждал, что для открытия кооперативного магазина было достаточно иметь кузена, дядю или двух и пару других родственников, но этот автор кажется ненадежным [Greenwall 1929: 26]. См. также [Ларин 1927: 113–122; Фабричный 1930: 38–40], ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2521. Л. 91–93.

150

См. также [Ленин 1958–1965, 43: 226–227; Дмитренко и др. 1978: 188–189].

151

Кооперативные курсы были естественным продолжением кратких курсов, предлагаемых Компродом и ВСНХ во время Гражданской войны (ср. с [Три года борьбы с голодом 1920: 7]). В 1920-х годах в Коммунистическом университете им. Свердлова была кафедра, посвященная кооперативам, а Центросоюз и Центральный комитет предоставляли обучение кооперативному управлению.

152

ГА Одесской обл. Ф. 1217. Оп. 1. Д. 106. Л. 23–26. Успех одесского отделения «Ларька» сыграл роль в необычном укреплении местного социалистического сектора; ср. [Труды ЦСУ 8 (7): 282–283]. Критику «Ларька» см. в: ГАРФ. Ф. 374. On. 28s. Д. 2523. Л. 48–50.

153

ГАКО. Ф. Р-192. Оп. 1. Д. 57. Л. 1, 20; Д. 68. Л. 7–8 (1922).

154

Там же. Д. 68. Л. 3–8; Д. 57. Л. 17; Д. 79. Л. 23.

155

На тот момент Гольцман входил в коллегию Рабкрина.

156

См. также [Schapiro 1959: 267–308; Erlich 1967].

157

Лучшей отдельной работой по этому вопросу на английском языке является [Ball 1987]. См. также [Carr 1952,2:331–344; Carr 1954:3-152 и в разных частях книги; Carr 1958–1964, 1: 420–441; Струмилин 1958: 687–722; Дихтяр 1961: 141–253; Дмитренко 1971: 131–190; Banerji 1997].

158

Дополнительную информацию о том, как я сформировала базу данных из ненумерованных файлов в РГАЭ. Ф. 7624, см. онлайн-дополнение Appendix В: Kredit-biuro and the NEP database на моем сайте URL: https://darkwing.uoregon.edu/~hessler/appendix/Kreditburo.htm (дата обращения: 01.12.2021).

159

Весной и летом 1921 года произошел резкий наплыв мешочников в города, и многие исследователи приписывали этот факт ситуации в «голодающих регионах». Ср. с [Крон 1923,1:175–176; Берелович и др. 1998–2000,1:412–414, 416, 444, 453, 463, 470, 473], а также: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2620. Л. 3.

160

Экономическая жизнь. 1921. 21 дек.

161

Там же. 1922. 27 апр.

162

Цит. по: [Крон 1926: 175].

163

Красная газета. 1923. 23 янв.; [Малафеев 1965: 37–38].

164

Ср. с комментариями Ф. С. Дзержинского 1925 года, процитированными в [Гимпельсон 2000: 219].

165

Архив по хранению страховых фондов (Ялуторовск). Ф. 5248. Оп. 1. Д. 1.

Л. 50. Выражаю большую благодарность Гольфо Алексопулос за возможность ознакомиться с этим документом.

166

[Струмилин 1958: 712–718; Ball 1987: 30–31, 44–45, 68–69], ГАРФ. Ф. 5446.

Оп. 55. Д. 540. Л. 1–3.

167

Самые низкие задокументированные доходы имели место в городке рядом с Ленинградом, где Зельман Яковлевич Быховский (Kb/SZ-19/Bykhovsky) предлагал ассортимент товаров на общую сумму всего 25 рублей, и в киргизском городе Токмак, где за месяц Мир Умар Адилов (Kb/Uz-18/Adilov) продавал товаров на 150 рублей. У обоих были патенты 2-го разряда. Среди других примеров торговцев 2-го разряда, которых описывали как «совершенно не имеющих ресурсов» и чья выручка в годы после денежной реформы составляла менее 700 рублей в месяц: Kb/U-157/ Khmel’nitskii; Kb/U-152/ Tarasenko; Kb/U-140/Sidorenko; Kb/U-134/Podzolkin; Kb/U-120/Markov; Kb/ U107/Leibel’; Kb/U-105/Kulik; Kb/SZ/Riskin; Kb/SZ/Baldin

168

Например: Kb/SZ-80/Raichik; Kb/U-147/Transkii and Buianski.

169

Евреи были самой большой этнической группой, представленной в торговле: в этом секторе было занято 17 % экономически активных представителей еврейского населения, по сравнению с 1 % экономически активного населения в целом, – а также в кустарном производстве, на государственной службе и в свободных профессиях [Миндлин 1929: 5-31].

170

См. [Banerji 1997: 73–86].

171

Например, Kb/SZ-21/Blokh (10/23); Kb/U-79/Dizhur (2/24); Kb/SZ-10/Baldin (10/24); Kb/SZ-59 /RumiantsevSA (6/25); Kb/SZ-81/Rubiazheva (9/25); Kb/SZ-4/ Abramovich (10/26); Kb/Uz-48/IbragimovMI (9/27); Kb/U-12/Amkhanitskii (10/29).

172

Kb/Uz-33/Erusalimskii.

173

Например, Kb/Uz-40/Zakirdzhanov; Kb/Uz-6/Abdugaliamov; Kkb/Uz-П/ Arustamov; Kb/Uz-19/Abduzhalidov и Kb/Uz/Aminov.

174

Kb/U-90/Kogan. Среди примеров подобных случаев: Kb/U-176/Shtern (вино) и Kb/U-139/Stanislavskii (папиросная бумага).

175

Например (помимо прочих), Kb/SZ/Rozen, Kb/SZ-26/Berezin and Chudakov, Kb/SZ-26/ Rukin, Kb/SZ/Rulev, Kb/SZ-24/Binevich, Kb/Uz-22/Breslavets, Kb/Uz/ Islamov, Kb/U-32/Rivkin, Kb/U-4/Al’tmanKhF и Kb/U-47/Briskin.

176

Например, Kb/U-106/Landa; Kb/SZ-43/Nevel’son; Kb/SZ-37/Burin.

177

Kb/SZ/Rozovskii. Магазин деликатесов купцов Елисеевых в итоге был прибран к рукам торговым учреждением сталинского периода в качестве флагманского магазина, см. пятую главу. «Негласное» партнерство включало: КЬ/ SZ-21/Blokh; Kb/SZ-30/Bezprozvannaia; Kb/SZ-38/Burdeinyi; Kb/SZ/Rukin; Kb/U-6/Apriamov; Kb/U-125/Medvedkovskaia, Spivakov.

178

26 компаний из моей базы данных являлись партнерствами братьев (плюс одно партнерство сестер).

179

Kb/U-150/Tarlovskii and Leonov; Kb/U-179/Shpolianskii, Liberman, and Kleiman.

180

Kb/U-60/Gamerman. Среди других случаев постепенной консолидации торговли 1-го и 2-го разрядов: Kb/SZ-33/BarenbaumRE; Kb/SZ/RumiantsevVM; Kb/U-30/BeilinIV; Kb/U-110/Levish; Kb/U-87/Kalantyrskii; Kb/U-174/Shul’man; Kb/U-163/Khaikin; и Kb/ U-168/Khinkis.

181

Например, Kb/SZ-29/Bezprozvannyi, Kb/SZ/Rozovskii и Kb/U-71/Gurevich.

182

Общие сведения о них см. в [Ball 1987: 15–30; Banerji 1997: 40–44; Carr 1952, 2: 331–337].

183

Цит. по [Ленин 1958–1965, 43: 329]. Подробнее о решении о запрете торговли госслужащим, представителям снабжения и военнослужащим от декабря 1922 г. см. [Ball 1987: 114–115]; о Гражданском кодексе и общественном доверии см. [Там же: 23], а также [Banerji 1997: 45–46]. Для ознакомления со снабженным комментариями полным сборником законов, регулирующих частные предприятия, см. [Канторович 1925: особ. 25–40].

184

Красная газета. 1924. 9 фев. См. также [Кондурушкин 1927: 110 и далее;

Трифонов 1969: 174–176].

185

Красная газета. 1924. 12 фев.; [Ball 1987: 28–30, 53–54; Banerji 1997: 59–72].

186

Красная газета. 1924. 13 мая.

187

Там же. 1924. 30 апр.

188

[Banerji 1997:106–107] (1921–1927); ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1585. Л. 43 (1927–1928).

189

Банерджи отнес начало примирительной «новой торговой политики» к марту 1925 года [Там же: 51–54], однако предшествующие исследователи считали, что это произошло восемью месяцами ранее (см., например, [Гольберт 1925; Загорский 1927: 127–129]).

190

См., например: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 958. Л. 178–179.

191

Данные налоговой статистики за 1924/1925 год см. в [Падучев 1926: 32–33;

Струмилин 1958: 704–706]. Мелкие лавочники 2-го и 3-го разрядов платили самую низкую ставку в 21 %, в то время как торговые патенты более высоких категорий обязывали торговцев платить от 26 до 29 %. Торговцы первой категории платили самые высокие налоги, учитывая размер фиксированных налогов и пошлин. По подсчетам Струмилина, в 1924/1925 году государству отходило фактически 32 % от их заработка. Об эволюции налоговой политики в СССР см. [Ball 1987: 28–30, 53–54, 68–69; Banerji 1997: 59–72].

192

ГАРО. Ф. Р-787. Оп. 1. Д. 48. Л. 1,4.

193

Значимость работы домохозяек, дочерей и домашней прислуги для рабочих домохозяйств явно обозначена в [Кабо 1928: особ. 50, 58, 89, 101].

194

ГАРО. Ф. Р-787. Оп. 1. Д. 25. Л. 1–6; Д. 50. Л. 69.

195

Аресты в конце 1923/1924 финансового года упоминаются в Kb/U-43/

Bernshtein; Kb/SZ/Rozenoer; Kb/ SZ-90/Troshin. Изменения в разрядах патентов, торговых помещениях и объеме выручки, в частности, объяснялись налоговыми ставками в файлах: Kb/SZ/Rogovskii; Kb/U-47/Briskin; Kb/U-156/ Barbaumov.

196

См., например, [Viollis 1929: 38].

197

Красная газета. 1923. 14 февр.; 1924. 3 янв.

198

Kb/U-86/Kaliadin; Kb/SZ-93/Portnov.

199

Kb/SZ-60/«Rumiantsev & Со»; Kb/SZ-92/Temkina.

200

Стоит оговориться, что многие семьи в городах и в сельской местности ограничивали затраты на одежду и самостоятельно шили себе рубашки, белье, платья и особенно детскую одежду

201

В сентябре 1923 года трест «Петроодежда» открыл «модное отелье» (Красная газета. 1923. 24 сент.). Сведения об одежде массового потребления как сферы деятельности в рамках частной торговли см. в [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 46].

202

Kb/SZ-14/Borushek; Kb/SZ-29/Bezprozvannyi.

203

Kb/U-125/Medvedkovskaia; Kb/U-75/Koshelevskii; Kb/U/Kagan; Kb/SZ-41/ Beloritskii и Kb/U-21/Beirak.

204

Этому описанию соответствуют примерно 60 из 304 торговцев в моей базе данных.

205

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 293. Л. 1, 20.

206

Kb/Uz-42/Ismailov; Kb/Uz-10/Akbaraev; Kb/U-137/Smolianskii; Kb/U-69/ Gel’brukh; Kb/U-61/Gershanovich; Kb/U-59/Povodator; Kb/U-51/Vykhodets; Kb/U-34/Bokhonskaia; Kb/U-15/Angelov; Kb/U/Riskin.

207

Это было отмечено в ходе переписи 1926 года, например, в Украине, где от 70 до 78 % частных торговцев, в зависимости от категории патента, были евреями, но при этом евреи владели примерно половиной питейных заведений и мест общепита [Всесоюзная перепись населения 1926,18: 360–368; 28:100–103].

208

В небольших городах и деревнях не были редкостью пивные, кафе и трактиры, которые организовывались прямо у владельцев дома. См.: Kb/U-152/ Tarasenko; Kb/U-3/Al’tman.

209

Kb/U-171/Shengof.

210

Kb/U-146/Svirena (в реальности этот ларек с едой на сельской станции был поразительно неприбыльным); Kb/U-123/Mikhnovskie; Kb/SZ-91 /Tarakanov.

211

Kb/SZ-57/Rumiantsev. Среди закрывшихся пекарен и бакалейных лавок: КЬ/ SZ-51/ Narkevich; Kb/SZ-28 /Bagrachev; Kb/SZ-40/Belosel’skii.

212

Kb/SZ-31/Bardysheva; Kb/SZ-47/Nazarov; Kb/U-6/Apriamov; Kb/Uz-17/ Aspiiants; Kb/Uz-28/Bagiev; Kb/U-176/Shtern; Umanskii; Kb/U/Rumiantsev Bros.; Kb/U-47/Briskin и др.

213

До войны бакинские рабочие питались лучше московских. Примеч. ред.

214

Красная газета. 1924. 4 мар.

215

Информацию о целевой аудитории различных газет см. в [Lenoe 1998: 19].

216

См. также [Кабо 1928], где в разделе «Очерки рабочего быта» предложена подобная точка зрения. Что касается правовой базы, продажу водки легализовали в два этапа, а продажа 80-градусной водки возобновилась лишь в конце 1925 года, ср. [Бюджеты рабочих и служащих 1929: 80].

217

Многие историки торговли отмечали подобные тенденции в Западной Европе и Соединенных Штатах. См., например, [Jeffreys, Knee 1962: особенно 49–71; Jefferys 1965; Benson, Shaw 1992].

218

Ярый интерес к многоукладности, вероятно, был следствием попыток партийных лидеров показать актуальность советского революционного опыта для третьего мира. Ср. с [Суслов 1974: 579].

219

Среди традиционных оценок этих событий: [Nove 1960: 17–39; Nove 1969: 126–214; Carr, Davies 1969,1; Davies 1980; Lewin 1985; Davies 1989]. Некоторые из недавних работ, внесших значимый вклад в эти исследования, [Shearer 1996; Осокина 1998; Гимпельсон 2000].

220

Информацию о швейных машинках см. [Струмилин 1926: 12–13, 39–45, 84; Кабо 1928: 183; Бюджеты рабочих и служащих 1929: 48, 50].

221

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 958. Л. 35–36,100,225; Д. 2537. Л. 46–47; [Фабричный 1930: 30–32].

222

См. также [Гриндер 1925:35–45; Макаров 1925:101–107; Попов 1927:136–156].

223

Ср. с [Ларин 1927; Кондурушкин 1927; Колесников 1928; Фабричный 1930].

224

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2523. Л. 47–48.

225

Kb/U-48/Vertgeim, Zhuravlivker; Kb/U-141/Serebrier, Kaminer; Kb/U-115/Lipes; Kb/U-162/Khalfin; Kb/U-167/Khasin; Kb/U-95/Kirievskii.

226

ГАРФ. Ф. 5446. On. 55. Д. 1941. Л. 4.

227

Примерно в первые месяцы 1928 года начались аресты в рамках операции ОГПУ, направленной в основном против торговцев кожей и зерном (см. далее). Ко 2 апреля был арестован 631 частный торговец текстилем [Трагедия советской деревни 1999–2000, 1: 231]. Судя по всему, аресты на этом не закончились, см.: Красная газета 1929. 8 авг.

228

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1941. Л. 2–4.

229

Там же.

230

О «паразитарном» потреблении нэпманов см. [Беленко 1926: 44–61].

231

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 293. Л. 1; [Banerji 1997: 111].

232

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1831. Л. 57.

233

Сталин называл эти соглашения «новыми массовыми формами торговли», см. [Нейман 1935: 149]. Об аннулировании договоров в кожевенной промышленности см. [Морозов 1960: 60–61]. О концепции заготовок см. [Lewin 1974: 142–177].

234

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2523. Л. 54–58.

235

Описание этого случая см. в [Щетинов 1989: 33; Осокина 1998: 55]. Список арестованных торговцев кожей на 30 апреля 1928 года см. [Берелович и др. 1998–2000,2:1035–1036]. Сравнение со справкой экономического управления ОГПУ от 2 апреля по «массовым операциям» против «спекулятивных элементов» [Трагедия советской деревни 1999–2000,1:231] показывает, что 40 % арестов торговцев кожей произошли в апреле, поэтому цифры, фигурирующие в списке от 30 апреля, могут не отражать полной картины.

236

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1584. Л. 125.

237

На самом деле Веприцкая, секретарь Рыкова, не знала наверняка, был ли он согласен с проведением операции, но сделала такой вывод, так как инициатива была воплощена в жизнь. Изначально он колебался, отложив принятие решения до своего возвращения из поездки [Там же: 126].

238

Анастас Микоян особенно выделил подобное отношение со стороны Сталина, см. [Микоян 1999: 466–467].

239

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28с. Д. 3111. Л. 166–168.

240

Там же. Л. 162–164, 166–168.

241

Там же. Л. 166–168.

242

Там же. Л. 142–147.

243

Там же.

244

Там же. Л. 166–168.

245

Там же. Л. 142–147.

246

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1941. Л. 2–3.

247

Там же. Л. 4; Д. 1585; Д. 1584; Ф. 374. Оп. 28. Д. 3862. Л. 35–42. Также ср.

[Всесоюзная перепись населения 1926 года, 26: 6-17; 34: 4–7; 18: 360–387; 19: 384–410].

248

См. онлайн-приложение Appendix D. Household Budget Data and Consumption Trends: ULR: https://darkwing.uoregon.edu/~hessler/appendix/budgets.htm (дата обращения: 01.12.2021).

249

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3862. Л. 10–14.

250

Там же. Л. 13–16. Эта исключительно малая доля почти достоверно отражала временное вытеснение уличной торговли из столицы. Закрытие нескольких рынков Москвы зимой 1929/1930 года было отмечено несколькими зарубежными наблюдателями, о чем см. далее.

251

Там же.

252

Там же. Л. 11–12; Д. 3869. Л. 1; см. также [Neiman 1935: 238; Davies, Khlevniuk 1999: 561–562].

253

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1973. Л. 18, 120, 122.

254

Там же. Л. 125.

255

Там же. Д. 1831. Л. 8; см. также [Martin 2001: 153–154].

256

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1973. Л. 25.

257

Это были основные темы в директивах партии с 1928 по 1931 год, см., например, [Савельев, Поскребышев 1931: 701–703, 803–805]. В течение следующего десятилетия эти аргументы механически повторялись в газетных статьях, когда речь шла об очередях, например: Молот. 1933. 11 янв.; Снабжение, кооперация, торговля. 1932.20 нояб.; 1933.17 окт.; Советская торговля. 1940. 26 янв.

258

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. НЗв. Л. 225–233.

259

См. ГАРФ. Ф. 1065.

260

См. также [Jasny 1949: 231].

261

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 87. Д. 199. Л. 40–43, 75–79.

262

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1584. Л. 87–91. (Далее все цитаты приведены из этого источника.)

263

Во время написания этой книги (октябрь 2000 года) президент Клинтон распорядился изъять 30 миллионов баррелей сырой нефти из Стратегического нефтяного резерва США в надежде снизить цены. Судя по всему, припасание ресурсов продолжает пользоваться спросом!

264

Размеры этих особых фондов стали предметом широких дискуссий; для сравнения см. [Казаков 1956: 145–147, 149, 169; Hunter 1988: 203–216, особ. 213; Davies et al. 1995: 642–657, особ. 656–657].

265

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 30. Л. 16-151; Д. 82. Л. 26–27.

266

Атаку на хлеботорговцев в 1927–1928 годах, вероятно, следует включить в общий процесс наступления на кулаков, который обычно обсуждается в связи с коллективизацией. Представители режима применяли к многочисленным торговцам зерном из малых городов термин кулак, который также появляется в документах по этому делу.

267

Отчеты о текущей чистке см., в частности, в газете «Кооперативная жизнь» и выпускавшейся после нее газете «Снабжение, кооперация, торговля» (1931. 10 февр.).

268

Об изменениях, происходивших в газетах, см. [Lenoe 1998].

269

О цыганах ср. с [Werth, Moullec 1994: 43–44].

270

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1584. Л. 109–110.

271

О причинах продовольственного кризиса см. [Welker 1995; Трагедия советской деревни 1999–2000, 1: 114–116]. В обоих источниках подчеркивается большая значимость засухи, нежели человеческого фактора. О голоде в Украине см.: ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 1569.

272

На заседании по агитации и пропаганде (агитпропу) на заводе «Серп и молот» 13 февраля 1928 года треть вопросов касалась сельской торговли и заготовок, например: «Мне из деревни писали, что цены твердые и поставили заградиловку, как в 1921 году»; «Есть ли директива на места, чтобы на базарах по твердой цене брали хлеба без согласия продавца?»; «Правильно ли, что в деревнях размещаются заградительные отряды?» (ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 1901. Л. 37–39).

273

См. также: ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3425.

274

См. также: РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 3. Л. 93; Д. 26. Л. 39; Д. 27. Л. 16; Д. 29.

Л. 42; Д. 32. Л. 3; Ф. 7971. Оп. 2. Д. 662. Л. 7.

275

Там же. Д. 38. Л. 16; [Малафеев 1964: 165].

276

Также см.: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 2. Д. 662а. Л. 2–3.

277

См. онлайн-приложение Appendix С. Vodka Production and Sales. ULR: https://darkwing.uoregon.edu/-hessler/appendix/Vodka.htm (дата обращения: 01.12.2021).

278

РГАСПИ. Ф. 82. On. 2. Д. 683. Л. 8.

279

Ср. с [Carr, Davies 1969, 1: 697–704].

280

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1582. Л. 1, 11, 14, 42.

281

Цит. по: [Carr, Davies 1969, 1: 700–701].

282

Более подробная картина предложена в работах двух ученых, изучавших рационирование начала 1930-х годов. О социальных последствиях см. [Осокина 1998: 89-113]; о политических и институциональных изменениях см. [Davies 1989: 289–300].

283

По мере формирования системы снабжения в 1930–1932 годах поставки в армию и органы безопасности осуществлялись через канал, отдельный от гражданского снабжения. Ср. с [Осокина 1993: 73–89], а также: РГАЭ. Ф. 8043. On. 11. Д. 32. Л. 5; Д. 45. Л. 62; Д. 48. Л. 195.

284

Об этом ощущении см. [Nove 1964].

285

Например: За индустриализацию. 1930.14 февр. См. также [Кржижановский 1930].

286

См., например: РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 7. Л. 127–131; Д 17. Л. 73–74; Д. 28.

Л. 204, 215–216; Д. 31. Л. 79; Д. 36. Л. 114–115; Д. 56. Л. 8, 25; Д. 57. Л. 107.

287

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 30. Л. 1116; Д. 31. Л. 78; Д. 32. Л. 29; Д. 36. Л. 89–91; Д. 45. Л. 62; Д. 92. Л. 86–87.

288

Список взят из ГА Одесской обл. Ф. Р-710. Оп. 1. Д. 20. Л. 255 (1933). Интересно, что, когда властям Одессы приказали сократить список «особого снабжения», уволенными оказались не ученые, а сотрудники ГПУ и милиции.

289

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 862. Л. 16–18; РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 31. Л. 4.

290

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 92. Л. 86–87.

291

Во многих городах представителям этих групп населения даже не разрешалось получать пособия по безработице, а безработных исключали из бирж труда, если у них были родственники, имеющие высокооплачиваемую работу или неправильный «классовый облик» (Красная газета. 1929. 5 авг.). Тем временем родственники часто боялись возможных негативных политических последствий за поддержку своих родных-лишенцев. Эта практика была закреплена законодательно: статья 49 Кодекса законов о семье, браке и опеке обязывала детей «доставлять содержание своим нуждающимся нетрудоспособным родителям», однако члены партийной коллегии Центральной контрольной комиссии чувствовали необходимость напоминать местным партийным организациям не исключать никого из партии за помощь лишенным прав родственникам (ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 65. Д. 55. Л. 6).

292

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 124. Д. 45. Л. 7-11, 42, 54, 59, 60–88, 145–148, 168–170;

Оп. 125. Д. 60. Л. 22–41; Д. 61. Л. 1-16.

293

РГАЭ. Ф. 8043. On. 11. Д. 13. Л. 161–164; Д. 15. Л. 9,115; Д. 17. Л. 139–141; Д. 28.

Л. 24–26; Д. 34. Л. 1; Д. 59. Л. 24; Д. 75. Л. 20. О Казахстане см. также [Nove 1993: 261–274].

294

ЦГАОДМ. Ф. 3. Оп. 15. Д. 84. Л. 4; Ф. 8043. Оп. 11. Д. 16. Л. 36; Д. 17. Л. 89;

Д. 25. Л. 82–83. Также см. разоблачение местничества в [КПСС в резолюциях 1970–1972, 4: 501–502].

295

ГА Одесской обл. Ф. Р-710. Оп. 1. Д. 20. Л. 118–122.

296

Похожий аргумент в отношении промышленного сырья выдвигает и Ширер, см. [Shearer 1996: 53–75, 167–186].

297

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 36. Л. 58–64; см. также [Davies 1996: 116, 179–180].

298

Приток населения и высокая текучка кадров в период первой пятилетки упростили эти манипуляции. Центральные органы снабжения непрерывно отчитывали управленцев за то, что те не исключали «бездельников» из пайковых списков. См.: РГАЭ. Ф. 8043. On. 11. Д. 36. Л. 63; Снабжение, кооперация, торговля. 1932. 20 нояб.; 1933. 2 июля; 1933. 17 окт.; [Савельев, Поскребышев 1931:803–805]; ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 1 в. Д. 614. Л. 21. ЦГАОДМ. Ф. 3. Оп. 15. Д. 84. Л. 4.

299

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 683. Л. 58; Д. 690. Л. 31–40, особ. 31; см. также [Гельбрас 1931: 122–125]. В своей монографии Г. Я. Нейман заявляет, что между утвержденным контингентом находящихся на снабжении и реальной численностью рабочей силы на «многих» фабриках существовал «огромный разрыв» [Нейман 1935: 181].

300

См. также: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62. Л. 1; Оп. 15. Д. 791. Л. 63.

301

См. [Davies 1996: 299 и далее].

302

Правда. 1930. 15 дек.; Кооперативная жизнь. 1931. 3 янв.

303

В мае 1931 года Центросоюз выпустил инструкции об «основополагающих организационных принципах» ЗРК, указав, что фабрики, на которых трудятся 500 тысяч работников и более, должны иметь собственный ЗРК. См. [Гельбрас 1931: 113–117]. Путем проб и ошибок это число пришлось увеличить; ср. с: РГАЭ. Ф. 8043. On. 11. Д. 90. Л. 46–48; ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 1 в. Д. 524. Л. 1–2; [Сборник официальных и справочных материалов по вопросам рабочего снабжения… 1933].

304

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 57. Л. 81.

305

Согласно председателю Центросоюза с 1950-х по 1970-е годы, к концу 1933 года в ведение ОРСов было переведено 32 тысячи лавок и кафетериев [Климов 1980: 73].

306

См. также: Кооперативная жизнь. 1931. 11 янв.; Снабжение, кооперация, торговля. 1931. 6 апр. и 15 апр.; 1933. 6 июля и 10 июля; Советская юстиция.

1932. № 21. 30 июля. Более подробно об этой антиуравнительной кампании см. [Filtzer 1986: 97-100].

307

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 107. Л. 179; Д. 5. Л. 139; Д. 42. Л. 146.

308

Там же. Д. 89. Л. 141–142. Как мне сообщил Джонатан Боун, эта практика была чрезвычайно широко распространена в 1930-х годах на Дальнем Востоке, где фабрикам в личное распоряжение часто давали целый район.

309

Там же. Д. 91. Л. 5.

310

Хорошим примером служит ОРС Сталинградского тракторного завода: число его сотрудников и агентов, в общей сложности 271 человек, превышало число, отведенное трудовым планом, более чем на 400 %: Снабжение, кооперация, торговля. 1933. 17 окт. См. также [Berliner 1957].

311

ГА Одесской обл. Ф. 710. Оп. 1. Д. 20. Л. 5.

312

Примечательна численность снабженцев. Как показало одно исследование, охватившее двенадцать крупных фабрик Ленинграда и Украины, в 1934 году через них проходило – или чаще всего останавливалось на несколько недель – 12 тысяч снабженцев. Аналогичным образом в 1937 году примерно 1500 толкачей посетили оптовую базу в Иваново и, по сообщениям, оставались там по несколько недель или месяцев, не занимаясь ничем, кроме игры в бильярд в местных гостиницах (Крестьянская правда. 1935.9 мая; Советская торговля. 1938. 5 янв.). Судя по одной послевоенной статье, в которой премии толкачей приравнивались к взяткам, эта практика продолжилась: Социалистическая законность. 1946. № 9. Сент. С. 1–3.

313

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 1 в. Д. 615. Л. 48; РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 116. Л. 122.

314

Снабжение, кооперация, торговля. 1931. 6 апр.; 1933. 20 окт.; Известия.

1933. 26 дек.; РГАЭ. Ф. 7297. Оп. 38. Д. 121. Л. 146; ЦГАОД. Ф. 3. Оп. 15. Д. 84. Л. 4; Д. 85.

315

Об эволюции этой двойственной роли профсоюзов как инструментов повышения производительности и защиты юридических и социальных прав рабочих см. [Ruble 1981].

316

Также см.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 1 в. Д. 615. Л. 56. С 1928 по 1934 год текучка кадров превышала 100 процентов в год, хотя то, что текучка была самой низкой относительно предприятий плохо снабжаемой хлопковой промышленности, заставляет усомниться в связывании текучки кадров с уровнями пайков. Для сравнения см. [Shiokawa 1982: 65–94].

317

Советская торговля. 1935. 8 янв.; 1938. 5 янв.; За индустриализацию. 1935. 20 апр.

318

Цит. по: [Ball 1987: 79].

319

Среди прочих товаров в этом списке были ткани, одежда, мануфактура, кожа, обувь, галоши, валенки, металлы, строительные материалы, цемент, химикаты и краски, мыло, керосин, сахар, соль, спички, табачные изделия, оконные стекла, бумага и бумажные изделия (ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3862. Л. 39–41).

320

Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства. 1930. № 8. 17 мар. С. 28–29.

321

В своей книге А. Болл сделал обзор публикаций того периода с подобными наблюдениями, см. [Ball 1987: 78–79].

322

Даже московские рынки были упорядочены не позже июня 1931 года. Для сравнения см.: Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства. 1931. № 32. 17 нояб. С. 64. Следует признать, что, судя по свидетельствам иностранцев о рынках, в 1931 году они были довольно слабы; ср. с описанием Минска [Chesterton 1931: 83–84], а также [Huxley 1932: 46–48].

323

Данные за 1928–1929 годы см.: ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3862. Л. 10–14; данные за 1932–1933 годы см.: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 62. Л. 15–16. Графики и таблицы, охватывающие долгосрочный период, см. на веб-сайте. ULR: http://darkwing.uoregon.edu/hessler.

324

ГАРО. Ф. Р-300. Оп. 2. Д. 13. Л. 73–79; Ф. Р-3602. Оп. 1. Д. 665, 723, 732, 745.

325

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1973. Л. 125 (июль 1930).

326

РГАКФД 3635 (I–II).

327

Снабжение, кооперация, торговля. 1932. 11 авг.

328

Сборник выступлений и постановлений о рынке, см. [Колхозная торговля. Постановления, распоряжения, инструкции, циркуляры 1932]. См. также [Davies 1996:201–228].

329

Постановление от 22 августа 1932 года «О борьбе со спекуляцией» (Советская юстиция. 1932. № 25–26. 10–15 сент. С. 9).

330

Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства. 1932. № 26. 1 июня. С. 11.

331

См. [Davies 1996: 141, 211–216].

332

Этот вопрос освещается в пятой главе.

333

В своей работе Б. Кербле подчеркивал преемственность советских «колхозных рынков» по отношению к крестьянским рынкам дореволюционных времен и периода, предшествовавшего коллективизации [КегЫау 1968].

334

Невозможно сказать, вызвала бы всемирная депрессия настолько же острый кризис в отсутствие этих мер.

335

См. особенно [Микоян 1926].

336

См. [Pethybridge 1990: 117, 173].

337

Подсчитано по: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 2. Д. 662. Л. 11–86.

338

С двумя разными мнениями об этих реформах можно ознакомиться в [Атлас 1969: 248–261; Davies 1996: особ. 58–64, 94–97, 206–208]. Атлас подчеркивал неустойчивый характер ценообразования ниже рынка и его влияние на государственный бюджет, а Дэвис видел причины реформ в абсолютном дефиците продовольствия и других товаров.

339

См. Резолюцию пленума ЦК ВКП(б) от 30 октября 1931 г. «О развертывании советской торговли и улучшении снабжения рабочих» [Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам 1968, 2: 364–367, особ. 365].

340

Процентные показатели подсчитаны на основании информации в [Осокина 1995а: 95].

341

Подобная характеристика соответствует описанию магазинов Торгсина в одесском портовом районе, ср.: ГА Одесской обл., Ф. Р-710. Оп. 1. Д. 20. Л. 71–86.

342

См. также описание магазина Торгсина напротив Смоленского рынка в Москве у Михаила Булгакова в 28-й главе романа «Мастер и Маргарита».

343

Цит. по: [Фицпатрик 2008: 72–73].

344

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 38. Л. 3,10. Коммерческий оборот хлопчатобумажных тканей изначально был запрещен по политическим причинам, см.: Там же. Д. 24. Л. 7–8.

345

Там же. Д. 60. Л. 15, 121; Д. 61.

346

См. [Davies, Khlevniuk 1999: особ. 557–558].

347

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 24. Л. 2–6.

348

О товарном изобилии в коммерческих магазинах см. [Fitzpatrick 1992: 224; Фицпатрик 2008: 111]. Для сравнения, в 1934 году среднестатистическая рабочая семья получала 923 рубля валового дохода в месяц: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1119. Л. 17.

349

Например, «этот продовольственный универмаг (по отношению к флагманскому гастроному Ленинграда)… представляет собой действительно поразительное явление развития советской торговли» (цит. по: [Иванченко, Ге 1935: 32]).

350

Инструкции Наркомснаба о показательных или образцово-показательных универмагах см. в: ЦМАМ. Ф. 2458. Оп. 1. Д. 227. Первыми из них должны были стать Московский ЦУМ и «Дом Ленинградской кооперации» (оба были расположены в отремонтированных и заново отделанных дореволюционных универмагах), а также новый универмаг, который строился в Харькове.

351

РГАКФД. № 1650а. 2524.

352

ЦМАМ. Ф. 2458. Оп. 1. Д. 227. Л. 63.

353

Там же. Ф. Р-346. Оп. 1. Д. 57. Л. 1; см. также [Colton 1996: 249–280, 325–338].

354

ЦМАМ. Ф. Р-346. Оп. 1. Д. 57. Л. 1. Отрицательные отзывы о московских магазинах см., например, в: Стахановец торговли. 1936. 18 нояб., 29 дек. Статью о «самом грязном хлебном магазине в Москве» см. в: За культурную торговлю. 1937. 20 апр.

355

См. [Castillo 1994: 57–70; Colton 1996: 327, 337–338].

356

В конце 1930-х годов третий секретарь британского посольства Фицрой Маклин отметил: «В Свердловске, как и в каждом советском городе, по меньшей мере половина всех витрин заполнена духами и мылом советского производства» [McLean 1949:49]. См. также [Abbe 1934:225; Bigland 1939: 78].

357

Выручка ЦУМа была втрое выше их ближайшего соперника и составляла 250 миллионов рублей.

358

Например, образцовый магазин в Ташкенте: РГАКФД. № 2524.

359

Советская торговля. 1935. 20 февр.

360

Более подробную информацию о реакции делегации на американские методы и об их влиянии на советскую торговую политику см. в [Hessler 2000: 182–209, особ. 190–193], см. также [Микоян 1999: 300–315].

361

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 246. Л. 56. См. также: Стахановец торговли. 1936.

7 нояб. («Как сделать магазин стахановским?»); Советская торговля. 1937. № 2 («Как магазин завоевал звание передового»); [Иванченко, Ге 1935: 32].

362

См. [Гумницкий 1937а; Гумницкий 19376]; Советская торговля. 1935.10 янв.;

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 100. Л. 26.

363

ГА Одесской области. Ф. 1234. Оп. 1. Д. 1955. Л. 16–20.

364

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 105. Л. 16; Известия. 1935. 1 янв.

365

Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства. 1935. № 10. 10 мар.; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 105. Л. 16; Советская торговля. 1935. 4 янв.; За индустриализацию. 1935. 2 и 3 янв.; Известия. 1935. 2 янв.

366

Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства. 1935. № 29.

10 окт. С. 23–26; № 30. 30 окт. С. 19–21. Собрание постановлений правительства. 1935. № 56. 13 нояб. С. 817. Некоторые остатки продукции были переведены в муниципальные торговые организации в начале 1938 года. Ср. с [Климов 1980: 85]; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 39. Л. 4.

367

Например, ЦМАМ. Ф. 346. Оп. 1. Д. 52. Статистика по розничной торговле показывает, насколько медленно заменялись кооперативы. Ср. [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 140].

368

Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства. 1935. № 28. 10 окт. С. 23–26. См. также: Там же. 1934. № 18. 30 июня; [Советская торговля. Статический сборник 1956: 140].

369

Об использовании универмагов в больших городах как символов материального развития см. [Арина и др. 1939: 383–385].

370

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 105. Л. 59–60. См. также: Там же. Л. 64–65; [Куйбышев 1935:113]; Советская торговля. 1935.4 февр.; Советская торговля. 1937. № 3.

С. 51–57 («Изучение потребительского спроса в Центральном Универмаге Наркомвнуторга СССР»).

371

Эта информация подтверждается в [Hower 1943: 378–379, 401–402].

372

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 2. Д. 116. Л. 83. Ср. со статистикой по образованию для 1939 и 1959 годов в [Итоги всесоюзной переписи населения 1959 года 1962,1:81].

373

В 1926 году женщины составляли всего 23 % от числа всех работников торговли. См. [Всесоюзная перепись населения 1926 года, 34: 2–3, 96; 40 лет советской торговли 1957: 169–199, особ. 183], а также: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 2. Д. 116. Л. 82.

374

См.: Советская торговля. 1937. № 3. С. 31–36 («О преподавании “организации и техники советской торговли”»); [40 лет советской торговли 1957: 181–184] и выпуски статистического ежегодника «Торговля Союза ССР» за 1938 и 1939 год, а также: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 2. Д. 116. Л. 79; Д. 137. Л. 109–110.

375

Советская торговля. 1935. 2 янв., 2 февр.; Стахановец торговли. 1936.14 дек.

376

Снабжение, кооперация, торговля. 1932. 3 дек. См. также [Гумницкий 1937а: 64]; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 105. Л. 57–58.

377

Советская торговля. 1938.27 февр. Более общую информацию см. [Виноградов, Гунина 1937; Гумницкий 1937а: 64; Гумницкий 19376: 68–70].

378

Ср. с: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 100. Л. 29. В газетах публиковались довольно сухие рекламные объявления о косметике и продуктах нескольких других секторов промышленности, по-видимому, предназначенные для розничных сетей, а не покупателей. Даже в женских журналах было очень мало рекламы: в «Работнице», журнале для женщин, рекламе косметики и продовольственных продуктов в двух из трех выпусков была посвящена всего одна цветная оборотная страница, а в «Общественнице» не было практически ни одной.

379

Выставка победы // Советская торговля. 1935. 12 янв.

380

ЦМАМ. Ф. 1953. Оп. 2. Д. 153. Л. 82.

381

Например: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 250. Л. 1-18.

382

Например: За индустриализацию. 1935. 30 янв.; 5 мар.

383

См. [Siegelbaum 1988: 226–231; Fitzpatrick 1992: 226–227].

384

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1.Д. 246.

385

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 105. Л. 54–55. Вейцер служил торговым представителем Советского Союза в Берлине в 1931 году, что могло повлиять на его экономическое мировоззрение.

386

Советская торговля. 1935. Янв. С. 5–14. Также см. речи Сталина на эти темы за 1933–1934 годы.

387

См. [Дихтяр 1961:428–445].

388

Собрание постановлений правительства. 1936. 19 янв. С. 17–22. Децентрализация сопровождалась понижениями по службе: Микоян был давним членом Центрального комитета и кандидатом в члены Политбюро, пока пребывал в своей должности в Наркомснабе, однако это не распространялось на его преемников в Наркомвнуторге, оставшихся его подчиненными.

389

См. [Дихтяр 1961: 430–436; Климов 1980: 84–86].

390

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 105. Л. 28. Законы см. в: Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства 1935. 20 дек. С. 45–46 (№ 34–35); см. также [Hubbard 1938: 120–123]. Чаще всего чем больше был магазин, тем больше свободы было у его сотрудников в определении ассортимента и заключении договоров с поставщиками.

391

Заголовок в газете «Снабжение, кооперация, торговля» (1932. 21 сент.) выразил часто повторяемую претензию: «Кладбище товаров, а не база».

392

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 105. Л. 66–67. Согласно Дэвиду Ширеру, Орджоникидзе в качестве председателя ВСНХ, а потом и наркома тяжелой промышленности использовал точно такие же выражения [Shearer 1996: 237].

393

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 84.

394

Стахановец торговли. 1936. № 7 («Как сделать магазин стахановским?»); [Дихтяр 1961:464; Randall 2000]. См. также: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 100. Л. 10.

395

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 363. См. также [Kotkin 1995: 261–263]. Существует гораздо больше стенограмм встреч с потребителями в Москве в период с 1945 по 1953 год, например: ЦМАМ. Ф. Р-216. Оп. 1. Д. 703–704; Ф. 32. On. 1. Д. 50. Л. 104,141 (хотя один покупатель с ностальгией вспоминает потребительские конференции, которые проводились до войны).

396

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 100. Л. 42. В 1934 году Рабкрин был расформирован, а его работа, за исключением государственной ценовой инспекции, отданной Наркомвнуторгу, была поручена профсоюзам (Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства. 1934. 10 окт. С. 37).

397

ГА Одесской обл. Ф. 1763. Оп. 1. Д. 756. Л. 99-102.

398

Снабжение, кооперация, торговля. 1931. 21 мар.; 1 аир.; [Гельбрас 1931: 133–136].

399

В ежедневной газете «Снабжение, кооперация, торговля» (1932. 3 июля) был размещен призыв к большой чистке «чуждых элементов»; эта чистка освещалась в газете на протяжении 1933 года. См. также: ГАРО. Ф. Р-300. Оп. 2. Д. 279; ЦМАМ. Ф. 2458. Оп. 1. Д. 241. Л. 78.

400

См.: Советская юстиция. 1934. № 3. С. 8–9 («За лучшие темпы и качество работы»); Советская юстиция. 1939. № 23–24. С. 29–31 («Борьба с расхитителями социалистической собственности»); Социалистическая законность. 1940. № 7. С. 17–22 («О работе органов прокуратуры по борьбе с растратами и хищениями в системе государственной торговли и кооперации»).

401

См. переписку Политбюро с CHK в: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 18а. Д. 309. Л. 53; см. также протоколы Политбюро, в которых можно встретить обсуждение множества подобных мелочей.

402

Ценовая реформа 1935 года разделила страну на восемь поясов, в пределах которых магазины должны были устанавливать одинаковые цены на один и тот же товар: Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства. 1934. № 34–35. 20 дек. С. 29; Там же. 1935. № 18. 30 июня. С. 29–30. Элитные магазины могли обойти ценовое регулирование, так как приобретали значительную долю своих товаров у кустарей или производили самостоятельно – то есть могли, ссылаясь на «уникальность» своих товаров, устанавливать собственные цены [Дихтяр 1965: 108–109].

403

Сводки этих писем хранятся в нескольких местах. Период с 1928 по 1930 год описан в: ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1901. Л. 17–34, 37–39; Д. 1569. Л. 1-12; Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1831. Л. 1-83; Д. 1832. Л. 1-161; Д. 1835. Л. 1–6; Д. 1972. Л. 1-62; Д. 1973. В поиске информации о периоде после 1930 года я в основном опиралась на письма в Ленинградский обком и на обсуждения общественного мнения у [Davies 1997; Rimmel 1997: 481–499; Fitzpatrick 1994; Фицпатрик 2008].

404

О дуализме «мы» и «они» см. [Davies 1997: 124–146].

405

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1831. Л. 47 (ноябрь 1928 года).

406

Там же. Л. 48, 52 (Донбасс и Урал, ноябрь 1928 года).

407

Там же. Л. 125. Подобные темы прослеживаются в сводках писем за период с 1928 по 1930 год.

408

Например, см. ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 1 в. Д. 614. Л. 10; Д. 638. Л. 2–4; Д. 449. Л. 68–70.

409

ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1748. Л. 166–171; Оп. 2 г. Д. 149. Л. 129–132.

410

Книга писалась в 1935–1936 гг. Под названием «Что такое СССР и куда он идет?» была опубликована в Париже в 1936 г. В 1937 г. для англоязычного издания в текст были внесены дополнения; оно вышло в Нью-Йорке в том же году под заглавием «The Revolution Betrayed». – Примеч. ped.

411

Согласно Микояну, Сталин решил расширить производство парфюмерии, когда Жемчужина убедила его в потенциале роста этой отрасли, утверждая, что «парфюмерия – это перспективная область, прибыльная и очень нужная народу» [Микоян 1999: 297–299].

412

Среди нескольких работ, для которых подобное восприятие было важным: [Djilas 1957; Dunham 1976; Fitzpatrick 1992: 216–237; Фицпатрик 2008].

413

В связи с массой литературы на тему советского потребления, обсуждение и критику этих источников см. в интернет-приложении Appendix D. Household Budget Data. ULR: https://darkwing.uoregon.edu/~hessler/appendix/budgets.htm (дата обращения: 01.12.2021).

414

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 2. Д. 662. Л. 7.

415

Тамже. Оп. 1. Д. 105. Л. 55.

416

Там же. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 806а. Л. 108–130. См. также [Cultural Progress in the U.S.S.R. 1958].

417

РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1119. Л. 90–94.

418

См. онлайн-приложение Appendix D. Household Budget Data and Consumption Trends, а также [Kessler 2001: гл. 4]. Общую картину сельской местности после коллективизации см. [Фицпатрик 2001].

419

См. [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 58]. Вполне предсказуемо, что главной темой советской пропагандистской кампании в 1937–1938 годах стал «растущий спрос» крестьян.

420

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 2418. Л. 65–74.

421

Там же; см. также [Garros 1995:145–150]. О слухах об апокалипсисе см. [Viola 1990; Фицпатрик 2001: 58–60].

422

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 2418. Л. 65–74.

423

О других случаях, когда местные чиновники защищали привилегии своего основного контингента с конца 1930-х годов, см.: Там же. Д. 1537. Л. 32; Д. 1547. Л. 36, 41; Оп. 2 г. Д. 55. Л. 82–83; Д. 89, Л. 59.

424

Там же. Д. 2418. Л. 84-160; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 16. Д. 29. Л. 13 (Иваново), 20 (Свердловск), 52 (Белоруссия).

425

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 г. Д. 57.

426

Об этом см. [Solomon 1996: 332].

427

См. особ.: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 16. Д. 29. Л. 7–8.

428

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 г. Д. 89. Л. 60; Д. 149. Л. 170.

429

Там же. Л. 169–170 (март 1938).

430

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 686. Л. 2–7. Другую версию следующего эпизода см. у [Осокина 1998: 228–232]. Об очередях конца 1930-х годов см. также [Фицпатрик 2008: 55].

431

Неясно, когда именно этот приказ вступил в силу. Он был описан в: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 23а. Д. 1450. Л. 31.

432

Текст приказа от 17 ноября см. в газете: Московские новости. 1992. 21 июня. Лучшие исторические свидетельства о массовых операциях 1937–1938 годов на сегодняшний день см. [Хлевнюк 1996:158–176; Khlevniuk 1998; Khlevniuk 2003; Hagenloh 2000].

433

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 23а. Д. 1450. Л. 31.

434

Там же. Л. 13 (2 апреля 1939).

435

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 23а. Д. 1450. Л. 31.

436

Там же. Л. 72–74.

437

Прокуратура СССР немедленно ходатайствовала о распространении запрета на ночные очереди и полномочий по высылке неместных на Ленинград, Минск, Харьков и Киев (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 23а. Д. 1450. Л. 42–45).

438

Там же. Л. 34 (СНК. Пост. 591-91С. 1939. 3 мая).

439

Там же. Л. 62.

440

Там же. Л. 67, 70–71.

441

Эти обвинения также приводятся в: Там же. Оп. 24а. Д. 2833. Л. 44–45;

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 г. Д. 215. Л. 2–3; [Kotkin 1995: 249].

442

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 23а. Д. 1450. Л. 39, 63, 70–71.

443

Там же. Л. 62,70. Центральные власти тоже были восприимчивы к подобным требованиям, учитывая их вйдение культурной торговли. В 1936 году в тайном декрете ЦК/СНК очень подробно описывалось производство «модной обуви» (Там же. Оп. 18а. Д. 309. Л. 97-101).

444

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 г. Д. 149. Л. 127. Это может прозвучать пренебрежительно, но, по-видимому, домохозяйки действительно составляли большую долю торговцев на черном рынке.

445

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 23а. Д. 1450. Л. 68.

446

Осокина особенно подчеркивает этот аргумент в [Осокина 1998].

447

Об этом решении см. [Островский 1967:68–69; Осокина 19956:21; Фицпатрик 2001: 153 и далее].

448

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 24а. Д. 2835. Л. 1-80. См. также [Jasny 1961:177–234; Nove 1969: 177–234; Manning 1993: 116–141; Осокина 19956].

449

ГАРФ. Ф. 8300. Оп. 22. Д. 1. Л. 1-13.

450

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1199. Л. 1. См. также интервью с Галиной Петровной, женой чиновника, в: Советская торговля. 1939. 9 янв.

451

Ноув использовал этот термин для описания экономической политики, основанной на «произвольных или неэкономических критериях» – противоположной той, которая достигает «максимальных результатов» при «минимальных реальных затратах» [Nove 1964: 51].

452

В этой работе неоднократно упоминаются «культурность», «культурная революция» и «культура» в качестве главного препятствия на пути России к достижению социализма.

453

См. также [Fitzpatrick 1992: 216–237; Volkov 2000; Hessler 2000]. Вера Данэм в своей знаковой работе «In Stalins Time: Middleclass Values in Soviet Fiction» обозначает послевоенные 1940-е как период обуржуазив ания [Dunham 1990].454

454

Например: Советская торговля. 1935. 2 янв.; За индустриализацию. 1935. 2 янв.; [Fitzpatrick 1992: 224–225].

455

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 105. Л. 55. Об аскетизме Вейцера см. мемуары его жены, директора детского театра Наталии Сац в [Сац 1973: 335–338].

456

Советская торговля. 1939. 30 янв.; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 250. Л. 31.

457

См. [Корнай 2000].

458

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 250. Л. 2.

459

Там же. Л. 16, 18.

460

См. [Wadekin 1973: 10–19].

461

РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1077. Л. 36, 64; Ф. 7971. Оп. 5. Д. 2. Л. 39–40.

462

О том, какую роль в крестьянской торговле и потреблении играли «личные подсобные хозяйства» (т. е. личный участок или скот), см. в [Островский 1967: 68–83] и [Kessler 2001: 107–113, 174–179].

463

Временные постановления, касающиеся рынка с 1932 по 1934 год, см. в [О борьбе со спекуляцией 1942: 3–7, 19; Kerblay 1968: 128–132].

464

ГА Одесской обл. Ф. Р-710. Оп. 1. Д. 263. Л. 4–6; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1071. Л. 14.

465

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 88. Л. 2,6–8,15–16,25-26; Стахановец торговли. 1936. 14 дек. («Грязь, бескультурье»); см. также [Conolly 1937: 19].

466

ГА Одесской обл. Ф. Р-710. Оп. 1. Д. 263. Л. 4–6; Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства 1925–1949. 1932. № 43. 13 сент. С. 29–30.

467

Идеальное изображение см. в кинохронике о московском Доме крестьянина: РГАКФД 2616; см. также [Калинин 1932: 13].

468

Бюллетень финансового и хозяйственного законодательства 1925–1949.1932. № 43.13 сент. С. 29–30; ГА Одесской обл. Ф. Р-710. Оп. 1. Д. 263. Л. 4–6; Ф. 1234. Оп. 1. Д. 1655. Л. 2–4, 6–8; Снабжение, кооперация, торговля. 1932. 14 окт.

469

Ср. с [КПСС в резолюциях, 5: 46–52; Калинин 1932: 13].

470

ГА Одесской обл. Ф. 1234. Оп. 1. Д. 1655. Л. 2; Снабжение, кооперация, торговля. 1932. 1, 6 и 20 июля; 1932. 10 авг.

471

Снабжение, кооперация, торговля. 1932. 3 и 20 июля; 1 авг.; ЦГАИПД. Ф. 24.

Оп. 1 в. Д. 411. Л. 40; ГА Одесской обл. Ф. 1234. Оп. 1. Д. 1655. Л. 2.

472

Ср. с: Снабжение, кооперация, торговля. 1932. 17 и 24 авг.

473

См. особенно [КПСС в резолюциях, 5: 49; Калинин 1932].

474

О повышении объема см. [Колхозная торговля 1935: 16; Дихтяр 1961: 389, 414–415]. О ценах см. [Малафеев 1964: 194–196; КегЫау 1968: 132–136].

475

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 88. Л. 28 passim.

476

Также см.; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 2. Л. 39–47; Д. 10. Л. 5-10.

477

Там же. Д. 4. Л. 34.

478

Там же. Д. 40. Л. 1–2.

479

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 16.

480

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 4. Л. 34.

481

Информацию о коровах в Москве в середине 1920-х годов см. в [Кабо 1928:36].

482

Подсчитано по: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1445. Л. 2; Д. 1119. Л. 17.

483

Там же. Л. 86.

484

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 12.

485

Для сравнения, утверждалось, что Гастроном № 1 привлекал от 60 до 70 тысяч покупателей, а ЦУМ – 200 тысяч.

486

См. особ.: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 11.

487

Там же. Л. 11. ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 79–80.

488

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 1. Д. 88. Л. 3; Оп. 5. Д. 1. Л. 25.

489

ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 22; ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 15. Д. 89. Л. 24, 30; Оп. 37.

Д. 332. Л. 139.

490

Родина. 1993. № 12. С. 38–40.

491

Об инструкциях Наркомфина от 10 июня 1934 года речь идет в: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1071. Л. 14; Ф. 8131. Оп. 12. Д. 43. Л. 6. Говорилось, что в Киеве мелкие торговцы, занимающиеся продажей этих товаров, были особенно многочисленны и выручали от 200 до 300 рублей в день.

492

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 11.

493

Тамже. Л. 11.

494

КПСС в резолюциях 1970–1972, 5: 148.

495

См.: Советская юстиция. 1936. № 21. 8 июля. С. 21–22.

496

ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 22; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 18а. Д. 309. Л. 97-101.

497

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 11. Колхозные рынки перевели в подчинение муниципальным отделам торговли из-под юрисдикции коммунальных хозяйственных отделов в 1935 году.

498

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 11–12.

499

Там же. Л. 16.

500

Там же; [Shearer 1998: 124–125].

501

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 12. Д. 43. Л. 5; см. также: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404.

Л. 4–5. Соломон показывает, что такой была распространенная реакция прокуратуры на обязательное вынесение приговоров [Solomon 1996:114–117, 388–389,408-409].

502

Для сравнения см. [О борьбе со спекуляцией 1942: 8–9, 20–21, 27].

503

ГАРФ.Ф. 8131. Оп. 12. Д. 43. Л. 5.

504

ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 5,60; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 16; Ф. 8131.

Оп. 12. Д. 43. Л. 6; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 40. Л. 5.

505

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1071. Л. 16 (цит. по: [Shearer 1998: 123]).

506

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 16а. Д. 404. Л. 4–5.

507

Там же. Оп. 18а. Д. 309. Л. 1–8, 97-101.

508

Ширер [Shearer 1998] и Хагенлох [Hagenloh 2000] обращали внимание на операции, которые проводила милиция в середине 1930-х годов, как на прецедент, предшествующий «массовым операциям» 1937–1938 годов. В качестве оговорки следует отметить, что Ширер смешивает мелкую торговлю со «спекуляцией», а ее, в свою очередь, – с «общественным неповиновением», что представляется спорным, и его аргумент о том, что с 1934 по 1936 год наблюдался рост общественных беспорядков (по сравнению с 1932–1933 годами!), также вызывает недоверие.

509

ЦМАМ. Ф. 46 Оп. 1. Д. 8. Л. 5, 53, 56, 60.

510

Там же. Л. 56; ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 15. Д. 89. Л. 2, 7; Оп. 37. Д. 2825. Л. 237–249; Ф. 5445. Оп. 23а. Д. 1450. Л. 67. Комиссионные магазины в те годы еще не получили разрешения на продажу сельскохозяйственной продукции, но после 1953 года это стало одной из их основных функций.

511

ГАРФ. Ф. 5445. Оп. 23а. Д. 1450. Л. 67; ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 48, 60.

512

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2825. Л. 244; ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 109–110; см. также: ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1382. Л. 1.

513

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 4. Л. 34; [Kerblay 1968: 138–142; Социалистическое народное хозяйство СССР 1963: 562].

514

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 332. Л. 288–289; ГАРО. Ф. Р-4800. Оп. 1. Д. 36.

515

ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 57–58, 85.

516

Там же. Л. 1, 5, 60.

517

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 688. Л. 69–71,77; ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 220. On. 1.

Д. 227. Л. 84. См. также: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 60. Л. 2–3.

518

Подсчитано по [Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1990:189–190]. В своей работе Ноув приводит несколько иной список [Nove 1969:271].

519

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 60.

520

Беседы с Элеанорой Семеновной (март 1993 года), Александром Львовичем (сентябрь 1993 года), Галиной Алексеевной (апрель 1993 года), Галиной Петровной (март 1993 года), Лилианой Исаевной (март 1993 года) и Рубеном Артемьевичем (март 1993 года).

521

РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1573 (ненумерованные листы); Д. 1445. Л. 2; Д. 1872. Л. 74–75. Городские семьи в 1943 году получали в среднем 28 % своего дохода от торговли.

522

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 60. Л. 2–3.

523

ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 60, 79–80; Д. 10. Л. 66. См. также: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 60; [Jones 2000: 208].

524

См. [Karol 1983: 206; Moskoff 1990: 161].

525

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 22. Д. 274. Л. 2–3.

526

Там же. Л. 5; Ф. Р-9401 с/ч. Оп. 2. Д. 139. Л. 234–243.

527

Там же; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 60. Л. 1–3; ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 110–111.

528

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1433. Л. 1–4.

529

Там же. Л. 1–4, 6-19; Д. 332. Л. 57, 86, 138–145, 148–149; ЦМАМ. Ф. 46. On. 1.

Д. 8. Л. 110–111.

530

Беседа с Александром Львовичем; ср. с [Karol 1983: 263].

531

ГАРО. Ф. Р-4407. Оп. 1. Д. 2, 16, 19; Ф. Р-4387. Оп. 2. Д. 23; Ф. Р-3602. On. 1.

Д.1171.

532

Там же. Ф. 4480. Оп. 1. Д. 101; Ф. 4800. Оп. 1. Д. 88; Д. 111.

533

Там же. Ф. Р-4387. Оп. 1. Д. 13, 62,108; Ф. Р-4407. Оп. 1. Д. 9,13,20; Ф. Р-3602. Оп. 1. Д. 1216; Ф. Р-4480. Оп. 1. Д. 26. Особенно большое количество дел, связанных с табаком, относится к военным годам (Ф. Р-4387. Оп. 2. Д. 19,26, 34, 46, 84).

534

Там же. Д. 99, 101; Ф. 4387. Оп. 1. Д. 99.

535

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 15. Д. 89. Л. 7.

536

Самым значимым архивным делом о спекуляции конца 1930-х годов, пожалуй, является: ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 332. Ср. с: Советская юстиция. 1937. № 19. С. 14 («Работа судебных органов Киргизии по делам о спекуляции»); Советская юстиция. 1939. № 6. С. 43–43 («Практика судов Белорусской ССР по делам о спекуляции»).

537

ГАРО. Ф. Р-4407. Оп. 1. Д. 14. Доля домохозяек варьировалась от 5 % в Москве (1937) до 23 % в Сталинградской области (1938) и до 36 процентов в Сталинской области (1944) (ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 15. Д. 89. Л. 5,29; Оп. 37. Д. 332. Л. 57; Д. 1433. Л. 16, 49).

538

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 688. Л. 69 (февраль 1942 года).

539

ЦМАМ. Ф. 819. Оп. 2. Д. 61 (городской суд).

540

См. также: ЦМАМ. Ф. 819. Оп. 2. Д. 61, 71а; Ф. 1889. Оп. 1. Д. 66.

541

ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 4. Д. 48. Л. 86; Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1433. Л. 77, 88–97. Мне не удалось получить доступ к постановлениям Государственного комитета обороны.

542

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1433. Л. 77, 125–127.

543

ГАРФ. Ф. Р-9401 с/ч. Оп. 2. Д. 66. Л. 40–53 (особая папка Сталина).

544

В своем дневнике Аржиловский в ряде моментов демонстрирует такие настроения.

545

См. также [Bidlack 2000: 84-107].

546

Ср. с [Dallin 1949: 676–684; особ. 679–680].

547

После снижения, происходившего с 1933 по 1939 год, уровень краж с торговых предприятий и предприятий по производству потребительских товаров во время войны резко вырос. Для сравнения см.: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 48. Д. 1819. Л. 31–33; Ф. 8131. Оп. 22. Д. 101. Л. 13–16; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 707. Л. 3-22.

548

ЦМАМ. Ф. 819. Оп. 2. Д. 46.

549

Подсчитано по [Малафеев 1964: 222, 407; Чернявский 1964: 16].

550

См. [Dallin 1981: 310–313; Krawchenko 1986: 15–38; Schulte 1989: 87–89, 101; Moskoff 1990: 50–65; Gartenschlager 2000].

551

РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 30. Д. 19. Л. 35–36.

552

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1433. Л. 88.

553

Там же. Д. 2264. Л. 7.

554

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1433. Л. 82, 88–89.

555

ЦМАМ. Ф. 953. Оп. 1. Д. 7.

556

По имеющимся данным, в 1944 году преследованию по закону за пособничество спекулянтам в общей сложности подверглись 2155 работников железной дороги, и еще больше было оштрафовано (ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1433. Л. 90).

557

ЦМАМ. Ф. 953. Оп. 1. Д. 7.

558

ГАРО. Ф. Р-4387. Оп. 2. Д. 8.

559

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2264. Л. 7-10.

560

Подробно этот эпизод рассматривается в моей работе [Hessler 1998].

561

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 584. Л. 65.

562

ЦМАМ. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8. Л. 110–111.

563

См. также: ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 3. Оп. 3. Д. 237, 239.

564

ЦМАМ. Ф. 1953. Оп. 2. Д. 73. Л. 16.

565

Там же. Л. 16, 25, 45; Оп. 2. Д. 153. Л. 31–34.

566

ЦМАМ. Ф. 1889. Оп. 1. Д. 1910, 2118, 2371.

567

Там же. Ф. 1953. Оп. 2. Д. 73. Л. 45.

568

См. мою работу [Hessler 1998]; ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 3. Оп. 3. Д. 613. Л. 103–106; см. также: ГАКО. Ф. 4850. Оп. 1. Д. 253. Л. 18–38; Д. 263. Л. 38; Ф. 3761. Оп. 1. Д. 7. Л. 207–208; Д. 20. Л. 198–203; Ф. 4910. Оп. 1. Д. 35. Л. 1–5.

569

См. также: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 584. Л. 11–16; Правда Востока. 1948.

4 июня («Очистить потребительскую кооперацию от частников и спекулянтов»). В Курске довольно выгодной была также торговля мороженым (ГАКО. Ф. 3761. Д. 20. Л. 200).

570

Среди дел о спекуляции с участием беженцев: ЦМАМ. Ф. 1889. Оп. 1. Д. 668, 670, 767; см. также: Там же. Ф. 46. Оп. 1. Д. 8; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 16 с/ч. Д. 472. Л. 126–127, 157–173; Оп. 5. Д. 65. О голоде см. [Зима 1996].

571

К сожалению, они не предоставили конкретных цифр по каждому из этих двух лет.

572

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 23. Д. 105. Л. 1–9.

573

См. [Hessler 1998].

574

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 584. Л. 65.

575

ГАКО. Ф. 3761. Оп. 1. Д. 7. Л. 208; Д. 20. Л. 198–203.

576

Там же. Л. 207–208, 272–274; Д. 20. Л. 198–203; Ф. Р-4850. Оп. 1. Д. 218.

Л. 37–49; Д. 253. Л. 18–38; Д. 263. Л. 38–39; ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 3. Оп. 3. Д. 613. Л. 107–116.

577

Известия. 1947. 15 дек. О политике денежной реформы см. [Попов 2000: 77–98].

578

Беседы с Галиной Петровной и Александром Львовичем (1993).

579

Это можно проследить по архивному делу о советских рынках в 1948–1949 годах; РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 5. Д. 65.

580

Информацию о «второй экономике» периода после Сталина см. [Katsenelin-boigen 1977:62–85; Гроссман 2002]. Библиографию наэту тему см. в [Grossman, Trend 1985].

581

ГАКО. Ф. Р-4850. Оп. 1. Д. 253. Л. 33–38.

582

В 1956 году сотрудники МВД действительно раскрыли крупное винное предприятие, которое действовало в Молдавии и на юге Украины. Для сравнения см.: ГАРФ. Ф. 7971. Оп. 16. Д. 1140. Л. 52–56. Следующие послевоенные судебные дела касались спекулятивных поездок за тканями: ГАРО. Ф. 4433. Д. 96,126; ЦМАМ. Ф. 901. Оп. 1. Д. 117; Ф. 1919. Оп. 1. Д. 58; Ф. 1889. Оп. 1. Д. 5, 39, 232, 617, 734, 926, 951, 1284, 1665.

583

Для сравнения см. [Boissevain 1974; Lomnitz 1988: 42–55; Шанин 1999].

584

«Сети однокашников» (англ, old boy networks) – выражение, которым описываются общественные и деловые связи между бывшими учениками престижных частных школ (главным образом в Великобритании). – Примеч. пер.

585

Ср. с [David, Benaerts, Labitte 1945; Debu-Bridel 1947; Wyka 1992: 55; Wildt 1986: особ. 101–114].

586

Дональд Фильцер недавно привел подобный аргумент относительно ситуации в 1948 году, см. [Filtzer 1999: 1031].

587

См. также: ГАРФ. Ф. 8009. Оп. 22. Д. 69. Л. 57–58.

588

ЦГАОДМ. Ф. 1244. Оп. 2. Д. 10. Л. 61.

589

В 1944 году средний показатель по стране составлял 94 килограмма овощей на одного городского жителя с личного огорода и 53 килограмма с заводских сельскохозяйственных предприятий.

590

ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 220. Оп. 1. Д. 509. Л. 29.

591

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 133. Л. 81–82.

592

ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 220. Оп. 2. Д. 50. Л. 19.

593

ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 220. Оп. 2. Д. 229. Л. 47–49. 17 % еды из столовой для высшего офицерского состава получали жены и дети, а 13 % посетителей получили пропуски от местных чиновников и сотрудников по блату. Ср. с [Moskoff 1990: 177; Шатуновская 1982: 136–139].

594

Ср. с [Любимов 1968:40–44]; ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 220. Оп. 1. Д. 509. Л. 43.

595

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 584. Л. 24–34.

596

Там же. Л. 30–34.

597

Там же. Л. 26. Обычный гражданин за попытку спекуляции с подобным количеством одежды был бы отправлен в трудовой лагерь.

598

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 48а. Д. 1962; Д. 2068. Л. 49–50.

599

См. онлайн-приложение Appendix С. Vodka production and sales.

600

Также отмечено в исследованиях бюджетов.

601

В 1950 году фактическое количество продовольствия, распределенное государственной и кооперативной торговлей, составило 94 % от объема 1940 года, но в 1951 году этот показатель вырос до ПО %.

602

См., например, [Дихтяр 1965: 238–303; Соколов, Назаров 1954].

603

Правда. 1947. 9 дек.

604

Наиболее убедительно этот аргумент приведен в [Filtzer 1999: 1020–1022]. См. также [Зима 1996: 51–52; Zubkova 1998: 40–50].

605

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 48а. Д. 2068, особ. Л. 3–4, 11–13, 25–27, 96. Схожую интерпретацию реформ 1946 года можно найти в [Nove 1969: 307–308; Попов 2000: 79].

606

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 2. Д. 221. Л. 14, 61; Д. 251. Л. 15, 66; Д. 264. Л. 14–15, 74–75;

Д. 288, Л. 95–96; Д. 310. Л. 106–107; Д. 347. Л. 110–111. См. также онлайн-приложение Appendix С. Vodka production and sales.

607

РГАЭ. Ф. 7971.Оп. 5. Д. 65.

608

См. [Турецкий 1959: 59, 226; Дихтяр 1965: 227].

609

РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 16. Д. 471. Л. 159 passim.

610

Там же. Оп. 5. Д. 76. Л. 19–20.

611

См. также [Турецкий 1959: 415; Дихтяр 1965: 266–273]. Рыночная цена на зерно выросла с 8-14 рублей за килограмм в 1946 году до 50–70 рублей в 1947 году – что все еще было значительно ниже рыночной цены зерна в период с января 1943 года по июнь 1944 года. [Зима 1996: 55]; ср. с [Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1990: 198–199].

612

ГАКО. Ф. Р-207. Оп. 1. Д. 13. Л. 31; ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 3. Оп. 3. Д. 999.

Л. 22. О дефиците продовольственных товаров в 1951 годуем.: ГАРФ. Ф. 5446. Оп.81. Д. 2269. Л. 72-193.

613

Правда. 1954. 24 дек.

614

РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 26. Д. 80. Л. 9-10. Остается неясным, было ли это выравнивание социального ландшафта в начале 1950-х годов длительной или временной тенденцией; кроме того, эти данные ничего не говорят о гораздо более тонкой прослойке наиболее публикуемых писателей, артистов балета и номенклатурной элиты, а также профессоров, чьи привилегии, похоже, возросли за десятилетие после войны. Ср. с [Matthews 1978: 97–98].

615

Правда. 1954. 24 дек.

616

Ср. с [Zubkova 1998: 42, 78].

617

Сообщения из НКВД/МВД, включенные в «особую папку» Сталина, приблизительно демонстрируют политический интерес к различным темам: с конца 1946 по 1948 год они буквально пестрели сообщениями о преступлениях и проступках в сфере торговли. См. [Особая папка Сталина 1994].

618

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 707. Л. 7; ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 48. Д. 1819. Л. 31–33. Потребительские кооперативы имели значительно более высокие показатели, согласно отчету 1946 года, – около 0,8 % от объема продаж. Если эти оценки точны, то показатели кажутся удивительно низкими по международным стандартам, а также по сравнению с показателями 1933 года, когда, согласно подсчетам А. Шляпникова, было украдено 1,1 % от оборота кооперативов, см.: Социалистическая законность. 1935. Т. 2. № 1. С. 16 («Охрана общественной (социалистической) собственности»).

619

Примеры такой практики можно найти в уголовных делах 1940-х годов, например: ЦМАМ. Ф. 819. Оп. 2. Д. 71а; Ф. 1889. Оп. 1. Д. 920. Д. 1347. См. также [Смолицкий 1946].

620

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 22. Д. 274. Л. 2–3, 5; Ф. Р-9401 с/ч. Оп. 2. Д. 139. Л. 234–243, 361–367; Д. 168. Л. 135–142; Д. 169. Л. 12–25, 322–329; Д. 170. Л. 1–8. См. также: Социалистическая законность. 1946. № 11–12. С. 24–26 («Усилить борьбу с расхищением продовольственных и промтоварных карточек»).

621

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 707. Л. 3; Ф. 17. Оп. 125. Д. 596. Л. 5; ГАРФ. Ф. Р-9501 с/ч. Оп. 2. Д. 64. Л. 182–184. Для сравнения, во Владимирской области на протяжении 1947 года было около шестнадцати тысяч работников торговли, а в Башкирии – около тридцати тысяч.

622

Предприятия государственной торговли, которую я не обсуждала в работе [Hessler 1998], были втянуты в эту борьбу приказом Министерства торговли от 20 октября 1947 года № 482 «Об извращениях в торговле и производственной деятельности торговых организаций», который приводится в: РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 16. Д. 472. Л. 109–110.

623

Цит. по: Социалистическая законность. 1949. № 6. С. 1–5.

624

ГАРФ. Ф. Р-9501 с/ч. Оп. 2. Д. 170. Л. 352–361; Д. 200. Л. 346–351. Подобная снисходительность, вероятно, исчезла в последующие годы; ср. с: ЦМАМ. Ф. 1889. Оп. 1. Д. 2209; Ф. 1921. Оп. 1. Д. 56.

625

ГАРФ. Ф. Р-9501 с/ч. Оп. 2. Д. 199. Л. 3-12, 63–64, 140–148, 249–260, 344–351; Д. 171. Л. 332–336, 343–347, 354–359, 440–464, 471–486, 499–509; Д. 200. Л.102–106.

626

ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 3. Оп. 3. Д. 999. Л. 13; Д. 626. Л. 9-24.

627

ГАРФ. Ф. Р-9501 с/ч. Оп. 2. Д. 199. Л. 63–64.

628

В 1953 году отдел милиции по борьбе с экономическими преступлениями, ОБХСС, сообщил о признании виновными 2803 работников торговли за «обман покупателя» и еще 712 за «нарушение правил торговли» (ГАРФ. Ф. 9415 с/ч. Оп. Зс. Д. 840. Л. 67–73).

629

ГАРФ. Ф. 9415 с/ч. Оп. Зс. Д. 840. Л. 2, 67–73.

630

Всесоюзная торговая перепись 1935 г. Т. 2: Кадры советской торговли 1936. Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне, 1941–1945 гг.: 182. В последующие годы эти показатели несколько снизились (в частности, были исключены подростки), но женщины продолжали работать на самых низкоквалифицированных должностях в розничной торговле и сфере общественного питания.

631

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 596. Л. 1–5.

632

Там же. Оп. 121. Д. 584. Л. 125–128,131-134; ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2, с/ч. Д. 171. Л. 332–336, 343–347, 354–359, 412–442; Д. 199. Л. 46–52, 213–216.

633

Эти темы постоянно обсуждались в «Вечерней Москве», особенно с 15 по

21 декабря, но они также появлялись и в общенациональной печати. Цитата: Вечерняя Москва. 1947. 1 окт.

634

Архив ЦУМа (ЦМА Москвы. Ф. 1953) – единственный архив, целиком посвященный одному магазину, который мне удалось найти. Он начинается с середины 1930-х годов, прерывается на время войны и возобновляется с гораздо большим объемом материалов в 1945 году.

635

В 1955 году объем продаж в ЦУМе составил 1,7 миллиарда рублей. Он обслуживал гораздо больший объем торговли, чем любой другой магазин, за исключением ГУМа, который вновь открылся после пятнадцатилетнего перерыва в 1954 году [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 203]. Согласно оценкам директора за 1953 год, магазин каждый день посещало порядка 120 000 покупателей (ЦМАМ. Ф. 1953. Оп. 2. Д. 153. Л. 70) – по сравнению с оценками в 200 000 посетителей в довоенный период.

636

ЦМАМ. Ф. 1953. Оп. 2. Д. 42. Л. 13; Д. 73. Л. 34, 73; Д. 98. Л. 108.

637

Там же. Д. 73. Л. 28.

638

Там же. Л. 5,60,189 и в др. местах. Такую характеристику конца 1930-х годов следует принимать с долей скепсиса, учитывая огромные очереди 1938–1939 годов.

639

Там же. Л. 186. Значительная часть расширения потребительских товаров с 1948 по 1950 год пришлась на такие относительно престижные товары, как шелк и шерстяная ткань, настенные и наручные часы, велосипеды, швейные машинки, радиоприемники, мотоциклы и проигрыватели пластинок. Хлопчатобумажная ткань была в дефиците [Советская торговля. Статистический сборник 1956: 57; Народное хозяйство СССР 1990: 22].

640

Для сравнения см. комментарии директора в: ЦМАМ. Ф. 1593. Оп. 2. Д. 73. Л. 191.

641

См. [Marer, Eubanks 1972: 111, 128–143].

642

ЦМАМ. Ф. 1953. On. 2. Д. 73. Л. 65.

643

Там же. Д. 42. Л. 5; Д. 73. Л. 24; Д. 153. Л. 24, 70, 73.

644

Там же. Д. 73. Л. 24, 47; Д. 111. Л. 146; Д. 125. Л. 10.

645

Там же. Д. 111. Л. 146; Д. 125. Л. 10. Судя по всему, положение дел изменилось ближе к концу 1950-х, поскольку в 1958 году должны были снизиться цены на телевизоры, а цены на холодильники, швейные машинки и автомобили повысились [Goldman 1963: 89, 94].

646

Там же. Л. 48; Д. 98. Л. 47; Д. 125. Л. 4–5; Д. 153. Л. 10, 24, 82.

647

Тамже. Д. 111. Л. 146.

648

Эта последняя практика была бичом управляющих с 1930-х годов, см.: Там же. Оп. 1. Д. 15. Л. 9-10; Оп. 2. Д. 111. Л. 136–139; Д. 125. Л. 14,168. О грубости по отношению к плохо одетым покупателям см.: Д. 73. Л. 42; Д. 153. Л. 58; Ф.32. Д. 50. Л. 141.

649

ЦМАМ. Ф. 1953. Оп. 2. Д. 73. Л. 134,137.

650

ГАКО. Ф. Р-207. Оп. 1. Д. 67. Л. 60–75; Д. 69. Л. 1–6.

651

Там же. Д. 7. Л. 4, 19, 78–81, 86; Д. 13. Л. 120; Д. 67. Л. 60.

652

Тамже. Д.7.Л. 34, 137.

653

Там же. Д. 67. Л. 4. Эти цифры могут быть неточными. В опубликованном статистическом руководстве обрисована похожая картина относительного снижения количества розничных торговых точек в Курской области, но в нем указано совершенно другое количество магазинов как на конец 1940 года, так и на более поздний период. Для сравнения см. [Советская торговля в РСФСР 1958: 128].

654

ГАРО (отд. парт. док.). Ф. 3. Оп. 3. Д. 999. Л. 22. Согласно оценкам Соколова и Назарова, минимальный ассортимент соблюдался в 40 % кооперативов.

655

ГАКО. Ф. Р-207. Оп. 1. Д. 7. Л. 40–41, 78–81.

656

См. особенно: Там же. Д. 19. Л. 35.

657

Например: Там же. Д. 29. Л. 82–83.

658

Микоян открыто обсуждал это в своих мемуарах, описывая, как ему пришлось «разочароваться» отказом Сталина повысить заготовительные цены в период с 1948 по 1953 год [Микоян 1999: 513–514].

659

Эта тема проходит через всю работу Елены Зубковой [Zubkova 1998].

Content

Джули Хесслер
Социальная история советской торговли. Торговая политика, розничная торговля и потребление (1917–1953 гг.)

Предисловие

Введение

Два режима советского социализма

Покупатели, продавцы и социальная история торговли

Кризис: революция

Глава первая Торговля и потребление в революционной России

Розничная торговля в России и ее распад

Последствия антиторговой политики

Кризисный режим потребления

Заключение

Глава вторая Изобретение социализма

Образование социалистической распределительной сети (1918–1921 годы)

Рационирование, «товарообмен» и контроль цен

Ответный удар по бюрократии и социалистическая экономическая культура

Магазины государственного сектора при переходе к НЭПу

Заключение

Глава третья Лавочники и государство

Бедность, капитал и восстановление торговли

Логика использования частного сектора и регуляторный контекст

Истории лавочников: НЭП, взгляд изнутри

Заключение

Кризис: реконструкция

Глава четвертая Возрождение военного коммунизма

НЭП, взгляд снаружи: торговая политика в тени товарного голода

Подъем бюрократизма: влияние продовольственного дефицита на систему распределения

Корпоративизм на службе плана

Кризис, потребление и рынок

Заключение

Глава пятая На пути к новой модели

Социалистическая модернизация: «культурная советская торговля»

Ограничение бюрократизма

Сталинизм и потребитель – I: городские мнения и тенденции

Сталинизм и потребитель – II: крестьянский вызов культурной торговле

Заключение

Кризис: война

Глава шестая Устойчивость частного сектора

Базары сталинской эпохи

Поездки за товарами, мешочничество и консенсус выживания

Восстановление частного сектора

Частная торговля как общественная формация: преемственность и изменения

Заключение

Глава седьмая Послевоенная нормализация и ее пределы

От «отклонений» военного времени к парадоксу роста

Кадровая политика в послевоенной торговле

«Культурная торговля» после войны: баланс

Заключение

Заключение

Библиография

Использованные архивные фонды

Газеты, с указанием выпусков

Журналы и другие периодические издания, с указанием выпусков

Опубликованные сборники законов и постановлений

Опубликованные статистические источники

Опубликованные сборники документов

Использованные книги, статьи и рукописи

Примечания