Марк Стейнберг

Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910-1925

Mark D. Steinberg

Proletarian Imagination

Self, Modernity, and the Sacred in Russia; 1910-1925

Cornell University Press

Ithaca and London

2002

Перевод с английского Ирины Климовицкой

Originally published by Cornell University Press.

Copyright 2002 by Cornell University Press.

This edition is a translation authorized by the publisher.

© Mark D. Steinberg, text, 2002

© И. Климовицкая, перевод с английского, 2021

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет, ООО «Библиороссика», 2022

Благодарности

Предисловие для русского издания

Для меня эта книга больше, чем перевод. Это возможность услышать забытое прошлое на его родном языке. Книга наполнена голосами, прежде всего голосами людей из рабочего класса – побуждаемые страстью и стремлением быть услышанными, они писали стихи, прозу, статьи. Кто-то из этих писателей-рабочих известен: в первую очередь, конечно, Андрей Платонов и в меньшей степени Михаил Герасимов или Владимир Кириллов. Однако большинство этих авторов сегодня практически забыто, а их произведения трудно отыскать.

Язык имеет значение в истории. Тексты, исследуемые в этой книге, насыщены и идеями, и эмоциями. Эта книга в ее оригинальном англоязычном варианте – «Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925», опубликованная издательством Cornell University Press в 2002 году, имеет целью, как многие исторические работы, восстановить голоса прошлого и исследовать сознание людей, которые не только далеки от нашего времени, но и в современную им эпоху были маргинализованы. Как ни странно, их услышали только после того, как я перевел их на английский язык. Очевидно, это означает утрату чего-то существенного, а именно голосов прошлого на том языке, который помогал этим писателям осмыслять свою жизнь и окружающий мир в один из самых бурных периодов российской истории: между революцией 1905 года и кануном сталинизма. Возвращаясь к своему архиву фотокопий, микрофильмов и рукописных блокнотов, чтобы предоставить оригинальные цитаты переводчику, я испытал волнующий опыт повторного знакомства с этими голосами прошлого. Они показались мне даже более глубокими, сложными и выразительными, чем тридцать лет назад.

Поэтому прежде всего я хочу поблагодарить людей, чьи слова стали живым сердцем этого текста – как известных, так и забытых, как преданных революции, так и не принявших ее или разочаровавшихся в ней, как тех, кто сделал карьеру при советской власти или по крайней мере уцелел, так и тех, кто замолчал или кого вынудили замолчать, включая многих, погибших во время сталинского террора.

Переводчик Ирина Климовицкая заслуживает большой благодарности за работу над переводом на изящный русский язык моей иногда слишком сложной английской прозы. Ирина Знаешева, редактор серии в издательстве Academic Studies Press, руководила всем процессом с высоким профессионализмом. Я также благодарен Ксении Тверьянович, редактору по правам ASP, за интерес к моей книге и включение ее в серию, издательству Корнельского университета за разрешение переиздать «Пролетарское воображение» на русском языке и Научно-исследовательскому совету Иллинойского университета за щедрый грант на финансирование этого перевода.

Я неизменно храню в своем сердце благодарность сотрудникам библиотек и архивов Москвы и Санкт-Петербурга, в которых я провел большую часть изысканий для этой книги в начале 1990-х годов, в трудное для многих людей и учреждений время. Мне помогли Российская государственная библиотека (Ленинка), Институт научной информации по общественным наукам РАН (ИНИОН), где часть редких изданий, которые я использовал, была трагически утрачена во время пожара 2015 года, Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ) и Российская национальная библиотека (Публичка). Я благодарен тем, кто оказал финансовую поддержку моим исследованиям в России и предоставил время, необходимое для написания книги, освободив от преподавательских обязанностей, – Национальному фонду гуманитарных наук, Совету по международным исследованиям и обменам, Иллинойскому университету и Йельскому университету.

Не в последнюю очередь эта книга выросла и обрела глубину благодаря критическим замечаниям многих коллег-ученых, среди них: Катерина Кларк, Барбара Энгель, Стивен Франк, Питер Фриче, Джейн Хеджес, Катриона Келли, Диана Кенкер, Анна Крылова, Линн Малли, Уильям Розенберг, Бернис Глатцер Розенталь, Барбара Уолкер, Джеймс фон Гельдерн, Реджинальд Зельник, а также участники многочисленных конференций и семинаров, на которых я рассказывал о своих изысканиях и трактовках. За помощь в исследовании я благодарен Марджори Хилтон, Грегори Квебергу и Сьюзен Смит – в прошлом аспирантам, а ныне профессорам – и Валерию Брун-Цеховому в Москве.

Наконец, по личным соображениям я посвятил английское издание «Пролетарского воображения» Джейн и Саше. Джейн Хеджес умерла от рака в 2015 году. Сейчас я живу в Нью-Йорке рядом с нашим сыном Сашей, который стал продюсером, писателем и знаменитым дрэг-артистом, чей сценический псевдоним – Саша Велюр. Я благодарен Саше и Джону Джейкобу Ли – семье Велюр – за то, что они приняли меня и Даниэлу Стейла в свою жизнь и сообщество. С Даниэлой я познакомился еще в 1984 году в Ленинграде, в легендарном общежитии на улице Шевченко, когда она тоже была студенткой. Сейчас она профессор Туринского университета, специализируется на истории русской философии. Мы поженились летом 2020 года, в самый разгар пандемии COVID-19. Даниэла не только изменила мою личную жизнь, но и помогла мне в работе над переводом этой книги и в понимании русских идей. Я посвящаю русское издание «Пролетарского воображения» ей.

Марк Стейнберг

Бруклин, Нью-Йорк и Пианецца, Италия

Осень 2021

Введение

Воображение… является неотъемлемым элементом человека, так же как повседневный опыт или практическая деятельность.

Мирча Элиаде

Самосознание, этот демон гениальных людей нашего времени… которому наша эпоха обязана столь многим в своей радостной и печальной мудрости.

Джон Стюарт Милль

Эта книга посвящена особенным, даже странным историческим персонажам: представителям российского рабочего класса, которые не получили образования или имели начальное образование, но писали стихи, прозу и другие художественные тексты (говоря точнее, круг моего внимания ограничен теми авторами, которые отвечают следующим критериям: начали писать до 1917 года; занимались наемным трудом, обычно фабрично-заводским; их сочинения пробились в печать, хотя многое осталось неопубликованным; проживали в основном на территории российской части империи). Эти рабочие не просто оставили несколько случайных поэтических или прозаических строчек. Они писали с упорством и самоотдачей, которые позволяют назвать их писателями. И они писали не ради того, чтобы творить «искусство», но ради того, чтобы громко заявить о своем отношении к миру – высказаться о жизни, которая их окружала, об обычных и необычных событиях, о смысле существования и о себе самих. Их мир – Россия эпохи заката царского режима и становления советской власти и более широкий мир современной им Европы (какой она виделась с самой нестабильной границы) – и сам находился в состоянии сильнейшего брожения и изменений. Рассматриваемый период охватывает примерно 1910–1925 годы: он начинается с неустойчивого затишья, наступившего после революционного подъема 1905–1907 годов, за которым последовал ряд политических реформ, продолжается Первой мировой войной и революцией, за которыми последовал кровавый гражданский конфликт, и завершается первыми социалистическими экспериментами и опытами строительства. В водовороте этих лет немногое казалось ясным и определенным, зато многое – возможным.

Люди, о которых пойдет речь, находились в особых отношениях со своей эпохой. Как рабочие писатели, точнее даже, как пролетарские интеллектуалы – комбинация, в которой присутствуют беспокойство и могущество, связываемые обычно с лиминальными социальными идентичностями, – существовали на пересечении границ, имеющих важное социокультурное значение. Эти люди обживали, оспаривали и даже нарушали лабильные социальнокультурные границы между классами и категориями: между физическим и умственным трудом, между производством вещей и производством идей, между производителями и потребителями культуры. Такая позиция давала им определенные преимущества – порой им удавалось, как никому, нащупать важные социальные процессы и болевые точки эпохи. Не менее важно и то, что, в отличие от большинства представителей российских низших классов, они обладали способностью и готовностью выражать свои чувства и мысли на бумаге и оставили нам богатейший материал, который задокументировал их усилия понять мир и самих себя в нем. Конечно, они не подходили к решению этих вопросов с позиций tabula rasa. На их образ мыслей влияла не только их повседневная жизнь, но и тот культурный багаж, которым они располагали (почерпнув его из старых преданий, современной литературы, массовой печати и разговоров) и который снабжал их необходимыми символами, системой образов, набором идей и способом восприятия. В сложном диалоге с современной им культурой и собственным социальным бытием эти люди выработали самобытный и сложный взгляд на общество и развитие личности.

Пролетарские писатели затронули многие ключевые вопросы своего времени – и благодаря им открывается доступ к тому, как рядовые люди интерпретировали свою действительность, то есть к тому, во что ученые-историки только начинают углубляться. В то же время, как хорошо понимали и сами рабочие писатели, волновавшие их вопросы не ограничивались только их эпохой или территорией. Рабочие писатели подвергли проверке на прочность сам феномен культуры – с точки зрения критериев, которые следует определить, инструментария, который следует развить, и идеала, к которому следует стремиться. Их занимали морально-этические проблемы: всеобщие, даже универсальные критерии добра и зла, которые относятся к коллективной политико-социальной жизни, и вопросы, которые относятся к сфере личного выбора и поведения. Не игнорировали они и вопрос о власти, будь то культурная власть устанавливать, что есть истина (универсальная моральная истина, например), или экзистенциальная власть выбирать собственную судьбу и жизнь. При этом некоторые вопросы разрабатывались более детально. Более всего пролетарских писателей волновали три темы, имеющие экзистенциальное значение: личность, модерность, сакральное. Эти три темы и определили содержание данной книги.

Личность

Несмотря на распространенный стереотип, что в основе российского культурного сознания лежит коллективизм, поиск личной идентичности, утверждение социальной и нравственной ценности личности имеют давнюю историю в российской культуре – этим поиском пронизана и бурная общественная жизнь последних десятилетий царского режима, и первых лет советской власти[1]. Пролетарских авторов эти вопросы занимали ничуть не меньше. Концепция личности как в России, так и в современном мире в целом играет важную роль в образе мыслей и образе действий людей, которые, опираясь на нее, решают фундаментальные экзистенциальные вопросы самоопределения, морального блага и истины. Концепция личности, конечно, не является универсальной. Она формируется в той трудноуловимой области, где природные интенции ума встречаются с внешним миром эмпирического опыта и смыслов (включая материальную жизнь, политические структуры, культурные ландшафты языка, образов и символов), и исходя из этого личность может получать разные определения, ее можно по-разному осмыслять, воображать, репрезентировать и использовать. Именно изменение концепции личности, в связи с соответствующим изменением этических норм, представлений о внутреннем мире, критериев справедливости, делает историю этого понятия такой содержательной. Представление о внутреннем и автономном «я», которое осознается в процессе рефлексии, само себя активно формирует и обладает от природы универсальными человеческими качествами и самоценностью, является лишь одной из возможных концепций личности, хотя и такой, которая оказала большое влияние на формирование морали и социально-политической мысли в большинстве современных стран. Попытки постичь собственное «я» с помощью интроспекции уходят корнями в глубокую древность, однако только в течение последних двух или трех столетий изучение проблематики «я» становится регулярным и даже популярным, что особенно характерно для Европы XIX века, который можно назвать веком интроспекции или самоанализа. Эта «вековая попытка составить карту внутреннего мира», говоря словами Питера Гэя, питала искусство, литературу, философию и даже науку и оказала большое влияние на образ жизни людей [Gay 1995]. Она также порождала представления о морали, которые быстро трансформировались в политические и социальные убеждения. Так, понятие внутреннего человека, который от природы наделен ценностью, породило последовательное убеждение, что каждый человек обладает некими естественными правами не в силу своего статуса, положения или роли, но просто потому, что является человеческим существом. Не стоит приписывать такой концепции личности и морали больше последователей, чем она имела. Даже на ее родине, в Западной Европе, находились люди, не принимавшие ее, – например, в начале Нового времени крестьяне отказывались признавать за индивидом какое-либо значение помимо того, которое он приобретает благодаря своему месту и связям в социуме; или те, кто рассматривал личность как лишенную цельности и устойчивости. Не так давно ученые обнаружили новые трещины в этой, казалось бы, прочной западной концепции личности – например, способы, которыми культурно обусловленные представления о гендере, природе и соотношении мужского и женского позволяют конструировать различные нормы самоидентификации и самовыражения. Некоторые исследователи пошли еще дальше, изучая еще более амбивалентные и подчас очень мрачные случаи самоидентификации, когда личность и я-концепция формировались под влиянием таких переживаний, как тревога, отчуждение, меланхолия, страх, а также под влиянием наклонности к нарциссизму, лжи, иррациональным желаниям[2].

В данной книге рассматривается формирование образа себя в русской культуре. Если конкретно, то я исследую распространенное среди простого народа понимание, что такое человеческая личность и человеческое достоинство, которое помогало рабочим писателям (и не только им) формулировать морально обоснованный протест против неравенства и эксплуатации. В то же время эти писатели часто обращались к более сложным моделям личности, а именно их интересовал тип выдающейся личности – образ гения, спасителя, мифического героя, ницшеанского сверхчеловека. Даже в период усиленного внедрения идеологии коллективизма после 1917 года мы обнаруживаем сохраняющуюся идеализацию героической личности, упорную и порой всепоглощающую заботу о самосовершенствовании, внимание к внутреннему эмоционально-нравственному состоянию человека. Безусловно, вокруг личности возникал и более мрачный нарратив, построенный на мотивах неизбежного (хоть и не лишенного романтизма) одиночества, отчуждения, страданий и смерти, когда человеческая жизнь и ее смысл виделись в трагическом по преимуществу свете. Зачастую это были не противоречащие друг другу перспективы и не альтернативные возможности. По мере того как время шло, люди старели, ход истории и прежде всего итоги революции вызывали разочарование, трагизм одерживал победу над героизмом. Однако нередко героическое и трагическое были неотделимы друг от друга в амбивалентном сочетании.

Концепции и модели личности, которые встречаются в сочинениях пролетарских писателей – выходцев из рабочей среды, ставят под вопрос наше мнение о том, что было важно для людей в прошлом, особенно для простых людей. По крайней мере, у некоторых русских рабочих имелось довольно глубокое мировоззрение, которое ближе к философии морали, чем к простым категориям политической идеологии или социальной истории. Эммануил Кант, хоть он и принадлежит совсем другой эпохе и стране, весьма точно описал образ мыслей многих пролетарских писателей в своих рассуждениях о возвышенном. Возвышенное, по Канту, представляет эстетическое и эмоциональное восприятие мира, которое рождается из глубокого переживания красоты, достоинства и богатства человеческой натуры, человеческой личности, когда созерцание великой красоты сопровождается глубокой меланхолией или даже ужасом[3]. Многим русским писателям из рабочего класса был хорошо знаком, порой даже до болезненности, такой умственный и эмоциональный настрой.

Модерность

Рабочие писатели, будучи горожанами, пролетариями и часто участниками революции, ощущали ткань современной жизни буквально собственной кожей. Как и следует ожидать, физическая и социальная реальность современного города и его индустриального ландшафта, с фабриками, машинами и наемным трудом, накладывала отпечаток на их размышления о современности. Однако, предаваясь размышлениям и формулируя их на бумаге, они испытывали не только влияние эмпирической реальности города с его индустриальным бытом, но и влияние развивающегося публичного дискурса о модерности, особенно о специфических для нее пространствах города и промышленного производства. Этот культурный контекст значительно повышал уровень чувствительности к материальным и социальным условиям жизни, по мере того как материальное и социальное продолжало влиять на образ мыслей пролетарских писателей и способ усвоения ими чужих идей. Сочетание социального и культурного опыта придавало их восприятию современности значительную глубину.

Город издревле считается одним из самых ярких символов человеческой цивилизации. Являясь крупнейшим и наиболее долговечным творением воображения и рук человека, самым масштабным и наиболее устойчивым локусом межчеловеческих коммуникаций и взаимодействий, город рассматривается как показатель того, что человек есть и что он производит. Такое понимание города всегда отличалось двойственностью. В легендах, эпосе и утопиях как реальные, так и вымышленные города играли важную, но неоднозначную роль. Троя, Вавилон, Содом и Рим рассматривались как средоточия всего лучшего, что есть в человеке: силы, мудрости, творческого потенциала, прозорливости, – но и как средоточия гордыни и греха, обреченные на разрушение. В Новое время эта двойственность воспроизводится в образе города с новой силой. Большие города современности, такие как Лондон, Париж, Берлин, Нью-Йорк постоянно фигурируют как центры возможностей и опасностей, успеха и отчаяния, расцвета и упадка, созидательности и потерянности. Противоречивость облика города настолько прочно вошла в западную мысль, что породила глубокую психологическую и культурную обеспокоенность будущим цивилизации и ее творцов. Современность с бурным развитием технологий и обострением нравственных противоречий подсыпает соли на эту рану.

Модерность является ускользающей категорией прежде всего из-за своей принципиальной многозначности. Лишь частично ее можно определить как совокупность процессов и ценностей, порожденных рационализмом и научным прогрессом: модернизация административного и эстетического подхода к обществу и природе, курс на управление окружающей средой, социальными и экономическими процессами с помощью науки и технологии, отношение к городу и машине как символам рациональности, эффективности и развития[4]. Не являются исчерпывающими ни знаменитое определение модерности, данное Шарлем Бодлером, как «переходной, текучей, случайной» [Бодлер 1986: 287], ни эстетическая характеристика модерности как опыта культурного разрыва и неопределенности. Пытаясь примирить эти противоречивые аспекты модерности, литературовед Матей Калинеску ввел понятие «двух современностей». Одна современность может быть охарактеризована как «культ разума», «доктрина прогресса, уверенность в несущих благо возможностей науки и техники, внимание к темпоральности». Другая современность является эстетической, и она протестует против буржуазного упования на разум, науку, пользу и предлагает вместо них бунт, страсть, часто скептический и пессимистический взгляд на прогресс и на будущее [Calinescu 1987: 10, 42, 48, 89, 90, 162][5]. Политолог Маршалл Берман также утверждает, что модернизм в литературе, искусстве, интеллектуальной сфере подразумевает не столько рационализм и установку на прогрессистское упорядочивание, сколько взрыв, хаос, сдвиг, хотя и не исключает в принципе веры, пусть не всегда твердой, в то, что из этой бури родится новый и лучший мир (и красота) [Berman 1982].

Теоретики постмодерна пошли дальше описанного выше дуализма и провозгласили принцип множественности модерностей, учитывая повсеместность расслоения и дифференциации, вызванных гендерными, расовыми, классовыми и локальными особенностями; опыт тех, кто принадлежит к низшим слоям общества и маргинальным группам, значительно влияющий на картину модерности; различие в темпе времени, когда гибридные темпоральности обусловлены не только ускорением, сменой новостной повестки и инновациями, но и преемственностью, повтором и возвращением; а также модификацию модерностей в зависимости от эпохи и географии [Appadurai 1997; Gilroy 1993; Felski 1995; Felski 2000: chap. 2]. Развивая концепцию модерности далее, Зигмунт Бауман подчеркнул наличие взаимосвязи между модерностью и такими понятиями, как контингентность, текучесть и неопределенность. Модерность, утверждает он, принципиально самоотрицает себя и свои свойства. Современная культура, по сути своей критичная, неудовлетворенная и ненасытная, соответствует сути современного общества, которое находится в состоянии бунта, разрушения, нестабильности. Вместе с тем общество пытается преодолеть эту неопределенность: расколдовывает мир с помощью такой уловки, как «разумная причинность», следует по бесконечному пути прочь от дикости, непрерывно борется за универсальность, гомогенность, ясность, «отвергает амбивалентность». Одним словом, модерности по самой ее природе свойственно «жить самообманом» и во имя необходимости, универсальности, научной истины, определенности и закономерности пребывать в постоянном отрицании случайности, неопределенности, неустойчивости, амбивалентности, которые она сама же и производит [Bauman 1991]. Модерность, полагаю, лучше всего описывается именно через подобный противоречивый и развивающийся диалог двух тенденций, через неоднозначность (в смысле неразрешенного противоречия), которая происходит из взаимозависимости между контингентностью и ее отрицанием, между позитивистским рационализмом и скептическим иконоборчеством, между дисциплинарным подавлением и либидинальным эксцессом, между различимостью и пугающей неоднозначностью, между верой в прогресс (и удовольствием от нового) и глубокой неуверенностью в нем.

Современный город служит примером всех противоречий, заключенных в модерности. Быстрый рост городов в Европе и мире, вкупе с индустриализацией, начавшейся в XVIII веке, породил разновидность дискурса, в котором проблематизируется модерность как таковая. К середине XIX века наиболее распространенные и парадигмообразующие образы города в европейской и американской литературе обрели отпечаток модерности. Город являет себя как сгусток жизненной энергии и текучий поток («движущийся хаос», говоря словами Бодлера), его материальный ландшафт складывается из камней, бетона, машин и шумов, психологическая атмосфера проникнута одиночеством и тревогой («одиночество на мостовой», по известному выражению Н. Готорна, или «одиночество в толпе», по не менее известному выражению Э. По), это место, где царят мифы и экзистенциальное отчуждение, это сбивающий с толку лабиринт, где в каждый момент видна лишь часть целого[6]. Таковы современные образы города, которые обусловлены современным восприятием и пониманием мира и внушены формами и ритмами этого мира. Историки современной Европы отметили двойственность нарративов модерна: с одной стороны, безудержный индивидуализм, с другой стороны, подавление индивидуальности; с одной стороны, сомнения в допустимости новых ролей женщины, с другой стороны, ее активное вовлечение в динамичную общественную сферу, с одной стороны, поддержка эмансипации современными политиками, с другой стороны, одобрение ими репрессий; с одной стороны, развитие науки, с другой стороны, нарастание страха перед наукой. В новом переживании современности сочетаются вера в быстрый прогресс, ностальгия, обостренное ожидание конца света. Конечно, тревога о будущих судьбах мира или человеческого субъекта не является чем-то новым или характерным только для нашего времени. Для нашего времени характерно то, что эта тревога сопровождается противоречивыми настроениями: с одной стороны, стремлением к рационализации и дисциплинированию, с другой стороны, упоением случайностью и неопределенностью, и очевидно, что многие люди осознают эти противоречия[7].

В России хорошо понимали переживания европейцев и их взгляды на модерность, и это понимание усугублялось ярко выраженным и порой навязчивым комплексом собственной «отсталости»: задержкой в темпах индустриализации и урбанизации, а также наличием противоположных импульсов к дисциплине и хаосу в модерности. На рубеже XIX–XX веков русскую литературу и русскую прессу интересовала современная жизнь, с бурной витальностью и зловещими опасностями, увлекали соблазны модернистского упрощения и научного упорядочивания общества, политики и даже человеческой личности, а также склонность к не менее модернистскому конструирования себя, нарушению границ и отчаянию[8].

Соприкосновение с модерной реальностью для русских пролетарских писателей было особенно чувствительным и болезненным. Их неизбежно двойственная идентичность как городских рабочих и в то же время пишущих авторов придавала их символической интерпретации города, фабрики и машины самобытность и пафос. Их восприятие при всей его двойственности (и благодаря ей) было остро модерным. Город, фабрика и машина оставались чуждыми и зловещими явлениями даже для тех, кто был целиком связан с бытом индустриального мегаполиса, его эстетикой и перспективами. В сочинениях рабочих писателей чувство свободы сочеталось с чувством утраты и сожаления, опыт открытия и созидания собственной личности – с ощущением отчуждения от своей подлинной сущности, упоение пьянящими ритмами городской индустриальной жизни – с нередким отчаянием из-за ее жестокой бездушности. Некоторые авторы открыто выражали свое представление о современности как об эпохе, когда «чудеса выросли на ужасах, а ужасы – на чудесах» и «неожиданные боли и радости… бросаются в глаза на каждом шагу» [Ляшко 1921]. Даже самые утонченные интеллектуалы находили эти противоречия крайне болезненными. Такой, характерный для модерна, образ мышления прервался под воздействием постмодернистского умонастроения. А интеллигенты из рабочих отнюдь не наслаждались неопределенностью, парадоксальностью или иронией. Им хотелось бы, чтобы в мире было больше ясности, однозначности и веры. Не находя этого, они явно страдали.

Сакральное

Чувство священного – как культурный источник тех образов и нарративов, которые связаны с переживанием трепета и тайны от соприкосновения с наделенными смыслом и властью структурами, лежащими в сфере трансцендентного и мифического, по ту сторону видимого материального мира, – играло важную роль в различных способах осмысления внешнего и внутреннего мира. При рассмотрении таких вопросов, как язык интерпретации собственной личности и модерности, мы вновь и вновь сталкиваемся с настоятельной необходимостью понять и внятно описать то, как пролетарские писатели обращаются с этой неуловимой и неоднозначной формой знания. Мы не вправе игнорировать это знание и восприятие. Ощущение присутствия сакрального в мире и в собственной жизни переполняет сочинения пролетарских писателей.

Историки, изучающие модерность в России, начали пристально интересоваться той важной и сложной ролью, которую религия, духовность и священное играли в русской жизни, особенно в жизни народа. Эта тема, которую очень долго обходили стороной по политическим и методологическим причинам, сегодня признана одной из наиболее важных областей исследования, необходимой для понимания исторического опыта России эпохи модерна. В течение нескольких десятилетий, которые непосредственно предшествовали началу XX века и следовали за ним, включая первые годы советской власти, Россия пережила то, что называется религиозным ренессансом, который оказался богат течениями, страстями, сложностями и противоречиями. Многие образованные люди – даже те, кто придерживался левых политических взглядов, – были увлечены религиозными идеями, теософией, восточными религиями, духовными течениями, мистицизмом и оккультизмом. В низших сословиях, хоть их изучение находится в самом начале, также наблюдались всплеск интереса и разнообразие религиозных и духовных исканий[9].

На эти исследования оказало влияние изучение религиозности как других стран, особенно Западной Европы, так и других эпох. Особое значение имел поворот от первоначального изучения религии как официального института к изучению религии как социокультурной практики, как живого процесса, в котором производится интеллектуальное и эмоциональное содержание. Этот поворот соответствует тем более общим методологическим изменениям, которые происходят в изучении истории, в новом подходе антропологов и других ученых к религии, магии и сакральному. Вопреки утверждениям, что «секуляризация европейского сознания» усиливается и разрыв между сакральным и профанным в эпоху модерности постепенно возрастает, превращая их в две раздельные сферы, судьба религии в эпоху раннего и позднего модерна в Европе демонстрирует, что религиозность, духовность и сакральность сохраняются и периодически усиливаются. Религия, безусловно, является не автономным феноменом, а организмом, который состоит из значащих символов и ритуалов, связанных с современной политикой, социальными отношениями, гендером и различными сообществами, но не сводится к ним. Религиозные верования и практики, включая формы, не одобряемые церковью, служат для того, чтобы конструировать и поддерживать идентичность, артикулировать этические нормы и ценности, осуществлять и оспаривать властные полномочия. Понятие сакрального и восприятие мира через трансцендентное сохраняют свою силу по сей день[10].

Большинство современных исследователей преуспели скорее в изучении социальных и культурных функций религии, чем в описании и осмыслении религии как субъективного опыта. Очевидно, однако, что религия служит способом эмоционального познания и самовыражения. Религия удовлетворяет потребность человека привнести порядок и смысл в жизнь, которая иначе превращается в бессмысленный хаос, погрязший во зле и страданиях, и в какой-то мере овладеть неизвестностью (религия как номос), а также потребность человека выразить свое отношение к миру как вместилищу тайны и внушающей трепет силы (религия как этос). Религия снабжает человека средством контроля и смыслами и, кроме того, придает форму воображению, ностальгии по утраченному совершенству, переживанию трепета и возвышенного[11]. Как религия обращается с настроением и смыслом и в какой степени переживания и смыслы обуславливают друг друга, лучше всего демонстрируют исследования, посвященные похоронным ритуалам, чудесным явлениям, одержимости, спиритизму и культу святых, а также более трудноопределимым формам сакрального воображения – символу и метафоре, практикам памяти и зарождению благочестия[12]. Однако многие историки остерегаются заходить в эту трудную область и не рискуют отклоняться от традиционной точки зрения даже ради того, чтобы проникнуть в более глубокие слои мотиваций и смыслов. Тем не менее нельзя отрицать всепроникающего и постоянного влияния эстетического, мифологического и эмоционального аспектов мировосприятия, а также их связи с социальной и политической сферой.

Русские пролетарские писатели затрагивали эти вопросы и аспекты весьма сложным образом. Когда они использовали религиозный язык, что случалось часто, обычно их сочинения не носили религиозного характера в прямом смысле слова, то есть не отражали какой-либо церковной доктрины или убеждения, которая в строгой, канонической, «подлинно культурной» системе упорядочивает космос сакрального[13]. Христианские понятия, образы и нарративы использовались пролетарскими писателями не столько в буквальном христианском значении, сколько в качестве языка, который позволяет говорить о сакральном благодаря своему богатому метафорическому и символическому содержанию. Эти притчи, образы, слова и символы выходят за рамки пространства и времени – в чем и заключается одно из определений сакрального, они связывают видимое и сиюминутное со всеобщими, даже вечными нарративами и топосами [Eliade 1963 (особ. Introduction и chap. 1); Eliade 1959]. Пролетарские писатели, обращаясь к эпифаническим моделям текста, когда священное призвано являть себя, не настаивают на его буквальной трактовке – религиозность в их текстах проявляется не столь прямо. Образы распятия и воскрешения, к примеру, не требуется понимать буквально, чтобы они оказали воздействие на воображение и чувства. Символический язык сакрального пролетарские писатели чаще всего использовали для того, чтобы разрозненные фрагменты повседневной жизни сделать частью нарратива, наделенного смыслом и целесообразностью, включить в согласованную картину бытия. Кроме того, подобный дискурс вмещал в себя аффекты и эмоции, отвечал стремлению оформить воображаемое и выразить возвышенное, внушающее трепет.

Интерпретация культурных практик

Данная книга представляет историю идей (и их трудноуловимых родственников – ценностей и чувств), но в отличие от традиционной интеллектуальной истории в центре моего внимания находятся те идеи, которые пытались сформулировать люди не очень образованные и почти всегда занимавшие в жизни подчиненное положение. Я рассматриваю эти идеи не как автономную область, а в связи с социальной и политической жизнью, но в отличие от традиционной социальной истории в центре моего внимания находятся не коллективы и сообщества, а отдельные личности, часто маргиналы, и не оформленные в систему социально-политические взгляды, а размышления, которые ближе к философским. Поставленная задача выглядит крайне амбициозно. Я не настолько наивен, чтобы полагать, будто лишь на основе текстов – порой туманных, как стихи, – мне удастся во всем объеме реконструировать то, что рабочие авторы думали (тем более, чувствовали) о современной им русской социально-политической действительности, не говоря уж о личности, модерности и сакральном. Я снова и снова перечитываю их произведения, внимательно вслушиваюсь в их слова, вспоминаю все, что известно о социальном и культурном контексте, который их окружал, уточняю свои гипотезы, но я все равно остаюсь на зыбкой почве интерпретаций. Хотя теоретические и сравнительные исследования предлагают методы, которые помогают сложить из различных фрагментов более или менее достоверную картину, все же в этих подходах высока вероятность ошибки. Таковы риски культурологического метода, который, будучи интерпретативным, в своем поиске смысла обречен сохранять «существенную неполноту» [Geertz 1973b: 5, 29]. Но, полагаю, для историка риск – благородное дело, если его цель – понять не только почему какие-то события происходили, но также (хотя это подразумевает понимание причин) какое значение эти события (а также бессобытийная повседневность) имели для людей.

Необходимо различать те способы, которыми люди создают и используют культурные инструменты (язык, символы, ритуалы), и те способы, которыми реалии их жизни (материальная среда, социальное положение, власть и обычай) воздействуют на людей, принуждая и побуждая их создавать и использовать культурные инструменты. Сегодня признание той роли, которую играет дискурс в приписывании значений миру, в упорядочивании данных опыта, в определении смыслов и целей, стало общим местом. Гораздо перспективней подход, который признает постоянное взаимодействие и взаимовлияние между структурой и деятельностью, переплетение культурного и материального, «диалог» между словом и миром. Строго говоря, социокультурная жизнь людей включает в себя эмпирические динамические процессы (именуемые «практиками»), когда физический и социальный миры сохраняют способность формировать, ограничивать и разрушать дискурс, в котором культурные смыслы неизбежно «несут бремя мира», равно как и наоборот [Sablins 1985: 138][14]. Русские пролетарские писатели осваивали и использовали богатый ассортимент доступных им идей, представлений и образов и вместе с тем переживали такие важные формы опыта, как бедность, социальная зависимость, общественные изменения, новые возможности, война, революция. В то же время рассматриваемые здесь культурные практики не являлись простой реакцией на конкретные события или условия жизни. В этих практиках содержатся не только случайные мгновения исторической эпохи. Тот мир, «бремя» которого несли рабочие писатели, состоял из наличного настоящего и хранящегося в памяти прошлого, из видимой реальности и воображения, из событийности и сущностей.

Центральное место при изучении культурных практик занимает понятие активного субъекта. Рассуждения о власти, особенно о культурной власти, которые постулируют неотвратимую и тотальную гегемонию или даже безличную игру силовых полей культуры, рисуют риторически весьма драматичную картину мира, но неизбежно упускают из виду или в значительной степени отрицают подлинную сложность человеческой агентности и отношений доминирования. Существует множество доказательств того, что индивиды и группы индивидов сохраняют способность и возможность перерабатывать, изменять и даже отвергать имеющиеся культурные формы. Следует признать существование не только управляющих человеком и подчиняющих его факторов окружающей среды, но и тех непрямых траекторий, которым люди следуют, используя моменты и шансы, активно присваивая формы и смыслы. Русские пролетарские писатели прекрасно осознавали это, даже если выражались проще. Они верили, что являются субъектами собственной истории. Они понимали, что в мире на каждом шагу подстерегают препятствия. Они не поддавались страху.

Маргинальность

В данной книге рассматриваются механизмы функционирования культурных смыслов в группе, которая являлась маргинальной для современной ей России (а Россия сама являлась маргинальной для современной ей Европы); эта необычная группа находилась на окраине народной культуры и на окраине культуры образованных классов, она возникла в результате того, что часть грамотных бедняков с невероятной страстью принялась читать и писать. Данное исследование предполагает (точнее, утверждает), что изучение нетипичных частных случаев, лежащих в стороне от проторенной дороги, является чрезвычайно полезным: оно позволяет не только заполнить пробелы в наших знаниях, но и взглянуть с новой точки зрения на типичные явления, пересмотреть картину в целом. Этот аргумент уже не нов. Важные исторические исследования возникли из понимания того, что история маргиналов и отклонений от нормы говорит не только о себе, но и о норме, а также из понимания того, что лиминальные пространства и личности часто оказывают большое влияние на культуру. Исследование процессов, которые происходят на межнациональных границах или на окраинах городов, изучение нетипичных биографий женщин, рабочих и самых разных людей, которые конструируют свою идентичность на фронтирах повседневности, помогли лучше понять, как устроена нация, как развивается динамика городской жизни, какие возможности и ограничения порождает гендер или класс. Эти исследования весьма основательно пошатнули убеждение, будто истина пребывает на стороне социальных групп и будто для понимания прошлого (и настоящего) нужно изучать наиболее типичные и репрезентативные случаи[15].

Тех людей, о которых пойдет речь, лучше всего характеризует слово «странные». Их идентичность даже в собственных глазах был отмечена инаковостью. Берясь за перо, чтобы поведать свои мысли и чувства о внешнем и внутреннем мире, они проявляли и подпитывали свою странность как в качестве рабочих, так и в качестве писателей. Это симптоматичная странность, поскольку она затрагивает принципиальные границы, существовавшие в общественной жизни в наиболее бурный и драматичный период истории России, а именно: границы между физическим трудом и интеллектуальным творчеством, между народной культурой, массовой литературой и идейными поисками образованных сословий, между рутиной жизни рабочего класса и особенными биографиями одиночек, мечтателей, изгоев или вождей. Не менее важно и то, что эти писатели осваивали интеллектуальное и эмоциональное пограничье: зоны контакта и напряжения между коллективной идентичностью и личной изолированностью, социальной критикой и литературным воображением, сакральным и профанным, революционным энтузиазмом и экзистенциальной меланхолией.

Даже если мысли и чувства, выраженные рабочими писателями, принадлежат только им, все равно они представляют огромный интерес как проникнутое страстью свидетельство современников о важной исторической эпохе. Конечно, нельзя говорить об их оригинальности в чистом виде. Эти авторы неизбежно зависели от среды и от идей вокруг них. Их тексты являлись частью диалога с миром и культурой. Они не были «типичными представителями», но едва ли составляли аномалию. В сочинениях многих из них повторяются одни и те же темы (скорее вследствие одинакового жизненного опыта и одинакового круга чтения, чем вследствие взаимного влияния) – это показатель того, что их отношения с окружающим миром соответствуют определенной модели. В конце концов, их тексты очерчивают «горизонт возможного» внутри большой культуры, демонстрируют типы мышления простых людей (и не только простых), следы которого иначе утратились бы [Ginzburg 1982: 128].

Кроме того, эти специфические и даже странные тексты напоминают нам о многообразии того, что именуется массовой культурой или сознанием рабочего класса. Хотя в своей среде рабочие писатели были скорей чужими, чем своими, в то же время они выступали как лидеры и выразители своего класса, и эта роль им выпала по той же самой причине: следуя за своей страстью, они открыли для себя иной мир. Несмотря на всю их маргинальность – а в действительности благодаря ей – их слова и поступки оказывали влияние на окружающих. Не менее важно и то, что их пример помогает нам избавиться от стереотипных представлений о том, как мыслит или способен мыслить рабочий человек, о том, что он думает о классах или о социализме, о личности, модерности и сакральном. Как будет видно из дальнейшего, инакомыслие обнаруживается даже у, казалось бы, «сознательных» рабочих. Моя цель – пролить новый свет на известные истории и обнаружить в них новое.

Эмоции, субъективность, воображение

Вопрос об эмоциях, особенно в их соотношении с ценностями и моралью, играет значительную роль в моем исследовании образа мыслей простых людей. Очевидно, что это нелегкий предмет для исторического анализа. Довольно трудно сформулировать и эксплицировать представления и ценности давно умерших людей, которых не спросишь об их чувствах и настроениях. Однако, невзирая на все сложности, следует признать, что эмоции являются важнейшей составляющей смыслов, которую нужно принимать во внимание, если мы хотим понять прошлое. Возможно, благоразумнее было бы не стараться проникнуть в глубинные слои сознания, имея в своем распоряжении только письменные источники. И все же благоразумие не отменяет того очевидного факта, что опыт и деятельность человека состоят не только из рациональных убеждений, но и из эмоций, не только из этических принципов, но и из нравственной восприимчивости – из того, что сами пролетарские авторы называли «жизнеощущением» или «эмоциональной стороной идеологии». Идеи и эмоции или смыслы и чувства взаимодействуют в сложном, но плодотворном диалоге[16].

Многие европейцы с конца XVIII века стали рассматривать эмоции как фактор первостепенной важности, который играет определяющую роль в формировании личности, духовного мира и добродетели; подобное воззрение стало частью великого интеллектуального переворота, упрощенным результатом которого стало понятие романтизма[17]. Большинство образованных европейцев рассматривали правдивость, особенно в вопросах нравственной жизни, как обязательное прислушивание к внутреннему голосу, который скрыт в глубине личности, и считали, что чувства и страсти – тот ключ, который открывает глубочайшие и универсальные истины о человеческой душе. Как следствие проекта «самопознание через чувство», эмоции и выражение аффектов ценились крайне высоко. За этим подходом просматриваются, конечно, давние традиции – например, христианские представления о душе и ее страстях – и еще более давние античные представления о том, что эмоции играют главную роль в риторике и этике, а также являются источником и смыслом возвышенного. Романтизм развил эти представления гораздо дальше, разработал их в систему, которая уточняет место эмоций в жизни человека и проясняет связь между эмоциями и концепцией «внутреннего человека». В результате огромное значение приобрело искусство как форма коммуникации, как средство выражения тех откровений внутреннего человека, которые в нем совершают, сплетаясь, размышление и чувство, и как «могучее излияние сильных чувств» (если использовать известное определение поэзии, данное У Вордсвортом)[18].

В сердцевине этого сложного сплетения эмоций, ума и размышления находится воображение как внутреннее творческое начало, из которого рождаются произведения искусства (в том числе и прежде всего творения авторов, почти не имеющих образования). Для теоретиков романтизма, таких как У Вордсворт, С. Кольридж, Ф. Шеллинг, воображение представляет ту самую сферу, где чувство встречается с разумом, внешний мир – с внутренним значением, бесконечный космос – с конечной личностью. Воображение, заявляют теоретики романтизма, и есть та сила, которая синтезирует образы, мысли и чувства. Именно благодаря работе воображения образы мира являются не простым миметическим отпечатком конечных внешних объектов, но уникальным высказыванием, которое выражает и внутренний мир человека, и вечную истину. Благодаря воображению разрешается противоречие между сознанием и подсознанием, и, следовательно, его можно считать глубочайшей и правдивейшей формой мышления [Abrams 1953: 22, 54–55, 119, 130, 169, 210; Taylor 1989: 371, 378–379, 512–513]. Русские пролетарские писатели, возможно, не знали об этой романтической традиции, но, вероятно, были знакомы с ее глубокой разработкой в русской литературе XIX века. Как бы то ни было, влияние ли перед нами или просто отголоски, но нельзя не заметить сходство в духовном настрое. Мои усилия по реконструкции «воображения» русских пролетарских писателей нацелены как раз на это взаимодействие между внешним и внутренним миром, на сотрудничество ума, размышления и эмоций.

В умонастроениях рабочих авторов заметны отблески и черного солнца романтизма, особенно скептицизма, усилившегося в постромантических трактовках эмоциональной впечатлительности. В произведениях пролетарских писателей (не ожидая этого от леворадикальных рабочих революционной поры) мы сталкиваемся с проявлениями пессимизма, тоской, экзистенциальным ощущением бессмысленности жизни и трагическим воззрением на мир. Совершенно неожиданно тут и там слышатся отзвуки голосов А. Шопенгауэра, Ф. Ницше, С. Кьеркегора. Эти философы были известны в России, и их размышления о страдании, трагедии, меланхолии и темных сторонах человеческой души нашли косвенное отражение в сочинениях пролетарских писателей. Однако у нас нет убедительных оснований предполагать наличие прямого влияния, и доказать его очень сложно. Круг чтения рабочих писателей формировался случайно и часто не отличался глубиной содержания. С уверенностью можно говорить лишь о внешнем сходстве. Однако есть и существенное различие. Рабочим писателям никак не удавалось усвоить присущее многим романтикам и постромантикам умонастроение, которое позволяло им находить в трагедии источник вдохновения, в меланхолии – источник наслаждения, в мировом и личном страдании черпать «мечтательность и сладострастную печаль» [Mornet 1912; цит. по: Taylor 1989: 296]. Переживание трагизма и меланхолии, которое обнаруживается в сочинениях пролетарских писателей, носит скорее острый этический характер: эстетизацию страдания заменяет протест, подчас подспудный, против несправедливости мира. Пролетарские авторы не были способны подвергнуть свое восприятие страданий абстрагирующей переработке: возможно, им не хватало образования, возможно, их слишком подавляли тяготы повседневной жизни. Каковы бы ни были причины, им не удавалось осуществить утешительную трансформацию своей меланхолии в «сладострастную печаль», и они приходили либо к участию в протестном движении, либо к философской и эмоциональной тошноте (пользуясь более поздним выражением экзистенциалиста Ж. П. Сартра, назвавшего так свой роман).

Амбивалентность и неоднозначность

Проблема амбивалентности и неоднозначности препятствует ясному пониманию и описанию того, что рабочие авторы думали и чувствовали по поводу личности, модерности и сакрального. Если кратко, то под амбивалентностью я разумею такой способ мышления о мире, понимания и чувствования мира, который является неустойчивым и даже противоречивым по своей сути. Неоднозначность есть форма проявления амбивалентности, а также особенность восприятия и свойство мира как такового, содержащего в себе неразрешимые противоречия, что неизбежно и закономерно порождает амбивалентность и неопределенность. Конечно, такая формулировка упрощает понятия, природа которых сопротивляется упрощению.

Вообще говоря, термин «неоднозначность» (ambiguity) используется в лингвистике и литературоведении. Классическое определение неоднозначности дал В. Эмпсон: это «оттенок слова», который «позволяет одной и той же единице языка вызывать различные реакции» [Empson 1947: 1]. Впоследствии литературоведы уточнили определение неоднозначности: это выражение, которое требует выбора между различными значениями, но не дает аргументов в пользу того или иного выбора [Rimmon 1977]. Хотя эти определения относятся непосредственно к языку, их можно трактовать в феноменологическом плане, применяя к внешнему миру, который язык и литература стремятся описывать: мир, который лежит за пределами текста, по природе нестабилен и по смыслу противоречив.

Весьма характерно, что вплоть до XX века неоднозначность рассматривалась как нечто вредное, как помеха. Она считалась препятствием на пути к ясному пониманию реальности, которая объявлялась логичной и познаваемой. За негативной оценкой неоднозначности просматривается модернистское стремление к упорядочиванию и контролю, хотя корни этого неприятия уходят в далекое прошлое. В эпоху Античности стоики критиковали неоднозначность за то, что она мешает ясному выражению мыслей и, следовательно, противоположна истине [Atherton 1993]. В Новое время критики и философы крайне настойчиво советовали при выражении мыслей в речи или на письме избегать неоднозначности, поскольку она есть «зло и искажение» [Puttenham 1589, цит. по: Огг 1991: 34]. Согласно Оксфордскому словарю английского языка, слово «неоднозначность» стало использоваться в английском языке примерно во второй половине XVI века; неоднозначность считалась либо преградой на пути к истине, которая, как все верили, логична, умопостигаема, непротиворечива и целесообразна, либо, что еще хуже, средством сознательного запутывания, введения в заблуждение и потому подлежала осуждению с моральной и эпистемологической точек зрения. Социальная мысль Нового времени была склонна придерживаться той же распространенной точки зрения на неоднозначность. Одна из определяющих черт западной социальной теории (включая новорожденные общественные науки) с XVII века до начала XX века – это настоятельная потребность рассматривать человеческое общество с позиций «сугубой однозначности» [Levine 1985]. Модернистские теории управления государством (включая

революционные течения) также отказывались признавать неоднозначность, отдавали предпочтение эстетике упрощения, прозрачности и порядка, свойственной «высокому модернизму», движимые навязчивой потребностью придать обществу и природе «внятность и разборчивость» [Scott 1999][19], а также решимостью «очиститься от амбивалентности» во имя «универсальности, гомогенности и прозрачности» [Bauman 1991: 120].

Жизнь в эпоху модерна, безусловно, никогда не была на самом деле такой уж простой, упорядоченной и понятной. Напротив, дискурс упорядочивания в известной степени обязан своим появлением желанию взять под контроль и даже отрицать нарастающую неопределенность, текучесть, непредсказуемость окружающей реальности. Вместе с тем мысль Нового времени всегда оказывала сильное сопротивление подобному отрицанию амбивалентности. И такие гуманисты эпохи Возрождения, как Мишель Монтень, и такие знатоки современной жизни, как Шарль Бодлер, и художники fin-de-siecle (включая, конечно, русских футуристов и символистов) – все они умели разглядеть в жизни неоднозначность, парадокс, неопределенность и извлечь из них удовольствие. В начале XX века вопреки течениям, преобладавшим в общественных науках, в гуманитарных науках и культурологии росло осознание того, что необходимо признать и понять амбивалентность, неоднозначность и недетерминированность. В частности, постмодернистская и постструктуралистская мысль в своем философствовании исходила из представления о беспорядочной текучести и неопределенности современной жизни и постепенно отказывалась от веры в возможность преодоления неоднозначности. Литературоведы начали настаивать на предельной «недетерминированности» текста и невозможности его однозначного толкования. В воззрениях на общественное устройство постмодернистские и постструктуралистские теории аналогичным образом отвергали характерный для модернизма соблазн обманчивой веры в монистический, упорядоченный, однозначный мир и настаивали на том, что в мышлении людей, в их общении и деятельности присутствие амбивалентности, неоднозначности, поливелентности, недетерминированности и противоречий является неизбежным[20]. Подобные размышления отражаются в таких определениях модерности, которые подчеркивают ее эфемерный и контингентный характер, отмечают неупорядоченность современных социальных «практик»: преобладание в них бриколажа, пластичности, разрыва с традицией и случайности, – а также указывают на то, как сложные и подчас нестандартные способы использования и усвоения культурных и тому подобных парадигм привносят всепроникающую неоднозначность в социальную и культурную жизнь [Certeau 1984: xiii, xv-xvi]. В области исторических исследований также растет признание того, как важно учитывать роль, которую в установках людей и в их культурной деятельности играют такие факторы, как амбивалентность и неоднозначность, «недетерминируемая множественность» и «гибридная идентичность», «многоголосие» текстов и других дискурсов, нестабильность значений, которые люди приписывают своим социальным ландшафтам. Если историки стараются постичь такие мотивационные и перцептивные категории, как нравственность, удовольствие, желание и страх, они тем более вынуждены признавать противоречивость и нестабильность смыслов[21].

Русские и советские марксисты разделяли свойственное Новейшему времени влечение к упорядочиванию, простоте, чистоте и ясности как в эстетике, так и в политике (содержательное обсуждение «очищения» как ведущего нарратива революции, с отсылками к предложенной Бауманом концепции «мечты о чистоте», характерной для модерности, и к предложенной Скоттом концепции «разборчивости», см. в [Clark 1995: 3,56–57, 60–62, 66, 69, 84, 209–211, 252, 290]). Многие стремились зарождающуюся социалистическую культуру в буквальном смысле «очистить от амбивалентности». Влиятельные чиновники от культуры постоянно напоминали пролетарским писателям, что в советской литературе нет места для «сомнений», что в пролетарской культуре «нужна ясность, четкость, твердость, выкован – ность, а не бесконечная неопределенность» [Полянский 1918: 42–43; Полянский 1925: 262]. Неудивительно, что ведущий марксистский литературный критик заявлял (с явным беспокойством и раздражением), что пролетарский писатель «не может и не должен знать раздвоения» [Родов 1920: 23]. С марксистской точки зрения, для успеха революционного движения требуется прочный, стабильный и мотивирующий набор мифов и идей, вселяющий уверенность в будущем. Рабочим писателям, как передовым представителям культуры пролетариата, объявленного новым правящим классом, особо вменялось в обязанность выражаться правильно и ясно. Идеологам-марксистам, к их огорчению, приходилось признать, что многие пролетарии страдают «мучительной раздвоенностью» [Воронский 1924: 136][22], особенно в том, что касается таких важнейших вопросов, как смысл и цель жизни, направление развития.

Пролетарское воображение, которое исследуется в данной книге, содержит изрядную долю инакомыслия, с точки зрения рабочего класса и социалистической культуры. Девиантное поведение пролетариата могло принимать самые разные формы, включая незаконные апроприации и акции сознательного протеста против монархии и капитализма, а подчас и против нового, коммунистического режима. Но история состоит не только из протеста и сопротивления. Важное место в ней занимают сомнения, раздвоенность, неразрешимые противоречия. И в этом смысле, как и во многих других, эти странные писатели превращаются из маргиналов в довольно типичных представителей своего времени. Будучи «народной интеллигенцией», они представляли ту «часть трудящегося населения, которая живет сознательной жизнью, ищет правды и духовной красоты в мире» [Шведская 1915: 16]. Будучи пролетариями, они, по мнению большинства современных им радикалов и марксистов, просто обязаны были отыскать правду и красоту и черпать из них оптимизм и веру. Им не полагалось страдать от тоски и сомнений, как принято у буржуазной интеллигенции. Однако, как и многим людям в России (образованным и не очень), этот путь оказался им не по силам. Великая перспектива современного прогресса постоянно ускользала у них из вида, и они сбивались с пути.

Глава 1

Культурная революция: становление пролетарской интеллигенции

Кружок… стремится и к объединению народной интеллигенции, интеллигенции, вышедшей из глубины народной жизни силою своего духа… Это видно, что болеть болезнями народа, плакать его слезами, а также радоваться его радостями – могут только люди, переживавшие все прелести бесправной жизни.

Друг народа, 1915

Интеллигент же может еще думать за симпатичный ему молодой [рабочий] класс, но чувствовать за него он не может.

Федор Калинин, 1912

Культура стала тем полем битвы, на котором разыгрались горячие сражения в весьма насыщенный и мучительный период истории России: начиная с революции 1905 года и включая первые годы социалистической революции. Большая часть личной и публичной жизни неразрывно связана со смыслом и содержанием культуры: с концепциями личности и общества, нормами частной и гражданской морали, проектами усовершенствования общественного устройства, вопросом о соотношении между правами человека и полномочиями власти. Самые разные люди в России: чиновники, реформаторы, общественные деятели, педагоги, журналисты, писатели и революционеры – стремились, каждый своим путем, к общей цели – привести жизнь в России в соответствие со своими представлениями о культуре, полагая, что она не конструируется произвольно, но имеет объективное ядро, которое необходимо обнаружить, описать и сделать для всех критерием общего блага. При этом риторика и аргументация относительно того, что такое культура, менялась с течением времени. До 1917 года речь шла в основном о содействии «умственному и нравственному развитию» страны и народа. После революции 1917 года среди новых вождей и общественных деятелей возобладали мечты о «культурной революции» и более радикальные проекты развития и распространения новой, преобразующей мир «пролетарской культуры». Но при всем различии этих намерений они имели общую предпосылку: убеждение, что культура имеет огромное значение, что эта, казалось бы, призрачная область коллективных знаний, мнений, ценностей, вкусов и практик играет ключевую роль в изменении (или сохранении) социально-политических структур и отношений.

Борьбу, которая велась из-за культуры, историки исследуют, обычно принимая во внимание только взгляды и действия активных элит. Гораздо реже ставится вопрос о том, как деятельность элит отражалась на обычных гражданах, как смысл проводимых мер воспринимался и усваивался целевой аудиторией. При этом история культурного строительства, культурной борьбы и культурной революции чрезвычайно осложняется участием личностей, которые размывают грань между носителем элитарной культуры (или деятелем культурной революции) и восприимчивым к подобному просвещению представителем низовой культуры, между интеллектуалом и необразованным простолюдином, между производителем и потребителем культуры. Эти люди бросали вызов общепринятым представлениям о том, как думают и чувствуют низшие классы российского общества, и особенно о том, как им думать и чувствовать положено. Во время культурных сражений тех лет: борьбы с «темнотой» народа, а также споров о том, какая культура ему нужна, – думающие выходцы из низов подвергали сомнению привычную повестку дня. Самый факт их существования подрывал однозначный нарратив, кто управляет культурой и выражает ее. И эти люди остро осознавали смелость своих устремлений и собственное право на самовыражение. Осмысляя личный опыт и процесс преодоления ограничений, накладываемых социальным классом и уровнем образования, они предлагали свое решение вопроса об источниках познания и смыслов, свое видение культуры как критерия общего блага и как средства преобразования.

Современники отмечали появление «интеллигенции», которая состоит не из образованной элиты, а из малообразованных городских рабочих. Новизна и необычность этой социальной группы отразились в разнообразии наименований, которые приходилось изобретать для ее обозначения: «рабочая интеллигенция» – этот термин предпочитали марксисты; «народная интеллигенция» – этот термин предпочитали народники и социалисты немарксистского толка; кроме того, в ходу были обозначения «передовые рабочие», «мыслящие рабочие», «интеллигентные рабочие» и «рабочие-интеллигенты». Использование термина «интеллигенция» свидетельствует о той роли, которая предназначалась новой социальной группе, так как интеллигенция – одно из самых нагруженных смыслами и ассоциациями понятий в истории русской культуры, которое обозначало, особенно в трактовке противников существующего строя, людей не столько высокообразованных, сколько сознательных и нравственно ответственных, которые в конце концов выведут Россию из состояния отсталости и несвободы. Народники и марксисты заговорили о существовании подобных рабочих еще в 1870-е годы и неизменно старались таковых распознавать, привечать и обучать[23]. Однако гораздо заметнее эта прослойка стала после 1900 года, и особенно после революции 1905 года. Прежде всего это можно объяснить увеличением численности и возросшим присутствием в публичном поле благодаря объединениям рабочих. Кроме того, образованные россияне стали уделять рабочим больше внимания, поскольку деятели и правых, и левых взглядов были обеспокоены угрожающе низким уровнем культуры в низших классах, а в условиях нарастания репрессий в 1907 году культурно-просветительская работа заменяла ставшую невозможной оппозиционную политическую деятельность. Наконец, эти интеллектуалы из низов стали более заметным явлением потому, что настаивали на своем праве быть услышанными, на уникальности и необходимости своей точки зрения. Возникновение простонародной интеллигенции было в определенном смысле культурной революцией, и она осложнила все прочие революции.

Определение рабочей интеллигенции

В 1913 году литературовед-марксист Лев Наумович Клейнборт опубликовал в социал-демократическом журнале «Современный мир» серию статей, посвященных, как он выражался, «рабочей демократии» – под этим термином он понимал голоса рабочих, которые все громче звучали в обществе, особенно в пролетарской прессе, и которые он определял как голоса формирующейся «рабочей интеллигенции» или «интеллигенции из народа»[24]. К этой категории относились общественные активисты, члены профсоюзов, участники подпольных учебных кружков, литераторы, поэты и прозаики. Многие представители рабочей интеллигенции объединяли в одном лице все эти роли, по крайней мере в течение какого-то времени. Писали практически все. Действительно, публичное письменное высказывание является отличительным признаком народной интеллигенции. В 1890-е годы Н. А. Рубакин, ведущий исследователь народного чтения в России, обратил внимание на то, что среди крестьян и рабочих появилась тенденция вступать в более активные отношения с письменным словом и становиться «писателями-самоучками» [Рубакин 1895: 167–182, 202–214]. После 1905 года присутствие в культурной жизни России подобных авторов, чаще поэтов (поэтический жанр лучше знаком народу, легче для восприятия и более краток), становится постоянным.

Мы не знаем, сколько сотен или тысяч русских рабочих от случая от случая брались за перо, набрасывая на бумаге несколько поэтических строчек или сочиняя рассказ, и даже какое число их публикаций появилось по всей стране в изданиях, которые печатали непрофессиональных авторов. Мы знаем только, что Н. А. Рубакин между 1891 и 1904 годами собрал в своей личной коллекции множество сочинений разного жанра, авторами которых были более 1000 рабочих и крестьян [Рубакин 1906: 239]. Мы знаем, что между 1905 и 1913 годами почти каждый номер профсоюзной газеты или газеты социалистической партии включал несколько стихотворений авторов, которые называли себя рабочими; при этом в редакции газет поступало произведений гораздо больше, чем попадало на их страницы, и некоторые – от едва грамотных рабочих[25]. Известно, что до 1917 года Максиму Горькому, самому известному и успешному «писателю из народа», написали сотни начинающих авторов – самоучек со всей страны; это были, как правило, рабочие и крестьяне, но также ремесленники, торговцы, повара, горничные, проститутки, прачки и т. д., которые обращались к Горькому за отзывом на свои произведения, за советом или помощью (и часто с просьбой прислать несколько рублей на покупку книг). В очерке о писателях-самоучках, написанном в 1914 году, Горький сообщил, что к нему обратились 348 человек (их письма, как и многие другие, хранятся в архиве М. Горького, собрание КГ-НП, раздел «Корреспонденция Горького с начинающими писателями»). Когда в 1913 году Горький со своим издателем объявили о приеме работ для первой антологии пролетарских писателей, то за три месяца было получено 450 рукописей от 94 авторов[26]. В течение 1917 года в правительство, в советы депутатов и в другие учреждения поступили от простых граждан, помимо сигналов и жалоб, сотни стихов о революции [Steinberg 2001].

О большинстве представителей рабочего класса, которые стремились к творческому самовыражению в стихах или прозе, известно не очень много (и даже меньше, чем об авторах из крестьян). При этом значительное число рабочих авторов писали активно, целеустремленно и сумели оставить память о своем труде и жизни. В моих материалах числятся более 150 регулярно публиковавшихся рабочих авторов, о которых имеются отрывочные биографические сведения, и 62 автора, чьи биографии известны подробно (в библиографии приводятся основные источники: архивы, периодика, публикации, – на основе которых собраны эти сведения). Такая выборка ограничена и моим решением, и внешними обстоятельствами. Что касается моего решения, то я хотел исследовать образ жизни и образ мыслей определенной категории людей в определенную эпоху, поэтому меня интересовали конкретно те рабочие писатели, которые отвечают следующим требованиям: на момент революции вполне сформировались, начали писать до 1917 года, занимались наемным трудом, проживали в центральной части империи, писали на русском языке. Эта выборка, однако, в свою очередь ограничена внешними обстоятельствами: это уцелевшее далеко не случайным образом собрание является частью более обширной и богатой картины[27]. Жизнеописания этих людей проливают яркий свет на генеалогию интеллектуалов из рабочей среды, а также на культурную и социальную атмосферу того времени. Задуматься над их жизнью весьма полезно: ведь жизнь рабочих писателей была одновременно и типичной и необычной. С социологической точки зрения рабочие писатели представляли незначительную группу. В целом они были более урбанизированы, мобильны, образованны и политически активны, чем большинство рабочих, но это отличие не являлось столь уж радикальным. Родившись в эпоху стремительных социокультурных изменений, быстрой индустриализации и урбанизации, политического брожения, эти люди отражали текучесть своего времени, будучи одновременно представителями своего времени и выделяясь из общей массы рабочих.

Как и большинство рабочих в России начала XX века, по своему рождению рабочие писатели обычно происходили из крестьян, хотя процент рожденных в городе среди них был выше среднего (точных и полных сведений о происхождении российских рабочих нет, но из имеющихся данных следует, что процент рожденных в городе среди рабочих в целом ниже, чем среди рабочих писателей. См. [Bonnell 1983; Волин 1989:255–260,286-293; Рашин 1958: 404–453]). Из тех рабочих писателей, о которых имеются подробные сведения, в деревне родились чуть более половины (33 человека из 62). Что касается оставшейся части, то половина – уроженцы маленьких провинциальных городов, а половина – уроженцы крупных городов, среди которых Санкт-Петербург, Москва, губернские центры Смоленск, Орел, Воронеж, Пенза, Харьков, Екатеринославль, Казань, Томск и т. д. Большая часть происходивших из сельской местности родилась не в традиционных крестьянских семьях, что не лишает их типичности. Экономические и социальные сдвиги, менявшие Россию, уже настолько преобразили сельскую жизнь ко времени их рождения, что патриархальный образ крестьянина-земледельца остался в прошлом [Worobec 1991; Engel 1994; Burds 1998; Frank 1999]. У более чем половины рабочих писателей, происходивших из сельской местности (20 человек из 33) отцы или даже оба родителя зарабатывали на жизнь не только и даже не столько земледельческим трудом. Отцы либо работали в городе на предприятиях и курсировали между городом и деревней (иные в конце концов перевозили свои семьи в город), либо работали вне города, но по найму, и среди них встречаются: каменщики, железнодорожники, пекари, церковный сторож, извозчик, грузчик, садовник, сапожник, ткач, стекольщик, кожевенник, продавец и т. д. У некоторых отцы умерли очень рано, что вынудило их матерей с детьми покинуть деревню и, чтобы выжить, искать заработка в городе. Весьма вероятно, что ранний опыт тесного соприкосновения с городской и промышленной средой побудил этих людей отказаться от традиций крестьянского образа жизни. Однако подобный опыт в России той поры также не являлся чем-то исключительным.

Среди рабочих писателей представлены почти все разновидности городского наемного труда, характерные для низших классов. Многие занимались довольно квалифицированным трудом, особенно если родились уже в городе или переехали в город в детстве. Больше всего среди квалифицированных рабочих числится станочников – слесарей и токарей, а именно 14 человек из 62 (в Петербурге наблюдалось примерно такое же соотношение между станочниками и общим числом рабочих в 1902 году, а в Москве и других городах оно было ниже [Bonnell 1983: 32–33]). В небольшом количестве встречаются печатники, сапожники, плотники и ткачи, есть также один стекольщик. Однако основная часть рабочих писателей, как и рабочих в целом, была занята полуквалифицированным трудом на различных предприятиях (в кожевенном, табачном, спичечном, бумагоделательном, картонажном, переплетном, деревообрабатывающем, скобяном, металлургическом, шляпном, кондитерском, уксусном, швейном производстве). Кроме того, работали они приказчиками в конторах, помощниками продавцов в магазинах, где торговали самым разным товаром – от овощей до книг, – а также в булочных, столовых, чайных и на шахтах. Некоторые трудились на железной дороге, плавали на баржах или торговых судах. Встречаются чернорабочие, каменщики, кочегары, грузчики, извозчики, парикмахеры, маляры, строители, дворники, бурлаки, садовники, пастухи, сельскохозяйственный рабочие и даже бродячие музыканты. Лица мужского пола и призывного возраста, как правило, после начала войны в 1914 году были мобилизованы солдатами на фронт.

Однако будет ошибкой – и ее часто допускают исследователи истории труда – принимать род занятий за основу идентичности. Мобильность и нестабильность – черты, которые характеризуют трудовой путь многих рабочих писателей и более широких слоев рабочего класса. Лишь малая часть рабочих, наиболее квалифицированная, всю взрослую жизнь занималась одним делом. Среди большинства, напротив, наблюдается тенденция к частой смене работы: кого-то увольняли за участие в забастовках или политических акциях, но чаще рабочие увольнялись сами по личным причинам. Многие подолгу оставались безработными и скитались по стране в поисках то ли новой работы, то ли новой жизни, а иногда новых впечатлений. Некоторые начинали свою историю скитаний еще в детстве, когда семья покидала родную деревню ради заработка – часто после смерти кормильца[28]. Некоторые из этих писателей, прежде всего участники социалистического движения, имели опыт работы за границей, в Западной Европе. Сложно привести цифры, демонстрирующие распространение мобильности, связанной с переменой места работы и места жительства – этот вопрос требует дальнейшего изучения. Но нет сомнения, что подобная практика не являлась исключением, особенно в период промышленного роста, начиная с 1890-х годов до первой половины 1900-х. Например, анализ состояния рабочей силы в полиграфической промышленности свидетельствует о частых переходах с места на место и о высоком уровне скитальчества, особенно среди высококвалифицированных и образованных наборщиков [Steinberg 1992: 85–86]. Насколько типичным для рабочей среды было такое поведение, можно только предполагать. Вполне вероятно, что высокий уровень явно добровольной мобильности среди рабочих, которые увлекались писательством, обусловлен их личной спецификой и является еще одним проявлением той загадочной стороны их личности, которая и побуждала их выходить за рамки повседневности и своей идентичности и писать. И все же мобильность была свойственна не только им. Биографии рабочих писателей не только проясняют тот механизм, который превращал рабочего в писателя, но и напоминают о неточности и ненадежности тех ярлыков, которыми часто характеризуют людей из низших классов в прошлом: городской, сельский, квалифицированный, неквалифицированный, металлист, печатник.

Еще одна особенность рабочих писателей, которую тем не менее они делили со многими представителями низших классов, не собиравшимися идти в писатели, это стремление к политической активности – очевидный интерес к общественным проблемам, который сопровождался и, вероятно, порождался желанием, чтобы их слово было людьми услышано. Две трети рабочих писателей, о которых имеются подробные биографические сведения (41 человек из 62), сообщали, что они вступили в те или иные левые политические организации до 1917 года или по крайней мере участвовали в политических демонстрациях и забастовках. Большая часть политических активистов состояла в Российской социал-демократической партии (РСДРП) до 1917 года (и в большевистской, и в меньшевистской фракциях, хотя большевики незначительно преобладали). Имелось также несколько социалистов-революционеров неонароднического толка и анархистов. Достоверность этих сведений, безусловно, вызывает сомнения, учитывая политическую обстановку, в которой они получены (основную часть биографических сведений сообщали после 1917 года люди, которые продолжали вести общественную жизнь, так что естественный отбор осуществлялся в пользу тех, кто был наиболее активен и пробольшевистски настроен. Кроме того, политическая атмосфера после 1917 года подталкивала рабочих, даже если они до той поры не отличались особой активностью и проболыпевистским настроем, редактировать свое прошлое в правильном свете, если они хотели принимать участие в общественной жизни, оставить наемный труд и сделать карьеру в сфере культуры). При этом не вызывает сомнений, что многие рабочие писатели действительно отличались политической активностью, даже если не до тонкостей разбирались в различиях между фракциями и партиями (эти различия, судя по всему, историкам сегодня кажутся куда более важными, чем казались самим рабочим в то время). Почти половина политических активистов сообщила, что они пострадали из-за своей политической деятельности – подверглись аресту, тюремному заключению или ссылке. Только малое число (семь человек из 62) занимались профсоюзной работой, что, возможно, объясняется тем, что многие не состояли ни в каком профсоюзе, а подчас профсоюзы просто отсутствовали там, где они работали. В то же время около трети рассматриваемых рабочих писателей участвовали в различных дореволюционных организациях, объединявших подобных «писателей из народа», а некоторые редактировали журналы, предназначенные для читателей из народа – это обстоятельство наводит на мысль, что коллективная идентичность строилась скорее на основе культурных, чем социальных ролей. После 1917 года почти половина этих авторов-рабочих вступила в Пролеткульт, и многие стали профессиональными писателями. Во многих отношениях революция возвысила их, пролетарская гегемония и пролетарское творчество были включены в государственную политику; при новом общественном устройстве пролетарским писателям доверили играть важные политические и культурные роли: они получили посты редакторов журналов, руководителей местных и всероссийских отделений Пролеткульта, служащих Наркомата просвещения и профсоюзов, чиновников местных партийных и писательских организаций.

Важнейшая черта, которая отличает рабочих писателей, – это грамотность. После освобождения крепостных крестьян в 1861 году грамотность населения Российской империи стала быстро расти, однако в тот период, на который пришлось взросление рабочих писателей, большинство населения страны оставалось все еще неграмотным[29]. Обобщенные данные, однако, затушевывают крайнюю неравномерность распределения грамотности среди низших классов. Подобная неоднородность позволяет точнее описать среду, из который вышли рабочие писатели. Главным дифференцирующим признаком являлся гендер. У мужчин было в два раз больше шансов обучиться чтению и письму, чем у женщин. Согласно первой всеобщей переписи населения, проведенной в 1897 году, в Российской империи среди женщин было только 13 % грамотных, в то время как среди мужчин – 29 %, а в европейской части России и того больше – 33 %; уровень же грамотности среди женщин практически не менялся, составляя 13,6 %[30]. Социальная принадлежность также являлась важным фактором, влиявшим на грамотность, и среди городских рабочих грамотных было больше, чем среди крестьян. В европейской части России в 1897 году только 17 % крестьян умели читать (25 % мужчин и 10 % женщин), а среди работников, занятых в промышленности и торговле, грамотных было 54 %, т. е. 58 % мужчин и 28 % женщин[31]. Аналогичным образом, внутри одной отрасли те специальности, которые требовали более высокой квалификации, подразумевали более высокий уровень грамотности: в металлопромышленности, например, среди токарей и слесарей было больше грамотных, чем среди кузнецов или чернорабочих [Рашин 1958: 590].

География также сказывалась на уровне грамотности. Близость к крупным городским промышленным центрам империи положительно влияла на рост числа грамотных. Например, в 1897 году только 25 % мужчин-крестьян, проживавших в европейской части империи, умели читать, в то время как в Московской губернии уровень грамотности среди этой группы достигал 49 %. Даже если учитывать только тех крестьян, которые проживали в деревнях (в отличие от тех, которые перебрались в города, но официально числились крестьянами), все равно грамотность среди мужчин-крестьян Московской губернии составляла 40 %[32]. Среди горожан, разумеется, грамотность была еще выше. В Санкт-Петербурге в 1897 году 74 % всех рабочих мужского пола и 40 % женщин-работниц были грамотными[33]. Наконец, возраст также являлся важным фактором, что коррелирует с постепенным распространением грамотности. Среди рабочих в возрасте до 20 лет в 1897 году было в полтора раза больше грамотных, чем в поколении их отцов, и в два с лишним раза больше, чем в поколении их дедов, – и эти цифры вопреки ожиданиям указывают, что отцы и деды являлись рабочими, а не крестьянами. Среди девушек-работниц грамотных было в четыре раза больше, чем среди их матерей или бабушек[34]. В последующие годы эти цифры продолжали расти (помимо уже перечисленных источников, см. [Bonnell 1983: 57–58; Волин 1989:280–282; Brooks 1985: chap. 1]).

Аналогичные тенденции характерны для распространения школьного образования[35]. В 1856 году, согласно официальным данным, в Российской империи имелось только 8000 начальных школ, в которых числилось 450 000 учеников (менее 1 % населения, хотя в школьном возрасте находилось 9 %). Спустя 40 лет в 1896 году число школ увеличилось в десять раз, число учащихся – более чем в восемь раз и составляло 3,8 млн человек (более 3 % населения, т. е. примерно треть детей школьного возраста). В 1911 году школу посещали 6,6 млн детей (4 % населения, или почти половина детей школьного возраста). За этими обобщенными данными, как и в случае с грамотностью, скрывается неравномерность распределения. В конце XIX века мальчики, проживавшие в городах или промышленных районах, как правило, получали начальное образование. В центральных и северных промышленных губерниях школу посещали 69–87 % детей школьного возраста в 1915 году, причем среди мальчиков эта цифра была еще выше[36]. Продолжительность обучения также постепенно возрастала и зависела от расположения, хотя уровень образования оставался низким. Даже в предвоенные годы большая часть учеников бросала школу – обычно по воле родителей – после двух или трех лет обучения. Лишь малая часть (около 11 %) оканчивала принятый в Российской империи полный четырехгодичный курс стандартной начальной школы. Около 40 % учащихся проводили в школе менее года [Рашин 1958: 318; Eklof 1986: 294,328–341]. Следует иметь в виду, что не все школьное образование в России осуществлялось через систему учебных заведений, финансируемых государством, или разного рода официальных, полуофициальных и частных организаций, которые занимались развитием народного образования. Многих крестьян и рабочих учили писать и читать родители, родственники, учителя, нанятые семьями или сообществами, а также священники [Рашин 1958: 589; Eklof 1981: 367]. Часто представители низших классов продолжали свое образование самостоятельно, читая книги или посещая вместе с другими самоучками учебные кружки, рабочие клубы и курсы для взрослых.

При всей ограниченности школьного образования с точки зрения охвата населения и глубины знаний и несмотря на не стопроцентную грамотность населения, все же школы повлияли на жизнь миллионов представителей низших классов в последние десятилетия старого режима. Конечно, это влияние было ограниченным во многих аспектах. По мнению критиков, обучение, построенное на зубрежке, и непродолжительность времени, проводимого на школьной скамье, не позволяют говорить о глубоких познаниях тех, кто прошел школьную программу. Статистика грамотности не вскрывает различного понимания термина «грамотность», которая может означать как зачаточные навыки читать по слогам и ставить свою подпись, так и более сложные умения читать тексты различного содержания и письменно формулировать свои мысли. Очевидно, что для большинства низших сословий в России школьное образование и грамотность имели сугубо утилитарное предназначение: способствовали выполнению рабочих обязанностей, навыкам городской жизни, получению лучшей работы, ведению семейного или личного бюджета, позволяли улучшить условия военной службы, вести переписку с родственниками и, возможно, служили средством развлечения. И тем не менее столь же очевидно, что для многих простых людей грамотность являлась поводом для гордости, основанием для повышения самооценки, способом взаимодействия с миром и источником моральных идей, которые часто оказывали сильное воздействие на самовосприятие и мировоззрение людей[37]. В биографиях рабочих писателей отражаются социальные тенденции, способствовавшие распространению грамотности и образования в низших классах России. Большинство рабочих писателей – мужчины (среди 150 авторов, которых мне удалось выявить и которые начали писать до 1917 года, было только семь женщин), они родились в крупных городах или центральных губерниях России, наиболее промышленно развитых. Многие работали в отраслях, где грамотность была высокой. Как и в целом среди грамотных представителей низших классов, источники их образования были различны. Некоторые рабочие писатели сообщали, что читать их научил родственник или грамотный знакомый, однако быстрое распространение всеобщего начального образования возымело свой эффект. Почти все рабочие писатели, о которых у нас имеются подробные сведения, посещали школу, обычно от года до четырех лет (хотя многие ходили в школу всего одну зиму, когда семье не требовалась их помощь в поле или на другой работе). Чем позже они родились, тем выше вероятность, что они посещали школу, причем в течение более длительного срока. По школам, в которых они учились, можно судить о разнообразии начальных учебных заведений в России. Наибольшее распространение имели церковно-приходские школы, земские школы (которые управлялись полуавтоном-ной местной сельской администрацией), городские и сельские школы Министерства образования. Но существовало и множество специальных школ – сельскохозяйственных, коммерческих, ремесленных, заводских, железнодорожных, – которые давали как общие знания, так и профессиональную подготовку. Некоторое число рабочих писателей продолжили свое образование на курсах для взрослых при воскресных школах, в вечерних школах, в «народных университетах» (например, в известном народном университете им. А. Л. Шанявского в Москве). В их биографиях нашла отражение история российского народного образования со всеми его достижениями.

Следует отметить, что рабочие писатели, как неоднократно сообщают они сами в своих воспоминаниях и рассказах, не просто выучились читать, но читали постоянно, охваченные страстью, которая граничила с манией. Они писали, потому что испытывали потребность выразить себя, поведать, что чувствуют и думают о себе и мире. Но тексты, созданные ими, чтобы выразить то, что они хотели сказать, вдохновлялись знакомством с другими текстами. Это знакомство они относят к числу наиболее важных событий своей жизни. Их воспоминания изобилуют историями о запойном чтении, о том, как они забывали (и обретали) себя в литературе, как прочитанные рассказ или стихотворение побудили взяться за перо. Многие не называют конкретно тех книг, которые читали, описывают только сам процесс чтения, – возможно, потому, что удовольствие от процесса как такового играло не менее важную роль, чем конкретный автор или жанр (к тому же после 1917 года некоторые авторы и жанры литературы попали у властей в немилость и их не стоило называть из благоразумия). Но нередко рабочие писатели упоминают и конкретных авторов, оказавших на них влияние.

Судя по этим упоминаниям, можно утверждать, что самое сильное влияние на рабочих писателей оказали поэты первой половины XIX века: Н. А. Некрасов (упоминается чаще других), И. С. Никитин – оба автора середины века, которые с сочувствием и состраданием писали об участи бедняков; первые прославившиеся «поэты из народа» – А. В. Кольцов и И. 3. Суриков; главный национальный поэт А. С. Пушкин. Из авторов-современников в числе оказавших влияние часто упоминается только Максим Горький, еще один «писатель из народа», который следовал той же литературной традиции описания тягот жизни простых людей, но воплощал образы героев из низов, которые не так уж отличались от рабочих писателей, какими они себя видели: сильная, бунтарская личность, которая часто выходит за рамки общепринятых норм, сопротивляется как подавлению со стороны власти, так и рабской склонности к подчинению, характерной для массы. Помимо этих наиболее значимых авторов первого ряда, упоминаются фамилии других известных писателей – как классиков, так и современников. Из русских классиков наибольшей популярностью пользовались М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь, Л. Н. Толстой, хотя некоторые рабочие авторы читали и И. С. Тургенева, и Ф. М. Достоевского, и поэтов С. Я. Надсона, Ф. И. Тютчева, А. А. Фета, и, если говорить об украинцах, Т. Г. Шевченко. Из современников, помимо Горького, упоминаются (хоть и не так часто, как классики) поэты-символисты Константин Бальмонт, Александр Блок, Валерий Брюсов, прозаики-реалисты В. Г. Короленко, Л. Н. Андреев, И. А. Бунин, А. Н. Толстой, А. П. Чехов, поэт-футурист Владимир Маяковский и, наконец, наиболее известные пролетарские писатели, прежде всего М. П. Герасимов, В. Т. Кириллов, В. Д. Александровский. Некоторые иностранные авторы, прочитанные в переводе, также произвели впечатление на рабочих писателей – прежде всего это их современники – поэты Уолт Уитмен и Эмиль Верхарн, из классиков – Иоганн Гёте, Фридрих Шиллер, Джордж Байрон, Генрих Гейне, а также Эдгар Алан По, Ромен Роллан, Оскар Уайльд, Рабиндранат Тагор, Уильям Шекспир и Гомер. Среди философов и публицистов, упомянутых как оказавшие влияние, фигурируют социалисты европейской ориентации В. Г. Белинский, Н. А. Добролюбов, Д. И. Писарев, марксисты Г. В. Плеханов, В. И Ленин, А. А. Богданов, а также западные мыслители самого разного толка: Август Бебель, Фридрих Ницше, Артур Шопенгауэр. В молодости многие рабочие писатели увлекались бульварными романами, с их романтическими повествованиями о бандитах, героях, войнах и приключениях, а также Библией и житиями святых. И наконец, несколько человек сообщили, что на них никто не оказал влияния[38]. Если не считать этого последнего проявления высокомерия, перечень популярных и любимых авторов пролетарских писателей во многом совпадал с предпочтениями остальных «сознательных» и «культурных» рабочих, что видно, например, из списков книг, выдававшихся на руки профсоюзными библиотеками и библиотеками рабочих клубов[39].

Эти интеллигенты из народа нередко выражали огорчение, что «океан темноты» отделяет их от основной массы российских рабочих[40]. Подобные настроения перекликались с широко распространенным в последние годы царского режима и первые годы советской власти опасением, что большая часть городской бедноты не проявляет интереса к образованию и погрязла в невежестве, бескультурье, пьянстве, грубости, пассивности[41]. За этим ощущением глубокого разрыва со средой стоит своя правда. Однако не следует понимать эти сетования слишком буквально. Подобные опасения и отчужденность составляли часть самоопределения интеллигенции из низших классов, часть создаваемого рабочими писателями мифа о самих себе как о личностях, преодолевших деградацию, навязанную средой, и потому способных освободить других. Очевидно, что на самом деле они не возникли из ничего и не стояли на противоположном берегу океана народной темноты. Конечно, они не были «среднестатистическими» рабочими – хотя это понятие с трудом поддается определению исходя из имеющихся данных и вряд ли обладает большой объяснительной силой, учитывая огромное разнообразие и текучесть форм жизни рабочего класса. Безусловно, они являлись во многих отношениях замечательными личностями. Но в их биографиях отразились глобальные процессы: урбанизация и индустриализация; переселение крестьян в город (а также дальнейшее перемещение между городом и деревней); распространение образования, книг, новых идей среди низших классов; подъем социалистического движения; развитие форм самоорганизации рабочего класса; утверждение понятия «личности» и ее прав; рост внимания к голосу простого народа в публичном поле; а после 1917 года – появление новых социальных лифтов для талантливых людей из рабочего класса, этого (в теории) нового гегемона. Этот голос был полон критики, выходил за общепринятые рамки, не всегда звучал уверенно – и это тоже характеризовало эпоху. Ход истории отразился и в дальнейших судьбах рабочих писателей. Некоторые замолчали и были преданы забвению по мере того, как усиливались требования культурного единообразия в середине 1920-х годов и особенно в 1930-е годы. Другие сделали успешную карьеру в качестве писателей или чиновников от культуры. Иные были арестованы в конце 1930-х годов и расстреляны (см. Приложение).

Не существует, кажется, на свете другой страны, кроме России, где бы водилось столько рабочих и крестьянских писателей, отметил М. Горький в 1914 году[42]. Возможно, причина заключается в том, что у российских рабочих не имелось других способов выразить себя, а возможно, в том, что жизнь в России тех лет была чрезвычайно насыщенной. В любом случае поражает не только широкое распространение увлечения писательством среди российских рабочих, но и та сильнейшая потребность в творческом самовыражении, которая их охватила. Некоторые авторы из народа, конечно, рассматривали свои творческие опыты как случайные и временные. Другие, и среди них те, кто обращались к Горькому, всерьез пытались стать писателями, но им не хватало таланта или упорства, чтобы привлечь более широкую аудиторию, чем горстка читателей и слушателей. Однако многие представители народа писали так упорно и талантливо, что обратили на себя внимание издателей, и это мотивировало их совершенствоваться и писать как можно более регулярно. Если оценивать эти тексты в свете современных представлений о технике и форме, то их художественные достоинства невелики. Даже сочувственно настроенный критик-марксист указывал, что опусы рабочих, опубликованные в те годы, отличаются «детской наивностью» в отношении стиля и вряд ли заслуживают более высокой оценки, чем «рифмованная проза» или «вирши» [Львов-Рогачевский 1927: 5, 25–27]. Тем не менее эти сочинения свидетельствуют об огромной потребности в самовыражении, сыгравшей ключевую роль в появлении «интеллигенции из народа». И эти сочинения, как правило, несут большой заряд сложных идей и эмоций.

Несмотря на то, что многие представители образованной элиты восхищались столь незаурядными крестьянами и рабочими и пытались им помочь, часто между этими двумя социальными группами возникали отчуждение и недоверие, как отмечают историки рабочего движения в России. После 1905 года наблюдался рост числа организаций самых разных типов, но вместе с тем чувствовалась и растерянность, вызванная провалом политического радикализма и идеологическими разногласиями в образованной среде. Хотя интеллигенты из рабочих и образованные элиты продолжали взаимодействовать в различных организациях и группировках, прежде всего партийных и журнальных, чаще рабочие предпочитали вступать в свои собственные организации, если вообще принимали участие в каких-либо организациях. Как отмечал Клейнборт, сам марксист, в рабочих союзах, кооперативах и культурных объединениях интеллигенты из рабочих оттесняли собственно интеллигенцию на периферию, так как стремились взять управление в свои руки [Клейнборт 1923: 193].

Такой же подход преобладал во взглядах рабочих на сущность и способ формирования рабочей интеллигенции в России[43]. Рабочие отвергали образовательные организации, создаваемые и руководимые элитой для просвещения простого народа, и полагали, что только рабочие «общества самообразования» способны воспитать в рабочих «широту взглядов» и «самодеятельность», в которых они нуждаются, и будут способствовать рождению столь необходимой «рабочей интеллигенции»[44]. По мнению рабочего-публициста, меньшевика Ивана Дементьева, рабочая интеллигенция возникла в «могильной тишине» в первые годы XX века, но быстро выросла после 1905 года, так как союзы, клубы и другие рабочие организации готовили сознательных рабочих. В результате, продолжает он, накануне войны «думающие и развитые рабочие» стали обычным явлением в рабочей среде. И хотя их число оставалось по-прежнему небольшим, роль их была огромна, потому что только они по-настоящему защищали право рабочих на самоорганизацию и служили подлинными выразителями лучших идей, чувств, исторической памяти, присущих рабочим[45]. Немарксистские члены Суриковского литературно-музыкального кружка, созданного в 1903 году в Москве «писателями из народа», придерживались той же политики обособления, хотя выражали их иным, более народническим языком. Целью кружка, как провозглашалось в 1915 году, являлось «объединение народной интеллигенции», то есть той интеллигенции, которая возникла «из глубины народной жизни», но не благодаря просветительской работе элиты, ходившей в народ, а только благодаря стремлению самого народа, «силою своего духа»[46]. Помощник пекаря Михаил Савин – поэт, активист московского профсоюза булочников, в 1906 году редактор профсоюзной газеты «Булочник», а в 1913 году редактор «народного журнала» «Балалайка», член Суриковского кружка – в 1915 году выразил это мнение еще более резко в очерке о народной интеллигенции. Кто, вопрошал он, способен принести свет в «темные массы» народа? Только тот, кто знает жизнь народа. «Это видно, что болеть болезнями народа, плакать его слезами, а также радоваться его радостями – могут только люди, переживавшие все прелести бесправной жизни»[47]. Точно так же в 1917 году редакторы газеты с меньшевистским уклоном «Рабочая мысль» характеризовали рабочую интеллигенцию как «носителя классовых чувств» рабочих, а также как подлинного выразителя «сознательности» рабочего класса[48].

Акцент на высокую сознательность и глубокое социально-классовое чувство был связан с принятом в русской культуре представлением о том, что такое интеллигенция. Начиная с 1917 года это понятие обрело дурную славу, поскольку относилось к дискредитированной либеральной буржуазии, и стало означать род занятий и уровень образования; интеллигенция отныне была связана не с социальной стратой, а преимущественно с культурными, нравственными и политическими взглядами. Этим словом обозначались не просто люди, имевшие хорошее образование или определенную профессию, но люди любого класса (хотя последнее оспаривалось), которые осознают свою интеллектуальную и нравственную ответственность и полагают знание той силой, которая освобождает человека из-под власти среды, принижающей его природное достоинство и права. По поводу того, какие конкретно качества ума и характера дают право на звание «интеллигента», велись бесконечные споры – и эта полемичность сама по себе входит в определение интеллигенции[49]. Понятия «рабочая интеллигенция», или «интеллигенция из народа», трактовались аналогичным образом: «народная интеллигенция – это та часть трудящегося населения, которая живет сознательной жизнью, ищет правды и духовной красоты в миру» и «работает на благо родного народа и всего человечества» [Шведская 1915:16; Логинов 1912:2]. Похожие определения давались и родственной категории «народные писатели», в них отражалась также свойственная XIX веку идеализация роли и личности писателя. По мнению рабочего писателя Николая Ляшко (Н. Николаев), народный писатель не просто писатель для народа или даже из народа, но писатель, который движим чувством долга и жизненным опытом, который «показал бы нам душу народа, оживил бы его смутные мечты, духовно взял бы на свои плечи все тяготы его». Человек не может сам себя назначить народным писателем. Народным писателем можно стать только по решению народа, если народ «чувствует в его творениях себя, свою душу» [Ляшко 1913: 26].

Построение народной культуры

Очевидно, что появление в позднеимперской России довольно значительного числа людей из представителей низших классов, которые обладали образованием, уверенностью в себе и личной свободой, чтобы оформиться в категорию, которую наблюдатели назовут новой «интеллигенцией из народа», зависело не только от «силы их собственного духа». Возможность их появления была обусловлена рядом социальных и культурных изменений к лучшему в обществе, помимо распространения грамотности и образования среди широких масс населения. Не меньшее значение имело расширение публичной сферы, в которой идеи могли рождаться, выражаться, передаваться, а люди со схожим образом мыслей могли находить друг друга и объединяться. Многие из этих улучшений проводились сверху, по инициативе сочувствующей или обеспокоенной положением дел элиты, и при всей половинчатости и манипулятивности проводимых мер они все же помогали простым людям задуматься о своей жизни и даже изменить ее. Параллельно этому непрерывно развивались возможности и навыки самоорганизации.

Рост городов и индустриализация увеличивали озабоченность государства и общества культурным и нравственным уровнем простого народа, что порождало различные проекты воспитания и обучения масс с целью повышения их культурного уровня. Многие образованные представители элиты (в том числе социалисты и профсоюзные лидеры), побуждаемые либо страхом перед «темными низами», либо намерением нести просвещение как необходимое благо, либо обоими мотивами сразу, присоединились к попыткам государства и церкви цивилизовать народную среду, особенно быстро растущую среду городских рабочих, привнести в нее то, что считалось основами «культуры». Культура в ту пору понималась и в России, и в Европе не как открытая система, в которой конструируются смыслы, но как некий абсолютный кодекс знаний, идей, норм поведения, куда входят, помимо прочего, трезвость, разумность, самоуважение, чувство общности, признание роли образования. Это движение, получившее в России название «культурничество» или «культуртрегерство» (от немецкого слова «культуртрегер» – человек, который несет культуру), принимало самые разные формы, среди которых и обучение взрослых, и создание обществ трезвости, и борьба за качество отдыха, и издание книг для народа. Все эти начинания глубоко затрагивали жизнь простых людей, особенно зарождающейся рабочей интеллигенции[50].

С точки зрения рабочих, стремившихся к саморазвитию, эти культуртрегерские меры помогали им дополнить начальное образование, полученное в детстве, открывали новый доступ к знаниям и культуре. Количество подобных мотивированных рабочих впечатляло. Один из педагогов, выражая мнение многих, говорил, что у народа есть великая жажда знаний, и отмечал с восхищением (и некоторой снисходительностью) то, что взрослые люди, приходя учиться на курсы, на вопрос, что они хотят узнать, отвечают «все знать хочу» [Зимин 1913:49–50]. Профсоюзные лидеры также находились под впечатлением: «переживаемое теперь рабочими стремление к знанию, – писал профсоюзной активист в 1907 году, – напоминает подобное же явление в середине 90-х годов, когда первое массовое пробуждение рабочего класса толкало его не только к борьбе за лучшие условия труда, но и к свету знания». Но, продолжал он, разница между тем временем и нынешним «громадная». Тогда речь шла о сотнях и тысячах рабочих, а сейчас о сотнях тысяч. Тогда умственные запросы были «элементарнее», а руководящей силой была почти исключительно интеллигенция, теперь же «движение исходит от рабочих, ими направляется и определяется» [Д. 1907:1][51]. Лев Клейнборт подчеркивал, что не меньшее значение имеет и то обстоятельство, что в 1890-е годы тонкий слой «народной интеллигенции» был полностью изолирован от основной массы рабочих, теперь же культурная работа приняла множество форм, так что наметился рост «промежуточного слоя» культурных рабочих, который может служить соединительным звеном между «идейными верхами» рабочего класса и его «низами» [Клейнборт 1913b: 151–152].

Развитие издательского дела в России создавало важное общественное пространство, благодаря которому стремящиеся к знаниям представители низших классов могли повысить свой культурный уровень и расширить кругозор. Многочисленные газеты, журналы, брошюры и книги являлись для широких масс источником новостей, идей, историй, которые становились поводом для размышлений: поучительные рассказы о трудностях жизни, хорошо известных простому человеку, занимательные повествования о сторонах жизни, с которыми ему сталкиваться не приходилось, описания стран как обычных, так и экзотических, свежие новости, которые обнажали проблемы и перспективы современной жизни, произведения прозы и поэзии – все это одновременно поучительный и тревожный пейзаж окружающего мира. Огромный спрос на литературу для народного чтения в конце XIX – начале XX веков неоднократно обсуждался, издатели реагировали на него и стимулировали его, публикуя множество дешевых изданий, предназначенных специально для аудитории из низов. В этот ассортимент входили как дешевые издания русской классики или брошюры доступного религиозного содержания, так и коммерческие «бульварные романы» – авантюрные, криминальные и любовные; как низкопробные (с точки зрение многих современников) многотиражные дешевые газеты наподобие «Газеты-копейки», так и журналы серьезные, ориентированные на более взыскательных народных читателей. Конечно, некоторые читатели низших классов считали идею, что народу требуется отдельная литература, оскорбительной; они полагали, что им следует читать те же книги и журналы, которые читают все люди, исходя из того, что культура является универсальной [Рубакин 1906: 236–255; Клейнборт 1916: 92-115; Клейнборт 1923: гл. 2; Brooks 1978: 119–150; Brooks 1985; Brooks 1986: 90-110; McReynolds 1991; Brower 1994].

В городах развивалась публичная сфера, появлялись новые различные гражданские институты, что неизбежно порождало условия, в которых люди могли объединяться для защиты своих интересов, несмотря на все ограничения, накладываемые политическим и общественным строем[52]. Для низших городских сословий в первое десятилетие XX века, особенно после революции 1905 года, которая стимулировала рост общественной самоорганизации и заставила государство признать ее законодательно, открылись широчайшие возможности для создания добровольных объединений и продолжения образования. Рабочий (особенно из числа квалифицированных) мог вступить в общество взаимопомощи, в профсоюз (их легализовали в 1906 году), в рабочий клуб или в подпольную политическую партию (многие из них были частично легализованы после 1905 года). Рабочие писатели склонялись участвовать во многих из этих организаций. Но наибольшее значение для развития интеллектуальных и литературных устремлений таких личностей имели неформальные способы продолжить образование: кружки единомышленников, подпольные группы изучения социализма (которыми обычно руководили образованные члены партии), публичные лекции, проводившиеся различными организациями с целью «развития» народа, вечерние и воскресные курсы в народных университетах и тому подобных заведениях, рабочие театры, культурные и литературные объединения при профсоюзах (после 1905 года), кружки самообразования.

Система образования взрослых играла важную роль в жизни многих стремящихся к знаниям представителей низших классов в России. Наибольшей популярностью пользовались так называемые народные университеты, которые начали появляться в 1890-е годы, взяв за основу опыт европейских экспериментов по распространению образования среди взрослых рабочих, а также опыт уже существовавших в России воскресных и вечерних курсов для рабочих. В 1893 году в Москве группа либерально настроенных интеллектуалов стала устраивать публичные лекции для низших классов. В Казани в 1894 году один из профессоров организовал курсы публичных лекций. В 1898 году в Санкт-Петербурге Педагогический музей организовал «отдел для содействия самообразованию». В других городах простому населению также предлагались подобные лекционные программы. В качестве лекторов выступали известные ученые-либералы, которые читали циклы двухчасовых лекций по своей специальности – например, естественные науки, литература, история.

Революция 1905 года и особенно указ от 4 марта 1906 года «О временных правилах об обществах и союзах»[53] способствовали этой просветительской деятельности и подвели более прочную базу под добровольные общественные организации образовательного профиля. В последующие годы народные университеты были созданы почти во всех крупных провинциальных городах, а также в некоторых небольших городах. Среди наиболее успешных можно назвать народный университет Шанявского в Москве и Ассоциацию народных университетов в Санкт-Петербурге. В январе 1908 года в Санкт-Петербурге состоялся Первый Всероссийский съезд деятелей обществ народных университетов и других просветительских учреждений частной инициативы, который собрал деятелей вечерних курсов, народных университетов, профсоюзных культурных организаций, рабочих клубов. Вокруг вопроса о том, в какой мере рабочим следует управлять процессом своего собственного образования, разгорелись яростные дебаты, после которых съезд пришел к выводу, что учащимся, которые именовались «слушателями», нужно дать право выбирать преподавателей голосованием и влиять на учебный план. Несмотря на постоянную критику в адрес народных университетов из-за «буржуазного» доминирования в их руководстве и в выборе программ обучения, некоторые профсоюзы и рабочие клубы после 1905 года, прежде всего в Петербурге, заключили с народными университетами договоры о совместном проведении доступных по цене занятий для рабочих. Из-за правительственного запрета обсуждать спорные политические или социальные вопросы лекторы сосредоточились по преимуществу на таких темах, как право, история и культура Античности, экономическая история России, литература[54].

Не менее важную роль, чем народные университеты, в жизни рабочей интеллигенции играли народные дома, которые возникли частично по образу и подобию народных домов Европы, университетских программ обучения взрослых и движения поселений (движение поселений, или Сетлемент). Но они были также естественным развитием народных «аудиторий» и театров и «народных чтений» (публичных чтений книг для неграмотной и полуграмотной публики), организованных во многих городах России в 1880-1890-е годы. Особенно много народных домов (которые по-прежнему именовались народными залами) появилось в обеих столицах и других городах после 1899 года – года столетнего юбилея со дня рождения Пушкина, празднование которого послужило толчком к дальнейшему распространению народного просвещения. Новый импульс этому движению дала революция 1905 года. В него включились городские управы, земства, литературные объединения, общества трезвости и частные лица, которые стремились содействовать повышению культурного уровня простого народа. В типичном народном доме имелись бесплатная библиотека с читальней, зал, часто оснащенный «магическим фонарем» и кинопроектором, магазин, в котором продавались книги, журналы и другая печатная продукция, зал для концертов и спектаклей, классные комнаты и выставочные помещения, юридическая консультация и чайная комната. Программа предлагала самые разные виды занятий: хор, театральные коллективы, оркестры, литературные кружки, спортивные секции, концерты, лекции, выставки, потребительские кооперативы, учебные курсы (чаще всего по истории, естественным наукам, литературе, но также на профессиональные и технические темы) и народные чтения. Одним из наиболее успешных являлся народный дом, открытый княгиней Софией Паниной на Лиговском проспекте в Санкт-Петербурге. В 1903 году княгиня стала попечительницей дома для престарелых и – в основном на собственные средства – значительно расширила его функции. Под ее управлением Лиговский народный дом (чаще его называли просто «народный дом Паниной») организовывал лекции, вечерние классы для мужчин и женщин, трехгодичные ремесленные курсы, народные чтения, мероприятия для детей, художественные и технические выставки, спектакли, юридические консультации; при доме имелись сберегательная касса, чайная и столовая. Начиная с 1912 года при народном доме Паниной действовало также самодеятельное объединение рабочих писателей, которое издавало несколько «рукописных журналов» и два печатных[55]. Социалисты и профсоюзные деятели часто критиковали народные дома за то, что там предлагают некачественный и даже «вредный» продукт: «плохая опера по дорогим билетам… акробаты, клоуны, фокусники, балалаечники, песенники и кинематограф с нелепым репертуаром» [Кубиков 1909b: 8]. В то же время многие рабочие интеллигенты отзывались о народных домах как о центрах притяжения, о незаменимых местах для учебы и отдыха[56].

Городских рабочих, особенно в Петербурге и Москве, окружали вниманием разные общественные группы и частные лица, которые пытались предоставить им «здоровый досуг», включая отдых и образование. Общественной работой совместно с местными городскими властями, миссионерами и учреждениями занимались такие организации, как Общество распространения полезных книг, Общество по организации образовательных публичных развлечений, Общество трезвости, участвуя в проведении чтений, лекций, концертов, собраний, представлений «магического фонаря» и чаепитий [Bradley 1991: 131–148]. Средние школы иногда организовывали вечерние курсы для взрослых, и относительно независимые общественные учреждения, такие, как Постоянная комиссия по техническому образованию при Императорском русском техническом обществе, также открывали вечерние курсы для рабочих в некоторых городах; особого упоминания заслуживают Пречистенские рабочие курсы в Москве, которые открылись в 1897 году и через которые за годы их существования прошли тысячи рабочих[57]. Начиная с 1870-х годов многие организации открывали доступные народные театры и помогали городским рабочим создавать свои театральные коллективы [Голубев 1901: 3–8; Thurston 1983: 237–267; Swift 1999: 260–291]. Управляющие и владельцы крупных частных и государственных предприятий организовывали для рабочих учебные курсы, чайные, хоры, оркестры, театры, бесплатные библиотеки, лекции, литературные и музыкальные вечера [Steinberg 1992: 57–61]. В крупных городах открывались новые увеселительные сады[58]. В это просветительское движение включились даже иностранцы. Так, американский миссионер Джон Стоукс в 1900 году основал в Санкт-Петербурге общество «Маяк» для содействия нравственному, умственному и физическому развитию молодежи, которое просуществовало до 1910 года; среди его членов – несколько будущих профсоюзных лидеров [Левин 1926: 7]. Центральное правительство не только поддерживало многие из этих начинаний, но в начале XX века само создавало клубы и чайные для рабочих под контролем охранного отделения[59]. В заключение следует назвать школы для рабочих, которые открывались русскими социалистами в Западной Европе: в 1909 году Богданов, Горький, Луначарский организовали школу на вилле Горького на острове Капри (среди ее учеников выделялся «рабочий-философ» Ф. И. Калинин); в 1910–1911 годах Богданов открыл школу в Болонье, и Ленин организовал конкурирующую школу под Парижем. Кроме того, в 1912–1913 годах действовал кружок пролетарской культуры Луначарского, иначе именовавшийся Лигой пролетарской культуры, в котором радикально настроенные рабочие интеллигенты (большинство из них бежали в Европу из ссылки на север России или в Сибирь) регулярно встречались, чтобы обсуждать различные идеи и книги, а также собственные сочинения [Косарев 1922: 63–75; Maliy 1990: 6–7; Scherrer 1978а: 259–284; Zelnik 1999: 172–185].

Самоорганизация и самовыражение

Миф о том, что рабочая интеллигенция возникает благодаря «силе своего духа», являлся частью довольного далекого от реальности «я»-идеала, однако он побуждал рабочих и их организации упорно отказываться от сторонней помощи и опеки. Революция 1905 года усилила это стремление к самостоятельности, предоставив рабочим указом от 4 марта 1906 года легальную возможность создавать некоммерческие и неполитические объединения, что вызвало подъем активности среди низших слоев населения. В сфере культуры этот закон прямо предоставлял профсоюзам (легализованным в том же законе) полномочия создавать «библиотеки, профессиональные школы, курсы и чтения» для рабочих[60]. В результате начался расцвет программ «культурного просвещения» под эгидой профсоюзов. Но еще более широкое распространение получили рабочие клубы, обычно именовавшиеся обществами самообразования, которые стали главными центрами культурной работы среди городских рабочих, по крайней мере среди стремившегося к знаниям меньшинства[61].

Инициатива создания образовательных и культуртрегерских обществ для рабочих исходила от социалистов, преподававших на уже существовавших курсах (таких, как Пречистенские курсы в Москве или Смоленские вечерние курсы в Санкт-Петербурге), от образованных социалистов различных направлений (от меньшевиков, большевиков, эсеров и беспартийных), от профсоюзных деятелей и от рабочих активистов. Максимального расцвета подобные общества достигли в 1907–1911 годах, когда правительственные репрессии, направленные против профсоюзов, сковывали их социальную и политическую активность. Наибольшее распространение подобные общества получили в столице. За эти годы в Петербурге возникло 21 общество самообразования рабочих. В Москве насчитывалось только шесть подобных клубов, а в других городах и того меньше. Несколько клубов имели городской статус, но большая часть объединяла жителей одного района или работников одного предприятия.

Как и многие организации, ориентированные не только на рабочих, эти общества ставили целью распространение «культуры», понимаемой как общепринятый канон знаний и ценностей, что косвенно подразумевало избавление рабочих от социального изгойства, их интеграцию в общество. Названия подобных обществ отражали эти культуртрегерские задачи: «Знание», «Знание – свет», «Просвещение», «Наука», «Наука и жизнь», «Луч». Подобно прочим просветительским организациям, действовавшим среди простого народа, рабочие клубы организовывали лекции (обычно не реже раза в неделю, часто с дискуссией) и регулярные курсы. Программа курсов включала такие предметы, как арифметика, история, здоровье, язык, литература, философия, психология, естественные науки, общественное устройство, духовность. При клубах также открывались библиотеки, часто с большим выбором книг и периодических изданий. Во многих клубах работали хоровые коллективы, оркестры балалаечников, музыкальные и литературные кружки, там устраивали публичные чтения, литературно-музыкальные вечера, концерты, экскурсии в музеи и на выставки, загородные поездки, танцы, развлекательные и праздничные вечера, классы живописи (известно, что в Москве в 1913 году состоялась даже выставка картин, написанных рабочими [Клейнборт 1914b: 40]), детские и семейные спектакли (хотя многие активисты критиковали танцы, игры и тому подобные сугубо развлекательные мероприятия как не соответствующие задачам самообразования). Кроме того, многие крупные профсоюзы и рабочие кооперативы также предлагали своим членам лекционные программы, экскурсии, чтения, концерты, танцы, организовывали театральные и литературные кружки, создавали библиотеки, часто очень хорошие.

Среди тех, кто участвовал в жизни клубов и обществ самообразования, преобладали мужчины. Современники отмечали, что женщины почти не посещают никаких мероприятий, кроме танцев. Отсутствие женщин частично объяснялось их более низкой грамотностью и меньшим интересом к самообразованию, а частично негативным отношением со стороны мужчин – по крайней мере, женщины чувствовали, что им не рады. Некоторые мужчины-рабочие действительно открыто возражали против того, чтобы их жены или другие женщины посещали лекции и занятия. «А чего им там делать?» – таков был типичный ответ рабочих на предложение организаторов привести на мероприятия своих жен. Даже «развитые» рабочие, судя по всему, рассматривали приобщение к культуре, столь тесно сопряженное с личным и гражданским самоопределением и достоинством, как сугубо мужское дело. Желание выйти «в люди» (при всей гендерной нейтральности понятия «человек») эти рабочие, как и большинство их современников-мужчин, склонны были рассматривать как сугубо мужской идеал. Некоторые общественные деятели по мере сил боролись с этим предрассудком и создавали в Москве и Петербурге специальные клубы для женщин.

Но даже среди мужчин число посетителей рабочих клубов было невелико – очень часто встречаются сожаления по поводу отсутствия культурных запросов у большинства рабочих, хотя недооценивать число посетителей клубов нельзя. В Санкт-Петербурге почти в каждом районе имелся свой клуб. Перед войной численность рабочего класса в Петербурге составляла полтора миллиона человек, из них членами клубов являлись 7000. Лекция обычно привлекала от 50 до 150 слушателей, экскурсия в музей – до 100 человек, на танцы по вечерам собиралась толпа. Большинство посетителей клубов составляли молодые мужчины, в возрасте от 16 до 30 лет, самого разного рода занятий, хотя, согласно отчетам, преобладали фабричные рабочие, имевшие некоторую квалификацию, среднюю зарплату и средний уровень грамотности. Относительно низкий уровень участия рабочих в клубной жизни – что касалось в равной степени и посещения лекций, кружков и библиотек, организованных профсоюзами, – беспокоил руководителей и организаторов, которые часто жаловались на «пассивность» большинства рабочих, на их неразвитый вкус, который заставлял отдавать предпочтение танцам, а не лекциям. В то же самое время для меньшинства, охваченного жаждой самосовершенствования, рабочие клубы и тому подобные учреждения становились центром притяжения. Пусть такие рабочие составляли меньшинство, но меньшинство, настойчивое в достижении цели. Справедливо подчеркивалось, что именно в этих клубах и «вырабатывается та “рабочая интеллигенция”, в которой так нуждается современное рабочее движение»[62]. И неудивительно, что чаще всего и громче всего среди тех, кто укорял широкие трудовые массы за их культурную отсталость, раздавались голоса самих рабочих.

Как правило, организаторами рабочих клубов и профсоюзных просветительских программ выступали представители образованных классов – прежде всего деятели различных социалистических партий, но и рабочие все активнее включались в работу. Руководящие органы большинства обществ самообразования принципиально формировались выборным путем и, как правило, только из рабочих. И хотя общества самообразования и профсоюзные комиссии по культуре регулярно сотрудничали с народными университетами, народными домами и другими гражданскими и частными инициативами в ведении культпросветработы, идеологические различия часто выходили на первый план и становились причиной острых дебатов и конфликтов. А. В. Орлов, который представлял рабочие клубы на Съезде народных университетов в 1908 году, выразил общее мнение рабочих активистов, когда на языке классовой борьбы заявил в своей откровенно вызывающей речи: «Рабочие прекрасно понимают <…> что знание станет силой в руках рабочих лишь тогда, когда делом постановки и организацией образования будут заведовать сами рабочие» [Орлов 1908: 154][63]. (Подобный рабочий сепаратизм проходит лейтмотивом через всю историю рабочего культурного движения в России.)

Рабочие писатели, наряду с другими рабочими интеллигентами, принимали участие в деятельности многих учреждений народного образования и самообразования, а некоторые становились активистами. Однако те рабочие, которые хотели не просто усваивать культуру, но и производить ее, неизменно стремились создавать собственные организации в соответствии с собственными задачами и самостоятельно управлять ими. Поскольку число писателей-самоучек или писателей-самородков (так их называли реже) и их заметность в городской среде возрастали, они устанавливали контакты между собой и приходили к идее объединения для практической и творческой взаимопомощи. Например, зимой 1886–1887 года 14-летний Максим Леонов, чей отец-крестьянин незадолго до того перебрался в Москву и открыл овощную лавку, где работал и Максим, организовал кружок для юношей-самоучек, которые регулярно собирались в столовой и обсуждали стихи. Через два года с помощью некоторых уже состоявшихся поэтов из народа, таких, как портной Иван Белоусов, этот кружок сумел опубликовать первую антологию собственных произведений под названием «Родные звуки: сборник стихотворений писателей-самоучек». Гордость за свои достижения и свою независимость – основной жизненный мотив многих рабочих авторов, что хорошо чувствуется на первых страницах, написанных, видимо, Белоусовым: «Авторы настоящего сборника – все писатели-самоучки, не получившие никакого образования, но своими собственными силами, без посторонней помощи пробившие себе путь на свет божий» (цит. по: [Клейнборт 1924b: 7]). В то же самое время создавались и другие кружки, которым нередко удавалось опубликовать небольшие сборники своих произведений, но сборник кружка Леонова являлся самым большим. В 1902 году кружок Леонова приобрел более официальный характер и стал называться Московский кооперативный кружок писателей из народа. Среди его организаторов значатся наиболее выдающиеся рабочие писатели Москвы тех лет: приказчик Федор Шкулев, приказчик Спиридон Дрожжин, плотник Петр Травин, булочник Михаил Савин, стекольщик Егор Нечаев. Через год кружок развалился, так как Леонов, Дрожжин, Нечаев, Шкулев, Травин и другие вышли из его состава и создали Суриковский литературно-музыкальный кружок, названный в честь самого известного в России поэта-самоучки Ивана Сурикова, который, как и многие члены кружка, родился в деревне и много лет проработал приказчиком в Москве.

Суриковский кружок был наиболее значительным из ранних кружков; он просуществовал до 1921 года, когда большинство его членов вступили в созданный Союз крестьянских писателей (слово «крестьянский» в данном случае имеет не социальный смысл, определяя их принадлежность, а идеологический и тематический, характеризуя содержание их творчества). Этот кружок помог самоучкам лучше овладеть литературным ремеслом и даже опубликовать свои произведения в сборниках и журналах. Многие рабочие писатели, включая тех, которые впоследствии стали членами Пролеткульта, прошли через Суриковский кружок. Будучи московским, этот кружок стал постепенно выходить за рамки одного города и приобретать всероссийское значение. В декабре 1905 года Травин попытался организовать Всероссийский кружок писателей из народа. Состоялась конференция, но появлением новой организации она не увенчалась. К 1909 году Суриковский кружок функционировал в качестве всероссийской организации. В то же время возникали другие кружки «писателей из народа», часто по образцу Суриковского кружка. Например, в 1912 году в Москве Николай Ляшко создал кружок при журнале «Огни».

Суриковский кружок, имевший большое влияние на писателей из народа, в советское время подвергался серьезной критике за «идеологическую слабость», за тенденцию к «пасторальному романтизму» в публикациях, за пестование «культа меланхолии». Подобные «непролетарские» настроения списывали на то, что главную роль в кружке играли писатели крестьянского происхождения, чья трудовая биография была связана не с промышленным производством, а с розничной торговлей. Однако подобное мировоззрение было распространено и среди тех, кто родился в городе и работал на фабрике. Таким образом, если приложить идеологическую мерку, которой марксисты начали пользоваться еще до революции 1917 года, к Суриковскому кружку, то он не выдерживает проверки на пролетарскую сущность. В 1915 году кружковцы заявили, что их цель – объединение «писателей из народа» с более широкими кругами «интеллигенции из народа»: «быть другом интеллигента-народника, сознательного крестьянина, фабричного рабочего, учителя, торгового служащего и всех людей, сочувствующих возрождению народной интеллигенции»[64]. Руководители Суриковского кружка разделяли марксистскую мечту об обществе, в котором сотрутся различия между классами и даже между полами, однако полагали, что этот счастливый мир родится не из классовой борьбы, а из признания всех людей членами единой семьи человечества[65]. Как ни называй эту разновидность социализма, замешанного на благородстве и нравственном идеализме, – народнической, социал-демократической или даже либеральной – и подобные ярлыки, кстати, имели огромное значение для большевиков, особенно после 1917 года, – очевидно, что подобный настрой, окрашенный меланхолией, столь характерной для поэтов-суриковцев, находил отклик у многих рабочих писателей, включая тех, которые причисляли себя к марксистам и большевикам[66].

Годы 1907–1916 отмечены значительной активизацией самодеятельности среди писателей из низов, а также расширением состава участников. Если зачинатели первых кружков были по большей части приказчиками или ремесленниками, то теперь среди кружковцев увеличивается число фабричных рабочих, участники сильно различаются по жизненному и профессиональному опыту. Кружки возникали во множестве, и, видимо, далеко не все они оставили след в истории (если участникам не удалось опубликоваться в сборнике либо журнале или прославиться настолько, чтобы удостоиться последующих упоминаний). Кружки самообразования рабочих писателей создавались в Москве, Санкт-Петербурге и некоторых провинциальных городах. Наиболее известен кружок, организованный в 1912 году в Петербурге рабочими, которые учились при народном доме графини Паниной, поскольку из этого кружка вышло большое число замечательных рабочих авторов. Члены кружка собирались по воскресеньям, днем или вечером, на несколько часов, слушали доклады, посвященные известным современным писателям, читали и обсуждали их произведения. Говорили и о том, что необходима такая литература, которую создают сами рабочие. Чтобы удовлетворить потребность в такой литературе, они выпустили несколько рукописных журналов с собственными произведениями. В 1913 году члены кружка, назвав себя «Трудовая семья», напечатали в Москве сборник под названием «Наши песни. Сборник стихотворений: поэты-рабочие». Он был немедленно запрещен и конфискован полицией из-за идеологического уклона. Второй том появился в 1914 году. Примечательно, что эти писатели в явном виде дали себе новую автохарактеристику: именно как «рабочих писателей», в отличие от «писателей из народа» или «писателей-самоучек». В предисловии к первому тому они заявляли, что подобное звание составляет предмет их гордости, отличая от тех интеллигентов, которые берутся говорить от имени рабочих. Они утверждали, что есть такая правда о жизни рабочего класса, которую никто не может высказать, пока «сами рабочие не напишут о себе» [Наши песни 1913, 1:5]. В названии «наши песни» определение «наши» носило принципиальный характер[67].

Охваченные решимостью «пробить себе путь на свет божий», рабочие писатели обращались к прессе как важнейшему каналу связи с обществом, благодаря которому рассчитывали быть услышанными и даже найти единомышленников. Многие рабочие писатели посылали свои первые произведения в местные газеты и журналы, прежде всего в провинциальные, в надежде, что их напечатают и заплатят хоть какие-то гроши. Новые возможности для публикации открылись перед рабочими писателями в десятилетие, последовавшее за революцией 1905 года, когда появилась профсоюзная, а также легальная социал-демократическая печать, развитию которой способствовало ослабление цензуры в период с 1912 до 1914 года. Профсоюзные газеты регулярно публиковали статьи и заметки рабочих писателей, а иногда их стихи и рассказы. Социалистическая политическая пресса стала самой большой ареной для самовыражения рабочих писателей. Большевистская газета «Правда» (и ее преемницы, возникавшие в течение 1912–1914 годов, когда правительство закрыло «Правду», но газету удавалось регистрировать под другими названиями с другими редакторами) и меньшевистская «Новая рабочая газета» (и ее преемницы 1912–1914 годов), наряду с другими изданиями, более или менее связанными с другими партиями, регулярно печатали стихи и прозу рабочих авторов. Участие в партийной печати никак не сковывало самобытности рабочих авторов, не понуждало их к единообразию или конформизму. Кроме того, рабочие писатели, даже связанные с политическими партиями, не чувствовали необходимости ограничиваться только левыми изданиями.

Важнее всего то, что писатели из низов выбирали и выпускали издания, специально ориентированные на простой народ по содержанию и в отношении редакционной политики. Действительно, их слова быстрее доходили до аудитории через сборники и журналы, позиционирующие себя как органы «писателей-самоучек из народа». В период между 1877 и 1916 годами вышло не менее 40 сборников, антологий и альманахов, составленных из произведений писателей из народа, причем большая их часть приходится на период 1900–1916 годов. Специфика этих изданий была заявлена в названиях: «Родные звуки» (1889), «Нужды» (1893), «Малые великим» (1902), «Песни труда» (1905), «Песни мира (1910), «Народные песни: доля моя» (1911)[68]. Многие из этих сборников были изданы объединениями авторов из народа, такими как Суриковский кружок и Санкт-Петербургский кружок народного дома, хотя один из наиболее успешных сборников, в котором были представлены произведения лучших (и наиболее политизированных) пролетарских писателей тех лет, а именно «Первый сборник пролетарских писателей», был издан в 1914 году на средства Максима Горького.

Не менее важной площадкой для рабочих писателей в те годы стали литературные журналы, число которых умножалось: они стремились обращаться не только к образованной и культурной публике и предоставляли писателям из низов место на своих страницах. «Рукописные журналы» относятся к чрезвычайно значимым явлениям. Хотя аудитория их ограничивалась единичными читателями, они свидетельствовали о желании рабочих писателей организовывать собственные издания даже при отсутствии средств на печатный вариант. Учитывая крайне эфемерный характер этих начинаний, можно полагать, что существовали и такие журналы, от которых не осталось никаких следов. Марксист Л. Н. Клейнборт, публицист и литературный критик, после 1905 года начал коллекционировать самодельные журналы рабочих писателей и обнаружил подобные в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве, Херсоне и других городах. Написанные и проиллюстрированные от руки, размноженные на гектографе или вручную, они передавались из рук в руки и являли собой самиздат еще до появления этого слова, а также предвосхитили стенгазеты революционных и советских лет, которые выпускались на фабриках, в школах и институтах, но носили не столько литературный, сколько политический и социальный уклон. Рукописные журналы в большинстве своем создавались участниками неформальных кружков самообразования, и посторонние авторы в них обычно не допускались. Эти журналы носили следующие названия: «Гусли-мусли», «Голос низа», «Вольная думка», «Заря», «Проснувшаяся жизнь» (последний издавался Лиговским домом народного просвещения в Санкт-Петербурге). Дольше других просуществовал и получил наибольшую известность журнал «Гусли-мусли» (вышло не менее 16 номеров) – его выпускал в Санкт-Петербурге кружок самообразования, в состав которого входили станочники (по преимуществу слесари), электрики и водители трамваев [Клейнборт 1917: 275–298; Клейнборт 1923: 42–80][69].

Печатные народные журналы и газеты в период культурного оживления после 1905 года издавались в большом числе. Дешевые издания, предназначенные для простой публики, выпускались обычно самоучками из народа, часто в складчину, и на их страницах публиковались произведения авторов из народа. В отличие от более известных и солидных журналов, которые издавались образованными интеллектуалами для более образованной публики, наподобие «Нового журнала для всех» (1908–1917) или «Вестника знания» (1903–1908), которые имели тиражи 30 000-40 000 экземпляров [Brooks 1986: 92], эти издания имели небольшие тиражи – не более тысячи подписчиков, редко несколько тысяч [Клейнборт 1923: 82][70]. Эти издания отличались также небольшим объемом, срок их существования был недолог: они закрывались по экономическим или политическим причинам, хотя иногда возобновлялись под другим названием. При этом число их было довольно велико. В годы с 1907-го до 1917-го издавались десятки народных журналов и газет, по большей части в Москве и часто лицами, связанными с Суриковским кружком. Например, в 1911 году в Москве выходили 14 народных газет и журналов, в том числе: «Доля бедняка» – народная газета, редактором которой был плотник Петр Травин; «Балалайка» – «народный журнал сатиры и юмора»[71], издателем и редактором которого была бывшая текстильщица Мария Чернышева (одна из немногих известных нам женщин – рабочих писательниц); «Думы народные» – еженедельный «народный литературный журнал», который редактировал Михаил Логинов до своей смерти в 1912 году; «Народная мысль» – журнал Суриковского кружка, который позиционировал себя как орган «писателей из народа»; «Родные вести» – журнал «трудящегося народа», который издавал и редактировал рабочий писатель Сергей Степанов (известный под псевдонимом Степан Брусков), опубликовавший произведения многих рабочих писателей. Среди более поздних изданий следует упомянуть ежемесячный журнал «Огни», который в 1912–1913 годах издавался бывшим токарем Николаем Ляшко совместно с объединением рабочих писателей, которое он организовал, и «Друг народа», который издавался Суриковским кружком во время войны. В других городах выходило меньше журналов, среди них заслуживает упоминания «Колотушка» – «литературный, сатирический и юмористический журнал» сапожника Петра Зайцева, который издавался в Твери в 1911 году. Хотя ни один из этих журналов не имел широкой читательской аудитории, все же закрывались они, как правило, из-за неуплаты штрафа, наложенного цензурой, или по решению правительства, а не по причине финансовой убыточности. Занимая довольно периферийное место в общей картине российской печати, народные журналы тем не менее, свидетельствуют о том, что растущая и обретающая уверенность «интеллигенция из народа» формировала свое собственное живое культурное пространство.

Народные журналы придерживались обобщенной, даже универсалистской, с явным морализаторским оттенком, концепции «народа», в которой отражалось особое или по крайней мере желательное место, предназначенное ему в развивающемся гражданском обществе и его культуре. Когда редакторы характеризовали авторов, которым предоставляли право голоса на своих страницах, они обычно избегали марксистской сосредоточенности на фабрично-заводском пролетариате и предпочитали нео-народнические обозначения, которые применимы ко всем, кто живет своим трудом: трудящиеся, труженики, трудовые слои, трудящийся класс, рабочий народ. Журнал Суриковского кружка «Друг народа», как мы видели, декларировал себя как друг «интеллигентов-народников», а также крестьян, рабочих, учителей, продавцов и «всех, кто сочувствует рождению интеллигенции из народа»[72]. Классовая борьба отвергалась иногда вполне открыто, как в редакторской статье из первого номера «Родных вестей», которая в 1910 году провозглашала: «В журнале не будет крика, не будет дерзких выступлений против того или другого класса»[73]. Подобные заявления отражали неонароднический гуманизм этих группировок, хотя не исключено, что они предназначались для того, чтобы успокоить цензоров. Но, даже воздерживаясь от свойственного марксизму классового подхода, редакторы подобных изданий, как правило, подчеркивали свою социальную и этическую самобытность. «Родные вести», например, извещали «рабочий люд», что с ними будут говорить на его языке, что главное для редакции – не писательское мастерство авторов, а желание, «не стесняясь формой изложения и почерком», предоставить слово тем, кто «обойден судьбой, кого тяготят неправда и зло»[74]. Другие народные журналы также декларировали, что их долг – предоставить простым русским людям возможность «воспевать горе и радость» народа, обеспечить их трибуной, с которой «прошедшие тяжелую школу трудовой жизни» смогут поднять голос ради «чисто народных интересов и в защиту попранных прав всех «униженных и оскорбленных», рассказать, как живется городской бедноте (во многих газетах имелся раздел для писем от фабричных рабочих), познакомить читателей с поэтами и писателями, которые, не имея образования, наделенные только «божьим даром», «воспевают горе и радость» простых людей, а также способствовать самообразованию и «духовному саморазвитию»[75].

Движение «Пролетарская культура»

После падения монархии и прихода к власти большевиков перед рабочей интеллигенцией открылись гораздо более широкие перспективы для личного и социального роста, по крайней мере перед той ее частью, которая с готовностью приняла руководящую роль большевиков в революции. В сфере культурной политики большевики приступили к преобразованию общества путем массированного, хотя подчас непродуманного и противоречивого внедрения и стимулирования пролетарской культуры и народного творчества. Пролетариат со своей стороны также проявлял немалую инициативу. Практически сразу после падения монархии в феврале 1917 года, во время Гражданской войны и в первой половине 1920-х годов наблюдался рост числа организаций, принимавших в свои ряды пролетарских писателей и других рабочих интеллигентов, а также числа печатных изданий, заинтересованных в публикации их произведений. Центральное место в этом движении занимал Пролеткульт, который, как показала Л. Малли, являлся не столько централизованной общегосударственной организацией, сколько открытым дискуссионным форумом, где могли сосуществовать различные индивиды и группировки, сообща продвигая культуру среди рабочих и силами рабочих, даже если их точки зрения на то, что такое культура, не всегда совпадали [Maliy 1990].

16 октября 1917 года, за неделю до прихода к власти большевиков, почти 200 представителей рабочих культурно-просветительских организаций, профсоюзов, фабричных кружков, кооперативов и членов социал-демократической партии и партии эсеров собрались в Петрограде, чтобы создать новое культурное объединение для рабочих. Идея создания подобного союза, объединяющего все пролетарские культурно-просветительские организации, была выдвинута и поддержана в середине августа 1917 года на Съезде заводских комитетов Петрограда, на котором А. В. Луначарский энергично возражал тем, кто считал «культурно-просветительную работу» всего лишь «десертом», ненужным излишеством рабочего и социалистического движения. Культурная работа, утверждал он, «так же необходима, как и другие формы рабочего движения» [Амосов 1927: 234]. Комитеты одобрили проект проведения конференции, которая и состоялась в октябре того же года под председательством Луначарского, вскоре ставшего первым народным комиссаром просвещения. Хотя инициатива проведения этой конференции исходила в основном от фабзавкомов Петрограда, лидерство с самого начала принадлежало группе интеллектуалов и рабочих интеллигентов, связанных с Луначарским и левым большевистским крылом, которая некогда занималась организацией рабочих школ на Капри и в Болонье. Двое рабочих – слушателей этих школ – Федор Калинин и Павел Бессалько, которые в 1912 году также состояли членами парижского кружка Луначарского «Пролетарская культура», сыграли основную роль в организации октябрьской конференции наряду с другими большевистскими интеллигентами, некоторыми видными пролетарскими писателями и активистами из фабзавкомов. По итогам этой конференции в середине ноября 1917 года возникло независимое объединение под громоздким названием Культурно-просветительские и литературно-художественные организации пролетариата, которое позже сократилось до аббревиатуры Пролеткульт[76].

При поддержке нового советского правительства и правящей партии большевиков (вскоре переименованной в коммунистическую) Пролеткульт разросся во всероссийскую сеть культурных клубов и ассоциаций, хотя его структура оставалась довольно диффузной. По мере того как Пролеткульт в 1918–1919 годах рос и расширялся, «его местные подразделения формировали собственную рабочую повестку без особой оглядки на общероссийские программы», как указывает Малли [Maliy 1990: 50]. Рост Пролеткульта носил стремительный и хаотичный характер, так как местные отделения по всей стране открывались быстро (и порой быстро закрывались). В Пролеткульт вливались существовавшие в городах культурные объединения, профсоюзы, заводские комитеты, советы, отделения Наркомата просвещения, местные партийные комитеты и отдельные активисты. В некоторых случаях пролетарские культурные организации образовывались независимо от расширяющейся сети Пролеткульта. Например, весной 1917 года в Петрограде возник союз пролетарских писателей, поэтов и художников, получивший название «Искусство и социализм», который организовывал лекции и литературные вечера, издавал литературный журнал пролетарских авторов под названием «Грядущее». В 1918 году журнал и издававшая его группа вошли в Пролеткульт [Кириллов 1919а: 12]. Поскольку мотивы организаторов, вступавших в Пролеткульт, в зависимости от города отличались разнообразием, разнообразием отличались и функции Пролеткульта. Он выполнял самые разные задачи, выступая как развлекательная площадка, как школа для ликвидации безграмотности, как клуб передовых в культурном и политическом плане рабочих, а также как центр культурного просвещения рабочих (в чем власть усматривала его главное назначение). Продолжая традиции дореволюционных рабочих клубов, народных домов и народных университетов, пролеткультовские организации включали в свою программу курсы лекций, семинары, выставки, показы фильмов, занятия в хоровых, театральных, художественных и литературных кружках, оркестрах, спортивных секциях, открывали театральные залы, библиотеки и читальни[77].

Центральное место в работе Пролеткульта занимали так называемые студии, ориентированные прежде всего на более образованных и творческих рабочих, где они могли развивать свои таланты, занимаясь литературой, музыкой, театром, живописью. Несмотря на то что в теории руководство страны отдавало предпочтение новаторским формам коллективного обучения, на практике студии часто оборачивались традиционными курсами, на которых преподавали признанные специалисты – особенно это касается Москвы и Петрограда. Действительно, во многих пролеткультовских литературных студиях рабочие могли учиться писательскому мастерству у известных российских поэтов, включая Андрея Белого, Валерия Брюсова, Николая Гумилева и Владислава Ходасевича. Помимо возможности обучаться в студии, Пролеткульт предоставлял рабочим возможность печататься, что часто вытекало из обучения в студии. Местные пролеткульты издавали множество литературных журналов и сборников, в которых публиковались произведения рабочих – участников студий. Например, с 1918 до 1920 года в тяжелейших условиях Гражданской войны и экономической разрухи в Петрограде, Москве, Твери, Туле, Орле, Тамбове, Воронеже, Самаре, Оренбурге, Одессе и других городах выходило не менее 20 пролеткультовских журналов и было издано около 30 сборников.

Пролеткульт был не единственной организацией, имевшей целью развитие пролетарской культуры. Важную роль в этом деле играли профсоюзы и клубы, расцвет которых пришелся на время после падения монархии и на первые годы советской власти. Только в одном Петрограде в августе 1917 года существовало 60 рабочих клубов, в которых насчитывалось более 36 000 членов. Некоторые из них являлись преемниками предвоенных обществ самообразования (в массе закрытых правительством в начале Первой мировой войны), но большая часть была создана заново политическими партиями, кооперативами, профсоюзами, фабзавкомами и другими группировками[78]. В подражание Пролеткульту, а подчас в противовес ему предпринимались попытки объединить рабочие клубы в единое движение. В 1918 году в Петрограде Максим Горький содействовал созданию недолго просуществовавшего объединения «Культура и свобода», которое замышлялось как скрытая оппозиция большевистскому Пролеткульту и как открытая оппозиция большевистской власти и было призвано наладить культурно-просветительскую работу в рабочих кооперативах, союзах и клубах[79]. О своей оппозиции Пролеткульту заявил и Московский центральный кооператив рабочих, лозунг которого был: «Освобождение рабочих – дело самих рабочих», когда в 1918 году создавал кульпросветотдел с целью открытия новых клубов и взаимодействия с уже существующими[80]. Наркомпрос во главе с Луначарским также организовывал литературные и культурные клубы, пусть не противопоставленные Пролеткульту, но и не зависевшие от него (в Наркомпросе имелся специальный клубный отдел, который в 1920 году издавал журнал «Революционные всходы – журнал рабочих клубов»). Но самую большую роль в организации клубов играли профсоюзы. Московские профсоюзы, например, к 1920 году руководили более чем 200 клубами в области, примерно таким же количеством библиотек, которым уделялось особое внимание, а также двумя сотнями культурных кружков [Hatch 1990].

В первые послереволюционные годы, особенно в начале 1920-х, власть уделяла большое внимание рабочим клубам как важному каналу, через который можно транслировать политические и экономические ценности нового государства, включая правила поведения и вкусы. Подобно дореволюционным клубам, ориентированным на то, чтобы поднять культурный и образовательный уровень рабочих и подготовить их к борьбе за переустройство России, советские клубы предлагали рабочим ассортимент «развивающих» занятий и мероприятий с целью приучить их посещать клуб вместо кабака. При клубах работали буфеты, в клубах устраивали представления, показывали фильмы, проводили танцевальные вечера. Было доступно посещение лекций и литературных классов, проводились вечерние чтения, организовывались хоры, оркестры, кружки самодеятельности, чтобы объединить рабочих, заинтересованных в изучении литературы, театра, музыки и живописи, и содействовать их собственному творчеству. Кроме того, активисты открывали кружки политграмоты, которые вызывали гораздо меньший интерес. Следует констатировать, что как массовое движение клубы потерпели неудачу – организаторы, как и до 1917 года, постоянно сетовали на пассивность большинства рабочих, а критики из числа наиболее требовательных жаловались на то, что организаторы подсовывают рабочим вместо культуры грязную обстановку, жидкий чай и грубые, низкопробные буржуазные развлечения. И тем не менее, как и до революции, эти клубы открывали активному меньшинству доступ к культуре и расширяли аудиторию, к которой могла обратиться уже возникшая рабочая интеллигенция. Рабочие писатели часто читали свои произведения на вечерах, проводившихся в клубах[81].

Иногда рабочие организовывали собственные неофициальные кружки, что в очередной раз свидетельствует, с одной стороны, о потребности рабочих в самообразовании и самодеятельности, а с другой стороны, о неспособности нового государства, несмотря на его обеспокоенность вопросом пролетарской культуры, удовлетворить и направить эту потребность. Например, в Москве, в рабочем поселке бывшего сталеплавильного завода Гужона (переименованного в «Серп и молот»), немолодой рабочий интеллигент организовал «духовный кружок». При этом кружке возник оркестр, который играл на заводских собраниях и на похоронах рабочих, члены кружка на заседаниях обсуждали текущую политику, обменивались новостями из жизни завода, вместе учились, питая особый интерес к философии и истории, встречались с заводскими поэтами и писателями. Конец независимости кружка от партии, профсоюза, даже от фабзавкома наступил в 1921 году, когда основатель кружка скончался. Кружок был переведен из рабочего поселка в местный клуб Пролеткульта, который ставил целью не культпросветработу, а повышение производительности труда и борьбу с хулиганством. Однако многие члены кружка продолжали встречаться в старых бараках, чтобы обсуждать те вопросы, которые их по-настоящему интересовали[82].

Различные организации предоставляли рабочим авторам возможность знакомить публику со своим творчеством, получая материальное вознаграждение, включая вероятность (после революции 1917 года) стать профессиональным писателем. Пролеткульт служил для рабочих авторов не только местом литературной учебы – здесь они могли подрабатывать в качестве активистов. Некоторые авторы вступили в литературную секцию Союза журналистов, созданного в 1918 году, которая помогала писателям найти работу или опубликоваться[83]. Дореволюционные некоммунистические группировки рабочих писателей, такие, как Суриковский кружок, продолжали существовать до начала 1920-х годов, возникали и новые, такие как Московский литературно-музыкально-художественный кружок независимых, организованный в 1918 году, или литературный кружок «Красный гусляр», организованный в 1923 году рабочим писателем Иваном Брошиным также в Москве[84].

Одним из важнейших объединений рабочих писателей стала «Кузница». 1 февраля 1920 года, когда шла разорительная Гражданская война, в Москве собрались наиболее маститые и талантливые рабочие писатели и написали в газету большевиков «Правда» письмо, в котором извещали, что они выходят из Пролеткульта, потому что он «по целому ряду причин тормозит выявление творческих возможностей пролетарских писателей», и создают объединение пролетарских писателей под эгидой Литературного отдела (ЛИТО) Наркомпроса, возглавляемого Луначарским, в которое уже вступили многие ведущие пролетарские писатели. Среди авторов этого заявления значились как члены партии, так и беспартийные. Рабочие писатели доминировали и стали лидерами, среди них особенно выделялся в первую очередь Михаил Герасимов (который был членом партии), а также Григорий Санников, Сергей Обрадович, Василий Казин, Василий Александровский – все к 1920 году вполне состоявшиеся авторы, которые сотрудничали начиная с 1918 года, выпуская и редактируя еженедельный журнал «Гудки» литературной студии московского отделения Пролеткульта. К ним присоединился единственный представитель среднего класса – Семен Родов, крайне левый большевик, который посвятил себя взращиванию новой пролетарской литературы[85]. Вскоре к ним присоединились другие видные рабочие писатели: Иван Ерошин, Иван Филипченко, Николай Ляшко, Егор Нечаев, Николай Полетаев, Александр Поморский, Илья Садофьев, Михаил Сивачев, Михаил Волков и т. д. В это объединение вступили и два выдающихся рабочих писателя из Петрограда – Владимир Кириллов и Алексей Маширов (Самобытник), – не порывая при этом связи с Петроградским Пролеткультом[86].

В мае 1920 года были предприняты два важных шага, чтобы превратить эту пролетарскую группировку, выделившуюся из Пролеткульта, во всероссийскую организацию рабочих писателей, целью которой стало бы устранение препятствий для творчества – это издание, пусть под наблюдением Наркомпроса, журнала «Кузница», от которого группировка и получила свое название, и созыв Всероссийского съезда пролетарских писателей. Что касается литературно-критического журнала «Кузница», то с 1920-го до 1922 года вышло девять номеров. Многие из наиболее влиятельных рабочих писателей принимали участие в его издании в качестве авторов или редакторов вместе с горсткой идеологически «пролетарских», хотя и не имевших нужного социального происхождения, разделявших позицию «Кузницы», которая характеризовалась сочетанием политического радикализма с требованием для рабочих творческой свободы и права посвятить себя полностью литературному ремеслу на профессиональной основе. Первое совещание пролетарских писателей состоялось в мае 1920 года в Москве (оно планировалось как всероссийское, но из-за плохой организации многие жители других городов не смогли принять в нем участие). Во время совещания делегаты – писатели из рабочих, представители таких объединений, как Пролеткульт и Суриковский кружок, а также участники нерабочего происхождения (без права голосования, так как мероприятие заявлялось как рабочее) обсудили, как развивать пролетарскую культуру. Для того чтобы сделать основной доклад, был приглашен Александр Александрович Богданов, наиболее крупный теоретик пролетарской культуры в России, но его тезис, что пролетарская культура должна быть общедоступной, а содержание литературы должно состоять в описании жизни трудовых коллективов, вызвал длительные дебаты и открыто критиковался многими организаторами совещания. Богданов в свою очередь в рецензии на первый номер журнала «Кузница» резко отозвался о новом журнале, назвав его непролетарским из-за чрезмерного увлечения литературной техникой и формальной стороной в ущерб содержанию, что являлось некоторым преувеличением[87].

Следующий форум, которому намеревались придать уже подлинно всероссийский характер, был запланирован на осень 1920 года и состоялся 18–20 октября в Москве, получив название «Первый съезд пролетарских писателей». Как и на предыдущем совещании, на съезде доминировало рабочее большинство. В президиум вошли известные писатели, происходившие из рабочих: Владимир Кириллов, Михаил Герасимов, Илья Садофьев, Сергей Обрадович, – хотя в качестве приглашенных гостей присутствовали и писатели нерабочего происхождения. В день закрытия съезд учредил Всероссийский союз пролетарских писателей, который был вскоре переименован во Всероссийскую ассоциацию пролетарских писателей (ВАПП). Во главе ассоциации, как и союза, стояли признанные писатели рабочего происхождения. В задачи «Кузницы» – ВАПП входило издание журнала, содействие наиболее опытным пролетарским писателям Советской России, организация публичных литературных чтений и лекций-дискуссий о пролетарской культуре в клубах, народных домах, госпиталях, фабриках, профсоюзах, особенно в Москве, но также и в других городах. Однако через несколько лет группировка «Кузница» стала распадаться: многие деятели испытали разочарование в том пути, по которому развивалась революция, и прежде всего в НЭПе, введенном после окончания Гражданской войны и означавшем отход от радикализма военной поры, в результате чего участники один за другим выходили из состава объединения или отходили от активной деятельности на фоне все более ожесточавшихся споров о значении и роли пролетарской литературы[88].

Значения пролетарской культуры

После Октябрьской революции велись горячие споры о содержании понятий «пролетарский» и «культура», которые являются неотъемлемой частью идеологии и риторики того времени, а также о связанном с ними понятии «культурная революция», которое выдвигалось на первый план[89]. Подобные споры начались не в 1918 году. Впервые вопрос возник на повестке дня после революции 1905 года, когда была предпринята попытка определить, что такое рабочая интеллигенция. Как было показано выше, рабочие-интеллигенты ощущали, с одной стороны, чувство неполноценности при общении с интеллигенцией, а с другой стороны – уверенность в себе, которая возрастала в процессе чтения книг, учебы и писательства, и потому стали настаивать на том, чтобы самостоятельно управлять своей культурной жизнью. Постоянно говорилось о том, что независимость, самоорганизация, самообразование, самодеятельность являются благом и насущно необходимы рабочим. Подобные ценности вылились еще до Первой мировой войны в бурные эпистемологические споры о том, кто владеет знанием, необходимым для создания новой культуры: исключительно рабочие или более широкий круг людей. Неоднократно подчеркивалось, что только выходцы из народа способны понять жизнь народа и говорить за народ. Один из наиболее влиятельных манифестов подобного рода – статья, опубликованная в 1912 году в популярном журнале «Новый журнал для всех», в которой Федор Калинин – в прошлом плотник, печатник, ткач, видный рабочий-интеллигент – утверждал, что рабочих людей от нерабочих отделяет барьер, который вторые не в состоянии преодолеть. Ф. Калинин писал: «Интеллигент же может еще думать» за рабочий класс, «но чувствовать за него он не может». А поскольку подлинное знание о мире требует не только научного рассуждения, но и эмоционального соучастия, то нерабочий в принципе не способен понять рабочего или говорить от его имени [Калинин 1912: 96–97, 106]. Эти идеи были подхвачены (или же развивались параллельно) рабочими писателями из Санкт-Петербургского народного дома, которые в 1913 году опубликовали сборник «Наши песни». В предисловии они заявляли, что, пока рабочие сами не станут писать о своей жизни, никакого «честного» и «верного» изображения рабочей жизни ждать не приходится[90]. Как уже говорилось, только простой человек может «плакать его слезами, а также радоваться его радостями», только рабочий может проникнуться всей глубиной «классовых чувств» рабочих и выразить их.

Эта аргументация, как ни удивительно, долго подпитывалась левыми интеллектуалами и, возможно, отчасти обязана им своим происхождением. Марксистский лозунг «Освобождение рабочих – дело самих рабочих» широко использовался марксистскими организациями и партиями, прежде всего меньшевиками и эсерами. Рабочие в своей практике часто воспринимали постулат Маркса «Социальное бытие определяет сознание» как основу пролетарского классового мышления. Многие партийные интеллигенты, особенно из числа меньшевиков, разделяли это мнение и опасались, что интеллигенты возьмут под свой контроль рабочее движение в России[91].

В кругу большевиков важную роль в продвижении подобных прорабочих идей сыграли такие представители левого крыла, как А. А. Богданов и А. В. Луначарский. Федор Калинин и многие рабочие писатели, которые впоследствии возглавят Пролеткульт и «Кузницу», были непосредственно связаны с так называемыми левыми большевиками. В 1909 году Богданов вместе с Луначарским, Максимом Горьким и другими создали группу «Вперед» как альтернативу ленинской версии большевизма. Хотя этот шаг привел к исключению их из партии большевиков (куда Богданов, в отличие от остальных, никогда повторно не вступал), их идеи явно присутствовали в интеллектуальной жизни большевиков. «Впередовцы» рассматривали культурную работу среди пролетариата как свою первостепенную обязанность, но трактовали понятия класса и культуры совсем не так, как Ленин. В деле воспитания пролетарского авангарда Ленин требовал преподносить рабочим социалистическую идеологию в готовом виде, поскольку она не может сама родиться из повседневной жизни рабочего класса с его ограниченным кругозором. Богданов и «впередовцы» не возражали против необходимости нести культуру в рабочие массы, но сомневались в способности непролетарских слоев в полной мере выразить подлинное мировоззрение рабочего класса. Способные к этому интеллигенты, по словам Богданова, встречаются так же редко, как «белые вороны». Вместо того чтобы нести рабочим готовую идеологию, заявлял Богданов, интеллигенты должны помочь вырасти «независимым идеологам из самой пролетарской среды». Богданов и «впередовцы» полагали, что рабочим необходимо, с одной стороны, дать образование, а с другой стороны, объяснить, что «никому не должен рабочий класс верить… а все проверять своим умом». В заключение Богданов утверждал, что «это и значит, что освобождение рабочих есть дело самих рабочих», а во главе этого движения должна стоять новая, «чисто пролетарская интеллигенция»[92]. Новым рабочим интеллигентам предстояло играть не только политическую роль лидеров рабочего движения, но и творческую роль создателей новой «пролетарской» культуры – включая науку, искусство, литературу, – которая могла бы стать новой универсальной, общечеловеческой культурой[93]. Именно такую цель ставили перед собой школы Богданова и Луначарского, проводившиеся на Капри и в Болонье в 1909–1911 годы, а также созданная Луначарским в Париже в 1912–1913 годах Лига пролетарской культуры. Федор Калинин учился на Капри и входил в парижский кружок Луначарского. Рабочий поэт Михаил Герасимов, один из лидеров Московского Пролеткульта и объединения «Кузница», также являлся членом кружка Луначарского.

С первых дней Пролеткульта понятие «пролетарская культура» вызывало большие споры. В октябре 1917 года участники совещания, на котором был организован Пролеткульт, вели дискуссию о том, имеют ли право непролетарии участвовать в создании пролетарской культуры, а также задавались вопросами о том, какова возможная роль непролетариев, усвоивших точку зрения рабочего класса, и о том, каковы отношения между зарождающейся пролетарской культурой и старой буржуазной культурой. Эти споры обострились и приобрели более политизированный характер благодаря участию лидеров Коммунистической партии. Ленин и Троцкий относились к Пролеткульту с большим подозрением и оказывали давление на пролеткультовских лидеров, чтобы подавить дискуссию о создании новой, сугубо пролетарской культуры в пользу более традиционного подхода к культурной революции, и, что не менее важно, добились усиления партийного контроля в руководстве культурой (этот конфликт описан в [Maliy 1990]). Внутри Пролеткульта официально возобладала компромиссная позиция. По вопросу об отношениях между новой и старой культурой на Первом совещании было принято решение, что пролетариат будет развивать «собственные, независимые формы» искусства и науки, а также воспользуется «плодами старой культуры», но придерживаясь критического к ней отношения, – не как школьник, а как строитель, который призван возвести прекрасное новое здание, используя старые кирпичи (Рабочий путь. 1917. 19 окт. Цит. по: [Maliy 1990: 30]). Дебаты продолжались и в 1920-е годы, когда партийные лидеры и некоторые интеллигенты из активистов Пролеткульта регулярно критиковали тех рабочих писателей, которые продолжали придерживаться иных понятий о культуре.

Источником еще более напряженных разногласий являлось мнение, часто высказываемое партийными и пролеткультовскими интеллигентами, что многие рабочие писатели в своих усилиях создать особенную и разнообразную пролетарскую культуру пренебрегают своим классовым долгом – воспитывать массы и делать плоды своих усилий доступными для их восприятия. Рабочие писатели регулярно подвергались критике за отвлеченность, романтизм, невнимание к повседневным проблемам строительства нового общества и задачам просвещения рабочего класса России, по-прежнему отсталого[94]. Особенно горячий спор вокруг этих вопросов разгорелся в 1924 году, когда Троцкий выступил в печати с критикой пролетарского писателя и руководителя Пролеткульта В. Ф. Плетнева, обвинив его в пренебрежении культурно-просветительской работой среди масс, в презрительном отношении к культурничеству и культуртрегерству и в увлечении абсурдной идеей создания новой классовой культуры. Плетнев возмущенно указал Троцкому на его непонимание того, что не существует никакой чистой культуры, которую можно привить людям, а существует только культура того или иного класса, и к ней следует относиться критически и по-революционному [Плетнев 1923; Плетнев 1924: 18–19; Плетнев 1924]. Однако многие рабочие писатели были согласны с Троцким. Так, партийная критика предпринимавшихся попыток создать новую пролетарскую культуру находила поддержку у наиболее консервативных рабочих авторов, особенно среди меньшевиков например у И. Дементьева (Кубикова) и Николая Ляшко[95]. Иногда и более радикально настроенные рабочие писатели разделяли этот в большей степени традиционный взгляд на культуру и культурную революцию. К началу 1920-х годов многие авторы, связанные с Пролеткультом и «Кузницей», согласились, хотя бы формально, с тем, что их задача – писать «для настоящего, а не для будущего», обращать свое слово к обычным рабочим, уделять внимание повседневной жизни, оттачивать литературное мастерство и овладевать техникой письма, распространять элементарные знания и прививать эстетический вкус широким массам все еще невежественных и необразованных рабочих [Львов-Рогачевский 1927b: 178;Казин 1919: 13–14][96].

Но рабочих писателей гораздо больше волновали не столько отношения со старой культурой и даже с рабочими массами, сколько отношения с интеллигенцией. В октябре 1917 года на конференции, учредившей Пролеткульт, преобладало довольно терпимое отношение к интеллигенции. Многие руководители и организаторы происходили из образованной элиты, например Богданов, который работал редактором общероссийского журнала «Пролеткульт» и входил в Центральный совет Пролеткульта; П. И. Лебедев (известный как Валериан Полянский), который работал председателем общероссийской организации Пролеткульта с 1918 до 1920 года; партийный публицист П. М. Керженцев, который также работал в общероссийской организации и входил в редколлегию журнала «Пролетарская культура». Однако высказывались и более радикальные идеи об ограничении роли интеллигенции в «рабочих делах». Даже некоторые деятели из числа интеллигенции настаивали на том, что «Пролеткульт – организация пролетарской самодеятельности» и интеллигенты должны находиться под строгим присмотром [Керженцев 1918: 7–8; Maliy 1990: 106–107]. Богданов, однако, предупреждал рабочих не слишком увлекаться этой точкой зрения. И он, и другие лидеры партии и Пролеткульта постоянно напоминали рабочим, что быть пролетарием по происхождению еще не значит быть пролетарием по идеологии. Именно в таком положении находились рабочие писатели. Поэтому у Богданова имелись все основания для того, чтобы в 1918 году заметить: «до сих пор поэзия рабочих слишком часто, вероятно в большинстве случаев, не рабочая поэзия». На вопрос о том, что делает писателя пролетарским, он решительно отвечал: «Дело не в авторе, а в точке зрения». Непролетарий может писать пролетарские стихи, и значит, следуя той же логике, руководить Пролеткультом. В то же время позиция Богданова сохраняла некоторую двойственность: уступая противоположному мнению, он указывал, что чужаков не следует выбирать на подобные должности слишком часто, а рабочим не стоит им чересчур доверять и полагаться на них [Богданов 1918а: 20].

В вопросах о роли непролетарских классов в создании новой культуры и об их способности выразить пролетарский образ мыслей и чувств рабочие интеллигенты проявляли гораздо меньше терпимости, чем Богданов. Они не были склонны прислушиваться к партийной критике концепций пролетарской автономии и пролетарского самоуправления. И, что более важно, возражая на эту критику, они затрагивали философскую проблематику об источниках познания. Некогда сформулированный в работах Богданова и Луначарского старый тезис о том, что интеллигенция способна мыслить, как зарождающийся рабочий класс, но не способна чувствовать, как он, вновь приобрел актуальность. Более того, рабочие писатели склонялись к тому, чтобы отвергнуть мнение, будто понятие пролетарской культуры является всего лишь плодом мысли эмигрантов-интеллектуалов, таких, как Богданов и Луначарский. Пролетарская культура, утверждал в начале 1919 года Владимир Кириллов, родилась в России после 1905 года среди рабочих, которые развивали свои творческие способности. Если образованная элита играла при этом какую-то роль, то сугубо негативную, ибо к развитию своих талантов рабочих подтолкнули «пассивность и обособленность интеллигенции» [Кириллов 1919а: 11]. После 1917 года на повестке дня оказываются по преимуществу вопросы вмешательства и контроля. В начале 1920 года многие наиболее опытные рабочие писатели покинули Пролеткульт, объясняя это тем, что Пролеткульт сковывал их творческий потенциал. Кроме того, на собраниях и в прессе рабочие писатели жаловались на то, что им велят писать простым языком на повседневные темы, чтобы было понятно простым рабочим, требуют отказаться от усложненной, эмоциональной, революционной манеры письма, которую многие предпочитают [Львов-Рогачевский 1927b: 178][97]. На повестке дня стояли вопросы класса и власти. Даже в тех случаях, когда пролетарские писатели соглашались с тем, что их долг – простым языком обращаться к простым рабочим, они продолжали настаивать, что для них «важно сплочение пролетарской интеллигенции, вышедшей из недр рабочего класса, ибо в ней – залог пролетарской культуры»[98]. Постоянно повторялось, что рабочих лучше просвещают и вдохновляют те художники и писатели, которые сами вышли из рабочих и являются «своими» не только по идеологическим убеждениям, но и по жизнеощущению [Ляшко 1920а: 26]. Однако на повестке дня оставались и вопросы культурной истины и свободы. В то время как партийные лидеры настаивали на единственности культурной истины – хотя спорили между собой по поводу ее содержания, – многие рабочие писатели, по крайней мере неявно, сомневались в том, что может существовать, хотя бы в теории, всеобщая и монолитная культурная истина пролетариата. Весьма показательный факт: авторам, приглашенным на Первый всероссийский съезд пролетарских писателей в октябре 1920 года, был задан вопрос, какой литературной тенденции они сочувствуют или следуют, и только меньшинство ответило «пролетарской», «коммунистической» или «пролеткультовской». Ответы большинства различались в самом широком диапазоне: реалистическая, натуралистическая, импрессионистическая, футуристическая, сатирическая, рабочая, поэтическая, романтическая, художественная, лирическая, христианская, горьковская, суриковская. Некоторые подчеркнули, что они не следуют никакой тенденции, кроме собственной[99]. Отстаивание творческой свободы, лейтмотив дискуссий и писательской практики авторов из рабочего класса и, кажется, выражало потенциально опасные сомнения относительно растущих требований культурного единообразия.

Глава 2

Познание личности

Мир без нас стал бы пустыней, если бы не существовал мир внутри нас.

Уоллес Стивенс

В чем рабочий нуждается, чтобы «выстоять перед лицом силы, которая готова поглотить его»… так это познание себя, которое открывает ему возможность посвятить себя чему-то еще помимо эксплуатации, открытие себя, которое приходит окольным путем чужих тайн.

Жак Рансъер. Ночи труда

Я среди житейской прозы жил в мечтах, опьяненный поэзией и жаждой света.

Михаил Савин, 1909

В России между двумя революциями в центре внимания писателей из народа, как и многих их современников, находилась индивидуальность, и больше всего они интересовались исследованием и развитием собственной личности. Вопрос о природе индивидуальности, ее общественной роли и нравственном значении приобрел характер навязчивой идеи. Ключевые слова вроде «личность» и «человек» пронизывают тексты произведений рабочих писателей, служа основанием для моральной или политической аргументации. Л. Н. Клейнборт, изучавший предреволюционные настроения рабочего класса в России, обратил внимание на то, что в творчестве активных и способных к самовыражению рабочих преобладает «культ личности» или «культ человека» [Клейнборт 1913а: 32–44; Клейнборт 1913е: 178–185] К Это был подрывной, ниспровергающий, даже революционный дискурс, который в то же время сочетался с мотивами тревоги, отчуждения, самоуглубленности, пессимизмом и даже философским отчаянием.

Личность: ее представление в русской гражданской культуре

Вопреки распространенному стереотипу, что в политической культуре России нет места либеральным идеям модерна об автономной личности, обладающей естественными правами и самоценностью, в последние годы царского режима подобные идеи заполнили активизировавшийся гражданский дискурс. Рассуждения о личности, ее общественном и нравственном значении служили важным контекстом, на фоне которого рабочие также размышляли на эти темы и в который вносили свой вклад. С конца XVIII века, а особенно с середины XIX века, публичные дискуссии об этике и общественном устройстве, которые велись в журналах, газетах, книгах и различных кружках в России (как и в Западной Европе и часто с опорой на европейские источники), все более и более фокусировались на внутреннем мире, свободе и правах человека. Ключевым в этих размышлениях являлось слово «личность», обозначавшее не просто индивида или человеческую особь, но человека в аспекте его внутренней природы, неповторимости и тех свойств, которые делают индивида достойным уважения и свободы[100][101].

Особенно прочные корни подобные идеи пустили в среде российской интеллигенции, от либералов до марксистов, символом веры которых стало убеждение, что главная цель общественного переустройства – свобода и достоинство человеческого существа и она достигается устранением социальных, культурных и политических преград, сдерживающих полное развитие человеческой личности. Уже в конце XVIII века известные мыслители Н. И. Новиков и А. Н. Радищев, а также писатель-сентименталист Н. М. Карамзин способствовали возрастанию интереса к индивидуальности и тому нравственному значению, которое имеет признание человеческого достоинства и ценности личности. В середине XIX века подобные ценности приняли форму социальной, политической и культурной критики, которая распространялась все шире и перекликалась с европейскими интеллектуальными традициями, но сопровождалась характерно русским нравственным накалом. В XIX веке понятие «личность» являлось ядром философии западников, представленной либеральным и социалистическим направлениями. Такие влиятельные критики общественного устройства России, как В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Д. И. Писарев, Н. А. Добролюбов, Н. Г. Чернышевский, П. Л. Лавров, повторяли с неизменным пылом мнение, высказанное Белинским в начале 1840-х годов: человеческая личность – «мысль и дума века». Он писал: «Человеческая личность выше истории, выше общества, выше человечества», а также что «судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судеб всего мира»[102]. Вступая в спор с укоренившимся мнением, что Россия – восточная страна, русской национальной культуре присущ восточный коллективизм, общественная жизнь в России характеризуется пренебрежением к личности и ее жестоким подавлением, многие мыслители упорно и отчаянно настаивали на том, что личность превыше всего. Более того, возникла теория, что основным содержанием истории России со времени принятия ею христианства в X веке является освобождение и раскрытие человеческой индивидуальности, развитие «великого, святого значения» человеческой личности, осознание «своего бесконечного, безусловного достоинства», которое есть «необходимое условие всякого духовного развития народа»[103].

Хотя этот идеал личности был универсалистским в своих допущениях относительно человеческой природы и возможностей изменений, обусловленных разумом, он все же не был абсолютным. Российские философы-западники утверждали, что у них индивидуализм имеет общественную природу, то есть для них как для интеллигенции общественные интересы выше личных. Большинство известных мыслителей либерального и социалистического толка начиная с середины XIX века и до революции 1917 года разделяли убеждение Лаврова, «что личное достоинство поддерживается лишь путем поддержки достоинства всех солидарных с нами людей»[104]. Предложенное Лавровым понятие «критически мыслящей личности» – один из центральных конструктов русского радикализма – является воплощением подобного ориентированного на коллектив индивидуализма, а также проливает свет на природу активности субъекта. Как писал Писарев, «критически мыслящая личность» противопоставляет свою «оригинальность и самобытность» «заведенному порядку и вкусу толпы» [Писарев 1955,1:120]. Однако нравственное значение подобного самоутверждения, которое превращает критически мыслящую личность в субъекта истории, заключается в борьбе за социальные изменения, которые освободят всех. Социалисты подобно Герцену с осуждением относились к эгоистическому, «мещанскому» индивидуализму, распространенному в Западной Европе, и подчеркивали необходимость соблюдать баланс общественных и личных интересов при определении индивидуальной этической позиции. Некоторые авторы задавались вопросом, в какой степени достижима для индивида полная самореализация, а также рассматривали различные формы идеальной самореализации (в политической, художественной, духовной сферах) посредством самоотречения и соединения с другими людьми через любовь, долг, жертвенность [Offord 1998: 20]. В 1890-е годы и позже Николай Михайловский и другие авторы объединили эту традицию с набиравшими популярность в России идеями Ф. Ницше об автономной личности как моральной и священной, которая преодолевает рамки узкого индивидуализма[105]. В том же духе некоторые марксисты, особенно Луначарский и Богданов, исповедовали концепцию, которую Луначарский именовал «макропсихическим индивидуализмом», когда «пределы круга “мы” вмещают в себя “я”, “я” находится внутри круга» и свободный, исполненный энергии герой-революционер сражается не ради своей добычи, подобно зверю, а ради блага всего человечества[106]. Подобные концепции не укладывались строго в идеологические рамки, и такие выдающиеся авторы, как славянофил К. С. Аксаков и Ф. М. Достоевский, по своим политическим убеждениям склонявшиеся в правый национализм, страстно доказывали, что спасение лежит на пути включения личности в духовно-нравственное сообщество.

Подобные идеи являлись частью более широкого гражданского дискурса позднеимперской России, который отличался повышенным вниманием к собственной личности, обостренным самоанализом, признанием нравственного и общественного значения личности. В конце XIX века прогрессивные юристы и законотворцы под влиянием западноевропейской мысли стали по-новому интерпретировать традиционное понятие преступления (основная область, где вырабатывалась концепция субъектности), чтобы привести его в соответствие с либеральными принципами личного достоинства, автономии и ответственности субъекта. Сходным образом врачи, и прежде всего представители психологии и психиатрии, набиравших влияние, все чаще говорили о влечениях и инстинктах, о психологических травмах, пережитых индивидом, о проблемах, вызванных самоуничижением и потребностью в самооценке, о деформированной и здоровой личности, о необходимости как защищать внутреннее «я», так и управлять им, и ключевым понятием при этом, как правило, становилось понятие «личность». В других областях личность также выдвигалась на первый план. Педагоги уделяли все больше внимания развитию самооценки и воображения ребенка. Философы пытались понять и популяризовать, что есть субъект познания и действия. Театр, во многом благодаря усилиям К. С. Станиславского, обновлялся, движимый стремлением вывести на сцену актера, который более натурально передавал бы подлинные человеческие эмоции и характеры, используя для этого в качестве источника вдохновения свой внутренний опыт. И наконец, многие образованные люди в России увлеченно запечатлевали собственную жизнь в письмах, дневниках и мемуарах [Kline 1960: 606–625; Engelstein, Sandler 2000; Kelly, Shepherd 1998; Joravsky 1989; Clowes et al. 1991; Engelstein 1992; Wagner 1994; Paperno 1997].

В результате складывался противоречивый и подчас отражающий обеспокоенность дискурс. Одни упорно отстаивали автономию и моральную ценность отдельной личности, утверждали приоритет внутреннего над общественным и социальным. Другие возражали против научно-рационального подхода к человеку и предлагали искать подлинную правду о нем в его субъективности, в глубинах его внутреннего мира. Третьи открыто сомневались в возможности найти такую правду. Но, несмотря на разнобой мнений, наблюдалась всеобщая озабоченность проблематикой личности, и это самое важное. Все большее число писателей, журналистов, самых разных специалистов вслед за врачами интересовались деформированными личностями, иррациональными порывами, девиантным поведением, губительными страстями. В этих поисках, которые стимулировала глубокая социально-политическая неудовлетворенность, возросшая на волне революции 1905 года, либеральный тезис о достоинстве и правах человека приобретал отнюдь не прямолинейную трактовку. Огромное значение личности не подвергалось сомнению, но ее природа вызывала и сомнения, и споры.

Вряд ли даже наиболее грамотные рабочие разбирались в тонкостях дискуссий, которые велись в образованных кругах общества, однако в профсоюзной прессе, на съездах и в кружках та же проблематика обсуждалась более доступным языком и доходила до рабочих в адаптированном виде. Благодаря газетам, журналам, кинематографу, массовой литературе можно было познакомиться с историями, в которых затрагивались различные аспекты и модели современной личности. Этическая нагруженность этого нарратива была вполне очевидной. В частности, очерки, статьи и фельетоны в массовых журналах и ежедневных газетах часто касались таких социальных проблем, как хулиганство, проституция и самоубийства, при этом речь шла о человеческом достоинстве, правах личности, осознании собственного «я», уважении к личности. Там же регулярно встречалась критика условий, которые унижают, оскорбляют человека, причиняют ущерб личности[107]. Когда известный врач М. И. Покровская, занимавшаяся проблемами здравоохранения, в 1907 году критиковала российскую систему легальной проституции за «презрение к человеческому достоинству женщин» и требовала, чтобы мужчины и законодательство «признавали женщин за людей и уважали их», а не относились к ним как к «товару», она использовала фактически общеупотребительную, знакомую многим риторику – ту самую, которая обладала эффективностью именно благодаря тому, что составляла часть распространенного дискурса, посвященного человеческой личности и ее этической ценности [Покровская 1907: 226].

На тех читателей из простого народа, которые были более грамотными, большое влияние оказывала художественная литература. Известные всей России писатели Н. А. Некрасов, В. Г. Короленко, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, Л. Н. Андреев, А. П. Чехов, М. Горький предлагали различные трактовки личности как главной нравственной категории. Все эти авторы поместили индивида и его личность в центр своего внимания и сосредоточились, хоть и с разными целями, на развитии, страданиях, исканиях, занимавших их персонажей во внутренней и общественной жизни. Начиная с 1890-х годов отголоски ницшеанской идеализации гордого, ищущего, яркого и мятежного индивида можно встретить у самых разных писателей, в том числе у тех, которых читали в низших сословиях России, – прежде всего это Горький и Андреев[108]. Рассказы Горького, например, наполнены витальными, неуспокоенными, стремящимися к свободе персонажами: сверхчеловек из народа существует на периферии общества и ведет бродяжническую жизнь, бросает вызов общепринятой морали и авторитетам, презирает рабскую покорность массы[109]. В то же время многие известные поэты и прозаики, прежде всего так называемые декаденты К. Бальмонт, В. Брюсов, Ф. Сологуб, 3. Гиппиус, воспевали темную, эгоистическую сторону личности и служение себе. Сочетая эстетизм с аморализмом, они поклонялись и творческому началу в человеке, и его слишком человеческому эго или Id – при этом влияние Ницше и Фрейда было всем очевидно. В своих произведениях они исследовали темы человеческой чувственности, похоти, порочности, жестокости и другие иррациональные влечения и страсти, в сложных психологических и философских условиях воспринимая влияние европейских интеллектуальных и литературных тенденций, поддаваясь трагическому ощущению из-за упадка и разрушения существующих ценностей и устоев[110].

Весьма показательно, что рабочие писатели сами часто указывали на то, что русская интеллектуальная и литературная история принципиально сосредоточена на личности человека. Неизменно критикуя эгоцентризм декадентов, они полагали, что основное содержание всего корпуса русской литературы заключается в исследовании и оправдании человеческой личности. Николай Ляшко, один из наиболее известных рабочих авторов, утверждал, что вся классическая русская литература посвящена героической борьбе за «униженных и оскорбленных, за правду и достоинство личности»[111]. Иван Кубиков, наборщик, ставший литературным критиком и профсоюзным активистом и публиковавшийся в газете Петербургского профсоюза печатников в 1909 году, также считал, что важнейший урок, которому учит Гоголь в своих сочинениях, – «нужно не забывать свое человеческое достоинство» [Кубиков 1909: 9]. Кубиков полагал, что и Белинский по преимуществу учит «достоинству и общественной ценности человека», а также показывает, как общественное устройство России «мешает развитию личности»[112].

Рабочим, однако, не требовалось читать Гоголя или даже Горького, чтобы задуматься о достоинстве и ценности личности, как не требовалось читать Сологуба или Гиппиус, чтобы узнать о темных сторонах души. Популярные печатные издания постоянно рисовали перед своими читателями картины деградации и унижений, которым подвергается человек в России, а также примеры независимого поведения и нравственных побед. Как писала в 1903 году газета «Наборщик», «признание прав личности» – принцип, про который «мы читаем и делаем набор каждый день»[113]. Автор бестселлеров Анастасия Вербицкая, чей роман о внутреннем и сексуальном самопознании и самостоятельности «Ключи счастья» (1910–1913) был невероятно популярен в России перед Первой мировой войной, посвятила автобиографию, написанную в 1908 году, людям, которые, как и она, занимались «утверждением и ростом личности» [Вербицкая 1911: 6].Точно так же популярные повести о бандитах и авантюристах рисовали перед широкой аудиторией российских читателей яркие образы индивидуальностей, обладающих «уверенностью в себе и чувством превосходства», мятежных аутсайдеров, бросающих вызов властям и социальным нормам и ограничениям [Brooks 1985; Ferro, Fitzpatrick 1989: 71–81].

Даже если подвергнуть сомнению тезис о том, что коммерческие издатели и писатели всегда адекватно отражали популярные идеи, так как хотели, чтобы книги и газеты успешно продавались, – в конце концов, массовый читатель может пренебречь идейным посылом, если сочинение кажется ему достаточно увлекательным, так что заложенная в нем идеология не обязательно совпадает с действительными убеждениями читателя, – все-таки не вызывает сомнений то, что коммерческая литература знакомила простого читателя с упрощенной версией тех представлений (и опасений), связанных с личностью и индивидуальностью, которые занимали образованного читателя и писателя. Кроме того, эта тематика актуализировала и усиливала индивидуалистические настроения, которые и так присутствовали в культуре низших классов, несмотря на тезис о коллективистском менталитете русского народа. Подобные настроения ощущаются в образах героев-богатырей и изобретательных крестьян-трикстеров, которые во множестве встречаются в народном фольклоре, в историях о святых, пророках, юродивых, предсказателях, которые фигурируют в народных религиозных нарративах; ощущаются они и в религиозной идее о том, что искра Божья присутствует в каждом человеке. Важно отметить, что в процессе эволюции народной культуры интерес к индивидуальному началу и внутреннему миру человека возрастает. Повышенное внимание к личным нуждам человека в русских народных песнях можно назвать в числе подобных признаков развивающейся культуры индивидуализации [Rothstein 1994].

Конечно, не следует упрощенно подходить к оценке личности в русской народной культуре. Когда рабочие критики-социалисты Ляшко или Кубиков делали тенденциозный акцент на личности в русской культурной традиции, они очевидно продвигали одновременно тезис о человеческой индивидуальности, даже человеческом существовании, с целью понижения градуса повсеместной неопределенности и тревоги. Бульварная пресса и популярные кинофильмы 1905–1917 годов тиражировали декадентские репрезентации личности, которые создавались писателями Михаилом Арцыбашевым, Анастасией Вербицкой, Евдокией Нагродской, Михаилом Кузминым, Лидией Чарской, режиссером Евгением Бауэром, чувственно изображавшими тайные, обычно сексуальные страсти, стремление к личным, часто чувственным удовольствиям; и эти популярные произведения формировали соответствующий нарратив, затрагивая более или менее прямо внутренний мир личности, ее потребности, ее путь (подчас роковой) навстречу собственной идентичности и самореализации[114]. Аналогичным образом, в документальных репортажах коммерческой прессы, особенно бульварной, постоянно шла речь об иррациональных и необъяснимых человеческих поступках, о смертях, самоубийствах, отчаянии[115]. Если обратиться к сочинениям самих авторов из российского низшего класса, то в них обнаружится еще более сложная картина представлений о личности, свойственных массовой культуре.

Пролетарский «Культ человека»

Присущий модерности идеал личности как внутренней основы идентичности, достоинства и прав, признаваемых за всеми человеческими существами, занимал центральное место в дискурсе рабочих активистов в России рубежа XIX–XX веков. Историки труда в России отмечают, что рабочие требовали «вежливого обращения» и такого отношения к себе, которое соответствует их достоинству как личности[116]. Эти призывы «униженных и оскорбленных» часто представляли нечто большее, чем перечень требований. Они составляли ядро той этической позиции, исходя из которой многие рабочие оценивали все стороны общественной и политической жизни. Это этическое ядро заключалось в убеждении, что внутреннее «я» служит общей базой человеческой идентичности, а значит, и обоснованием равных естественных и моральных прав всех индивидов как человеческих существ. Не классовая принадлежность, а врожденное достоинство человека служило базовым принципом в рассуждениях об устройстве общества и в мечтах о справедливом обществе.

Размышления на эту тему заполняли сочинения рабочих в период между двумя революциями. Когда Л. Клейнборт накануне Первой мировой войны анализировал русскую трудовую печать последних лет, он обнаружил, что через нее красной нитью, приобретая характер навязчивой идеи, проходит вопрос о «чести и совести», об оскорблении и унижении личности, который сопровождается требованием видеть в рабочем «человека», а не раба, машину или животное. Подобные формулировки и рассуждения составляют неотъемлемую часть трудовой печати. В газетах публиковались сотни статей, очерков и писем рабочих (находя отклик и поддержку среди сотрудников «непролетарского» происхождения), авторы которых выражали возмущение тем, что к ним относятся как к «вьючным животным», «скотине», «машинам», даже как к «верблюдам»; тем, что работать им приходится в условиях, которые вынуждают продавать не только свой труд, но и свое человеческое достоинство; тем, что общество слепо к «человеческой личности» рабочего и не видит в нем «общечеловеческого достоинства»; а также тем, что высшие классы отказываются признавать «свободу и автономию человеческой личности» на том простом основании, что «человек есть человек» [Клейнборт 1913а: 26–29; Frank, Steinberg 1994: 168–184][117].

В прозе и особенно в поэзии рабочие писатели также разрабатывали перечисленные выше главные этические проблемы. Язык, которым выражались эти «голоса из души» (так стекольщик из провинции Егор Нечаев назвал стихотворение 1906 года об унижении достоинства рабочих), был полон ключевых понятий и образов соответствующего дискурса: «страданье», «унижение», «обида», «скорбь наболевшей души», «обезличение человека» как следствие невозможности действовать по своей воле; «злобное презрение» к «совести» рабочего человека; низведение рабочего до «словно автоматы»; необходимость понять, что «ведь люди мы, не звери, не скоты» и что «душа то у рабочего такая же, как у просвещенных владык мира» [Нечаев 1906; У истоков 1965: 88; Нечаев 1914; Официант 1912: 7; Клейнборт 1913е: 178; Чеченец 1911: 8–9][118]. Яркую иллюстрацию этих идей предложил рабочий-металлист Алексей Бибик в романе «К широкой дороге», опубликованном в левом журнале «Современный мир» в 1912 году, и это первый опубликованный роман, написанный рабочим. В ходе горячего спора с фабричным товарищем о гордости, зависти, достоинстве, искусстве, нравственности, сомнениях и смерти молодой рабочий Игнат Пастерняк, наделенный автобиографическими чертами, предается такой фантазии:

Слушай… вот в огромном зале, перед многими тысячами этих чванных людей, кто-то играет на рояли. Или на скрипке, все равно! Играет так вдохновенно, что все зачарованы его музыкой. Не шелохнутся. Потом шопот <sic>: кто это? Кто? И вот он поднялся, сбросил, – ну, плащ какой-нибудь, что ли, и стоит в простой, грязной блузе. Рабочий он! Или так еще: выставлена картина. Она такая, что, кто ни идет, невольно должен остановиться перед ней. И опять оказывается, что написал ее простой рабочий. Все были бы поражены, а он вошел бы и сказал: ага, вы думали, что под этой грязной блузой – пустота? Животность? Да какое же вы имели право думать так? Думать, что мы не умеем чувствовать и понимать красоту? Почему вообразили, что только вы – соль земли? Эх, и жалкие же вы, и не хочу я с вами оставаться! [Бибик 1914: 80].

Труд как экзистенциальная практика, обуславливающая социальный статус рабочих (а по мнению социалистов, детерминирующая рабочих во всех аспектах: политическом, нравственном, историческом), также постоянно упоминается в этих сочинениях. Признание того, что между трудом и личной идентичностью существует взаимосвязь, уходит корнями в Библию, где говорится, что труд – наказание человеку за грехопадение (хотя с моральной и духовной стороны Священное Писание труд ставит выше, чем богатство). Среди основных направлений современной философии социализм, особенно в его марксистском варианте, отличается тем, что помещает труд в центр всего круга идей, связанных с личностью, а также дает труду двойственную оценку. С одной стороны, труд рассматривается как необходимое условие для того, чтобы человек реализовал свой потенциал – разбудил «дремлющие способности», по выражению Маркса. Действительно, у человеческих существ принято друг друга различать, именовать и оценивать по вещам, которые они производят. Маркс отмечал, что человек видит собственное отражение в создаваемом предметном мире. С другой стороны, в Новое время труд выродился в систему производства, а продукт труда – в товар для продажи, производитель же отчужден от продукта своего труда, а значит, и от самого себя. Подобные условия, по мнению Маркса, умаляют рабочего до «частичного человека», низводят до уровня «придатка машины», лишают труд остатков привлекательности и превращают в ненавистную повинность[119]. В этой противоречивой сущности труда кроется корень страданий современного рабочего класса, а также причина его взрывоопасности.

В рассуждениях рабочих рассматриваемого периода также часто встречается амбивалентное отношение к труду. Как известно из автобиографий многих рабочих радикалов и в России, и в других странах, гордость за приобретенные навыки, а также за свой труд, который нужен обществу, могла у рабочих как повышать самооценку, так и заставлять их страдать от несправедливости [Zelnik 1976; Bonnell 1993; McDaniel 1988; Steinberg 1992]. В России рабочие писатели также понимали, что вклад труда в развитие личности потенциально важен. Когда труд в радость, жизнь хороша, писал Иван Кубиков, цитируя Горького. Труд, если он «нормальный», то «человек не закрепощен этим трудом», «труд облагораживает человека» и, как писал Г. Д. Деев-Хомяков-ский, «делает его именно человеком и гражданином», позволяя каждой отдельной личности расцветать. Подчеркивалось, что «честный труд» священен, что он питает, словно солнце, и даже подобен молитве[120]. Нередко труд рассматривался более отстраненно и абстрактно с точки зрения пользы, которую он приносит обществу, а не самой личности: рабочие создают материальные ценности, вносят вклад в «прогресс», символически труд соотносится с силой, отвагой, даже вечностью [Самобытник 1914; Крот 1915; Аксен-Ачкасов 1917].

Однако чаще всего рабочие писатели говорили о том, что труд наносит личности травму. Но это обличение труда носило двойственный/амбивалентный характер. Эти авторы пытались провести различие между трудом, каков он в теории (обогащает личность, служит источником ценностей и удовольствия), и трудом, каков он на практике: реальность не имеет ничего общего с воображаемой земледельческой идиллией, это «каторжный труд» на фабрике или в ремесленной мастерской, который не может являться «источником веселья и радости» [Квадрат 1909: 6]. Только «рабам» может нравиться такая работа, писал Александр Шляпников в рассказе о фабричном труде. Человек со свободной душой ненавидит такой труд и бежит от него [Шляпников 1914: 66–67]. Подчас эта основополагающая идея уходила в подтекст, а в тексте речь шла о более очевидных вещах: об опасностях и ненавистности труда. «Жизнь проклятая работа. / Мысль о счастье – жалкий бред» [Чеченец 1911: 8–9]. Большинство рабочих, утверждали эти писатели, ненавидят труд (следует помнить, что сами они стремились сменить физический труд на умственную творческую деятельность). В романе А. Бибика персонаж заявлял: «Вся наша жизнь – тяжелый труд». Со словами: «Э, к чорту труд» – он отправлялся в деревню, ближе к природе [Бибик 1913: 2]. Чего рабочие хотели больше всего? Шахтер и поэт Алексей Чижиков в 1914 году написал в газету большевиков «Правда», что рабочие хотят больше «свободного времени», чтобы употребить его с «продуктивной пользой, для своего умственного развития»[121]. Рабочие описывали свою трудовую жизнь как бесконечную «цепь страданий» [Додаев 1914:2]. Эмансипация для многих рабочих означала не более глубокое отождествление со своим трудом, но преодоление антигуманного низведения личности до трудящейся единицы.

Само, казалось бы, очевидное признание рабочего человеческим существом – иными словами, представление, что все люди наделены человеческим достоинством и неотъемлемыми правами, было воспринято в России и во всем современном мире как весьма дерзкая и взрывоопасная идея. Она подтолкнула к переоценке социальных структур и общественных отношений, прежде всего отношений господства – подчинения и несправедливого обмена. Особенно важную роль сыграло осознание того влияния, которое эти отношения оказывают на внутренний мир рабочих – на их личность. Самым существенным оказывалось не то, что это отношения неравенства, а то, что они «втаптывают в грязь» «чувство человеческого достоинства» рабочих[122]. Подобный дискурс приобрел особое влияние. Он снабжал рабочих инструментарием большой объяснительной силы, который позволял им рассматривать капиталистические общественные отношения и рассуждать о них не просто в терминах эксплуатации и неравноценного обмена, но в терминах «морального угнетения», говоря словами Ивана Кубикова [Кубиков 1910: 2].

Моральная поэтика страдания

Если ближайшая и непосредственная цель нашей жизни не есть страдание, то наше существование представляет самое бестолковое и нецелесообразное явление.

Артур Шопенгауэр

Кто живет без печали и гнева —

Тот не любит отчизны своей.

Николай Некрасов[123]

Тема страдания очень занимала умы рабочих писателей, поскольку она тесно связана с опытом становления личности – и с критическим отношением к нему. Страдание – и это следует подчеркнуть – производно интерпретации. Телесный ущерб, болезнь и смерть – первичные факты материального мира; страдание же является категорией, через которую человек воспринимает, оценивает и описывает эти факты, а также более трудноуловимые переживания: угнетение, обиду, предательство, неосуществленное желание. Следовательно, понятие страдания нестабильно и изменчиво. Что понимается под этим словом, зависит от конкретной культуры и эпохи[124]. В литературе, искусстве, философии, музыке (от священной литургии до песен рабов и рабочих) – везде предпринимаются попытки самыми разными способами описать страдание, объяснить и осмыслить его и, вооружившись дискурсом страдания, вступить в диалог с миром – а иногда и в спор с ним. При всей сложности и разнообразии дискурса страдания в нем есть один лейтмотив: понимание страдания почти всегда связано с понятием личности, с тем, каким нравственным и духовным содержанием наполняются различные концепции личности. Крайне важно, например, рассматривается ли физическое страдание – возьмем болезнь – как проявление «имманентной справедливости», как наказание за грехи или как следствие неблагоприятных социальных условий – и тогда, когда вопрос о нравственной вине экстернализуется. Более тонкий момент связан с тем, как страдание расценивается в эмоциональном, эстетическом и духовном плане: как доказательство стойкости воина, смирения святого или благородства угнетенного народа (применительно, например, к диаспорам африканцев или евреев); либо как ущербное состояние тела и духа, которого следует избегать и которое следует лечить (в соответствии с представлением о хорошей жизни как об отсутствии страданий, пусть и неполном); либо как путь к душевной глубине, красоте и мудрости, как школа жизни, из которой следует извлечь нравственные уроки и осмыслить их. Эти трактовки не являются взаимоисключающими. Печаль и страдание, как и слезы, могут иметь противоречивые и амбивалентные значения. Но всегда в центре будет находиться та или иная концепция личности.

В России страдание имеет отчетливые социальные формы на протяжении истории– такой подход можно назвать «социальнополитически обусловленной онтологией», если воспользоваться глубоким, но громоздким языком социологии [Shweder 1991:313]. Известно, что повседневная жизнь бедных слоев городского населения в России была тяжелой: перенаселенные антисанитарные жилища, вопиющее социальное и политическое неравенство, низкая заработная плата, вредные условия труда, неразвитое социальное страхование и ограничения в гражданских правах. Однако преобразование этих сырых фактов в нарратив страдания привносило в них дополнительный уровень смыслов и установок, не присутствующий в фактах как таковых. Когда писатели из низших классов интерпретировали свой жизненный опыт как страдание, они неизбежно обращались к тому, что могла предоставить окружающая их культурная и интеллектуальная среда. Писательская практика расширяла возможности выразить и применить возможные смыслы страдания – а также пространство для их преобразования и изобретения.

Обращаясь к культурному контексту, не следует избегать обобщений о роли дискурса страдания в русской культуре. Попытки доказать устойчивую и заложенную в русской культуре склонность к самоистязанию, самоуничижению, самопожертвованию – ко всему, что один автор назвал «душевным мазохизмом», грешат обилием клише и стереотипов, обобщениями на основе случайных фактов и смешением риторики, характерной для культуры эпохи, с непосредственным описанием фактов от первого лица [Leibovich 1995; Rancour-Laferriere 1995]. Даже если согласиться с тем, что в русской культуре существовал «культ страдания», то он принимал разные формы, видоизменялся и был противоречив (что характерно не только для России). Важно подчеркнуть, что в нем всегда содержалась противоположная душевному мазохизму идея возвышения личности, отрицающая разрушительный характер унижения. Православная церковь рассматривала страдание не просто как удел грешного человечества, но как возвышающий опыт взращивания добродетели через смирение, как уподобление Страстям Христовым и как путь возвышения, искупления и спасения.

Русская литература, особенно в середине XIX века, также потратила немало сил на исследование сложного психологического и нравственного смысла страдания. Даже краткий обзор типичных подходов к этой проблеме некоторых известных писателей, входивших в русский литературный канон к началу 1900-х годов, доказывает, что сложная поэтика страдания находилась в центре внимания писателей, а значит, была хорошо знакома читателям[125]. Литературоведы определяют поэзию Лермонтова как интроспективную и меланхоличную, с преобладанием мотивов печали, тоски, отчужденности от суетного и грешного человеческого мира; поэзию Ивана Никитина обычно характеризуют строками из его стихотворения «Портной» 1860 года как «песни унылые, песни печальные, песни постылые». «Скорбная интонация», с которой Некрасов описывал, проникаясь состраданием, сцены крестьянской жизни, с ее нищетой, горестями и смертями, в середине XIX века производила глубокое впечатление на современников, но после Некрасова, по мнению литературоведов, перенимается многими поэтами – подражателями Некрасова и становится привычной для читателя [Овсянико-Куликовский 1911а: 400]. Достоевский предпринимает исследование психологических и метафизических аспектов униженности, вины, жестокости, сумасшествия и смерти. Меланхолией и пессимистическими видениями зла и смерти переполнены сочинения символистов и декадентов рубежа веков; популярный писатель Леонид Андреев описывает в своих рассказах мучения, одиночество, обман, болезнь, кошмары, насилие, демонические сексуальные влечения, смерть. Народное творчество – менее барочное и менее подверженное влиянию европейского модернизма (хотя, безусловно, не представляющее, как многие полагают, замкнутую в себе самой неизменную традицию) – также снабжало рабочих богатым ассортиментом способов осмысления страдания: жития святых мучеников и страстотерпцев; непрерывающаяся традиция женских плачей, прежде всего ритуальных похоронных оплакиваний; «скорбные песни» рабочих, солдат, каторжников; большой корпус былин и сказаний о горе и горе-злосчастии[126].

Все эти (и многие другие) образы страдания и печали выражали и актуализировали самые разные смыслы, часто в сложной комбинации: романтическая одержимость страдающей личностью; сочувствие угнетенным, к которому примешиваются вина и покаяние; меланхолическая «философия отчаяния», которую современники порой считали типично русским проявлением[127]; высокая оценка возвышающей духовной роли страдания; метафизическая вера в искупление и спасение через страдание; переживание трагического как опыта, облагораживающего душу; нравственное негодование на унизительные социальные условия (горе как обида); познание и совершенствование личности как чувственного и нравственного вместилища страдания. Все эти трактовки страдания являлись элементами культурного ландшафта, в пределах которого рабочие писатели пытались осмыслить свой социальный и личный опыт, сформулировать свое понимание личности и выразить протест.

Когда грамотные рабочие в России описывали свою жизнь – обычно в эмоциональной поэтической форме, – они использовали в сочинениях богатый набор слов, выражающих личное страдание: «грусть», «печаль», «уныние», «горе», «скорбь», «мука», «мучение», «слезы», «боль» и чаще всего – «тоска». Самые первые литературные опыты простых горожан – «поэтов-самоучек из народа», которые были связаны с деятельностью московского Суриковского кружка и тому подобных литературных объединений представителей низов, – были посвящены почти исключительно тяготам жизни бедняков. Иван Суриков – приказчик, который часто подписывал свои стихи «крестьянин Иван Суриков», нарушая тем самым все общепринятые представления о границах социальной идентичности, – являлся наиболее влиятельной фигурой этого рода. Описывая мучительную жизнь крестьян и городской бедноты, он хотел выговорить свои печали и заботы, но его занимали не столько социальные вопросы, сколько экзистенциальные. Его стихи изобилуют описаниями упадка, смерти, похорон, могил и проникнуты настроениями печали, тревоги, отчаяния на фоне ностальгических воспоминаний о детстве и природе. Среди тех поэтов-самоучек, которых Суриков собрал в кружок и которых вдохновлял, подобные настроения поддерживались и даже усиливались: и внешний, и внутренний мир человека являлся как череда бесконечных печалей, горестей, мучений, бедствий и несчастий, отдохновение от которых можно обрести только в вере, в красоте природы и в смерти [Калмановский 1966][128].

Авторы, которых позже назвали первым поколением пролетарских поэтов – ибо, в отличие от суриковцев, они работали на промышленных предприятиях и писали о жизни городских рабочих, – в основном разделяли этот скорбный взгляд на жизнь. Среди них самые известные – московский ткач Филипп Шкулев, стекольщик из провинции Егор Нечаев, еврей-коммивояжер М. Розенфельд, металлист из Николаева Алексей Гмырев, московский приказчик Михаил Савин. Примечательно, что после того, как Савин стал активистом московского профсоюза булочников и кондитеров и сотрудником профсоюзного журнала, он оглядывался назад на свои ранние писания с чувством вины и сожаления из-за того, что не смог избавиться от «скучных и тоскливых мотивов» [Тюленев 1919: II][129]. Вряд ли подобные мотивы встречались только у него. Нечаев, например, начал писать молодым в 1880-е годы, когда работал стекольщиком, написал десятки стихов и рассказов, описывая физические и душевные страдания, которые пережил или наблюдал на фабрике: мучительная усталость, болезненная бледность рабочих, оскорбления и жестокие побои, бессонница и ночные кошмары, слезы, горечь, отчаяние, угроза смерти и смерть как избавление. Марксистский критик В. Л. Львов-Рогачевский слегка пренебрежительно охарактеризовал Нечаева как «типичного поэта-горемыку» [Львов-Рогачевский 1927b: 17].

Революция 1905 года, во время которой многие рабочие писатели приняли участие в забастовках, митингах, вступили в профсоюзы и политические организации и которая приобщила много новых рабочих к чтению и письму, привнесла более оптимистическую ноту в прозу и поэзию рабочих. Однако, несмотря на революцию, внимание к страдающей личности не ослабевало. Даже напротив, фигура страдающего рабочего стала популярна, как никогда, не только в годы политических репрессий и экономической рецессии с 1907-го до 1911-го, но и в годы революционного подъема. В стихах, рассказах, статьях с подчеркнутым критическим пафосом выводились картины разных видов страдания: несчастное и потерянное детство, как в «Моей песне» Е. Нечаева и в «Не приглядите картину» М. Чернышевой[130]; бессонные ночи, когда припоминаются лишь слезы и заботы[131]; неудовлетворенные сексуальные желания рабочих, приехавших из деревень, которым не хватает средств, чтобы перевезти жену в город (что опять же свидетельствует об интимном, личностном аспекте социального страдания)[132]; горе матери, которая видит, как ее дети голодают[133]; пьянство как способ «уничтожения ада на земле» [Деев-Хомяковский 1912:4–5]; побои, увечья на фабриках и смерть, которая часто случалась на рабочем месте[134]; даже природа – как правило, это сырая, ветреная, унылая осень – становится обрамлением для этой тяжелой жизни и перекликается с мрачными настроениями рабочих[135]; красота же пробуждающейся по весне природы не может пробиться в душу из-за «тоски, больно и горько / на душе истомленной моей»[136]. Прежде всего, в этих текстах постоянно говорилось, что «жизнь рабочих – цепь страданий / Река пота, море слез» [Додаев 1914: 2].

Тема увечий и травм, которые получают женщины, до 1917 года обсуждалась нечасто, но с особенным моральным пафосом. Образы женского страдания усложнили эту картину опыта рабочих. Страдания женщин рассматривались как вопиющее насилие, покушение не только на общечеловеческое достоинство, но и на особые качества, связанные с женским гендером, на природу женственности. Так, Г. Д. Деев-Хомяковский, лидер московского Суриковского кружка, утверждал, что «великий» дар женщины – «сила любви и добра» – подавляется из-за низкого общественного и юридического статуса женщин в России [Деев-Хомяковский 1916: 13][137]. Большую известность получило стихотворение Александра Поморского о жизни фабричных работниц. Поступая на фабрику, женщины менялись внешне: «…жертвы обреченные, бледные, усталые, грустью омраченные». Желая избавиться от изнурительного фабричного труда, они падали еще ниже, вынужденные «продать тело свое чистое» [Поморский 1913а: 9][138]. Сложился устойчивый и легко узнаваемый образ: проститутка как символ падшей невинности, оскверненной чистоты, который вырос из традиционного представления о женщинах как более слабых, но по природе более чистых созданиях, чем мужчины[139].

Однако гораздо чаще образы падших женщин использовались для иллюстрации страданий человеческой личности как таковой. Подобная идея нашла выражение в довольно сложном рассуждении Ивана Кубикова о том, что «сознательный рабочий», сочувствующий «человеческой личности» проститутки, может вступить в сексуальный контакт с ней, но никогда не сможет избавиться от чувства вины за это [Квадрат 1910: 3–4]. Этот вывод следовал из сожалений о том, что женщину рассматривают только как «половой аппарат»[140]. Женская тема отчетливо выражена в рассказе, опубликованном в 1914 году в сборнике пролетарских писателей. Рассказ назывался «Смерть Агаши», и речь в нем шла о девушке Агаше, которая приехала из деревни в город в поисках работы. Агаша оказалась отнюдь не хрупкой и наивной, успешно справлялась с суровой городской жизнью и грубыми нравами рабочего класса. Работая подавальщицей в чайной, она научилась оказывать сопротивление унизительным и оскорбительным приставаниям посетителей. Но когда ее изнасиловал хозяин чайной, этого поругания она не смогла снести и повесилась – таков был ее радикальный ответ на моральное (по сути, смертельное) оскорбление ее личности [Иванов 1914].

В профсоюзных изданиях росло число художественных произведений и статей, в которых мужчины-рабочие отстаивали достоинство женщины, ее «честь» и «моральное достоинство» как человеческого существа[141]. Наиболее громко о человеческой личности женщины заявили те немногие женские голоса, которые доносятся до нас из той эпохи. Швея и продавщица Мария Чернышева, которая публиковалась под псевдонимом Баба Мария, описывала трудности жизни рабочего класса и сосредоточилась почти исключительно на таких чувствах и переживаниях, как утрата, печаль, грусть [Чернышева 1910а: 2; Чернышева 1910b: 5]. Молодая женщина, работавшая в Санкт-Петербурге в швейной мастерской, написала письмо в профсоюзный журнал, в котором прямо связывала свой трудовой и женский опыт с общечеловеческим нравственным идеалом личности. Она говорила об «унижениях» и «оскорблениях», которым подвергали начальники и хозяева всех женщин, работавших в мастерской, и называла их «белыми рабынями» – так часто определяли женщин, принуждаемых к проституции. Она осуждала подобное отношение в словах, заимствованных из нравственного дискурса о личности: «…втаптывается в грязь чувства их человеческого достоинства» [Петрова 1916: 23][142]. В результате возникала неоднозначная ситуация. В мужских текстах более или менее явно подразумевалось, что личность, чьим достоинством и унижением так обеспокоены рабочие писатели, принадлежит мужчине. С одной стороны, протест против непризнания за личностью женщины равного с мужчиной достоинства имел целью напомнить мужчинам о том, что такое подлинный гуманизм по отношению к другому существу. Картины женского страдания служили своего рода напоминанием мужчинам о том, что их долг – охранять и защищать чистоту и невинность женщины. С другой стороны, столь же часто личность женщины рассматривалась вне гендерной принадлежности, а ее унижение – как унижение общечеловеческого начала в ней.

Среди множества страданий личности, изображаемых в произведениях рабочих писателей, наиболее важен для прояснения дискурса страдания образ смерти. В произведениях рабочих авторов преобладают описания преждевременной смерти. Нам показывают, как рабочие умирают от увечий, полученных на производстве, от голода и болезней, вызванных нищетой, прежде всего от туберкулеза (при этом грубость, принятая в больницах для бедных, куда они обращались за помощью, добавляла к страданиям физическим еще и нравственные), умирают молодыми, не успев пожить на свете[143]. И когда они умирают, как писал один поэт, от долгих страданий у них горлом идет черная кровь [Брусков 1912: 2–3]. Образ смерти также отличался неоднозначностью. Часто она рассматривалась как выход, избавление от страданий, освобождение и обретение покоя. И в стихах, и в рассказах постоянно встречаются упоминания о самоубийстве – явлении, о котором с ужасающей регулярностью сообщали газеты перед Первой мировой войной, а также звучат мольбы о том, чтобы смерть поскорее пришла и принесла с собой «забвение» и «покой»[144].

К проявлениям отчаяния присоединялись гнев и возмущение. Страдающая личность находилась в центре этого идейно-нравственного комплекса. Например, эпидемия самоубийств 1909–1910 годов среди рабочих-швейников объяснялась не нищетой и безработицей – условия труда были весьма неплохими, – но чувством, что жизнь превратилась в «большой, темный, пустой и холодный сарай», где нет ни души, которой можно было бы «рассказать свою обиду» [Сирый 1910: 3–4,8]. Описания смертей и самоубийств, особенно молодых людей, «с душой озлобленной разбитой» свидетельствовали о том, как глубоко ранена личность [Зайцев 1911а: 3; Зайцев 1911Ь: 4; Попов 1911а: 11;Маширов 1939: 25][145]. Смерть (и как дискурсивный символ, и как материальный факт) категорически отрицала право рабочего «жить по-человечески»[146].

Как можно заметить, дискурс страдания являлся неоднозначным и содержал противоречивые смыслы. Марксистские и советские литературоведы усматривали в пролетарской одержимости страдающей личностью прежде всего стоическую пассивность и фатализм, свойственные крестьянской традиции. Во многом они были правы. Подобно традиционным похоронным песням крестьян – плачам, – эти стихи и рассказы выполняли катарсическую функцию, позволяли и авторам, и читателям справиться с трудностями путем проговаривания их. Кроме того, нет сомнения, что писатели из простого народа находились под влиянием хорошо известных им христианских учений о неизбежности человеческих страданий в этом грешном мире. Как сетовал Михаил Савин, слишком долго рабочие видели причину своих несчастий в судьбе, а не в «купецком кулаке» [Савин 1906d: 13][147]. Развив эти соображения с позиции идеологии, советские литературоведы стали утверждать, что культ страдания не может быть истинно «пролетарским». Определяя пролетарское мировоззрение скорее идеологически – как выражающее определенное видение жизни, в котором присутствует отвага, оптимизм, коллективизм и установка на активные действия, – чем социологически – как мировоззрение реальных рабочих, – эти критики могли с большей легкостью объявить мрачную эстетику страдания нетипичной для пролетариата и вывести ее за рамки «пролетарского» канона или по крайней мере отнести пессимистические мысли и настроения к ранней стадии становления сознательного рабочего класса. Сосредоточенность на страдании, рассуждали марксисты, это черта, характерная либо для рабочего класса до революции 1905 года, после которой он пробудился, либо для рабочих, имевших крестьянское происхождение. Если тема страдания выходила за указанные рамки – а она, безусловно, выходила, – то рассматривалась как признак «ложного сознания», как заблуждение[148]. Эти политические манипуляции с формулировкой пролетарского мировоззрения в какой-то мере продиктованы идеологическим стереотипом о том, каким должно быть классовое самосознание. Гораздо хуже то, что подобные манипуляции свидетельствуют о полной слепоте по отношению к мыслям и настроениям рабочих во всей их сложности, в том числе к тому вниманию, которое рабочие уделяли личным страданиям, и к тому значению, которое им придавали.

Выраженная в слове скорбь может обладать протестной, трансгрессивной и вдохновляющей силой. Разумеется, то же самое можно сказать о более широкой культурной традиции: даже в русских народных плачах сочетались разные мотивы – от несогласия до смирения перед судьбой [Frank, Steinberg 1994:24]. Иногда фатализм приобретал ярко выраженный характер (что могло при достаточной бдительности цензора послужить причиной запрета публикации). Например, в стихотворении Нечаева «На работу» (написанном в 1881 году, но разрешенном к публикации только в 1919 году) молодой рабочий пытается убедить товарища, который предлагает совершить коллективное самоубийство, что такие мысли внушает дьявол, и напоминает ему христианскую заповедь: «За грехи отцов до смерти / Нам страданья суждены», в ответ на что слышит горькую отповедь: все это «сказки», поповский обман[149]. Такой же вывод напрашивается из рассказа М. Захарова (1911) о бездомном, которого возмущают «слова знаменитого философа» о том, что «жизнь – беспрерывный ряд страданий», что «жизнь есть – тяжелый долг» [Захаров 1911: 5]. Конечно, отказ от подобных утешений не помогал примириться со страданиями: самоубийства ведь были не просто поэтическим образом, о чем свидетельствуют газеты тех лет. В то же самое время в религиозных поучениях говорилось не только о неизбежности страданий и пассивном приятии своей судьбы. В христианской традиции страдание получало положительную оценку как подражание страстям Христа и святых мучеников, сулило надежду на искупление, обещанное Христом. В России эти традиции осложнялись влиянием другой распространенной культурной тенденции – существованием «гражданской» поэзии и журналистики, проникнутых сочувствием к страданиям народа и критикой общества. Поэтам и журналистам вторили народные песни, которые будили жалость (и жалость к себе) как орудие критики. Более того, писатели из низших классов трансформировали эту традицию, превратившись из безмолвных объектов попечения и заботы в говорящих субъектов, которые сами высказываются, в активных граждан и участников дискурса.

Следует иметь в виду, что почти все эти тексты предназначались для публикации в массовых газетах и журналах для простых читателей из народа и создавались в расчете на них. В глазах правительственной цензуры обычная хроника страданий бедных и эксплуатируемых классов сама по себе содержала скрытый вызов властям и протест. Отсюда понятно, почему многие рабочие авторы явно гордились тем, что «воспевают страдания», и видели свой долг в том, чтобы свидетельствовать о несправедливостях и неравенстве, напоминать о достоинстве простого человека. Е. Нечаев писал в 1906 году: «Нет, веселых напевов не жди от меня, / Друг, не в силах утешить тебя. / Научился я петь в пору грозного дня, / И умом, и душою скорбя» [Нечаев 1965: 89]. Ему вторили А. Поморский: «Я певец рабочих масс / Незавидная песнь моя! / Не цветы пою, не солнце – / Воспеваю сумрак я!» [Поморский 1913с: 4] и П. Зайцев: «Пусть другие веселятся / Пусть стаканами звенят! / <…> / Не способны мы к веселью / Слов нам нежных не сказать / Мы умеем лишь работать / Да безропотно страдать» [Зайцев 1911а: 2].

Интеллектуальным ядром нравственного негодования, выраженного в этих текстах, являлась личность, ее этическая ценность или, говоря точнее, конкретное представление о личности как о вместилище эмоций, творческого духа, духовной высоты, индивидуального достоинства и, следовательно, как о главной моральной мере всех вещей. Рабочие авторы, судя по всему, усматривали в страданиях не только доказательство тяжкой доли простого человека, но и доказательство наличия у него души, отчего тяжкая доля воспринимается им как психологическая травма и моральная несправедливость. Учитывать личность – значит признавать за ней онтологическую и этическую значимость, принимать ее за точку отсчета при понимании и оценке мира. Вот почему рабочие авторы так много внимания уделяли личности, ее общественному и духовному становлению. Весьма примечательно, что Сергей Обрадович написал первую автобиографию в возрасте 16 лет, а начал задумываться о подобном акте саморефлексии и запечатления себя, когда едва научился грамоте[150]. Как уже было отмечено, чтобы говорить о страданиях, необходимо «вступить в контакт с внутренним незнакомцем»[151]и напомнить себе и читателям о великом зле тех условий, которые калечат личность. Другими словами, описание ежедневных тягот жизни низших классов, написанное языком травмированной личности, помогало рабочим авторам конструировать ярко выраженную и востребованную моральную идентичность. Страдания, с одной стороны, являлись характеристикой важнейшего жизненного опыта, присущего рабочим и беднякам, и показателем того, что у них имеется душа, а с другой стороны, обличали нищету и эксплуатацию как зло, причиняемое личности и, следовательно, попирающее всеобщую справедливость.

В некотором смысле советские литературоведы были правы, и революция 1905 года стала поворотным пунктом – но не потому, что на смену образам страдания пришел мифический оптимизм «пролетариата», а потому, что образы страдания стали использоваться более явно и регулярно для того, чтобы осудить эксплуататорские условия и систему социальных отношений угнетения. Однако довольно бесперспективно считать обращение к этим образам проявлением возросшего «классового сознания», критикой социального неравенства при капитализме и осуществлением прогрессивной исторической миссии рабочего класса. Большинство из этих писателей, несомненно, считали себя носителями классового сознания, а под классовым сознанием понимали критику капиталистической эксплуатации рабочего класса. Но для целей нашего исследования подобная классовая идентификация является поверхностной и малосодержательной: она не передает в полной мере масштаб и глубину их критики. Их критика опиралась на идею морального права (универсальную категорию суждения) гораздо больше, чем на концепцию классовой структуры общества (относительную и историческую категорию). И ядром этой моральной критики являлось понятие личности. Социальный гнев, пусть он и стал более выраженным после 1905 года, по-прежнему выстраивался вокруг той же центральной идеи: душевные страдания, моральный ущерб, причиняемый внутренней жизни индивида. Хотя вместе с рабочими страдали и другие беднейшие сословия (что признавалось), однако подавление личности находилось в центре размышлений о природе социального угнетения и неравенства именно у рабочих писателей и воспринималось ими как невыносимая несправедливость. По той же причине подобное представление подогревало моральный гнев, эмоционально более заразительный и риторически более убедительный, чем рассуждения об историческом развитии капиталистических классовых отношений или об извлечении прибавочной стоимости.

Однако нельзя недооценивать и роль класса в этом дискурсе. Рабочим-активистам удавалось осмыслить собственную жизнь и жизнь товарищей, дать публичное описание переживаниям, обидам, мечтам, они использовали различные понятия, метафоры и образы, которые сумели усвоить, включая этическую концепцию человеческой личности. Парадоксальным образом универсальный идеал индивидуальной личности, пропущенный через призму их собственной жизни и жизни других рабочих, способствовал также формированию классовой идентичности и обязывал к действиям во имя класса. Обостренное самосознание и чувство собственного достоинства побуждали рабочих глубже ощущать классовое угнетение. В самом деле, познание личности может играть важную роль в познании класса. Для обретения классового сознания рабочим не требовалось, чтобы им кто-то рассказывал об их бедности и эксплуатации. Все это они и так знали. Все, что рабочим требовалось, как Жак Рансьер выразился по поводу Франции XIX века, это «знание себя», открытие себя как «существа, предназначенного не только для эксплуатации, но и для чего-то сверх того» [Ranciere 1989: 20].

Культура и личность

Моральный гнев, вызванный этими взглядами на личность, не исчерпывался критикой социального неравенства и угнетения – он был направлен против слабой или испорченной личности индивидов. Подобно тому как судьба личности находилась в центре внимания рабочих писателей, когда они критиковали современное общество, судьба личности волновала их больше всего и тогда, когда они предлагали решения, чтобы положить конец страданиям народа. Культурная критика выходила за рамки рассуждений о социальном неравенстве и даже за победы над капитализмом. Она выходила и за рамки представления об унижении личности рабочего «обществом», доходя до признания того, что рабочие сами не способны видеть, уважать и культивировать в себе личность и автономную волю. Центральное место в этой проблематике занимала культура как путь к открытию в себе личности и взращивания ее воли.

Подобно многим образованным русским людям того времени, рабочие авторы были одержимы идеей культуры как общечеловеческого нравственного идеала и высшей цели. Касательно того, что входит в понятие культуры, существовало практически полное единодушие: культурный релятивизм был чужд их мышлению, а нарушение культурных норм вызывало горячий протест. О том, какое содержание они вкладывали в понятие «культура», можно судить по тем явлениям, которые возмущали их как посягательство на культуру. Негодование вызывало многое: «кретинизм» бульварной прессы, помешанной на скандалах, преступлениях, изнасилованиях, убийствах и самоубийствах; пошлая бессмысленность кинематографа; растущая популярность скачек, автогонок и других развлечений; современное «эпикурейство» богатых, напоминающее времена Древнего Рима, «сытая, извращенная и развращенная» элита которого низвела идеалы природы и красоты до «животного и телесного» уровня; распространение «порнографической» литературы; «половое хулиганство» массовой литературы, которая проповедовала сексуальную невоздержанность как способ самовыражения и удовольствия[152].

Хотя в этой критике нарушений норм общепринятой морали и культурных устоев слышатся отголоски викторианского идеала «респектабельности», главенствующую роль тут играло представление о внутреннем содержании личности. Как и в случае других проявлений риторики респектабельности, на кону стояло не поверхностное усвоение внешних манер, а развитие того, что можно назвать культурной личностью, – созревание внутреннего «я» в процессе усвоения высоких культурных ценностей. Потакание своим прихотям и слабостям, погоня за развлечениями осуждались как ложные ценности. Подобно многим образованным либералам и радикальным критикам общества, большинство писателей из народа осуждали себялюбие, эгоизм, потворство своим слабостям, которые наблюдались в повседневной жизни, а также в части произведений современной литературы. Их идеалом являлось человеческое существо, во всем превосходящее заурядную личность. Михаил Сивачев, например, открыто вдохновлялся идеями Ницше – в первых же строках своего сочинения «На суд читателя» он цитирует учение Ницше о сверхчеловеке и преодолении себя и осуждает чистое, образованное общество, где царит индивидуализм с фальшивым и упадническим культом личности. В этом духе Сивачев критикует распространенное стремление к удовлетворению «индивидуальных желаний и потребностей», которое привело общество, вместо подлинного самопознания, способного поднять человека до уровня «настоящего человека», только к «атрофии души человека». Для Сивачева суть современной жизни заключается в следующем:

Главная ценность современной культуры в том, что она культивирует инстинкты только низменного порядка – инстинкты только своего «я». Инстинкты повыше – это ей не по плечу Зато и пожинает обильные плоды: свиней в жизни не оберешься. Мало у человечества остается ценностей о вечности [Сивачев 1910: 1-14; Сивачев 1911: 197].

Эта едкая критика была адресована не только и даже не столько образованному классу[153].

Рабочие писатели подвергали постоянной критике большинство представителей низших классов России за слабость, неразвитость, деградацию личности и вину за это возлагали, по крайней мере частично, на самих представителей низших классов. Поток критики обрушивался на такие пороки, как пьянство, сквернословие, жестокость, примитивные культурные запросы. Очевидно, что подобная критика повторяла «культурническую» позицию образованной элиты, озабоченной угрожающей отсталостью народа (см. [Frank, Steinberg 1994: 74-107; Brooks 1985: chap. 9]). Различие, пусть не абсолютное, но весьма характерное, заключалось в том, что, когда рабочие критики массовой культуры требовали от других рабочих, чтобы те повышали свой культурный уровень и взращивали свою личность и волю, имелась в виду не социальная интеграция трудящихся классов, а повышение их независимости и готовности к протесту. Иными словами, цель заключалась в том, чтобы сделать рабочих людей не менее, а более опасными для общества, построенного на социальном неравенстве.

В очерках, фельетонах, сатирических заметках и других текстах – как в профсоюзной печати марксистского толка, так и в более массовых изданиях «писателей из народа» – их авторы старались отвадить своих собратьев по классу от образа жизни и образа мыслей, которые ведут к деградации личности и ослаблению воли. Список пороков длинен: пьянство, воровство, суеверия, нетерпимость, дебоширство, грубые забавы, сексуальные домогательства, проституция, нечестность, лень. Русский язык богат словами, описывающими моральный облик человека: «пошлость», «нравственное падение», «разнузданность», «разврат», «подлость», «нечестность», «дурные инстинкты», «скандалы», «дебоширство», «пакости».

Пьянство упоминалось особенно часто и обычно бичевалось как проявление слабости воли и как поведение, которое «обезличивает образ человека», ведет к безнравственности и моральному разложению[154]. Но пьянство являлось лишь наиболее очевидным грехом, только одним штрихом в общей картине, описывающей низкий культурный уровень простых людей. Михаил Логинов, редактор «народных» журналов, регулярно писал о «мраке и хаосе», которые он наблюдал в жизни простых людей: падение морали, разрушение семьи, трата времени и денег в кабаках и кафешантанах, бесчеловечные преступления, жестокость, невежество, суеверия, фатализм[155]. Он с отвращением описывал, к примеру, «тружеников», отдыхавших на берегу Волги под Москвой летними вечерами: «грубая ругань, драки и побоища», «пьянство, разбой и разврат»[156]. Печатник Иван Кубиков аналогичным образом обличал «тракторную цивилизацию», которая затягивает городских рабочих, и сожалел, как и прочие, о том, что рабочие втягиваются в низменные развлечения, которые предлагают кинотеатры, балаганы, граммофоны[157]. Автор, работающий официантом и подписывавшийся инициалами И. Щ-в, сетовал, что его приятели тратят свободное время с «дурачествами» и деградируют: «как только собралось несколько товарищей, сейчас же начинаются глупые остроты, порнографические словечки, карты, пьянство и другие пакости»[158].

В сотнях статей, рассказов и стихов авторы из народа писали о «диких нравах» и грубых вкусах людей из низших сословий России, о «тлетворностях, которые разлагают нравственное и физическое состояние» рабочих, о внушающей тревогу «индифференции» к «самосовершенствованию», о суеверности и шовинизме, особенно антисемитизме[159]. Шахтер-большевик и поэт Алексей Чижиков писал, что большая часть «рабочего люда» только начинает просыпаться от «продолжительного и тяжелого кошмарного сна»[160]. Другие были не столь уверены в этом и писали с неприкрытым презрением об «отсталых» рабочих, которым, судя по всему, безразлично, что они живут «жизнью животных»[161]. Много писалось о низкопробных литературных вкусах народа, особенно об отрицательном влиянии на «нервы» и мораль бульварного чтива наподобие «Газеты-копейки». Опасались, что длительное чтение таких газет может вызывать у читателей привыкание к «запаху скандала и дебоширства», и они утрачивают природный «вкус к всему чистому, ясному»[162]. Алексей Бибик придал этим впечатлениям и опасениям литературную форму: в своем романе он рассказал о детстве в народной среде и изобразил, как пьяный отец философствует о терпении и смирении, пьяная мать не обращает внимания на плач голодного ребенка, а вокруг смешались звуки рыданий, проклятий, ругани и собачьего лая [Бибик 1914: 23–28][163].

Эти авторы усматривали неразвитость и распад в самой глубине личности большей части рабочих. В статье, опубликованной в 1908 году в газете Санкт-Петербургского профсоюза металлистов, мрачно описывалась парадоксальная ситуация: как раз тогда, когда отношение хозяев к рабочими доходит до самых «грубых и бесчеловечных форм», рабочие демонстрируют «измельчание пролетарской мысли и проявление низменных инстинктов»[164]. Годом позже Алексей Гастев довольно резко, но точно охарактеризовал рабочую среду как «царство бессознательного… царство беспросветной тоски, непроницаемого безверия, застоявшейся инертности» [Зорин 1909: 11]. В 1910 году председатель профсоюза металлистов, рабочий Федор Булкин, безжалостно обвинил рабочих в «нравственной халатности», «нечестности», увлечении низкопробной литературой – «пинкертоновщиной» – и вообще «расцветании дурных инстинктов»» [Булкин 1910: 7–8]. Печатник Иван Кубиков также сокрушался о том, что среди рабочих сплошь и рядом встречается «бездна самодовольной пошлости и равнодушия», а также «обывательское прозябание» [Квадрат 1910а: 6].

При этом важно правильно оценивать градус риторики подобных обвинений. Эти рабочие авторы, безусловно, знали, а историки подтвердили многочисленными документами[165], что количество грамотных, культурных, социально сознательных рабочих в России в рассматриваемый период увеличилось по сравнению с прошлым: в профсоюзах, рабочих клубах, религиозных кружках и других объединениях, где имелись культурнообразовательные программы для рабочих, их насчитывались сотни. Поэтому ни обличительные выступления интеллигентов-культуртрегеров, религиозных проповедников, активистов обществ трезвости, ни свидетельства рабочей интеллигенции не следует принимать за констатацию подлинного состояния рабочего класса. И те и другие следовали определенным риторическим образцам, хотя эти образцы у них отличались, как и логика обличения.

Булкин, как положено марксисту, обвинял общество, особенно самодержавное государство, в «обезличении» рабочих [Булкин 1910: 7–8]. Другие авторы сетовали, что рабочих специально отлучают от настоящей «культуры» – не подпускают к серьезным театрам, пристойным развлечениям, умным книгам[166]. Но большинство из этих авторов вместе с тем утверждали, что рабочие, и особенно рабочие лидеры, должны взять на себя ответственность за подобные явления. Такова была позиция Булкина. Аналогичным образом печатник Август Тене, хорошо известный своими публикациями в профсоюзных газетах и многолетним руководством в Санкт-Петербургском профсоюзе печатников, полагал, что пьянство нельзя считать продуктом одних только социальных условий: «Пьянство – болезнь воли, воля зависит от разума. Нужно просвещать разум. Раз дело в культуре»[167]. И можно добавить – ибо это подразумевается, – что это дело в личности.

Пьянство, недисциплинированность, грубость манер, невежество, отсутствие общей культуры осуждались, помимо прочего, как препятствия для коллективной борьбы, которые превращают рабочих в пассивную, апатичную, неорганизованную массу, не способную постоять за свои интересы[168]. Определенное внимание уделялось некоторым «моральным» дефектам, которые подрывают классовую солидарность и боевитость: заискивание и пресмыкательство перед хозяевами, воровство у других рабочих, продажа рабочих мест безработным, драки и побои, переработка и штрейкбрехерство [Булкин 1910: 7–8; Кубиков 1910а: 3–4; Клейнборт 1913а: 35–38]. Глядя в более долгосрочной перспективе, но также с практической точки зрения, некоторые рабочие авторы, как, например, Иван Кубиков в 1909 году, когда он был председателем Санкт-Петербургского профсоюза печатников, настаивали на том, что рабочие должны культурно и морально готовить себя к будущей исторической роли. Цитируя слова Фердинанда Лассаля о том, что рабочие являются «тем камнем, на котором созидается церковь будущего», Кубиков заявлял, что этот фундамент должен быть прочным и отшлифованным. Точнее, Кубиков утверждал вслед за многими активистами, что «классовое сознание» рабочих тесно связано с их «культурным сознанием»: каждая лекция на научную тему и каждая прочитанная книга классической литературы помогают рабочим в «понимании существующего положения вещей» [Кубиков 1909][169].

Важно отметить, что в этих рассуждениях коллективный аспект ставится в зависимость от индивидуального. Индивидуальное развитие – необходимое условие успешной классовой борьбы. Иногда аргументация приобретала по преимуществу индивидуалистический характер. Как заметил один из авторов, рабочим нужно самим «заботиться и о своем нравственном и интеллектуальном состоянии»: ведь для того, чтобы решить свои проблемы, мы можем рассчитывать только «на свои индивидуальные способности» [Ближний 1912: 3]. Даже если упор делался на классовую борьбу, логическим центром рассуждений оставался индивидуальный аспект. Подобно тому как личная культура рассматривалась как средство классовой борьбы, так и классовая борьба рассматривалась как средство развития личности, освобождения внутреннего «я» рабочего человека и построения общества, где, как часто повторялось, люди смогут «жить по-человечески». Нравственная и культурная отсталость осуждалась не только как проявление социального угнетения или практическая помеха для классовой борьбы, но и как самостоятельное зло, ибо она наносит ущерб личности индивида.

Чужие

Тайная рана, часто неведомая самому человеку, побуждает чужого к странствию…Он приверженец одиночества, даже в гуще толпы, потому что он предан тени: завораживающей тайне… недостижимой цели.

Юлия Кристева. Чужие самим себе

Как это ни парадоксально, но движущей силой, побуждавшей большинство рабочих авторов проявлять социальную активность, являлось глубинное ощущение того, что в своей собственной среде они чужие – Другие и посторонние. Осознание чуждости пронизывало как их личное самоощущение, так и практики взятого на себя проговаривания чувств и настроений народных масс. В воспоминаниях этих писателей часто идет речь об отстраненности от повседневной жизни с ее грубостью, о поисках правды и смысла в уединенном чтении, в размышлениях и прогулках. Михаил Савин в 1909 году писал, что всю свою молодость ощущал себя чужим «среди суровой прозы» повседневной жизни и предпочитал «жить в мечтах, опьяненный поэзией и жаждой света» [Тюленев 1919: 11]. Нам известно, что многие рабочие писатели выбирали участь странников и скитальцев в буквальном смысле: одни пускались в религиозное паломничество, другие «передвижничали» и «бродяжничали» по стране (в поисках счастья или правды, как признавались позже), некоторые даже добрались до Европы[170]. Странствия и скитания входят в русскую культурную традицию: бродячие крестьяне и работники, художники («передвижники», писатели-скитальцы наподобие Горького или Толстого), странники, проповедники, юродивые, паломники, а также персонажи массовой литературы и народных сказок, выполняющие задание герои, обаятельные разбойники, святые и бродяги.

В жизни и произведениях рабочих писателей странствия наделялись особым значением и пафосом. Пролетарские авторы без конца разрабатывали тему культурной, психологической и моральной изоляции. Чувствуя себя глубинно чужими, они имели склонность культивировать свою отчужденность, которая граничила со своеобразной культурной и моральной тошнотой. Как мы видели, рабочая пресса изобиловала сочинениями рабочих, которые выражали презрение к типичным представителям низших классов России. Многие открыто высказывались о том, сколь тяжелое влияние оказывает на их личность обитание в подобной среде. Как писал Иван Кубиков, «мыслящие рабочие» вынуждены постоянно «защищать свой внутренней мир от плевков» – то ли хозяев, то ли других рабочих. Соседство культурно неразвитых рабочих опаснее всего, потому что при этом увеличивается вероятность, что «мыслящего рабочего» затянет обратно разлагающая пошлая среда. Как бы то ни было, моральное разложение товарищей более всего беспокоило «мыслящих рабочих». Комментируя свежий рассказ Горького «Хозяин. Страницы автобиографии»[171], Кубиков отмечал, «как хорошо обрисовано Горьким чувство одиночества» мыслящего рабочего «среди серой и отсталой массы». Глядя на то, «в какой грязи варятся души человеческие», Кубиков чувствует себя «чужим зверем среди этих людей»[172].

Через поэтическое и прозаическое творчество рабочих авторов – в котором преобладал, безусловно, автобиографический элемент – красной нитью проходит тема пробуждающегося и чувствительного индивида, чуждого окружающим его обычным, темным людям. Рабочие авторы являлись, выражаясь языком того времени, «культурными одиночками» [Деев-Хомяковский 1915b: 10–11] и порой даже брали псевдонимы, которые передавали соответствующий смысл: у Гастева – Одинокий, у Маширова – Самобытник, у Соловьева – Нелюдим. Говоря языком автобиографических заметок Савина, рабочие авторы разрабатывали тему мятущейся «поэтической» личности, противостоящей «прозаической» трясине повседневной жизни. В одной художественно обработанной истории жизни чувствительного, имеющего высокие устремления и одинокого молодого рабочего описывалось его отвращение к «окружавшей с детства малокультурной и малограмотной среды». Повзрослев, он вынужденно «держался особняком от сотоварищей по профессии», в которых замечал множество пороков. Подобная жизненная позиция давалась нелегко. Когда он отказался участвовать вместе с приятелями в ограблении магазина, те подвергли его травле[173]. Другой автор описывал, как рабочие издевались над одним из них за то, что тот увлечен чтением. Его отталкивали «побои, ругань, упреки товарищей», а те в ответ прозвали его Фарисеем [Деев-Хомяковский 1915а: 7–8]. Подобные конфликты стали общим местом в произведениях, написанных рабочими интеллигентами и о рабочих интеллигентах, и отражали болезненную правду жизни. В то же время рабочие авторы порой сообщали о более трагическом финале попыток вновь встроиться в свою среду, когда рабочий начинал пить, буянить (и, возможно, бить жену), бросал читать книги, искать правду и отказывался от новых привычек, делавших его чужим. Например, один такой рабочий, который ненадолго вернулся в свою среду, в конце концов бросился под поезд [Семенов 1911: 2][174]. Иногда подобное отчуждение от рабочей среды приводило к еще более болезненной утрате собственной социальной идентичности. Алексей Чижиков писал в 1914 году о «душе рабочего», которая не отличается от души царя или принца, но «заключена в грубую рабочую кожу»[175].

Что стоит за этими историями отчуждения? Для некоторых рабочих авторов образ чувствительного простолюдина-изгоя являлся продолжением неоромантического культа впечатлительности, развитием образа страдающей личности вплоть до стадии «изысканно депрессивного» чужого. Юлия Кристева, которой принадлежит это выражение, дала очень выразительное описание чужого (хотя прежде всего она имела в виду иностранца в буквальном смысле) – это гордый, но страдающий аутсайдер, который склонен пестовать «драгоценную возвышенную боль», испытывать удовольствие от личной травмы [Kristeva 1991: 5, 10, 21,29,38,135–136]. Аналогичное амбивалентное сочетание боли и удовольствия можно встретить в стихах, которые печатались в журналах, издававшихся «писателями из народа» и для «писателей из народа», – подобные стихи носили характерные названия: «Настроение», «Одиночество». Весьма показательно стихотворение «Одиночество», написанное в 1912 году Сергеем Ганьшиным и помещенное на первой странице журнала «Родные вести» под рисунком, на котором изображен, судя по всему, бездомный бродяга: он прислонился к старому забору на обочине мерзлой дороги и смотрит вниз. «И стою я один, сердце гложет тоска, / Угнетенный, усталый, взволнованный. / Я гляжу в небеса, звезды ясно горят – / Звезды ясные мира далекого» [Ганьшин 191 Зе]. Точно так же стихи Л. Быстрова, опубликованные в 1915 году (после его гибели на войне) в сборнике «Скорбные песни», переполнены образами моральной слабости человека и отчуждения от человеческого сообщества («Я несу тяжелый крест изгнания», – сказал он корреспонденту) и самоубийств (особенно молодых женщин) [Власов-Окский 1921: 41–44]. Владимир Александровский, молодой рабочий-социалист, размышлял о тоске одиночества [Александровский 1913а: 4]. Даже профсоюзные газеты публиковали сочинения, подобные жалобам Семена Попова: «По ночам без приюта скитаться, / Не имея родных и друзей» [Попов 191 la: 11]. Петр Зайцев, который долгое время был связан с профсоюзом печатников Ярославля, часто представлял себе, как умирает в одиночестве, «всеми позабытый», сокрушенный «гнетом скорби и невзгоды» и разочарованный в надежде отыскать «свет» и «правду», он принимает смерть как избавление [Зайцев 1911Б: 4][176].

По сравнению с сентиментально-страдательными образами мыслящего рабочего как чужого, отчуждение чаще осмыслялось в критическом ключе – как следствие пробуждающейся духовной личности, как проявление творческого порыва (о котором много говорилось в русской культуре конца века), как стремление преодолеть «обыденное я» и «стать другим» [Евреинов 1913: 27, 29, 44][177]. Подобным духом отмечены многие высказывания, выражающие презрение к существованию заурядного человека в этом мире. В длинной нравоучительной повести, написанной петербургской швеей Надеждой Санжар, многострадальная героиня с горечью делает вывод, что «человека нет среди людей» [Санжар 1910: 129]. Дмитрий Одинцов приходит к такому же выводу, но формулирует его уже не с грустью, а с презрением, когда воображает, будто он, словно Бог, окинул взглядом землю и увидел, как по ней ползают мелкие, усталые «человечки» [Одинцов 1917: 7]. Многие полагали, что надежду и счастье следует искать в другом мире. Хотя Егор Нечаев воспринимал окружающий мир как «тюрьму», заполненную «шумом машин и говором люда» (с трудом отличимыми друг от друга), он находил утешение во внутреннем огне – его «лучшем друге», который звал в неведомое будущее [Нечаев 1914: 79–80]. Одинцов описывал, как читает в одиночестве по ночам, как предается размышлениям посреди фабричного шума и в эти тайные минуты питает свой внутренний огонь [Одинцов 1912: 2; Первый сборник 1914: 166]. Точно так же Алексей Маширов (Самобытник) описывал, как рабочий сидит в своей каморке после работы, читает при «свете лампы бледном», стараясь не слышать «смех и плач беспечных ребятишек» из соседней комнаты [Маширов 1912; Первый сборник 1914: 160].

Хотя целью, как мы видели, провозглашалось просвещение товарищей по классу, двойственность по отношению к ним сохранялась даже у самых политически ответственных рабочих. Радикально настроенные рабочие, такие как Одинцов и Маширов, писали, что занимаются самообразованием, чтобы потом нести знания своим товарищам рабочим. Маширов, например, изучает вопросы трудностей и борьбы рабочего класса, а когда чувствует изнеможение, «полный дум и гряз, он тихо ложится» и думает, что «он об них друзьям своим расскажет» на работе на другой день. Будучи социалистом и рабочим интеллигентом, Маширов решил делиться знаниями с другими, по крайней мере с «друзьями». Но это не было просто делом сознательного рабочего, преданного своим отставшим товарищам по классу. Как интеллектуально развитый рабочий, или интеллигентный рабочий, в повседневной жизни он оставался «культурным одиночкой», который сидит один в своей комнате, читает (пусть даже в какой-то мере ради других) и чувствует себя посторонним среди тех людей, которые плачут и смеются «за стеной» [Маширов 1912; Первый сборник 1914: 160].

Подобная амбивалентность была весьма распространенной и носила «трагический» характер, по мнению литературоведа-марксиста Львова-Рогачевского, который комментировал произведения А. Бибика, прежде всего его популярный в 1912 году автобиографический роман «К широкой дороге». Быть одновременно и «пролетарием», и «оторванным от рабочей массы» – «трагедия», даже если такое, к несчастью, встречается часто. Именно такова экзистенциальная ситуация персонажей А. Бибика. Однажды открыв для себя «культуру» благодаря чтению и поиску ответов на важные вопросы, они испытывали неприязнь к запаху пива, селедки и табака в своих рабочих жилищах, к пассивности и пьянству обычных рабочих (включая собственных родителей); они сталкивались с враждебностью, которую питали остальные рабочие к «рабочим-философам» [Львов-Рогачевский 1927b: 217–218; Бибик 1914: 23–30, 39, 49, 74]. Два главных героя в романе Бибика (подобный дуализм передает в какой-то степени внутреннюю двойственность сознания пробуждающегося рабочего, хотя каждый из двух персонажей отвечает за свою долю напряжения) ищут каждый свой путь, который выведет от отупляющей повседневности к высшей правде и надежде. Они обсуждают эти пути в конце романа, сидя в тюремной камере, где ожидают приговора: за руководство забастовкой их, видимо, отправят в ссылку. Более политизированный и воинственный Артем настаивает на том, что нужно идти «в люди… в человеческом». Однако Игнат, более близкий автору персонаж, является центральной и наиболее противоречивой фигурой в романе и ищет правду более сложную. Он смотрит и вовне, на природу, и во «внутренний мир» и предлагает Артему стать странниками – «идти в одиночку», то есть удалиться от общества, порвать с ним. «Знаешь что, Тёмка? – воскликнул Игнат. – Пойдем в одиночку! Пойдем! Там не страшно. Там легче войти в самого себя, разобраться». А если уж так необходимо жить среди людей, то лучше отправиться в Сибирь – в «суровую полумифическую Сибирь», как называет ее Бибик, где «настоящие люди – сильные, великие душою!» [Бибик 1914: 104–105].

Львов-Рогачевский указал, что в болезненной амбивалентности, которую испытывали многие рабочие интеллигенты, будучи одновременно и наделены классовым сознанием, и при этом отрезаны от своего класса, заключался определенный трагизм. Передовая сознательность, побуждавшая делиться знаниями и идеями с другими, вступала в конфликт и часто смешивалась с презрением по отношению к этим другим. Приятная гордость по поводу богатства собственной души порождала возвышенные муки одиночества, вступала в конфликт и часто смешивалась с тоской отчуждения.

Поэтика гения

Когда рабочие писатели ощущали уверенность, что сопротивление унижению личности имеет шансы на успех – а такая уверенность обычно появлялась в периоды общественно-политического подъема, например в 1905–1907 или в 1912–1917 годах, они яростно протестовали и призывали к борьбе. Но, как правило, их интересовала не столько коллективная борьба, сколько пробудившаяся личность, наделенная духовной силой и волей, способная бросить вызов неравенству, повести за собой народ, изменить общество. Марксистские и советские литературоведы доказывали, подчас весьма убедительно, что это индивидуализм особого рода, который отличается от «мелкобуржуазного», «мещанского» индивидуализма [Клейнборт 1913а: 34, 40]. Отличие заключается в осознании нравственного долга перед ближним, что выражается в идее равного достоинства всех людей и в признании необходимости борьбы против унизительных социальных условий и угнетателей. В своей жизни многие рабочие писатели вступали в профсоюзы (иногда возглавляли их) и в социалистические партии, участвовали в забастовках, демонстрациях, революциях. В своем творчестве рабочие писатели также проводили мысль о том, что индивидуализм индивидуализму рознь. Некоторые делали это прямо, критикуя так называемую рабочую аристократию, которая считала, что личного самосовершенствования и саморазвития достаточно для изменения условий жизни[178]. Большинство же авторов делали это неявно, используя уже сформированный язык социалистического коллективизма: «мы», «наши страдания», «рабочие», «пролетариат», «человечество» – и рисуя, хотя бы изредка, картины будущего, когда люди отбросят эгоизм, даже откажутся от индивидуальных имен, и будут «знать только одну объективную, великую, растущую, трепетно-ощущаемую всеми гармонию мира» [Зорин 1911: 395–396][179]. Чаще всего рабочие писатели противопоставляли себя «мещанскому» индивидуализму, провозглашая поэтический и творческий индивидуализм, основанный на романтических представлениях о внутреннем гении и героической воле, – имея при этом в виду прежде всего самих себя.

Уже акт письма как таковой рассматривался как героический поступок, продиктованный внутренним гением – согласно философии Ренессанса и романтизма, каждый человек наделен уникальной духовной личностью и особыми талантами, им руководит внутренний и, возможно, божественный дух. Рабочие писатели неизменно толковали свое желание писать как отражение глубокой личной потребности, даже как проявление священного вдохновения и как признак, отличающий их как особенных людей, наделенных высокой миссией. М. Горький, который переписывался с сотнями начинающих авторов, сообщал в 1911 году, что многие из тех рабочих и крестьян, которые обратились к нему, очень похоже характеризовали высшую или внутреннюю силу, побуждающую их читать и писать. Один рабочий, токарь, написал М. Горькому, что ночами не может спать, потому что его донимают разные мысли, от которых никак не отделаться. Рабочий-металлист рассказывал – и, по словам Горького, его рассказ являлся типичным – о том, что какая-то «неведомая сила» заставляет его писать [Горький 1953:105–108][180]. Многие говорили, что внутри у них горит огонь – например, Ф. Шкулев, М. Савин, Е. Нечаев [Фриче 1919:59; Савин 1906: 5; Нечаев 1914: 79]. Другие использовали более традиционное выражение – «искра божья» [Деев-Хомяковский 1915с: 2–3]. В произведениях рабочих писателей также постоянно встречаются персонажи, необъяснимой силой побуждаемые к чтению и порой переживающие за книгой вспышки вдохновения, подобные молнии или метеору[181]. Как мы увидим, эта тема будет повторяться почти во всех воспоминаниях рабочих писателей, написанных после 1917 года.

Рабочие-писатели обычно полагали, что их творчество оправдано не только импульсами вдохновения, но и страданиями, которые освящают их личность и пережиты ради того, чтобы откликнуться на зов вдохновения. Многие вспоминали, что терпели побои от окружающих на работе и даже от родителей дома, если их заставали за чтением или письмом [Горький 1953: 106, 108; Деев-Хомяковский 1915с: 3; Заволокин 1925: 53–54, 76, 107]. Для тех, кто решил заняться писательством, мучения продолжались и дальше. Эти люди несли «крест тяжелый», были «измучены нуждой, подавленным трудом». Они страдали от обстановки, которая подавляла в них творческое начало: «Я думаю, каждому известно, как гибнут светлые мысли, душу терзающие или ласкающие звуки пролетарской музы, не увидевшие света» [Дрожжин 1915: 13; Гремяческий 1915: 2].

Подобная авторепрезентация вдохновенной, целеустремленной и страдающей личности складывалась частично из подлинных воспоминаний, частично – из сознательного мифотворчества. Подлинные воспоминания показывают, что эти люди действительно отличались от своего окружения и откликались на столь редкий в их среде зов творчества. Однако наибольший интерес представляет процесс превращения этих воспоминаний в сюжетные истории о пробуждении личности и ее самовыражении. Хотя подобные рассказы часто обрамлялись рассуждениями об общем благе, их ядром являлась целеустремленная и героическая личность. Наиболее предпочтительной моделью самоидентичности у рабочих писателей выступал герой-аутсайдер, движимый внутренним гением, который не имеет ничего общего с заурядной человеческой массой, с гордым пролетарием – творцом материальных ценностей, с рядовым классовой борьбы. В жизнеописаниях рабочих писателей без труда опознаются образы, заимствованные из литературы: уверенный в себе, гордый и мятежный герой бандитских историй и приключенческих романов[182], ницшеанский бунтарь против условностей и порабощения, улавливаются даже отголоски житий святых – как правило, это были первые тексты, с которыми знакомились рабочие и в которых увлекательно повествовалось о неимоверных страданиях во имя правды и справедливости.

Подобная самоидеализация в значительной степени обусловлена преклонением перед печатным словом и его автором, свойственным русской светской культуре. Начиная с XIX века утвердилась интеллектуальная традиция относиться к писателю как к моральному авторитету, пророку, устами которого глаголет истина. О Пушкине, Гоголе, Достоевском, Толстом и других писателях часто говорилось именно в таком ключе, и сами они часто претендовали на эту роль. Хотя в начале 1900-х годов на арену вышли модернисты с идеалом чистого искусства и образом художника, который стоит в стороне от общественно-политической жизни, миф о писателе как о гражданском герое оставался очень востребованным у авторов из низших сословий, и себя они осмысляли через этот миф. Рабочие писатели в своих воспоминаниях, а также в письмах, которые они посылали в политические организации и профессиональные союзы, постоянно выражают почтение перед печатным словом и перед пишущим человеком[183]. Николай Ляшко, используя, как было принято, гиперболы, писал: наша «родная литература, это святая-святых наше, единственное место, куда каждый из нас заходит с благоговением». Более того, в атмосфере угнетения и пассивности именно литература боролась за перемены:

Боролась литература за веру и волю, за униженных и обиженных, за права и достоинство человека боролась она. Подобно няньке над спящим ребенком, сражалась она со всеми чудовищами кошмарной ночи. А жизнь русского народа в дореформенное, да и в пореформенное время сплошная кошмарная ночь [Ляшко 1913: 27].

Писатели выполняли священную миссию. У Алексея Маширова: «Мне слова гордого ‘поэт’. / Мы первой радости дыханье. / Мы первой зелени расцвет». Себя рабочие поэты мыслили «вождями народными», «как бури радостной раскат»[184]. Поэты, утверждал один автор, не озабочены ни деньгами, ни изобильным столом – они любят лишь «высокий мысли идеал», только «правды солнце»[185]. Другие авторы отмечали, что их песни способны вдохновлять людей[186]. Кроме того, провозглашалось, что русский писатель – «пророк и вождь», «бунтует» против таких зол, как «бюрократия, буржуазия и аристократизм» [Логинов 1912: 2]. Писатель из низов заслуживает особых почестей. Николай Ляшко в 1913 году писал: «Есть ли более светлое имя, чем имя – народный писатель?» [Ляшко 1913: 25].

Действительно, народное происхождение играло особую, символическую роль в представлениях этих писателей о себе и о том, что такое личность. Когда человек из низов пишет, особенно литературные или критические тексты, он совершает, по сути, акт трансгрессии. Для бывших рабов в Америке писательство служило «пропуском в человеческое сообщество», политическим жестом, который сам по себе опровергает «великую цепь бытия» и свое приниженное положение через «присвоение базового для европейской культуры признака доминирования, овладение письменной речью и производством текстов, технологией мышления» [Gates 1986: 12]. Точно так же для рабочих авторов писательство подразумевало преодоление их отнесенности к низшим классам. Когда русские рабочие писали и публиковали стихи, рассказы и статьи, они нарушали конвенциональные границы между физическим и умственным трудом, между массовой и высокой культурой. Важно отметить, что русские рабочие писатели почти всегда избирали литературный язык, а не народный или просторечный идиолект. Вместо того чтобы использовать рифмы и словарь народных крестьянских песен и стихов, рабочие поэты обычно подражали известным, общепризнанным авторам, прежде всего таким, как Пушкин, Кольцов, Некрасов, Никитин, Надсон, иногда иностранным поэтам, например Уитмену и Верхарну, или – очень редко – современным русским поэтам – Блоку и Брюсову. Вместо того чтобы выстраивать повествование в стилистике народной сказки, как обычно поступали радикалы-интеллигенты, когда хотели обратиться к простым людям, рабочие писатели с большей охотой копировали Тургенева, Короленко, Толстого, Горького или Чехова. Высокий литературный стиль ценился ими как символ той культуры, от которой рабочие отлучены. Таким образом, в России, как в других странах, «пролетарская поэзия» являлась не «отголоском народной речи, но причащением сакральному языку культуры, приобщением к заповедному и завораживающему языку Другого» [Ranciere 1983: 33]. Притягательность и магия этого языка объяснялись именно тем, что это язык посвященных в официальную культуру. Его чуждость была символом подчинения и отчуждения рабочих, а имитация этого языка становилась актом культурного причастия, полуосознанного самоутверждения и социального протеста. В некоторых случаях этот выбор являлся полностью осознанным и продуманным. Появление в России «народных писателей» стало частью «ломки векового уклада народной жизни», было связано со «стремительном изменением того, что недавно считалось незыблемым» и с «переоценкой духовных ценностей», как писал в 1913 году Н. Ляшко (под псевдонимом Николаев), один из таких народных писателей. Попросту говоря, это был ответ тем, кто представляет народ «хищным зверем» [Ляшко 1913: 25]. Обращение рабочих к письменным практикам нарушало границы, установленные между социальными группами, но оставалось проявлением индивидуальной воли. Чтение и писательство являлись фактами личной жизни, даже если рассматривались как часть сценария социального протеста.

Мы возвращаемся к вопросу о том, как рабочие писатели осмысляли непростые отношения между собой и другими, прежде всего другими рабочими. Эти писатели мифологизировали собственное вдохновение и свою героическую роль, пестовали свой дух. В то же время – что полностью укладывается в традиции русской интеллигенции – они пытались реализовать свою личность, выходя за ее границы и посвящая себя служению ближним. Так, по мнению Михаила Логинова, «подлинный интеллигент» определяется не социальным статусом или профессией («интеллигент может быть и кузнец, и пахарь, и учитель, и служащий, и студент, и писатель, и, редко, аристократ»), но «непосредственной работой для блага народа и всего человечества» [Логинов 1912: 2]. Однако именно образ вдохновенного героя в наиболее типическом его виде постоянно занимает умы рабочих писателей. Местоимением «я» заполнены их самые воинственные стихи о протесте и борьбе. Рабочие авторы писали о своем отказе «кланяться» перед кем бы то ни было, о своей мечте повторить судьбу героя-бунтаря наподобие Спартака или Стеньки Разина, о мощи легендарных гигантов и богатырей[187]. В газете профсоюза булочников Михаил Савин опубликовал такой автопортрет:

Иду я в путь

где встречу зло

Я – гнев и месть!

Я страх врага.

Святая честь

Мне дорога

Где тьма и ложь?

Я грозный бич!

Я острый нож! […]

Я есть боец

В руках с пером

С огнём в груди

Стихом в устах

[Савин 1906е: 5]

Иду я в путь где встречу зло Я – гнев и месть! Я страх врага. Святая честь Мне дорога Где тьма и ложь? Я грозный бич! Я острый нож! […] Я есть боец В руках с пером С огнём в груди Стихом в устах [Савин 1906е: 5]

Другие авторы весьма живо воображали, как они являются перед страдающими людьми в качестве спасителей; иногда свое явление они представляли довольно скромно, сводя свою роль к тому, что стихами возжигают «огонь» в сердцах людей[188]. Но подчас скромность отказывала им, и молодой заводской рабочий Василий Александровский видел себя богоравным спасителем: «Я буду там, где гнутся спины, / Где труд поруган, осквернен. / <…> / Я буду там, где гибнут дети. / <…> / Я в грудь волью им возмущенье / <…> / Я мысли новые дам» [Александровский 1913с: 11].

Рабочие поэты в своем воображении часто предавались полету, обычно представляя себя орлами или соколами. Полет мог становиться формой бегства. Провинциальный рабочий-металлист писал Горькому, что хотел бы стать «вольной птицей», вырваться из своей жизни и прилететь к Горькому на остров Капри либо стать летчиком и на аэроплане парить высоко над землей[189]. Мария Чернышева мечтала о «легких, быстрых крыльях» на которых она «рвется к свободе, к просторе»[190]. Более политизированные авторы хотели поставить полет на службу людям. Егор Нечаев и Сергей Ганьшин мечтали стать орлами или солнцем и нести счастье и свободу миру[191]. Алексей Маширов сравнивал интеллектуально развитых рабочих, подобных ему, со «свободными, гордыми птицами», со вспышками молнии или падающими метеорами, в своем полете они жертвуют собой, но спасают людей[192]. В любом случае имеет место героический акт вдохновенной и, разумеется, необыкновенной личности, которая действует не только в собственных интересах. Согласно традициям русской интеллигенции, самореализация личности должна иметь цель, которая выходит за рамки личности. Экзальтированный индивидуализм следует сопрягать с преданностью коллективу.

Рабочие писатели – активисты прилагали всевозможные усилия, чтобы увязать индивидуальное с коллективным. В их сознании эта связь имела философское значение: признание равного достоинства за всеми людьми неизбежно высвечивало дискриминацию рабочих как класса. Кроме того, эта связь имела практическое значение: классовая борьба освободит личность от социально-политических ограничений, накладываемых на ее развитие, а развитая личность будет приносить больше пользы для общего дела. Однако логика, примиряющая индивидуализм с коллективизмом, не снимала напряжения, вызванного неопределенной самоидентичностью и социальной идентичностью рабочих писателей.

Неоднозначенные идентичности и эмоции

Двойственность и неоднозначность – характерная и преобладающая черта личных нарративов рабочих писателей. Спаситель представлялся им образцом жертвенности во имя людей и вместе с тем превосходства над людьми. Вдохновенный и вдохновляющий «полет» над грубой и заурядной действительностью становился признаком отличия от прочих людей и вместе с тем проявлением преданности им, означал стремление возвыситься над людьми и вместе с тем желание служить им. Окрыленный рабочий выступал как подобный богу борец за людское счастье и просто как подобный богу. Этические принципы, которые исповедовали рабочие писатели, также отличались амбивалентностью: отдавая приоритет духовным качествам личности, они настаивали, что они прежде всего человеческие существа, а эта позиция подрывала их классовую идентичность, при этом порождая острое ощущение классовой ущербности и побуждая к классовой борьбе. В принципе, конечная цель рабочего движения заключалась не в построении «пролетарского» общества с пролетарской культурой, а в разрушении барьеров, которые изолируют рабочих и загоняют их в культурное гетто, в устранении ограничений, которые маркируют рабочих как неполноценных людей и препятствуют развитию их индивидуальности. Классовая борьба, согласно этой концепции, была нацелена не столько против другого или господствующего класса, сколько против любых классовых различий и самого принципа господства. Эта концепция перекликалась, по крайней мере подспудно, с диалектикой Маркса, который заявлял, что специфическое мировоззрение пролетариата состоит в отрицании самой идеи класса, и потому пролетариату суждена историческая роль мессианского «универсального класса», призванного спасти не только себя, но и все человечество. Несмотря на логичность, такая диалектика не избавляла рабочих от неоднозначной самоидентификации и неоднозначного образа себя. В основе представлений о собственной личности у большинства рабочих писателей лежала потребность, как минимум, чтобы в них видели не рабочего, а человека, то есть личность. И это стремление порой вырастало в более радикальные идеалы гениальной личности и к экзальтации.

Чтобы понять и объяснить неопределенность самоидентификации рабочих писателей и порождаемое ею напряжение, необходимо пойти дальше сугубо логических построений и углубиться в область эмоций и переживаний. Именно эмоции часто выдвигались на первый план у писателей из народа и у литературных критиков из образованных классов, когда речь заходила о пролетарском воображении. И дореволюционные марксисты, и советские историки литературы упорно твердили, что определяющая черта пролетарского мировоззрения – всепобеждающий оптимизм. В качестве отличительных признаков пролетарского духа назывались «энтузиазм», «оптимизм», «смелая уверенность», «героическая решимость» и вообще «жизнеутверждающий» дух[193]. Подобные утверждения носили тенденциозный характер, входя в стратегию изобретения пролетарской культуры, однако не были вовсе лишены оснований. Безусловно, моральный принцип, согласно которому все люди – это человеческие существа, наделенные достоинством и правами, в определенной степени внушал отвагу и оптимизм. Особенно стимулировала этот боевой и позитивный настрой революция 1905 года, когда идея естественных прав человека открыто провозглашалась различными группами, выступавшими против социально-политического неравенства, благодаря чему удалось завоевать пусть неполные, но важные юридические гарантии гражданских прав и демократической власти. Почти у всех рабочих писателей, особенно после 1905 года, в стихах, рассказах и статьях отразился этот боевой оптимизм. В «Песне рабочего», написанной в 1905 году Федором Гавриловым, прозвучали весьма характерные слова: «бодрость», «отвага», грядущая победа над «тьмой»[194]. В последующий период, даже в годы усиления репрессий с 1907-го до 1910-го, в сотнях произведений использовался похожий словарь: «бодрость», «надежда», «энтузиазм», «массовый героизм», «сила духа», ощущение «молодой жизни», «вера», – и говорилось, что препятствия непременно будут преодолены[195]. Если в этих произведениях упоминались страдания и слезы, то только как явление, с которым надлежит скорее покончить: «Не время, дружище, нам петь о тоске и печали» [Горелый 1916: 4][196].

Однако непросто было заглушить другой голос, даже в собственной душе. Человеку необходимо подпитывать веру в человеческую доброту, чтобы не упасть духом, – так утверждал Михаил Логинов в 1910 году и признавал, что многим трудно сохранять эту веру и надежду[197]. Весьма характерным было и то настроение, которое заметил Алексей Гастев (Зорин) среди своих приятелей – трамвайщиков: «беспросветная тоска, непроницаемое безверье, застоявшаяся инертность» [Гастев 1909: 11]. Во многом то же самое можно сказать и о настроении наиболее интеллектуальных рабочих. Как мы видели, рабочие авторы писали о страданиях, склонялись к созданию безрадостных произведений социально-критической направленности, описывающих неравенство и унижение. Однако нельзя игнорировать случаи (а их было немало), когда рабочие писатели чувствовали потребность поведать о более интимных горестях (а иногда и о радостях), которые имеют довольно сложный социальный подтекст. Поэт-печатник Владимир Королев, например, описывал смерть человека, не познавшего любви, со слезами «голубой тоски», под ненавидящими взглядами[198]. Первое опубликованное произведение А. Гастева (под псевдонимом Одинокий) «Проклятый вопрос» представляло взволнованный рассказ о любовной страсти, страхе перед ней и чувстве вины. Герой этого рассказа, рабочий-революционер, с испугом открывает в себе «стихийную животную страсть», «слабеющую волю», «болезненно-воспаленную работу воображения». Подверженный порывам страсти, он «переживал ощущение тошноты, омерзения, руки казались ему точно обагренными кровью – и он не мог несколько дней касаться ими пищи. Сам себе он был противен. <…> Не мог он долго после этого и читать своих любимых авторов» [Одинокий 1904]. Часто подобные размышления приводили к открытому экзистенциальному отчаянию из-за бессмысленности жизни. Казалось, что лишь смерть может послужить ответом на проклятый вопрос о смысле жизни или хотя бы принести «забвение» и «покой»[199].

И все же на проклятый вопрос существовал и другой, более позитивный ответ, пусть не лишенный примеси сомнений. Даже под гнетом тревожных мыслей возможность говорить вслух о внутренней жизни личности воспринималась как огромная ценность. Социально-политическая история современности показывает, что этот личностный дискурс обладал мощным критическим и протестным потенциалом. И даже в самом крайнем случае, когда отчаяние загоняло в угол, удавалось извлечь удовольствие и гордость – «драгоценную возвышенную боль» – из способности осознать и выразить свои душевные страдания. Эта способность служила доказательством чувствительности личности – и потому ее ценности – и творческих способностей». В обществе, построенном на глубоком неравенстве, как в дореволюционной России, подобный дискурс индивидуального самовыражения был сопряжен с опасностью.

Глава 3

Пролетарское «Я»

Пролеткультцы не говорят

ни про «я»

ни про личность.

«Я»

для пролеткультца

Все равно что неприличность.

В. Маяковский. Пятый Интернационал, 1922

Человек меланхолического склада мало заботится о том, каково суждение других, что они считают хорошим или истинным; он опирается поэтому только на свое собственное разумение. <…> Правдивость возвышенна – и он ненавидит ложь и притворство. У него глубокое чувство человеческого достоинства.

Иммануил Кант. Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного

Революции 1917 года, борьба за политическое выживание и затем установление советской власти способствовали формированию и распространению в общественной интеллектуальной жизни России напористого коллективистского дискурса о судьбах классов и человеческого сообщества. Марксистская теория классов и левый боевой клич футуристов: «Стоять на глыбе слова “мы” среди моря свиста и негодования», сформулированный в 1912 году в манифесте «Пощечина общественному вкусу»[200], становятся частью господствующей идеологии. Однако подобные воззрения никогда не отличались особой устойчивостью. Долгое время идея коллективизма вплеталась в сложный комплекс идей, возвеличивающих индивида и его личность, вступая с ними порой в отношения чистой диалектики, а зачастую – в напряженный диалог. После Октября 1917 года «пролетарская культура» заняла центральное место в этом диалоге, выступая источником новых ценностей, идеалом, который надлежит осуществить, и причиной горячих споров. Примечательно, что собственно пролетарские голоса в этом споре отличались наибольшей противоречивостью и амбивалентностью.

Революционная философия коллективизма

Чтобы понять этот сложный диалог между коллективизмом и индивидуализмом, очень важно признать революционный размах коллективистского идеала, который многие коммунисты провозглашали в те годы. Понятие социального класса, игравшее центральную роль в революционном нарративе, а также в политическом самоопределении нового общества, служило лишь отправной точкой для радикалов от культуры, когда они формулировали революционные ценности. В первое послереволюционное десятилетие, и особенно в его первые годы, различные идеологи, педагоги, психологи, архитекторы, писатели и поэты провозглашали следующую и более высокую цель, а именно радикальный проект общечеловеческого единения (или «мировой коммуны»), преодоление любых различий и даже «растворение личности» во всеобщем коллективном «мы» [Stites 1989: chaps. 6, 7,9,10; Rosenberg 1990]. До 1918 года эта большевистская «философия коллективизма» (как она именовалась во влиятельном сборнике статей левых марксистов, опубликованном в 1909 году) процветала по преимуществу на периферии партии. Богданов, Луначарский и Горький – те деятели, которым принадлежала влиятельная роль в формировании нарождающейся советской культуры, – принадлежали к радикальным интеллигентам, яростно критиковавшим «буржуазный индивидуализм», который в России, как в других странах, помещал в центр онтологических и моральных систем индивидуальное «я». Отвергая и изощренную этику неокантианства, и то, что именовалось «вульгарным буржуазным эгоизмом», эти мыслители в онтологии и этике переходили на позицию коллективизма, согласно которой существование личности осмысленно лишь в той мере, в какой оно воспринимается и ощущается другими людьми (вплоть до того, что индивид может умереть физически, но его личность сохранится в жизни коллектива и продолжит существовать благодаря коллективу), а подлинная реализации личности возможна только через «слияние личных жизней в одно грандиозное целое»[201].

После Октября 1917 года идеи коллективной идентичности и деятельной солидарности распространились куда более широко, так как их стали активно внедрять писатели, идеологи, культурные деятели. Как отмечают историки литературы, это касалось прежде всего искусства: творцы новой культуры «не просто воспевали социальную сплоченность, они представляли общество как коллективное тело» в буквальном физическом смысле [Naiman 1997: 65; Kharkhordin 1999: 190–192]. «Левые» писатели, такие как Маяковский, мечтали о том, как индивиды сплавят свои личности воедино и образуют новое народное тело. Например, в поэме «150 000 000» идеал безымянной, безличной массы персонифицируется в «едином Иване», которым чувствуют и поют «миллионы». Автор и сам сливается с этими миллионами, заявляя: «Кто назовет земли гениального автора? / Так / и этой / моей / поэмы / никто не сочинитель», «150 000 000 мастера этой поэмы имя. / <…> /150 000 000 говорят губами моими» [Маяковский 1955–1961, 2: 115]. Эти слова не просто метафора. Образцом рассуждений, типичных для своего времени, служит статья влиятельного советского психолога Арона Залкинда, опубликованная в профсоюзном журнале «Вестник труда» в 1924 году, в которой говорится, что коллективное чувство приходит на смену индивидуалистическом нарциссизму и ответственности только перед собственной совестью, которые именуются «буржуазной этикой» [Залкинд 1924: 108]. Венгерский писатель Рене Фюлоп-Миллер, который наблюдал за развитием советской культуры в начале 1920-х годов, называл подобные рассуждения широко распространенными. Он писал, что советская политическая и художественная культура одержима навязчивым стремлением к «полному поглощению всех индивидуальностей миллионоголовой безличной массой», к новому «коллективному человеку», который родится, когда «обремененный душой человек-индивидуалист» будет «безжалостно уничтожен» [Fiilop-Miller 1965: 5,7]. Евгений Замятин в романе «Мы», написанном в 1919–1920 году, создает сатиру на эту коллективистскую идеологию, рисуя картину будущего, когда человек не «один», а всегда «один из», люди носят номера вместо имен, вся жизнь является общественной и даже интимные сексуальные контакты рационально организованы и контролируются сверху [Замятин 1988: 13]. Конечно, и Замятин, и Фюлоп-Миллер были обеспокоены и развивавшейся на Западе массовой культурой, с ее обезличивающим эффектом, а не только модернизационными мечтами советских революционеров. Однако именно эти мечты получили необычайно яркое и полное выражение, особенно в дискуссиях о пролетарском сознании и творчестве (известный советский литературовед Зиновий Паперный отмечал, что после прихода к власти большевиков идеологические «гонения на личность» невероятно усилились [Паперный 1961: 70]).

Утверждалось, что пролетарской культуре коллективизм присущ изначально – это объясняется общественным характером современного промышленного труда. В 1918 году в первом номере теоретического журнала Пролеткульта «Пролетарская культура» А. А. Богданов (член Центрального комитета Пролеткульта и редколлегии общероссийского журнала «Пролетарская культура», а также, по мнению многих, ведущий теоретик пролеткультовского движения) утверждал, что «пролетарская» поэзия по своей сути представляет не «лирику личного Я», но выражение «товарищества», ибо автором выступает не конкретное «я» поэта, а коллектив как «первичный творец этой поэзии» [Богданов 1918а: 12–22]. В последующие годы Богданов продолжал развивать и пропагандировать идеи о том, что «коллективнотворческое мы» – герой и тема социалистического искусства, источник социалистического творчества[202]. Подобная идеализированная концепция пролетарской культуры превратилась в официальную политику Пролеткульта. Резолюция, принятая на Первой Всероссийской конференции Пролеткульта в сентябре 1918 года, поддержала призыв Богданова к «классовому искусству», которое было бы коллективистским по форме и по «духу»[203]. В многочисленных официальных заявлениях Пролеткульта постоянно пропагандируется этот идеал:

Пролетариату надо развернуть перед человечеством бесконечные перспективы гармонического совершенствования…. Ему нужно создать свою мораль, свое искусство, чтобы осветить вселенную ярким светом, где лучи индивидуальной мысли старого мира потонут в сияющей заре социальной жизни[204].

В потоке литературоведческих статей о новой культуре вожди Пролеткульта ссылались на те проявления пролетарского творчества, которые могли служить примером свойственного пролетариату по его природе стремления к «красоте коллективного счастья» и столь же свойственного ему отвращения к таким буржуазным чувствам, как упоение «мелко-эгоистическим личным счастьем» [Богданов 1918а: 20–22][205].

Однако не следует упрощать взгляды пролеткультовцев. Заявления идеологов Пролеткульта обычно сопровождались уточнениями с целью избежать преувеличений, искажающих философию коллективизма. Богданов, например, усиленно боролся с мнением, будто коллективизм намерен уничтожить человеческую индивидуальность. Это мнение он называл стереотипом или «шаблоном». Цель коллективизма – предоставить человеческой индивидуальности возможности для полного раскрытия, создать такие общественные условия, в которых люди будут располагать подлинной свободой для развития своей личности [Богданов 1918а: 18; Sochor 1988: 137–138; Maliy 1990: 94]. Подобно Богданову, многие поборники коллективизма трактовали отношения между коллективом и личностью куда менее однозначно, чем можно подумать, судя по их декларациям. Яркой иллюстрацией служит пример Маяковского. Как признано исследователями его творчества, Маяковский изо всех сил старался сохранять верность коллективизму, но не преуспел в этом. Под его звучными лозунгами очень часто скрывались противоположные чувства и установки. Эти противоречия хорошо видны в его работе над текстом: в правках, которые он вносил, в противоречивых и парадоксальных эмфазах, в повышенной абстрактности и декларативности, в растущем неприятии пролеткультовских нападок на индивидуальность, в постепенном возврате к прежней, лирической и романтической манере, с особым вниманием к собственной личности [Паперный 1961:68-111]. Новую культуру коллективизма Маяковский усваивал непоследовательно и противоречиво, и его свидетельство весьма показательно, так как исходит непосредственно от человека, который находился внутри нарождающейся советской ментальности, в отличие от Замятина и Фюлопа-Миллера. Таким образом, большую часть рабочих писателей, включая левых, ассоциированных с Пролеткультом, нельзя рассматривать однозначно как безусловных фанатиков огромного безличного «мы».

«Мы»: чувство своего «Я» в другом

В первое время после Октября энтузиазм коллективизма стал быстро проникать в произведения рабочих авторов левого толка, относившихся прежде всего к молодому поколению, которые начали публиковаться незадолго до революции. Но и авторов старшего поколения тоже захватили революционные идеи и настроения, о чем свидетельствует Сергей Обрадович:

Когда мне раньше говорили «писатель из рабочих», «поэт-пролетарий», то я представлял себе замкнувшегося в себя «одиночку», тоскующего со своей «Музой неряшливой», одиночку с огненными порывами, с мятежной песнью где-нибудь на чердаке под небом дымным или в заплесневевшем подвале. Но пришла Революция. «Одиночку» можно было видеть на собраниях, лекциях, в клубах, пролетарских школах, в пролеткульте[206].

Не только Обрадовичу казалось, что революция помогает разрушить стену, отделявшую писателей-рабочих от остальных рабочих[207]. Превыше всего ценилось то, что революция породила новое, коллективистское общество. В многочисленных статьях о проблемах культуры и этики, особенно о «новой пролетарской культуре», рабочие писатели повторяли (подчас даже более громко) утверждения большевистских идеологов об общинном духе грядущего мироустройства, когда «всю область индивидуальных интересов» заслонят «интересы коллектива», индивиду будет доступно «переживание своего “я” в трудовом Великом коллективе», а психология людей во всем мире станет настолько «нормализированной», что миллионы объединятся в великом «механизированном коллективизме»[208].

Многие из этих писателей присоединились к мнению Богданова и других марксистских теоретиков культуры, что коллективизм изначально заложен в психологию пролетариата, которая соответствует характеру современного промышленного труда.

В качестве «пролетарского философа» Федор Калинин выразил это так:

Современный империалистический капитализм обнаруживает все признаки безличия, обобществления, и в соответствии с этим создается и коллективистическая психология индустриального пролетариата. Эту наметившуюся форму организации в производстве… где работник – только сознательное дисциплинированное звено в цепи всего коллектива, эту форму пролетариат должен перенести в идеологическую культурную работу [Калинин 1918: 9].

Валерьян Плетнев – самый, пожалуй, влиятельный лидер Пролеткульта из бывших рабочих – также свидетельствовал в пользу «коллективистской психологии» рабочих и объяснял ее появление полученным опытом промышленного труда, который убедительно демонстрирует, что сила индивида в том, что он малая часть чего-то большего[209]. Следует уточнить, что в 1921 году ему пришлось признать эту психологию в значительной степени теоретическим конструктом, неприменимым к большинству советских рабочих, которые в ходе испытаний последних лет растеряли прежние воззрения. По его словам, к концу Гражданской войны сознание рабочих масс сводилось к «мечтаниям о пирогах и варенье». Но из подобного обстоятельства делался вывод (парадоксальным образом), что миссия по-настоящему сознательных пролетариев заключается в том, чтобы внедрить в широкие рабочие массы тот «культ коллектива», который должен естественно вырастать из их жизни и исторического становления [Плетнев 1921: 42–43].

Рабочие авторы в своих статьях обычно противопоставляли этот пролетарский коллективизм буржуазному индивидуализму интеллигенции. Поэт Владимир Кириллов в статье 1919 года указывал (следуя общепринятой трактовке), что после революции 1905 года большая часть интеллигенции показала свое истинное лицо, покинув рабочее движение и перейдя на сторону «обывательского индивидуализма и религиозных искательств» [Кириллов 1919:11]. Илья Садофьевв 1920 году с презрением описывал даже поведение радикальной интеллигенции в царских тюрьмах, где «духовная пустота интеллигенции» обнажилась в постоянных «ссорах, неприличных сценах заключенных, индивидуалистической наготе» [Садофьев 1920b: 13–14]. Подобная классово обусловленная критика индивидуализма адресовалась и рабочему классу – той массе рабочих, которые отказались от образа мыслей, предписанного пролетариату. Их идеологическое заблуждение еще более обостряло потребность в том, чтобы сознательные рабочие открыли массам их историческое предназначение. Так, в 1918 году трое пролетарских авторов (Книжник, Озоль-Преднек и А. М.) в своем коллективном сочинении, вслед за Богдановым, призывали Пролеткульт «организовать чувства и бытовые отношения в духе коллективизма», чтобы увеличить «духовную силу» рабочего класса[210].

Культ коллективизма в статьях рабочих подчас принимал крайне экстравагантные формы. Один из авторов Пролеткульта Николай Торба предложил скорее религиозную, чем классовую концепцию пролетарского коллективизма, сочетая элементы христианского учения о любви с мистическими представлениями о безграничной единой личности. История человечества, утверждал он, представляет процесс развития от «животной» морали эгоистического «торжества личности» к «новому – духовному состоянию, где священной целью будет не личный эгоизм, а любовь, т. е. чувство своего “я” в другом». «Новыми героями» новой эры, которые только силой личного примера поведут за собой всех, будут не люди, наделенные физической силой, образованием или талантом, но люди, «наиболее других удаленные от животного эгоизма и животной жадности». Этими героями будущей социалистической культуры станут люди, для которых «другой это то же, что я сам», для которых «чужое горе – это мое горе», «чужая радость – моя радость». Эти новые люди будут чувствовать себя «уже не оторванной единицей, а целым морем, обнимающим все окружающие души» [Торба 1920: 16–17].

Столь откровенное отрицание самого понятия автономного внутреннего «я» – понятия, которое служит основой представлений о идентичности и морали в западной культуре модерна [Taylor 1989][211], – постоянно встречалось у многих пролетарских писателей в первые послереволюционные годы. Андрей Платонов ближе всех подошел к открытому признанию, что пролетарский подход к личности означает отход от европейской традиции. В статьях, написанных во время Гражданской войны для советских и коммунистических газет Воронежа, Платонов заявлял, что большевистская революция – это не западноевропейская революция, а «восстание Востока»[212]. Этот «восточный идеал» в какой-то мере находит отражение в особом значении, которое придается смерти в революционной борьбе, но, скорее всего, Платонов продолжает дореволюционные размышления о коллективном бессмертии, высказанные такими русскими социалистами, как Богданов, Луначарский, Горький. Революционеры, утверждал Платонов, не должны трепетать даже перед лицом индивидуальной смерти, ибо, умирая, они отдают свою «лучшую кровь живому сердцу революции. Привет же погибающим и погибшим, привет смерти, рождающей новую высшую жизнь!»[213]Подобно другим авторам, Платонов предсказывал рождение из революции нового общества, в котором отдельные личности растворятся в море душ, в котором «человечество идет к синтезу личностей и в характере, и в телесности», и в результате наступит «время, и оно близко, когда один человек скажет другому: “Я не знаю ни тебя, ни себя – я знаю всех. Я живу, когда живут все, один – умираю. Если ударят тебя, то больно мне. Я потерял себя, но приобрел всех”»[214].

В художественных произведениях, написанных после Октября, авторы-рабочие часто развивали подобные концепции личности и коллектива. Как отмечают литературоведы, «мы» стало главной темой левой пролетарской литературы. Одни произведения представляли простую декларацию коллективизма, оформленную посредством рифмы и ритма, как, например, в стихах Леонтия Котомки «Мой кумир коллектив» [Котомка 1919:10]. В большинстве же произведений авторы пытались определить контуры этого идеального «мы». В рассказе Грошика (С. Копейкина), опубликованном в журнале Пролеткульта в 1919 году, подробно описан этот идеал – в его соотношении с культурной сущностью различных классов общества – от лица честного, имеющего культурные запросы рабочего-металлиста, активного члена профсоюза. Молодого рабочего отрывает от чтения книги физически и нравственно распущенный сын его хозяйки. Между ними завязывается спор об экзистенциальных вопросах. Хозяйский сынок заявляет, что у человека в жизни есть только два пути: превратиться в заурядного «обывателя» («вы смешаетесь с толпой, и она вас окончательно проглотит»), или, как поступает он сам, сознательно перейти в «отбросы человечества», стать изгоем и «ходячим протестом». Он признает, что есть еще и третий путь – стать вождем, но эта роль предназначена только для «очень сильных людей», «способных овладеть умами масс». В ответ на это декадентское ницшеанство рабочий-активист гордо заявляет, что сам он не является ни обывателем, ни вождем, ни ходячим протестом: «Я вполне удовлетворяюсь ролью незначительного рычага, помогающего общей работе» [Грошик 1919: 4–7].

Однако гораздо чаще рабочие писатели (особенно поэты) видели трансцендентное начало коллективизма и пытались показать, насколько в действительности всеобъемлющим является это «мы». Пролетарское «мы» из популярного одноименного стихотворения Владимира Кириллова, впервые опубликованного в 1918 году в журнале Петроградского Пролеткульта «Грядущее», воплощало в себе «Божество, и Судью, и Закон» [Кириллов 1918с: 4]. «Мы» из стихотворения Михаила Герасимова с тем же названием, опубликованного в 1918 году в сборнике Московского Пролеткульта, охватывало все времена и пространства:

Нет меры гордому дерзанью:

Мы – Вагнер, Винчи, Тициан

Мы клали камни Парфенона

И исполинских пирамид.

Всех Сфинксов, храмов, Пантеонов

Звенящий высекли гранит.

Не нам ли на горе Синая,

В неопалимой купине,

Как солнце, Красный стяг, сияя,

Явился в буре и огне!

[Герасимов 1918р: 19–20]

Революционные амбиции такого вселенского масштаба хорошо воспринимались публикой (судя по тому, что эти два стихотворения часто публиковались и декламировались) и не являлись чем-то из ряда вон выходящим. «Мы владыки, мы титаны», – восклицал Павел Арский [Арский 1918: 2]. «Мы всесильны, мы все можем, – провозглашал Илья Садофьев. – Разрушение, достижение – / и усилим, и умножим» [Садофьев 1919с: 12; Садофьев 1918: 5–6]. Даже в некоторых произведениях (при всей их амбивалентности), где темой декларировалось «я», могла преобладать обезличивающая логика универсализации личности, полного отождествления «я» с человечеством: «Имя мне – Труженик Мира. Я мужчина и женщина. <…> Я бессменный, безвестный участник Борьбы и Победы. Я один из миллионов» [Иванов 1920: 17][215].

Смерть в революционной борьбе как предельная форма единения индивида с коллективным и всеобщим являлась популярной темой для произведений. Когда И. Садофьев узнает, что Володарский (Моисей Гольдштейн), видный большевик, комиссар по делам печати, пропаганды и агитации в Союзе коммун Северной области, убит эсерами выстрелом в сердце, он откликается весьма характерными стихами:

Но мы бессмертны… убитый, павший

В движении к цели – бессмертен в нас.

Горячие крови живые струйки

Спаяли крепче наш грозный класс.

[Аксен-Ачкасов 1918а: 12]

Николай Рубацкий (Чирков) перед уходом на фронт Гражданской войны, где вскоре и погиб, обращался к дочери в еще более экстатических, даже мистических стихах о своей готовности умереть:

Я одно завещаю тебе:

Будь беспощадна к себе!

На небо, к богу, ввысь

<…>

Ты духом взорли

И гордо, и смело

за правое дело

Не дрогнув, – умри!

[Рубацкий 1918: 8]

После смерти Н. Рубацкого его друг И. Садофьев – они работали на одном заводе и часто обсуждали литературу – выразил свое восхищение перед готовностью товарища пожертвовать собой во имя «космического движения пролетарской революции» [Садофьев 1920с: 16–17].

Картины самопожертвования, изъявления готовности умереть встречаются в те годы очень часто. Иногда повествование носило вполне реалистичный характер, как в рассказе И. Садофьева, опубликованном в 1920 году, действие которого происходит в разгар Октябрьской революции 1917 года: умудренный старик беседует с испуганным молодым рабочим, который боится, что больше никогда не увидит свою жену и сына, если ввяжется в революционную схватку, и задается вопросом, какой смысл ему умирать, на что старик отвечает – мы умираем не ради себя, а ради детей, ради всех детей [Садофьев 1920d][216]. В других случаях повествование приобретало визионерский и космический характер. Например, Алексей Крайский (Кузьмин) воображал будущее как «железного гиганта», которого рабочие, когда у них заканчиваются вода и уголь, питают своей кровью и своим телом (переосмысление христианской евхаристии). «Мы одно», – восторженно завершал автор этот апофеоз жертвоприношения [Крайский 1922: 3–4][217]. Мораль этих описаний смерти и жертвоприношений была ясна: для того, кто посвятил себя общему делу, смерть означает всего лишь исчезновение отдельной личности, а не полный конец.

Литературные критики – коммунисты одобрительно внимали тому, как рабочие авторы повторяют рассуждения идеологов большевизма о личности и коллективе и демонстрируют в своих произведениях присущий пролетариату коллективизм. Критики утверждали, что таким и должен быть естественный порядок вещей. В. Кремнев, например, в 1920 году писал, что

наиболее характерной особенностью пролетарской поэзии является осознание в своем творчестве коллективного начала. Слово «Мы» является знаменем, символом глубокого внутреннего значения для всех пролетарских поэтов. Это лейтмотив Великой Поэмы Революции [Кремнев 1920: 64–65].

Точно так же Василий Игнатов в своем отчете об открытии Дворца пролетарской культуры в Петрограде в день празднования Первомая в 1918 году сообщал, что публика с особенным воодушевлением встретила выступления рабочих поэтов Владимира Кириллова, Александра Поморского и Никифора Тихомирова, так как их «песни… открывают красоты коллективного счастья» [Игнатов 1918: 5]. После 1917 года советские литературные критики почти единодушно утверждали, что в произведениях авторов-рабочих побеждало правильное коллективистское сознание[218].

Но являлся ли этот коллективизм таким уж образцовым, каким кажется? Стереотипные представления о «безличноколлективистской» традиции, свойственной русской культуре [Fulop-Miller 1965: 8], о подавлении коммунизмом индивидуального начала, усилия советских идеологов и критиков продемонстрировать полное соответствие новой пролетарской культуры этому идеалу, а также поверхностные или выборочные отсылки к текстам рабочих помогли создать впечатление, что сочинения рабочих писателей – по крайней мере тех, которые связали себя с большевизмом и пролеткультовским движением, – проникнуты подлинным пролетарским коллективизмом. Реальная картина гораздо сложнее и глубже. На самом деле некоторые критики замечали, что в революционных разговорах про «мы», про личность, которая жертвует своей индивидуальностью и даже плотью во имя пролетарских масс, есть что-то подозрительное. Александр Воронский, работавший в 1920-е годы редактором влиятельного журнала «Красная новь», четко сформулировал эти подозрения: «Революционная фразеология – растворение личности в коллективе, в космосе, – не может, однако, скрыть подлинного содержания этих идей. Корень у них мистический и индивидуалистический» [Воронский 1924: 140].

Эпические герои коллективизма

Проявления коллективизма в произведениях рабочих писателей тех лет чаще всего носили по меньшей мере весьма парадоксальный характер. С одной стороны, в соответствии с заявленной позицией, он был политически правильным пониманием практического, исторического и морального приоритета коллективной борьбы и коллективных интересов. С другой стороны, сопровождался прославлением личности, особенно мужской личности, и оборачивался апофеозом мужчины как вдохновенного героического победителя, как сверхчеловека. Знаменитое стихотворение Алексея Гастева «Мы растем из железа» (после первой публикации в 1917 году его часто печатали и декламировали) ярко иллюстрирует напряженное взаимодействие между двумя тенденциями – индивидуализмом и коллективизмом, характерное для многих произведений. Стихотворение начинается и завершается символическим словом-заклинанием «мы» (его заглавие – «Мы растем из железа», а последняя строка – «Победим мы»), и лирический герой обращается к другим рабочим «товарищи». Но словесным и образным центром стихотворения является гипертрофированное (с фаллическими коннотациями) и трансцендентное «я» революционного вождя, у которого «в жилы льется железная кровь», его тело вырастает до таких размеров, что голова пробивает заводскую крышу и возвышается «наравне с дымовыми трубами»[219].

Революционные сочинения авторов-рабочих изобиловали образами величественных, даже подвергшихся физическому преображению героев, призванных повести за собой людей и освободить человечество. Неотъемлемой частью самого понятия героя является раздвоенность: в нем сочетаются мотивы личной исключительности, превосходства над другими с готовностью служить другим вплоть до самопожертвования. Соответственно, в произведениях рабочих писателей первых лет советской власти постоянно встречаются переклички с ницшеанским культом титанической, прометеевской, богоподобной личности (с характерной двойственностью личного и коллективного). Это могут быть метафорические образы героического вождя, как железный человек в стихах Гастева или рабочий-исполин в стихах Михаила Герасимова, несущий в «мозолистой руке» трубу, как посох [Герасимов 1918а: 3]. Иногда герой принимает более абстрактный облик нового социалистического «бога-человека» [Кириллов 1918b: 6; Бессалько 1918g: 14; Книжник и др. 1918: 17][220]. При этом встречаются отсылки и к ницшеанскому сверхчеловеку, как в стихах Алексея Крайского (Кузьмина), опубликованных в 1918 году в журнале Пролеткульта: «Любовь к тебе, сверх-человек, / владыка гор, морей и рек, / земли и воздуха… Творец / и Бога, и чудес» [Крайский 1918:2]. Конечно, помимо ницшеанского сверхчеловека, в портрете нового человека – революционера опознаются черты многих известных образов мифического героя – это богатыри русского фольклора, боги и титаны античной мифологии, пророки и чудотворцы Ветхого Завета, Христос и святые, а также светский пантеон реальных и вымышленных героев революционного движения в России и Европе, искатели приключений художественной и массовой литературы, большевистский идеал «профессионального революционера» и даже шагающий вперед гигант с большевистских плакатов. Сложное и эклектичное сочетание образов – каждый из которых обладает своим набором коллективистских и индивидуалистических устремлений – повлияло на то, как авторы-рабочие воображали своих героических вождей и спасителей человечества.

Иногда этот герой мог носить конкретное имя той или иной исторической личности. В 1919 году Владимир Кириллов, который в юности поступил моряком в торговый флот и совершил плавание в Америку, избрал в качестве героя, воплотившего протест против обывательского сознания и отринувшего страхи других мореходов, Христофора Колумба: «Титан несокрушимой веры <…> / Мечтою огненно-крылатой / Ты край неведомый постиг <…> / Стоял, как величавый бог, / А те, чей ропот был напрасен / В прахе ползали у ног» [Кириллов 1919b: 8]. Среди тех персонажей, которые были живы, особое место занимал, конечно, Ленин. Многочисленные панегиристы нового строя изображали Ленина как соединение бескорыстного святого со всемогущим, всезнающим вождем, как подобие Христа, в котором соединилось божественное с человеческим [Tumarkin 1983]. Нередко подчеркивалась противоречивость личности Ленина. Например, у Андрея Платонова Ленин предстает как человек, который одновременно и отказывается от себя, и утверждает себя. «Ленин – это редкий, быть может, единственный человек в мире. Таких людей природа создает единицами в столетия». Экстраординарность Ленина проявляется и в его «сверхчеловеческой воле», и в его «необыкновенном, чудесном сердце», которое «горит и сгорает» любовью к человечеству [Платонов 1920g][221]. Типичный комментарий одного из авторов-рабочих, опубликованный сразу после смерти Ленина в 1924 году, описывал Ленина как противоречивую личность: скромный, непритязательный в быту человек, готовы жить жизнью простого человека; он хочет служить людям, но при этом обладает «нечеловеческими», то есть сверхчеловеческими способностями. Всезнающий, он умел понимать все человеческие страдания, знал прошлое и провидел будущее. Подобно богу, он повелевал стихиями: «Ураган сил, нужно заставить вертеть колеса машин, которые изменят лицо планеты и лицо самого человека» [Филипченко 1924: 56–73][222].

Но чаще герой представлял собой не поэтическую метафору и не реального деятеля, а идеализированный тип «красного героя» новой эры. Помимо разговоров о личности, которая растворяется в массе, пропагандировались (часто теми же людьми) исключительные личности, которые ведут и спасают массы или воплощают их дух и миссию. В своих статьях для воронежских газет Андрей Платонов постоянно возвращался к мысли, что у людей есть потребность в «героях и вождях». Эти герои могут быть обыкновенными рабочими, вся жизнь которых заключена в работе и семье (в качестве примера Платонов приводил своего отца, Платона Климентова); они тем не менее безусловно являются людьми железной воли, «великого духа сознания», беспримерного мужества[223]. Тем, кто в духе времени возражал ему, что сегодня «мы все герои», Платонов отвечал, что это не отменяет необходимости выделять особенных героев: «и среди героев есть герои»[224]. В соответствии с этой точкой зрения Платонов в прозе тех лет часто изображает волевых, мужественных людей, таких, как рабочий Маркун или инженер Вогулов. Прометеи индустриализации, они хотят изобрести такую машину, которая будет вырабатывать невероятное количество энергии и поставит ее на службу человеку [Платонов 1921b: 18–22; Платонов 1922с: 32–37]. Маркун верит в силу воли и способности каждого человека. Он риторически обращается к Архимеду, который, согласно легенде, выразил уверенность в возможностях рычага (с космическим уклоном, что такие писатели, как Платонов, ценили особенно), сказав: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю». Маркун заявляет, что он нашел такую точку: «Сильнейшая сила, лучший рычаг, точнейшая точка – во мне, человеке. Если бы ты и повернул землю, Архимед, то сделал бы это не рычаг, а ты» [Платонов 1921b: 18–22].

Как мы видим, революционный героический идеал носил откровенно гендерный характер, коренился в представлении о могучей воле как атрибуте исключительно мужской личности. Недавнее исследование убедительно показало, что «новый человек» ранней советской эпохи в значительной степени конструировался на основе традиционных маскулинных ценностей, а послереволюционная советская культура проникнута утверждением мужского братства и героизма как нормы жизни наряду с желанием избавиться от таких чуждых феноменов, как феминность и гетеросексуальный эрос [Borenstein 2000]. Среди писателей-рабочих наибольшую приверженность гендерному взгляду на прогресс демонстрировал А. Платонов. Социалисты могут рассуждать о равенстве мужчин и женщин, писал он, но это всего лишь «благородные жесты социалистов, а не истина и – истиной никогда не будет». Женщина, по его мнению, «воплощение пола» и таких добродетелей, как самопожертвование и всеобъемлющая любовь. Мужчина – воплощение других качеств: мужества и воли. Человеческий прогресс зависит от мужского духа. По словам Платонова, «человечество – это мужество», и коммунизм возникнет из того же источника. Платонов утверждал: «Коммунистическое общество – это общество мужчин по преимуществу» [Платонов 1920b] (курсив автора). Это заявление, конечно, следует понимать не в буквальном, а в переносном, даже метафорическом смысле. Однако все же оно отражает вполне определенное представление об идеальной личности как носительнице мужских качеств. Мы уже видели и еще не раз увидим, что многие рабочие писатели в те годы продолжали считать, что качества, традиционно приписываемые женскому гендеру, соответствуют другому типу личности.

Отважные герои-коммунисты населяли воображение рабочих писателей. Эти люди новой формации, хоть и служили ближним, не были малозначительными «винтиками» или «рычагами». Во многих стихах рабочие мечтали о приходе спасителя – иногда в образе подобного Христу целителя или мудреца, но чаще в образе всемогущего и волевого героя, который разорвет цепи, сковывающие народ, и поведет массы в новую эру. Образы героических личностей встречаются не только в литературных фантазиях рабочих. Писатели-рабочие часто воображали героями и спасителями самих себя – частично потому, что занимались общественной деятельностью, но главное – потому, что занимались писательством. Хотя идеологи марксизма критиковали буржуазную концепцию писателя как «пророка и вождя» [Лебедев-Полянский 1920b: 44], это распространенное представление пользовалось большой популярностью у писателей из низших сословий, чему способствовали два обстоятельства: во-первых, их талант шел от их натуры, а не от образования; во-вторых, в революционной России им предписывался важный статус творцов новой культуры. Хотя имеется ряд свидетельств, что идеализация своей роли писателя (или по крайней мере своей общественной значимости) пошла на убыль в середине 1920-х годов[225], но в первые послереволюционные годы, и особенно во время Гражданской войны, подобная самоидеализация еще оставалась сильной. Павел Бессалько, металлист с большим опытом большевистского подполья, прозаик и литературный критик, отмечал мистический, даже «мессианский» романтизм, с которым рабочие писатели (особенно поэты) относились к своему призванию [Бессалько 1919:12]. Даже рабочие-большевики, которые явно поддерживали официальную мифологию коллективизма, собственную личность как писателя часто репрезентировали в героическом и даже мистическом ореоле, подразумевая, что такая личность не растворяется в массе, а возвышается над ней. Владимир Кириллов в стихотворении «Братьям», например, прямо обращается к коллективу, но при этом с позиций превосходящего «я»:

Всю боль, весь ужас жизни вашей

Я превращу в улыбки роз,

Я соберу в нетленной чаще

Кристаллы драгоценных слез,

И труд ваш буднично-суровый

Я в пышный праздник претворю

<…>

Я – эхо ваших душ мятежных,

Я – луч грядущей красоты.

[Кириллов 1918g: 1].

Другие писатели-рабочие описывали поэта (прежде всего поэта-рабочего) как «мессию», «яркого гения», огнедышащего и солнцеликого певца, который танцует на «тверди небесной», как «крылатого бога», который несет вдохновение и мудрость людям [Тачалов 1922: 7-11; Бессалько 1919с: 12; Дегтерев 1920:1]. В спектакле, поставленном на сцене рабочего клуба в 1924 году, даже скромный «рабоче-крестьянский корреспондент» – рабкор – представал как бессмертный пророк или по меньшей мере мифологический герой, ибо носил имя Геракл и был неуязвим для врагов, чьи преступления разоблачал[226].

Упрощенной трактовке подобного героического индивидуализма препятствует то, что героические персонажи, описываемые в произведениях рабочих писателей, почти всегда представляют собой сплетенную из парадоксов личность: они хотят отдать себя, чтобы утвердить себя, возвеличивают себя через служение другим, умаляют себя, чтобы возвыситься. «Новые герои» Николая Торбы – типичный пример. Подобно христианским святым или легендарным революционерам-народникам (наиболее влиятельный архетип – Рахметов, вымышленный Н. Г. Чернышевским), эти новые герои являлись аскетами, истязали тело, чтобы укрепить дух, возвыситься над рутиной и обыденностью. «Для них мало существенно все то, что дорого для животного тела – наслаждение едой, размножением, негой, чувством безопасности и чувством превосходства над другими» [Торба 1920: 16–17]. Аскетизм и самоуничижение служили в конечном итоге для самовозвышения, это был способ достичь величия и проявить его. Не менее важно и то, что герою необходимо отличаться от других, чтобы суметь повести их за собой и спасти. Герои обладали «сознанием и мудростью», и поэтому люди могли последовать за ними, проникшись к ним «доверием и любовью». Торба соглашался с тем, что это нельзя считать равенством и растворением индивидуальных различий – перед нами «неравенство и принуждение в новой форме», но они необходимы для того, чтобы человечество могло двигаться дальше по пути к «совершенству» [Там же]. Аналогичным образом Андрей Платонов в 1919 году в статье для журнала воронежских железнодорожников предлагал проект перерождения индивидуального «я» на более высоком уровне через любовь к ближнему. В буржуазную эпоху, рассуждал он, существовала всеобщая сосредоточенность на себе, на собственных животных физиологических потребностях и инстинктах. При социализме

вместо этой жалкой телесной личности, которую любая большая собака могла отправить в «лоно Авраама», вырастает личность великая, духовная, общественная, видящая в другом человеке самого же себя и любящая поэтому каждого человека как себя самого [Платонов 1919d: 25].

Личность также может возвыситься и прославиться в жертвенной смерти. Смерть в борьбе, как мы видели, часто приравнивалась к наивысшему самопожертвованию, но столь же часто она трактовалась и как наивысшее прославление героической личности. Когда И. Садофьев обращается к своему товарищу, с которым вместе глядит в лицо смерти во время Гражданской войны, со словами: «Вы и я бессмертны будем» [Садофьев 1921а: 27], он имеет в виду личное преодоление и бессмертие, помимо готовности пожертвовать собой ради коллектива. То же самое относится к многочисленным упоминаниям о воскрешении и бессмертии погибших борцов революции. Проводя аналогию с Христом – а она более чем уместна, когда речь идет о самоидентификации многих рабочих писателей, – можно считать, что предельное самопожертвование является основанием для наивысшего возвеличения своей личности, для величайшей личной славы.

Финал рассказа Платонова о покорителе энергии, рабочем Маркуне, демонстрирует подобное мистическое и парадоксальное преображение личности [Платонов 1921b: 18–22]. Во сне Маркуна вдохновил «какой-то огонь, жаркий и мгновенный», который прошел через него, и он преодолел физические границы своего существа (символизм этого усиливается тем, что машина взорвалась, потому что произвела больше энергии, чем могла выдержать ее техническая конструкция). След этого огня «остался в душе и изменил ее»: он осознал, что «человеку отдано все, а он взял только немного». Маркун, чтобы все взять, «уничтожил» свою личность и «растворил себя» в мире [Платонов 1921Ь: 18–22].

Можно ли такое поведение считать простым и естественным коллективизмом? Перед нами, конечно, неуспокоенный индивид, который протестует против собственной ограниченности. Перед нами по-прежнему парадоксальное отрицание своей личности. Маркун «растворяет» себя в мире, чтобы расширить себя, «стать миром». Можно сказать, что перед нами новый, космический индивидуализм, который противоположен узкому, обывательскому индивидуализму буржуазии. Марксисты часто критиковали произведения рабочих писателей за обилие абстрактных и мифологических мотивов, обнаруживали у них идеологические ошибки, которые скрывались под видом радикального коллективизма. Не один Воронский усматривал «мистические и индивидуалистические» настроения во многих революционных рассуждениях о растворении индивидуального в коллективном. В 1919 году в резко критической рецензии на первый номер журнала Самарского Пролеткульта «Зарево заводов» П. И. Лебедев-Полянский, председатель Всероссийского Пролеткульта, отмечал, что манера, в которой многие пролетарские авторы романтизировали «гениев» и «героев», «звучит не по-марксистски»[227]. Он развил это наблюдение несколько месяцев спустя, с изрядной долей сарказма оценивая уже весь поток поэзии, произведенной провинциальными организациями Пролеткульта:

Все авторы проникнуты глубокой любовью к пролетариату, иначе и не могло быть; но ни один из них не смог дать живой фигуры рабочего ни прежнего времени, ни периода нашей революции. Это или идеалисты, – борцы за «великую святую правду», – или титаны, гении, которые «из кристалла льда создают огонь». Это или проклинающие свою судьбу, свой «подневольный труд», или «мощь – стихия, ураган» [Лебедев-Полянский 1919а: 49].

Приметы часто упоминаемого культурного сдвига, произошедшего в 1930-е годы, когда на первый план вышли характерные для социалистического реализма романтизированный мифологизированный героизм, прометеевский герой и «культ экстраординарного», могут быть обнаружены уже в самых истоках советской культуры [Clark 1977: 183–192; Clark 1985]. Нарратив коллективизма уже при своем зарождении содержал в себе противоречивые элементы – самоотдачи и самоутверждения.

Самореализация

Гуманистический «культ человека», «культ личности», который занимал умы рабочих интеллигентов перед революцией, продолжал и после нее питать их интерес к личности, к индивидуальности. И после революции звучали знакомые дореволюционные речи о «достоинстве человека» [Кириллов 1917b: Кириллов 1918а: 15–17], о том, что природа всех человеческих существ священна, о том, что отсюда проистекают их естественные права и всеобщее равенство: «Мы тоже люди / Нам нужно солнце…/ В нас дух бессмертный / В нас искра неба» [Потехин 1918: 53]. Иногда, особенно в первые месяцы после Октября, моральное требование общечеловеческого достоинства и равенства прав, протест против общественных отношений, которые унижают человеческую личность рабочего, приводили к критике репрессивной политики большевиков. Петр Орешин, в 1917 году связанный с партией эсеров, написал рассказ о крестьянине, который переживает эмоциональный и духовный кризис, потому что во время революции убил человека (этот рассказ имеет явную перекличку с моральной проблематикой убийства, разработанной Достоевским в романе «Братья Карамазовы»). Крестьянин убил помещика, известного своей жестокостью, когда защищал другого крестьянина. Он размышляет, как можно оправдать его поступок: помещик был жесток, он мучил людей, к тому же сейчас революция. И приходит к выводу, что все это лишь отговорки, которые не могут служить моральным оправданием. Эти отговорки не могут избавить его от вины за то, что он убил другое человеческое существо. Этот грех можно снять с его души только вместе с отрицанием его собственной человеческой сущности. Но, отказавшись от своей человечности, он превращается в ничто – и, следовательно, в ничто превращается революция [Орешин 1918j: 4–8]. В начале 1918 года Иван Кубиков, который оставался меньшевиком, выступил с еще более резкой критикой большевиков с позиций гуманистической этики. Используя примерно ту же лексику и логику, что и Горький в своей колонке для газеты «Новая жизнь» [Горький 1990], Кубиков обвинял большевиков в том, что они пытаются узаконить «самосуд и зверство» под видом классовой борьбы, – Кубиков же понимал классовую борьбу в гуманистическом ключе – как борьбу за человечность – и, следовательно, считал, что необходимо соблюдать нормы общечеловеческой морали, сохранять «душевное благородство». Пренебрежение ими характеризует психологию раба [Кубиков 1918с: 11–12].

Однако большинство рабочих писателей, поддержавших революцию, занимались не столько неотложными вопросами морали, сколько довольно обширным вопросом духовной идентификации индивида со всем человечеством. Их сочинения были переполнены идеализированными образами «человека» и «человечества», рассуждениями об «общечеловеческой» или «всечеловеческой» природе революции и зарождающейся пролетарской культуры[228]. Утверждалось, что сознательный пролетарий живет такой же жизнью, как все люди, и расхожее высказывание «ничто человеческое мне не чуждо»[229] повторялось беспрерывно. Например, пролеткультовские вожди Тульского оружейного завода вскоре после окончания Гражданской войны постановили, что «пролетарий не только борец, но и человек, и ничто человеческое ему не чуждо» [Осень багряная 1921: vi-viii]. Валериан Плетнев провозгласил, что культурные задачи Пролеткульта вытекают из всеобъемлющего пролетарского духа: «Пролетарию ничто человеческое не чуждо» [Плетнев 1922: 27][230].

Тезис, что пролетариат и человечество едины, постоянно фигурировал в спорах рабочих писателей о социализме и социалистической культуре. Андрей Платонов в своих газетных статьях для воронежских крестьян и рабочих писал, что революция заменит все классы и нации «одним человечеством», построит «светлый и радостный храм человечества», установит «царство человека», человека, овладевшего силой науки и техники, накопившего такую интеллектуальную и духовную мощь, которая позволит ему преобразовать саму природу [Платонов 1920h; Платонов 1920g; Платонов 1920с; Платонов 1920j; Платонов 1922е]. Опираясь на марксистскую диалектику, Платонов объяснял, как из самой насильственной и жестокой классовой борьбы возникнет самое светлое и гуманное общественное устройство – после того, как пролетариат, «сжигая на костре революции труп буржуазии», откроет для мира эпоху «возрождения духа человечества». В отличие от культуры богатых, которая годится только для того, чтобы быть «способницей и оправданием ресторанных и биржевых оргий», культура победившего пролетариата будет носителем «всего вечного в человечестве» [Платонов 1919d: 25–26]. Всеобъемлющий коллективизм подобной этической концепции тем не менее не исключал внимания пролетарских писателей к отдельной личности, хотя акцент смещался. Когда пролетарские писатели, особенно связанные с Пролеткультом, после 1917 года говорили о человеческом достоинстве и правах человека, их в первую очередь интересовал не этический императив неприкосновенности личности в социуме, а рост возможностей для самореализации личности, которых она не имела при старом, эксплуататорском строе. Действительно, развитие личности провозглашалось главным завоеванием революции и ее первоочередной задачей. «Революция вошла внутрь», – говорилось в редакторской статье пролеткультовского журнала «Грядущее» за 1919 год[231]. Или, как сформулировала рабочая-текстильщица в письме в пролеткультовский журнал в 1919 году, воспользовавшись излюбленной метафорой тех лет: «Сейчас каждому из нас дана возможность просветить наши глаза, взглянуть на свет»[232].

В публикациях, адресованных рабочим, тоже часто повторялось, что революция разрушила все препятствия, которые ограничивали самореализацию личности. Лидеры Пролеткульта в промышленном городе Колпино, например, назвали свой журнал «Мир и человек», чтобы подчеркнуть свою цель – помочь рабочему «чувствовать себя человеком в самом благородном и гордом значении этого понятия»[233]. Вожди Пролеткульта, созданного в 1921 году на оружейном заводе в Туле, также заявляли, что социализм, особенно после окончания Гражданской войны, означает жизнь «всей полнотой жизни» [Осень багряная 1921: vi-viii]. При старом режиме люди низших сословий были лишены этого естественного права. Андрей Платонов, отвечая образованному литературному критику из привилегированных сословий, который критиковал его поэзию, пояснял: «Для вас быть человеком привычка, для меня редкость и праздник» [Платонов 1922а: viii].

Рабочие писатели стали регулярно обращаться к темам самореализации и саморазвития в конце Гражданской войны и в начале 1920-х годов. Терминология саморазвития выходила на первый план, когда авторы из простого народа писали о стремлении к «самосовершенствованию», о превращении в «нового человека», о развитии «“духовной” психической сущности человека», о его «перерождении» в новом прекрасном мире, о «творчестве нового, красивого, светлого, достойного царя природы – человека», о создании «гармонично прекрасного человека»[234].

Внутреннее преображение рассматривалась как необходимое условие прогресса. Платонов развивал эту тему в серии статей, написанных в начале 1920-х годов: «Для того, чтобы мир стал новым», каждый должен почувствовать, что «он теперь он не тот, не прежний, не ветхий, а воскресший». Он должен стать более человечным, «счастливым и единственным». Его «сущность» должна измениться, «центр внутри его должен переместиться» [Платонов 1920k; Платонов1920); Платонов 1922е]. В изображении рабочих писателей этот «новый человек» (ключевое понятие советской культуры, которое часто толкуется схематично и стереотипно) крайне редко был одним из массы, почти всегда представляя исключительную, даже героическую фигуру. Подразумевалось, что новый человек обладает индивидуальностью и характером, уверенностью в себе и силой воли, что он превосходит обыкновенного человека. Валериан Плетнев, будучи главой Пролеткульта, в 1923 году в своем докладе противопоставлял индивидуализм обывателя, обыкновенного, среднего человека, пролетарскому индивидуализму с его особым духом. Обыватель испытывает страх перед жизнью, ему недостает воли, его жизнь проходит под девизом «День прошел, и слава богу». Его умственный горизонт узок, он фетишистски привязан к привычному образу мыслей и действий, всегда рабски склоняется перед силой и боится выразить собственное мнение. Образцовый пролетарий не имеет ничего общего с обывателем[235]. Подобно Ницше, рабочие писатели презирали психологию раба, видя в ней величайшее оскорбление для человека с его потенциалом, и Платонов писал: «…нет больше позора, как быть рабом» [Платонов 19201].

Впрочем, не только раба, но и обыкновенного, среднего человека рабочие писатели считали жалким. И после 1917 года они склонны были испытывать презрение к заурядной человеческой жизни, и даже более сильное, чем раньше, так как революция требовала от пролетария сознательности и героизма. Рабочие писатели продолжали жаловаться на свою мучительную обособленность от обычных рабочих, окружавших их. По словам Алексея Маширова, «самые тяжелые» годы его жизни – это годы молодости, когда он, начав работать, впервые столкнулся с «пьянством, развратом, грубостью», принятыми среди рабочих и начальников. Знакомство с нравственной стороной жизни своего класса оставило в его памяти, как он признается, «черный след» [Родов 1925: 548–549]. Эта тема повторяется во всех автобиографиях – а этот жанр приобрел большое распространение после Октября, прежде всего благодаря инициативам коммунистических идеологов, которые занимались развитием творческой активности пролетариата и документированием историй о пробуждения рабочего класса. Многие рабочие авторы в автобиографиях описывали деградацию, распространенную среди простых людей, примерно так же, как Павел Дружинин (он побывал и рабочим на горно-обогатительной фабрике, и чернорабочим в Москве, и бродягой, который скитался по стране): «самые низменные темные инстинкты и отвратительные страсти», которыми охвачены «горькие люди, потерявшие всякое подобие того, что они есть, утратившие всякое представление о своей индивидуальности» [Заволокин 1925: 237][236]. Горький описывал в своих рассказах невежество, эгоизм, грубость, характерные для низших классов России, и познакомил многих грамотных россиян с нравами народа. Но у рабочих писателей, конечно, имелся собственный опыт и пребывания в этой социальной среде, и усилий подняться над средой, к которой они принадлежали.

В нарративе о жизни рабочего начинается появляться внутренняя исключительность нового человека. Так, когда рабочие авторы рассказывали либо о пробуждении в них сознательности, либо о вымышленных рабочих, пробудившихся навстречу возможностям нового мира, они обычно упоминали о некоем необыкновенном жизненном опыте или о необыкновенных способностях. При этом осознание, что их человеческое достоинство попирается, являлось лишь первым шагом на пути пробуждения. Следующим шагом для многих становились писательские опыты – попытки сочинять стихи или прозу, и они, пытаясь объяснить свое призвание, использовали такие выражения, как «внутренний голос», «внутренняя потребность высказаться самому» или даже природная «искра творчества» в «душе»[237]. Эти явные отзвуки романтического идеала личности, отражающей природу, были высмеяны председателем Пролеткульта Лебедевым-Полянским за старорежимное «буржуазное» представление о писателе как о «высшем существе, наделенном от бога» даром открывать истину «толпе, черни» [Лебедев-Полянский 1920b: 44–45][238].

Поражает то, как редко при этом встречается классическая марксистская модель пробуждения, согласно которой рабочие обретают сознательность благодаря чувству гордости за свой труд в результате пережитых испытаний или в сплоченной борьбе плечом к плечу с товарищами по классу. Вместо этого путь к сознательной жизни описывается как путь отчуждения от товарищей по классу и исканий; этапы этого пути – чтение и размышления в одиночестве, разрыв со средой, духовные поиски и внутреннее преображение. Для Алексея Маширова единственными «светлыми пятнами» на фоне «пьянства, разврата и грубости» были несколько «сознательных рабочих», которые познакомили его с идеями социализма [Родов 1925: 548–549]. После революции, как и до нее, пробуждение чаще происходило в одиночку: Иван Устинов описывал рабочего, который в своей сырой и кишащей тараканами подвальной каморке допоздна засиживался за чтением, пока в соседней комнате резались в карты [Устинов 1918b: 20]. После революции, как и до нее, сознательные и образованные рабочие обычно ощущали себя посторонними в такой же, как и прежде, темной массе[239]. В рассказе, написанном членом Петроградского рабочего клуба, показан путь нравственного и умственного развития. Герой рассказа – молодой сапожник, который живет в ужасных условиях, его окружают шум, крики, угрозы – «дикая пляска злобы, натужные стоны, слезы, исступленные глухие рыдания». Внезапно он задумывается: «Где же истинная осмысленная жизнь? Где она? Почему вот здесь, в груди тяжело что-то? Так хочется чего-то сильного, хорошего! А что дает мне жизнь? Что дает она мне и что я даю ей?» Он воображает, что бежит прочь от этой жизни, «а в голове тянутся, клубятся образы, мысли». Его лихорадочные грезы прерывает крик хозяина: «Яшка! Яшка! <…> Чорт тебя знает! Работать, так работай и не думай <…> Сколько раз я говорил тебе: даром деньги платить не буду!» Когда Яшка возвращается с работы домой, жена, которая прослышала про хозяйский нагоняй, тоже набрасывается на него с руганью. Автор сочувствует своему персонажу: «Никто не знает и не хочет знать его дум, а они рвутся, тянутся, клокочут, манят. Как жить? Что делать? Противна мне жизнь, – говорит голос в его груди. Когда же конец этому, когда?» У автора нет настоящего ответа на этот вопрос – он заканчивает рассказ банальным рассуждением о том, что ночь осталась в дореволюционном прошлом, а теперь близится заря новой жизни[240].

Странствие во всех его аспектах – включая разрыв со средой, поиски, обретение себя – таков лейтмотив большинства подобных историй. Следуя известным культурным нарративам о странниках, паломниках, скитальцах и тому подобных персонажах, пролетарские писатели конструируют собственную биографию как нравственное и экзистенциальное путешествие в поисках «сути жизни человека»[241]. Отрываясь от привычной среды, они превращали это странствие в испытание воли, в способ взаимодействия с миром с целью найти себя и свое место в мире. Иван Назаров, например, вспоминал, что грубая повседневная жизнь рабочих и хозяев в родном Суздале вызывала у него такое отвращение, что он бежал в монастырь и стал монахом. Не найдя ответов на вопросы, которые искал, он затосковал и от монашеской жизни вернулся в мир: «…меня опять потянуло к передвижениям»[242]. Александр Головин вспоминал, что в тринадцать лет он с приятелями, которым наскучила серая жизнь, начитавшись приключенческих романов Майн Рида и детективов про Ната Пинкертона, сбежал в Африку из Вильно, но им удалось добраться только до Гродно [Головин 1918: 7–8]. Алексей Соловьев, рабочий-строитель, тоже рассказывал о своем бегстве от «пустоты и однообразия» жизни городских рабочих, на которое его подвигло в числе прочего чтение популярных повестей про бандитов, героев, путешественников, и он отправился «бродяжить по Руси». Однако вскоре понял, что литературные фантазии отличаются от живых людей. Среди настоящих бандитов он не нашел «ничего красивого или геройского» – только «мерзость, самохвальство и мелочность». Поскитавшись по стране, и среди простых работяг он «хороших людей встречал мало», зато прочел много «хороших книг» [Заволокин 1925: 214]. Другие рабочие писатели также признавались, что больше симпатии питали к своим любимым книгам из рабочей библиотечки, чем к людям, как писал рабочий В. Спарский М. Горькому[243].

Типичная история отчуждения, разрыва со средой, странствий и преодоления описана в рассказе Николая Ляшко «С отарой», напечатанном в 1919 году Главный герой, он же рассказчик, – грамотный, культурный рабочий, который вынужден работать обычным пастухом. Хозяин шутит, что он ходит пасти скот с пачкой книг, а не с хлыстом. А местные жители дивятся на этого пастуха-книгочея, который взяток не берет, водки не пьет, а по выходным «убегает куда-то, приглядывается ко всему, ищет чего-то». Столкнувшись с необычным человеком и его неуемными поисками, местное сообщество (другая «отара» в рассказе приходит к выводу, что он, должно быть, вор – такой архетип традиционная деревенская культура приписывает человеку, который нарушает нормы социума [Ляшко 1919: 6-11][244]. Рассказ заканчивается тем, что герой в одиночестве всматривается в небо. В других случаях тяга к небу приобретает еще более ярко выраженный характер. В рассказе Ивана Брошина мальчик из рабочей семьи так зачарован птицами, что отчаянно хочет сам улететь в небо [Брошин 1918с: 10–11]. Некоторым удавалось осуществить мечту о полете, изложив фантазию на бумаге. Михаил Герасимов описывал, как «на хрупких крыльях» летит над горами, морями, скандинавскими фьордами, родными полями, наслаждаясь красотой, тайной, вдохновением, его душа «весной одета», парит в «каскадах света», пока он, поднявшись слишком высоко, не сгорает (напоминание о полете Икара) [Герасимов 1919h: 47]. Петр Орешин сливается с луной и вместе с ней совершает полет над землей [Орешин 1918е: 3].

В историях о становлении личности главную роль обычно играла культура, и в первую очередь книги. Федор Калинин цитировал слова Ницше о том, что книга способна «зажечь мысли» в человеке, и надеялся, что она научит пролетариат «самостоятельно мыслить» [Калинин 1917: 7–8]. Большинство пролетарских писателей основное и главное предназначение литературы видели в том, чтобы, по словам Николая Ляшко, «духовно» развивать личность. По этой причине образованные рабочие, подобные Ляшко, питали сильнейшую враждебность к бульварным романам и пошлой развлекательной продукции, которая продолжала доминировать в русской массовой культуре. Как писал Ляшко, издатели дешевых приключенческих коммерческих романов (которые он презрительно назвал «пинкертоновщиной», по имени американского сыщика Ната Пинкертона, персонажа популярных детективов) коверкают психологию читателей, приучая их «искать в книге не мыслей и образов, а страшных фактов». Если такая литература – создаваемая только ради денег, когда «слово» постыдно превращается в «товар», – и показывает читателю личность, то лишь «узкоэгоистическую». Кроме того, Ляшко обвинял почти всю массовую коммерческую культуру (особенно «порнографическую» литературу и кинематограф) в том, что она портит вкус широких масс и развращает их, вместо того чтобы поощрять здоровые чувства и способствовать «духовному росту» [Ляшко 1918а: 28–29]. Другие писатели простирали свою критику до «театрально-увеселительных» программ в рабочих клубах, с танцами, маскарадами, пошлыми зрелищами, и «обывательские театрики» [Кубиков 1918d: 3–4].

В автобиографических заметках, написанных в те годы, почти все писатели называли книгу (а иногда журнал или газету) тем катализатором, который пробуждал в них чувство собственного достоинства, способность к самосовершенствованию, внутреннего гения и желание бороться против унижения. Стекольщик Егор Нечаев, например, вспоминал, как однажды его мать, работавшая прислугой, принесла домой остатки барского обеда, завернутые в страницы из старого журнала с автобиографией, портретом и стихами поэта-самоучки приказчика Ивана Сурикова. Нечаев уже был завзятым читателем бульварной литературы (сам он вспоминал такие работы, как «Живой мертвец», «Еруслан Лазаревич» и «Атаман Медвежья Лапа»), которая, по его словам, натолкнула его на первые мысли о том, что угнетенные могут восстать. Но встреча с литературой другого рода, прочитанной «лихорадочно», «пробудила», по его словам, в нем более высокие мысли: «внутренний голос» сказал ему, что он тоже мог бы стать писателем[245]. Николай Кузнецов, чьи родители работали на ткацкой фабрике под Москвой, вспоминал, что ребенком он один бродил по улицам и однажды оказался у книжного ларька, остановился и долго разглядывал книги за стеклом, еще не умея читать [Заволокин 1925: 128]. И. Садофьев признавался, что мальчиком считал, будто книги пишут «не обыкновенные люди, а такие, вроде ангелов с крыльями и не живущие на земле» [Заволокин 1925: 54].

Многие рабочие писатели вспоминали, как страстно, запоем они читали все подряд: от детективов про Пинкертона до Пушкина, от Жюль Верна до Николая Некрасова, от житий святых до Горького, от бульварных газет до «нравственно-духовных» трактатов и Библии. Фраза «Я читал все, что попадало мне под руку» повторяется слово в слово во многих воспоминаниях. В самых разных текстах, признаются рабочие писатели, они открывали для себя новые миры, реальные и фантастические, книги становились местом, куда можно убежать, где можно подпитать ум и чувства, найти товарищей, новые идеи и знания, образ «истинного человека», истории о приключениях и победах, а также вдохновиться верой в то, что и сам ты можешь писать[246]. Кое-кто из рабочих, как и до 1917 года, испытывал определенную гордость за те страдания, которые пришлось претерпеть из-за сильной приверженности к знаниям. И. Садофьев, например, пишет, что, когда ему было десять лет, отец задал ему «примерную порку» за «блажь и позор стать сочинителем»: отец избил его так сильно, что мальчик две недели не мог ходить. Сергей Обрадович вспоминает, что старший рабочий постоянно издевался над ним из-за того, что он кропает стишки на клочках бумаги. Некоторые рабочие признаются, что ради своего пристрастия добровольно подвергали себя лишениям – например, голодали, чтобы скопить денег на книги [Заволокин 1925: 53–54, 76].

Помимо книг источниками «духовного роста» иногда становились и другие формы культуры, например художественные музеи – в них, писал Маширов, душа парит, как «крылатая птица» [Самобытник 1920b: 22], – или музыка – Иван Ерошин любил религиозные песнопения, которые исполнял мальчиком в церковном хоре[247]. Одна начинающая пролетарская писательница из Костромы, участница рабочего клуба при Пролеткульте, подробно описала духовное пробуждение, порожденное игрой фортепьяно ее товарища по клубу Владимира Зафрана. Когда он играл, всплыло старое болезненное воспоминание, но оно наполнилось новым, более позитивным смыслом. Когда-то, проходя мимо богатого дома, эта девушка остановилась послушать музыку, которая доносилась из окна – кто-то играл на фортепьяно. После того, как музыка затихла, она не уходила, все еще зачарованная звуками. Барышня, игравшая на фортепьано, подошла к окну. Увидев «воровски притаившуюся у окна фигуру бедно одетой девушки в бедной одежде, она, позевывая, рассмеялась»[248]. Возможно, это подлинная история, однако она очень похожа на аллегорию, и ее мораль очевидна: пробуждается внутренняя жизнь человека, но он сталкивается с самодовольной насмешкой тех, кто стоит по другую сторону окна, кто социальной стеной отгородился от бедных и не пускает их в свою культуру. Слушая в клубе Пролеткульта, как товарищ-рабочий играет на фортепьяно, девушка оказалась уже внутри этой культуры, и ее воображаемое и эмоциональное «я» не подверглись насмешке – напротив, получили поддержку.

После революции начинают чаще встречаться истории о женщинах, которые совершают путешествие к себе, к открытию и реализации своей личности. При этом даже в большей степени, чем до революции, акцент делается на унижении в женщине ее человеческого достоинства в противоположность унижению их невинности и женской добродетели. Например, в 1920 году Сергей Обрадович опубликовал рассказ о духовном освобождении молодой женщины по имени Ольга. В детстве на ее долю выпало много страданий, включая сексуальное насилие со стороны отца. Но знакомство с книгами и новыми идеями пробудило в ней чувство самоуважения и независимость. Изменившись внутри, она и внешне преобразилась – стала нежнее и красивее. В конце концов она решает уйти от своего любовника, передового рабочего, который был ее наставником и отцом ее ребенка. В финальной сцене Ольга, кормя ребенка грудью, так объясняет свое решение:

После той стачки… помните?… Я стала с ним жить. В начале мы ничего жили… гладко… Он терпеливо учил меня… читал мне лекции о равноправии, о свободе женщин… штудировал Бебеля… А через полгода я стала для него вещью, собственностью. И когда в моем сознании произошло… то приведшее меня к настоящему, когда мое «я» не мирилось уже с обыднещиной… заикнулась о самостоятельном существовании и стала проводить в жизнь то, чему он меня учил, – наши пути разошлись… Пошли ссоры. И после одной, грубой и резкой, когда он бросил мне… бросил укором мое прошлое… я оставила его [Обрадович 1920е: 29].

Этот рассказ является продуктом, характерным для послереволюционного периода во многих отношениях: повышенное внимание к женскому саморазвитию и самоопределению, эксплицитное использование языка пробуждения личности (лексика «сознательности» и выращивания собственного «я»), готовность применить эти понятия к женщине, более сильный акцент на практическом самоопределении. Однако ценностным ядром рассказа остается прежний, но до сих пор значимый дискурс: личность – основной источник идентичности, нравственный смысл и цель жизни.

Интимное «Я»

Следует отметить также настойчивое, даже возрастающее внимание к внутреннему миру, к интимному «я» как к важнейшему фактору формирования нового человека и нового общества. Авторы из народа испытывают к внутреннему эмоциональному и моральному миру человека, и прежде всего к своему собственному миру, не меньший интерес, чем до революции, однако после революции их политическое значение становится более противоречивым. В литературной студии при московском Пролеткульте на одной из «воскресных бесед» весной 1919 года собравшиеся похвалили Обрадовича за то, что показал субъективную внутреннюю жизнь рабочего поэта в «Стихе о себе», хотя один выступавший полагал, что Обрадович подпал под пагубное влияние акмеистки Анны Ахматовой[249]. По сути, предпринимались все более активные усилия «погрузившись в… бездну, узнать глубину души, измерить ее пространство, раскрыть ее силы», если использовать выражение XVIII века [Юнг 1812: 49]. Подобный настрой перекликался с традициями романтизма и сентиментализма, но особенно был присущ (что некоторые критики признавали с возмущением) творчеству русских поэтов-модернистов, художников и философов, в том числе оставшихся в Советской России в качестве неудобных попутчиков новой власти в лучшем случае. Такие поэты, как Анна Ахматова, Николай Гумилев, Осип Мандельштам, продолжали культивировать психологизм, исследовать личное и субъективное, размышлять над философским содержанием личности, искать способы выражения ее чувств. Писатели из низов, несмотря на сложившиеся стереотипные представления о народной культуре, очень часто шли по тому же пути. Иван Ерошин (он был среди тех, кто хвалил Обрадовича на пролеткультовской воскресной беседе) писал в стихах, также опубликованных в журнале московского Пролеткульта: «…Подниму с себя черный полог, / В душу, сад мой, с трепетом взгляну»[250]. Присутствие подобных мотивов неизбежно осложняет любые прямолинейные трактовки пролетарского творчества как последовательного выражения маскулинного этоса и мужественного идеала личности. О многом говорит подмеченное сходство с Ахматовой, в поэзии которой главное место занимала интимная и любовная лирика. Традиционные приметы топоса феминности: нежность, замкнутость в своем внутреннем мире, эмоциональность, чувственность, даже отголоски религиозной и духовной концепции Вечной женственности как воплощения мудрости – присутствовали в произведениях пролетарских писателей, сложно переплетаясь с маскулинной атрибутикой отваги и служения общему делу[251].

Наиболее буквальное выражение взгляд внутрь себя нашел в увлечении жанром автобиографии, которое особенно распространилось в начале советской эры. В рамках одного из нескольких больших мемуарных проектов первых послереволюционных лет П. Я. Заволокин обратился почти ко всем основным рабочим и крестьянским поэтам России с просьбой прислать автобиографический очерк и несколько стихотворений для публикации[252]. Большинство авторов охотно откликнулись на это предложение и с явным удовольствием рассказали о своей жизни, хотя не считали биографический очерк подходящим жанром для того, чтобы делиться личными переживаниями. Некоторые пошли еще дальше и решили, что писать лично о себе неправильно. Александр Поморский были одним из них. Член партии большевиков с 1908 года, среди видных рабочих писателей он придерживался самых крайних позиций, настаивал на своей классовой принадлежности к рабочим, хотя его отец был обедневшим писателем и сам он успел поучиться в гимназии перед тем, как пошел на завод и примкнул к профессиональной партийной деятельности. К автобиографическому очерку Поморский приложил пояснительную записку:

Мало интересуюсь своей личностью, полагаю счастье и цель моей жизни в созидании человеческих условий жизни для общества, для коллектива, должен заявить, что написание собственной автобиографии сопряжено для меня с неимоверными трудностями и лучше писать я не умею[253].

Независимо от того, отражала эта декларация Поморского его политические убеждения о примате коллективного над индивидуальным или же была продиктована более сложным чувством неловкости, вызванным необходимостью писать о себе и, возможно, усиленным неоднозначностью его статуса как поэта-рабочего, но подобная пояснительная записка является необычной. Еще один редкий пример подобных сомнений указывает на возможную значимость глубокой тревоги, порожденной задачей писать о себе, хотя в этом случае подобное отрицание «я» предрекло трагический финал. Николай Кузнецов, отвечая на просьбу Заволокина написать автобиографию, в самом начале усомнился в том, что в принципе заслуживает этого жанра: «Жизнь моя такая же, как сотни и тысячи других жизней людей рабочего класса». В молодости, по его словам, он ничем не отличался от «других уличных ребятишек». Став взрослым, он «хотел быть простым рабочим», хотя отец настаивал, чтобы он стал приказчиком. 20 сентября 1924 года, примерно через год после написания этих автобиографических заметок, Кузнецов повесился[254]. Известно, что в те годы он много писал и входил в пролетарские литературные объединения, но публиковались его стихи редко, и он часто голодал. В некрологе, однако, его товарищ Н. Костерин написал, что не голод подтолкнул его к самоубийству: ведь в 1919–1920 годы было куда голоднее. Н. Кузнецов страдал от холода окружавшей городской жизни, от неверия в себя [Костерин 1925:232,255][255]. Непризнание того, что собственная личность сама по себе интересна, отражало, как показали события, не переход к новой позитивной идентификации с коллективом, а полное уничтожение личности.

Когда рабочие авторы вглядывались в себя в поисках понимания и правды – а большинство это делали, – их интересовали прежде всего эмоции. Осознанный подход к эмоциям превратился в философский и политический принцип. Еще до 1917 года некоторые рабочие (прежде всего связанные с А. А. Богдановым, который прямо писал о том, что социалистическое искусство – организатор общественного чувства) начали говорить о важной роли эмоций, которые определяют культуру и, собственно, конституируют класс. Федор Калинин, который учился у Богданова в вечерней школе для рабочих в Италии, заявлял, что интеллигент «может еще думать за симпатичный ему молодой [рабочий] класс, но чувствовать за него он не может» (курсив оригинала. – М. С.). Эмоции, утверждал он, происходят не из логического анализа «внешних фактов и явлений» политэкономии, которую интеллигенция, может, способна лучше понять, а из жизненного опыта. Убежденный, что для подлинного понимания мира необходимы и разум, и интуиция – объективная наука и субъективное чувство, – Калинин полагал, что пролетарская идеология должна строиться на основе как аналитического, так и эмоционального знания, что подразумевало своего рода философский синдикализм, который обеспечивал рабочим участие, хотя бы частичное, в интеллектуальном руководстве трудовым и социалистическим движением и строительством пролетарской культуры [Калинин 1912: 96–97,106]. Вскоре после 1917 года Калинин признал нетрадиционность своих суждений, назвал разум и логику краеугольными камнями пролетарской философии и объявил, что тезис о значении интуитивного познания – свидетельство последней стадии упадка буржуазной мысли [Калинин 1918: 27–28][256]. Другие ведущие рабочие интеллигенты также по мере сил выступали против ненаучных способов познания мира. Андрей Платонов в 1922 году писал, что во имя прогресса нужно научиться «топтать свои мечты», заменить их «действительностью», «похоронить под собой душу теперешнего человека – сумму инстинктов, интуиции и ощущений» и заменить ее «душой будущего человека», которая состоит из «сознания и интеллекта» [Платонов 1922е: 28–29].

И все-таки вера в ведущую роль эмоций сохранялась и даже усилилась. Платонов не только отрицал «мечты», но одновременно заявлял, что «сознание есть симфония чувств». Он проводил различие между ложными фантомами «представлений» и «ощущений», которые суть порождения психики, и истиной эмоционального знания (чувств), которое связано с реальным природным миром вещей [Платонов 1922е: 28–29]. Говоря конкретнее, складывается впечатление, что именно то эмоциональное знание, которое способны выразить только рабочие, и побуждало рабочих авторов браться за перо. В автобиографиях, как мы видели, писатели-рабочие постоянно повторяли, что их заставляют писать чувства, которые их переполняют и требуют выражения. Николай Ляшко развил эту мысль в теорию политического познания. Он утверждал, что рабочие, особенно после революции, нуждаются в том, чтобы «иметь своих художников, писателей – именно своих, родных, близких не только по идеологии, но и по жизнеощущению» [Ляшко 1920а: 26].

Размышляя об эмоциях, рабочие писатели наделяли некоторые чувства особенной ценностью и значимостью. Одним из таких чувств была любовь. В 1918 году Ляшко критиковал по-прежнему распространенную «порнографию» за разжигание похоти, которая заменяет и подавляет подлинное чувство любви [Ляшко 1918а: 28–29]. В рассказе, опубликованном в том же году в рабочем кооперативном журнале, он описывал платоническую привязанность, возникшую между одиноким мужчиной и одинокой проституткой, которую он приводит домой накануне Рождества [Ляшко 1918b: 4–7]. Сексуальная любовь, о которой до 1917-го рабочие писатели почти никогда не писали, теперь превозносится в той мере, в какой она эмоционально возвышает и обогащает. Многие рабочие писатели в эти годы пишут романтические стихи о долгожданной встрече, о запахе волос любимой, о нежном объятии, о поцелуе, о волнующей тайне женского смеха[257]. В Симбирске один писатель, давний член кружка «писателей из народа», даже предложил, чтобы местный Дом народного творчества включил в программу работы «нравственное совершенствование через половую любовь»[258].

Невзирая на идеологический постулат, что пролетарская культура выходит за рамки «мелкоэгоистического личного счастья», а также на постоянно ужесточавшийся в культуре запрет на сентиментальную нежность и на эротическое желание[259], рабочие писатели продолжали считать чувства между людьми и даже сексуальную любовь важной человеческой ценностью. Сергей Обрадович полагал любовь (наряду с борьбой, которой любовь часто противопоставлялась) основой человеческой жизни и истории [Обрадович 1924а][260]. Некоторые писатели превращали эти идеи в учение о всеохватной революционной силе чувственной любви. Часто идеал такой любви носил гендерный характер, поскольку по-прежнему постулировалось полярное различие между личностями мужчины и женщины, а соединение противоположностей рассматривалось как необходимое условие для эмоциональной (и, следовательно, человеческой) полноты. В 1920 году Андрей Платонов опубликовал в провинциальной коммунистической газете статью, в которой заявлял, противореча собственным же идеям о необходимости удалить сексуальные желания из пролетарской культуры, что чувственная тяга мужчины (для него мыслящий субъект – это по определению мужчина) к женщине является необходимым свойством человеческого духа.

Страсть тела, двигающего человека ближе к женщине, не то, что думают. Это не только наслаждение, но и молитва, тайный истинный труд жизни во имя надежды и возрождения, во имя пришествия света в страждущую распятую жизнь, во имя побед человека. Открытая нежность, живущая в приближении к женщине, это прорыв мировых стен косности и враждебности. Это величайший момент, когда всех черных змей земли накрывает лед смерти [Платонов 1920b][261].

Сочетание в этих строках трансгрессии, религиозности и нежности создает сложный образ сексуальной страсти, питаемой мужчиной к женщине, ибо речь идет о необходимости соединить сексуальное с эмоциональным. Чтобы победить «черных змей», требуется пробуждение сознания и раскрепощение чувств, которые находятся за рамками традиционно понимаемой маскулинности. Эта формулировка перекликается с весьма распространенной мистикой женственности – противопоставлением мужского начала женскому и идеализацией женщины и как объекта страсти, и как образца добродетели. На более глубинном уровне эта формулировка отсылает к мистической концепции Вечной женственности и идеалу андрогинной мудрости. Кроме того, она находит параллель в расширявшемся советском дискурсе (особенно начала 1920-х годов) о различиях между полами и о сексуальности [Heldt 1987; Naiman 1997; Borenstein 2000]. Наиболее важная цель заключалась в том, чтобы обосновать фундаментальное значение эмоциональной любви. Любовь по традиции часто связывалась с женским миром, но даже в этих случаях предпринимались попытки привнести ее силу в жизнь мужчины и тем самым в более широкую сферу. В произведениях рабочих писателей эта тема звучала все более отчетливо. Так, в рассказе «Женщина» Маширова работница обращается к буянящим рабочим с речью о классовых страданиях и упованиях, и ей удается их утихомирить не столько благодаря словам, сколько благодаря бледности, улыбке, «смелому жесту красивых рук» [Самобытник 1918g: 7]. Василий Александровский поведал, как у него кружилась голова от красоты, смеха и таинственности незнакомки, которая спускалась с корабля [Александровский 1920g: б][262]. И Михаил Герасимов в своей знаменитой поэме 1918 года «Монна Лиза» писал, что «опьянен, заворожен» властью женской улыбки [Герасимов 1918d: 11–16].

С политической точки зрения положительные эмоции заслуживали одобрения. В дореволюционном творчестве рабочих писателей мы уже встречались с утверждением оптимизма и веры в себя – риторикой «отваги», «надежды», «энтузиазма», «силы духа», «веры» и т. д. После 1917 года подобные настроения вменялись революционеру в обязательном порядке. Наиболее наглядно это демонстрирует молодое поколение авторов – крестьян и рабочих, которые начали писать после 1917 года. Особенно яркие, беспримесные проявления этого духа, который Львов-Рогачевский назвал духом «юности, окрыленной безумной отвагой и хмельной радостью», наблюдаются у писателей-комсомольцев начала 1920-х годов, которые взрослели в период борьбы 1917–1921 годов, вдохновлялись горячей «верой без сомнений, без колебаний, без рефлексий, без оглядки» [Львов-Рогачевский 1927b: 183]. Советские антологии ранней послереволюционной «пролетарской поэзии» старались доказать, что подобные настроения были всеобщими[263]. Доказательства этому найти нетрудно. Все пролетарские авторы писали стихи такого рода. Многие заявляли, что достигли превосходства над прошлым. Сергей Обрадович в весьма типичной манере утверждал накануне 1920 года, что ему больше «не понятны» когда-то такие близкие «покорность и печаль» русских народных песен [Обрадович 1920к][264]. Подобно другим авторам, он создавал «новые песни», проникнутые бодрыми мотивами коллективной борьбы, радостного труда, уверенности в будущем, которым отдавалось предпочтение. Владимир Кириллов дает типичное описание духа и настроения, предписанных пролетарскому «мы»: «Любим мы жизнь, ее буйный восторг опьяняющий» [Кириллов 1918с: 4]. Фразеология, нарративы и образы такого рода давно встречались в социалистических и радикальных текстах (не только в России, но и в Европе), а теперь вылились в бесконечный поток восклицаний: «вперед», «смелей», «мы радость свободного труда» и т. д. Революция и советская власть придали этому языку новую убедительность и новую силу, породив пафос, часто гиперболизированный, по поводу пробуждения к «новой жизни», что сопровождалось соответствующей риторикой: «будь орлом», «священная борьба», цветение «Великой Мировой Весны», полет «души с перебитым крылом»[265].

Однако те же самые авторы продолжали, как и до 1917 года, писать и в совершенно другом ключе, причем с особенной проникновенностью (и политической значимостью) на фоне возникшей после Октября 1917 года атмосферы приподнятости, молодежной дерзости и ликования, а также того обстоятельства, что подобные настроения стали все более устойчиво рассматриваться как показатель политической и социальной лояльности. Эти писатели непрерывно всматривались в себя, размышляли над значением чувств и способом их выражения и часто испытывали тревогу, отверженность, печаль и тоску. Почти все пролетарские писатели тех лет занимались подробным исследованием душевных страданий. Василий Александровский, молодой рабочий-марксист (и как таковой, согласно общепринятым представлениям, менее всего расположенный к тому, чтобы писать в подобном духе), написал несколько совершенно мрачных стихотворений о терзаниях и тоске. В стихах, опубликованных в 1918 году в журнале Московского Пролеткульта, он описывал чувства «отверженного»: «тоска нагла, как проститутка», «безумно множатся обиды», «страданья грань перейдена». Завершается стихотворение таким финалом: «Когда, как вор, рассвет украдкой / Проникнет в комнату тоски, / Покроет вечною загадкой / Смерть расширенные зрачки» [Александровский 1918а: 10]. Вновь и вновь параллельно со стихами о героизме и надежде Александровский продолжал, подобно многим, обращаться к мотивам тоски, печали и отчаяния [Александровский 1919с: 3–4; Александровский 1921а: 4].

Темой целого ряда стихов и рассказов являлось уединение и одиночество. В стихотворении, опубликованном в 1918 году в журнале Петроградского Пролеткульта, Александр Маширов (Самобытник) описывал чувства двух одиноких людей – мужчины и женщины: оба из рабочих, оба ищут личного счастья, но не находят, им слышно, как за тонкой стенкой люди предаются удовольствиям [Самобытник 1918h: 6]. Владимир Кириллов тоже описывал одиночество и оторванность от людей, отчего он решился подарить цветы незнакомой молодой женщине, но знакомство не состоялось[266]. Александр Смирнов в исследовании человеческого одиночества, в частности своего собственного, пошел еще дальше и составил список своих «друзей», в котором люди вообще не фигурируют – названы только природа (лес, небо, птицы) и воспоминания, чувства (любовь, печаль) и как самое важное – «друзья мои, мои страдания», поскольку с ними связана вся жизнь [Смирнов 1918а: 58][267].

Как и до революции, рефлексия по поводу тоски по-прежнему часто встречается в произведениях рабочих авторов. В пространной статье, обращенной начинающим пролетарским писателям, Андрей Платонов в 1919 году писал, что «примитивное искусство» народных песен, сказок, легенд и религиозных мифов, в отличие от «искусственного искусства», созданного позже для элиты или для самих художников, является высшим «выражением глубочайших чувств», в частности «скорби и серой тоски», и, следовательно, «колыбелью и источником истинного общечеловеческого искусства», а значит, подлинным предшественником пролетарского искусства [Платонов 1919d: 25]. Слово «тоска» обычно использовалось, когда авторы описывали чувства одиночества, изнурительного томления, осенней печали; оно часто ассоциировалось с природными явлениями, как в образе Платонова: «замерла на небе тоска»[268]. Участник петроградского клуба рабочих описывал состояние, которое вызвала у молодой женщины осень, навеяв мысли о разумной природе, сексуальной любви, потере невинности, смерти, самоубийстве, выживании [Рогнев 1920: 8–9]. Многим рабочим писателям даже весна не всегда приносила радость. Так, у Николая Полетаева бегущая вода, густой туман, грязь и весенний ветер вызывали раздражение и уныние: бессонной ночью «все шумней, все полноводней, / все исступленней я рыдал» [Полетаев 1920с: 12]. Тема смерти, конечно, объединяла все тексты, посвященные подобным чувствам. Владимир Зафран, малоизвестный рабочий, который был организатором, писателем и пианистом в рабочем клубе Костромы (он говорил, что играет на пианино еще и для того, чтобы выразить «скорбь души» своей), также размышлял о смерти и о том, что следует за ней: «мрак вечности», могила, отчаяние и слезы [Зафран 1919а; Зафран 1919b]. Довольно часто упоминалось самоубийство, прежде всего как реакция на то, что один автор назвал невозможностью жить по-человечески в этом мире[269].

Интеллигенты-марксисты, анализируя возникшую после 1917 года пролетарскую культуру, часто выражали обеспокоенность тем, что пролетарские авторы регулярно высказываются в минорном тоне, который один из критиков назвал «буржуазным индивидуалистическим пессимизмом» [Клубень 1918: 24]. К началу 1920-х годов, когда отчаянные героические сражения Гражданской войны уступили место политической стабилизации и возврату многих старых общественных форм в ходе новой экономической политики, литературные критики обнаружили, что пессимистические настроения распространяются все шире и шире. Александр Воронский в своем обзоре публикаций писателей, связанных с журналом «Кузница», среди которых числились ведущие рабочие авторы Герасимов, Кириллов, Обрадович, Александровский, отмечал, что в их послереволюционных произведениях, как и в дореволюционных, встречается поразительно много «тоски, грусти, одиночества, склонности к мечтательности, к фантазмам, к грезам и снам наяву, к созерцательности» [Воронский 1924: 126]. Обострившиеся и участившиеся жалобы на пролетарских писателей свидетельствовали о нерешенной проблеме: даже записные большевики продолжали искать смысл революции (и жизни) в смутных глубинах собственной личности, во внутреннем мире, как правило своем собственном. Конечно, те же самые писатели, как мы убедились, сочиняли ликующие и героические стихи. Но возникавший диссонанс лишь подчеркивал присутствие и притягательность другого языка – языка, по выражению Воронского, «интимного, индивидуального» [Воронский 1924: 135] и часто окрашенного печалью.

Чувство трагического

Как и до 1917 года, песни печали и страдания отражали не только восходящий к романтизму интерес к внутреннему миру чувств и сфере индивидуальной впечатлительности, но и определенный образ мыслей, весьма содержательный. Частично он носил критический и политический характер. Изрядное число послереволюционных произведений, посвященных страданиям, представляло ретроспективную критику низвергнутого капиталистического строя и того ущерба, который он причинял человеческой личности: калечил души и тела детей рабочих, истязал самих рабочих «каторжным трудом», приводил к «нравственному удушению человеческой личности рабочего» [Нечаев 1918: 1; Бессалько 1918d: 12; Кубиков 1928: 16]. В 1924 году Иван Филиппенко описал картину деградации приехавших в капиталистический город крестьян, которую можно назвать типичной. Рабочим-мигрантам остается только разглядывать фантастическую роскошь и недоступное богатство, они скитаются из города в город и маются «в грязи и в пыли, больные, с тоскующими глазами, бездомные, голодные, босые, в рванье вонючем и дырявом», среди «стонов, плача ребятишек, криков отчаяния». Они вынуждены нравственно опускаться, чтобы выжить: «матери со слезами в глазах» посылают сыновей побираться, дочерей – торговать собой, мужчины из-за голода отправляют на панель жен и даже невест. Смерть подстерегает их на каждом шагу, даже если повезло найти работу на фабрике. В конечном счете они «лежат на городских пустырях и сходят с ума. Лежат на вокзалах и лишают себя жизни, бросаясь под поезда. Ими полны тюрьмы. Ими полны сумасшедшие дома. Ими полны фабрики и мастерские» [Филиппенко 1924: 57–58]. Очевидный посыл этого мелодраматического описания заключался в том, что эти ужасные условия остались в капиталистическом прошлом, с которым покончено. Александровский описал «две России»: одна состоит из «грусти и боли», пьянства, уныния, мучений, самоубийств, а другая – «Новая страна», рожденная в страданиях, исполнена огня и звона набатных колоколов [Александровский 1921Ь: 3–6].

Однако не всем удавалось совершить этот диалектический переход от описания социальных страданий к их оправданию через усмотрение в них исторической целесообразности. Некоторых критиков тревожила столь чрезмерная порой сосредоточенность рабочих писателей на страданиях, то, что они не замечают важных исторических процессов, благодаря которым страдания привели к революции [Лебедев-Полянский 1919а: 47]. Подобные расхождения в восприятии можно понять, и они действительно чреваты разногласиями относительно того, что является наиболее важным и существенным. Говоря точнее, материальные условия жизни рабочих вынуждали рабочих писателей концентрироваться на страданиях. Опустошение, вызванное Гражданской войной 1918-1920-х годов, ставшей продолжением мировой войны 1914–1918 годов, привело к тому, что повседневная жизнь характеризовалась голодом, холодом, трудностями и истощением сил. Пролетарские писатели переносили эти переживания из жизни в творчество, миметически следуя за реальностью [Пчелинцев 1921:23–24]. Но, намой взгляд, гораздо важнее другая причина того, что рабочие писатели сохраняли приверженность теме страданий: они находили в этом мучительном опыте нечто глубокое, значительное и просветляющее как в экзистенциальном, так и в историческом плане.

Подобная точка зрения определяла отношение рабочих писателей к прошлому и его последствиям. Исследуя капиталистическое общество, они больше интересовались его моральными основаниями, чем исторической диалектикой, ибо моральные основания имели прямое отношение к личности – к тому, что волновало их более всего. Подобный интерес явственно просматривается в их автобиографических текстах. Когда рабочие авторы говорили о пережитой ими нужде, их интересовали не внешние причины или социальные структуры, но внутреннее воздействие на психику, которое часто сопровождалось мучительным кризисом утраты собственного достоинства и приводило к мыслям о самоубийстве, как последней форме самовыражения, доступной для сломленной личности. Сергей Обрадович вспоминал, что в юности был настолько подавлен жизненными обстоятельствами: больная мать, мрачный отец, ненавистная работа подмастерьем в типографии, – что хотел повеситься [Заволокин 1925: 76]. Весьма характерно, что, переписывая в начале 1930-х годов свою биографию еще раз в героическом (и более плоском) варианте, Обрадович исключил рассказ о депрессии и суицидальных намерениях[270]. Рута Витковская в автобиографии, написанной в 1922 году, вспоминала унижения, которые ей приходилось терпеть, будучи работницей и к тому же еврейкой. Пьяная хозяйка шляпной мастерской «издевалася» и «всячески оскорбляла» работниц. Витковская страдала от постоянных домогательств и оскорблений со стороны всякого, кто имел хоть какую-то власть над ней, в ответ на попытки устроиться на работу слышала холодный, презрительный ответ: «Такая нам не нужна», ей приходилось голодной ночевать на «шумных улицах», проституция могла бы спасти от голода, но не от оскорблений. В возрасте тринадцати лет, по словам Витковской, она «твердо решила броситься под трамвай»[271].

Но гораздо чаще, и это куда более важно, пролетарские писатели считали страдание необходимым условием для философского восприятия жизни через призму трагедии. Трагическое воображение в том смысле, как его трактовали философы от Аристотеля до Ницше, рассматривает страдание как неизбежную и неустранимую составляющую жизни, которая в то же время возвышает дух, углубляет душу и даже указывает путь к преодолению. В отношении пролетарских писателей к страданию можно проследить возможные источники влияния, пусть и опосредованного и претерпевшего изменения. Идеи об одухотворяющем воздействии трагического опыта присутствуют и в русской православной литургии, и в творчестве Достоевского, Толстого и других ведущих русских писателей. Просматриваются также кое-какие западные влияния. Шопенгауэр, чьи труды пользовались большой популярностью среди русских писателей и просто образованных людей как в XIX веке, так и позже, настаивал на том, что необходимо признать и принять трагическую природу мира и существования: «горе людей, господство случая и заблуждения, гибель праведника, триумф злодея» [Шопенгауэр 1993:456]. Еще более сильное влияние на русских интеллектуалов, в том числе на писателей, которым предстояло стать культурными вождями Советской России, – на Горького, Маяковского, Луначарского, – оказал Ницше со своей концепцией трагедии, в которой еще более прямо утверждается необходимость страданий для роста витальной энергии жизни. По мнению Ницше, трагедия помогает людям «усмотреть в самой борьбе, в стремлении к гибели нечто возвышенное и значительное и научиться из трагедии находить радость в ритме великой страсти и в жертве ее», чтобы в конце концов осознать, что «отдельная личность должна быть посвящена в нечто сверхличное», особенно перед современным пониманием того, что все человечество обречено на исчезновение [Ницше 2011:420]. Каковы бы ни были конкретные источники идей и влияний и динамика их понимания и усвоения, очевидно, что философия трагизма в принципе получила широкое распространение в культурной жизни России, коль скоро рабочие писатели пытались через нее выразить свое понимание мира. При этом следует иметь в виду, когда речь идет о рабочих авторах, чей круг чтения был случайным и часто довольно непритязательным, что их цель была выразить свой взгляд на мир. Необходимо говорить не только о внешнем влиянии, но и о внутренней склонности. Следовательно, перечисленные интеллектуальные традиции в подходе к трагическому, возможно, влияли на пробуждение трагического воображения не столь сильно, как собственное происхождение и жизненный опыт.

Как и до 1917 года, пролетарские писатели демонстрировали веру в ценность осознанного страдания. По крайней мере, воспоминания о пережитом страдании вызывали необходимый эмоциональный катарсис. Так, Алексей Маширов описывал, какое воздействие оказало на компанию рабочих появление незнакомой работницы: «бледная, как тень, / в улыбке гнев не может скрыться». Она заговорила о страданиях – «о возмущенье юных чувств, / и незаслуженной обиде, / о праве равного борца, / и вековых своих страданиях», и ее слова вызвали «слезы восторга и печали» [Самобытник 1918g: 7]. Еще более важно то, что для многих рабочих писателей страдания оставались нравственной приметой их классового опыта, признаком особой идентичности и особого достоинства, а также источником особого знания и воли к действию. В подобной системе ценностей вновь выдвигалась на первый план роль коллектива, так как личность может обрести полноту самореализации, лишь когда «посвящает в нечто сверхличное». Александр Смирнов, к примеру, полагал, что мудрость и историческая миссия рабочего класса напрямую определяются страданиями, которые пережиты «телом и душой»: «братья-рабочие, выпьем до дна / истины горькую чашу» [Смирнов 1918с: 57]. Точно так же ярославский поэт Владимир Королев рассматривал страдания (особенно страдания писателей-рабочих, чьи страдания глубже, чем страдания «остальных угнетаемых-трудящихся») как главный источник пролетарского творчества и величия: из «угнетения духа и рабского гнета нищеты» рождаются особое мировоззрение, воля, художественный талант рабочих. Иными словами, «величественен в страданиях своих творец-Пролета-рий» [Королев 1918: 3–4]. Литературные критики – марксисты предупреждали, что видеть в страданиях основу пролетарского мировоззрения не совсем правильно, хотя и признавали, что многие рабочие писатели так поступают. По словам раздраженного критика, один поэт зашел так далеко в этом опасном направлении, что назвал серп и молот не эмблемой гордого труда, а символом «миллионных пыток и страданий»[272].

Андрей Платонов расширил диапазон вдохновляющего воздействия страданий, распространив его на все человечество:

Отчаяние, мука и смерть – вот истинные причины человеческой героической деятельности и мощные моторы истории. Мы должны мучиться, миллионами умирать, падать от неистощимой любви, чтобы обрести в себе способность работать. Настоящий труд есть утоление нашей вечной скорби, в нем затихает боль и не слышно сердца [Платонов 1921е].

Это не были абстрактные рассуждения. Платонов писал эти слова ранней осенью 1921 года, когда миллионы крестьян, особенно в Поволжье, недалеко от Воронежа, где он жил, умирали от голода. Но значение этих потерь, утверждал Платонов, можно понять, только пропустив их через свою внутреннюю духовную сущность.

Что такое голод? <…> Великие видения, правду об этом мире мы видим во сне. Что сейчас делается в Поволжье? Это трудно вообразить днем, когда кругом светло и видим простые, скучные причины хода явлений. Это можно увидеть только во сне, когда заторможены нервные трезвые центры – и ты свободен от своего рассудка [Там же].

Алексей Гастев пошел даже дальше и заявил, что «катастрофа» – необходимое условие для возникновения новой психологии пролетаризированного человечества [Гастев 1919d: 44; Гастев 1917: 4–6][273].

Как отмечали некоторые критики, многие пролетарские писатели демонстрировали гораздо более обыденное чувство трагического: на страдания они реагировали унынием и пессимизмом, которые не имели ничего общего с катарсисом и вдохновением. Уныние и пессимизм становятся особенно заметны в произведениях начала 1920-х годов, в первые годы НЭПа, когда отчаянная борьба с вооруженным врагом и попытка радикальной перестройки общества (пыл военного коммунизма) уступили место более умеренной и плюралистической – и менее однозначной – политике превращения отсталого разрушенного общества в современное, социалистическое. В этих менее определенных условиях, несмотря на улучшение материальной стороны жизни (а может, из-за него), многие радикалы, в том числе целый ряд наиболее известных рабочих писателей, почувствовали возрастающее смятение и растерянность. Чаще, чем прежде, в их произведениях стали встречаться мрачные образы и разочарованные интонации, а сами они стали погружаться во внутренний мир собственных чувств и переживаний. Некоторые возражали против отказа от радикального пути. Самые резкие поэтические обвинения в адрес нового экономического порядка, НЭПа, появились в последнем номере «Кузницы» в 1922 году. В стихотворении «Черная пена» (в слове пена, если прочесть его в обратном порядке, зашифровано сокращение НЭП) Михаил Герасимов, один из крупнейших рабочих поэтов, старейший участник рабочего и революционного движения, обличал НЭП: «белые дамы и проститутки» прогуливаются по Страстному бульвару, «под Москворецким мостом, / там голодный / с лицом свинцовым», а «в партере тоже нагромождены / белые глыбы». Центральное место в стихах занимает поэт со своими чувствами. Выступая против буржуазии, особенно против новой «совбуржуазии», поэт признается, что «черной пеной / вскипает душа» [Герасимов 1922с: 6–8]. В том же номере «Кузницы» Василий Александровский говорил «простыми словами о простых вещах», которые предназначались для тех читателей, у которых еще осталась душа, а «не для тех, чье сердце – камень». Он говорил, что от убогой жизни «тоскливо», как «собаке в февральскую непогоду»: «О, проклятый, позорный жребий! / Так и хочется головой о гранит» [Александровский 1922: 8–9; Александровский 1923: 129–135]. В других произведениях также говорилось о том, что душа идеалиста бунтует против пошлых реалий НЭПа.

Однако в произведениях рабочих писателей можно обнаружить не только осуждение НЭПа. Герасимов в своем стихотворении откровенно осуждает НЭП и возрождающуюся буржуазию, но немногие авторы были столь же прямолинейны. Причину этого, полагаю, следует искать не в цензуре, и НЭП в прессе критиковали часто и открыто. Скорее, причина кроется в том, что рабочих авторов волновали более универсальные темы: не просто НЭП или даже капитализм как таковой (хотя их беспокоило влияние этой политики на жизнь людей, и они говорили об этом), а личность и судьба человека. В 1925 году в рецензии на новый сборник стихов Владимира Кириллова Сергей Обрадович писал, что с тревогой обнаружил в нем отголоски «элегической грусти Надсона и лиловатой меланхоличности Блока». Обрадовича особенно настораживали стихи Кириллова, написанные после 1921 года, в которых критик усмотрел избыток «сарказма», «горькую ироническую улыбку», «противоречивую философию», «растерянность, беспочвенность», «самоистязание» [Обрадович 1925: 156–158]. Похожие интонации и настроения, однако, можно встретить в произведениях многих рабочих авторов, включая самого Обрадовича, который писал, что хочет убежать и забыть «тяжелошумные грузные будни» [Обрадович 1922с: 14][274]. Рабочие писатели давно уже были захвачены интересом к внутреннему миру. В изменившихся обстоятельствах жизни вместе с ростом литературного мастерства и интеллектуальной искушенности возросла и пристальность, с которой они вглядывались в душу человека – в человеческое «я», в личность. И чем пристальнее они вглядывались, тем сильнее становилась их тревога.

«Не наш язык»

Литературные критики-марксисты часто предостерегали рабочих писателей от ошибочных настроений, от использования неправильного языка и от исповедования ложных ценностей. П. И. Лебедев-Полянский являлся в 1918–1920 годы председателем Всероссийского совета Пролеткульта, с октября 1917 до 1919 года – комиссаром Литературного издательства отдела Наркомпроса, а с 1921 до 1930 года возглавлял советскую цензуру в качестве начальника Главлита (Главного управления по делам литературы и издательств). Его голос имел большой политический вес, и он постоянно напоминал заблудшим рабочим писателям, что некоторые способы самовыражения неприемлемы – это «не наш язык» [Полянский 1918b: 42]. И все же и он, и другие литературные критики вынуждены были признать, что даже после революции другие, «не наши» языки в литературе по-прежнему существуют (и пользуются влиянием) [Богданов 1918а: 20]. Среди ошибочных дискурсов наиболее тревожащим, по мнению Лебедева-Полянского, является тот, который возникает, когда пролетарские авторы забывают, что «на место героической, критически мыслящей личности социализм поставил на первый план класс, коллектив». Слишком часто в стихах, которые претендуют на пролетарский характер, встречается «только Я, Я и Я», негодовал Лебедев-Полянский. Он не обвинял в этой ошибке самих рабочих писателей – он полагал, что их просто не научили как следует понимать, что такое социализм[275]. Подобное рассуждение отражает только половину проблемы. Идеологи большевизма правильно уловили симптомы, но поставили слишком узкий диагноз. То, что воспринималось Лебедевым-Полянским, Богдановым и другими идеологами лишь как недопонимание социализма, точнее будет назвать другим пониманием социализма. Упорное повторение «я», «я», «я» в произведениях пролетарских писателей не просто ошибка, обусловленная старыми привычками и недостатком политического образования. Это ключ к разгадке того, как даже самые левые из рабочих писателей на самом деле интерпретировали социалистическую революцию, чего от нее ждали, в каком мире жили. В этом смысле идеологические защитники «пролетарской культуры», пожалуй, недооценивали масштаб ереси.

Но что собой представляла эта ересь? Лебедев-Полянский полагал, что за ширмой «пролетарской терминологии» он распознал «общегражданские мотивы либеральной индивидуалистической интеллигенции» [Лебедев-Полянский 1919а: 43]. Однако представления о внутреннем мире, достоинстве и правах человеческой личности не являлись сугубо «либеральными» ценностями. Они составляли полноправную часть социалистической традиции как в России, так и в Западной Европе. От Белинского до Горького все поколения русских социалистов говорили о необходимости создать такие общественные условия, в которых индивидуальные способности человека получат полное развитие. Время от времени идеологи социализма в России считали необходимым напоминать рабочим об этой традиции, как это было, например, на публичной дискуссии о «пролетарском искусстве», которая состоялась в Пролеткульте города Тамбова в 1919 году, когда видная марксистка Любовь Аксельрод, революционерка с большим стажем, в прошлом один из лидеров меньшевиков (партийный псевдоним – Ортодокс), заявила, что «социалистическое искусство не должно топить личность в коллективе, так как социализм отнюдь не упраздняет личности»[276]. Даже главный идеолог и пропагандист новой культуры Богданов, как мы уже отметили, старательно опровергал мнение, будто коллективизм подразумевает уничтожение отдельной личности, называл такое мнение «шаблоном» и приписывал его врагам подлинного коллективизма, которые на самом деле пытаются защитить старорежимный индивидуализм. При этом Богданов проводил различие между «индивидуализмом» буржуазного общества, в котором индивиды враждуют друг с другом, а их личности ограничены, и «индивидуальностью», которая полностью разовьется только при социализме, так как индивиды, будучи социальными существами, обретут свободу для подлинной реализации личностного потенциала [Богданов 1918b: 18]. В различных формулировках та же самая мысль высказывалась многими видными советскими идеологами и писателями, чьи голоса определяли советскую культуру раннего периода (среди них Максим Горький, Александра Коллонтай, Анатолий Луначарский, Николай Бухарин, Надежда Крупская, Лев Троцкий) [Steinberg 2021: chap. 2; Rosenberg 1990, 2: 61–94, 160, 230–235]. Именно большевистские идеологи предостерегали рабочих от ошибочного смешения социализма с «общедемократическими» идеалами «гражданских прав и свобод»[277]. Кто-то не менее настойчиво утверждал, что конечная цель пролетарской революции – освобождение не какого-то одного класса, но «всего человечества» [Трайнин 1919: 33].

Большую часть рабочих писателей не требовалось в этом убеждать. Они часто писали о «царстве человека», о реализации и осуществлении человеческого потенциала во всей полноте, о проживании жизни в полную силу. Гуманистическая точка зрения вдохновляла многих рабочих и оправдывала борьбу против старого, дореволюционного режима, против социальных и культурных барьеров, которые унижали их, удерживали в изолированном и подчиненном положении. Эта точка зрения оставалась актуальной для многих пролетарских писателей и многих других представителей низших классов России [Steinberg 2001] и определяла их способ восприятия революции и социализма. В их воззрениях преобладали такие цели, как самосознание и самоутверждение, и такое настроение, которое Платонов определил как «праздник» оттого, что можно жить по-человечески. В 1924 году Троцкий отмечал, что многих рабочих к участию в рабочих клубах побуждает «фантазерство», будто повседневную жизнь можно преобразить только благодаря личному самосовершенствованию через «индивидуальное морализирование» [Троцкий 1924: 13].

Помимо традиций социалистического или даже либерального гуманизма, существовали темы, которых пролетарские писатели в своих «фантазиях» касались чаще, и речь идет о фундаментальных философских вопросах. Если до 1917 года в центре внимания находилась проблема подавления личности, то в революционную эпоху пролетарские писатели увлеклись мысленными экспериментами, воображая, каких высот человеческая личность может достичь теперь, когда все преграды устранены, и в их воображении рождались различные образы всепобеждающей, полностью реализованной личности: человек, расширивший свое сознание так, что в него вместилась бесконечность, титан-сверхчеловек, спаситель-мессия, искатель истины, гениальный художник-творец, осуществивший себя в искусстве и любви. Крайне популярны были фантастические персонажи, наделенные неимоверной волей и талантом, или, как саркастически заметил Лебедев-Полянский, титаны и гении, которые «из кристаллов льда создают огонь» [Лебедев-Полянский 1919а: 49].

В этом противоречии между рабочими писателями и партийными критиками-идеологами просматривается принципиальный философский спор о природе человека и смысле его существовании. В большинстве современных теорий человеческой личности – вопрос о которой находится в центре многих современных направлений мысли – сталкиваются два мировоззренческих подхода, которые для простоты назовем просвещенческим и романтическим. Для тех, кто был озабочен мобилизацией людей на строительство в Советской России революционного общества и новой культуры, большое значение имел вопрос о том, как трактовать человеческую личность: является человек рациональным и логично устроенным существом, постигаемым научными методами, либо же субъектом, действующим под влиянием иррационального вдохновения и гения[278]. Если обратиться к искусству, то этим двум различным подходам в некоторой степени соответствуют две различные тенденции в художественном творчестве: мимесис и экспрессия, стремление отражать видимую природную реальность и стремление выражать невидимую реальность, которую творец способен постичь только благодаря вдохновенному воображению и пробужденному чувству [Abrams 1953]. Различие между этими двумя подходами к личности, как понимали литературные критики типа Лебедева-Полянского, имело практическое и политическое значение, особенно если учесть тезис «Знание – сила», который, безусловно, учитывали лидеры советской культуры: правильное познание мира позволяет управлять им и переделывать его. На практике революционная культура большевизма не разрешила до конца противоречие между этими двумя подходами. В первые годы после революции такие идеологи, как Лебедев-Полянский, представляли только часть советской или большевистской культуры, каким бы влиянием они ни обладали. Несмотря на их отчаянные усилия заставить представителей пролетарской культуры сделать выбор в пользу коллектива, а не личности, в пользу рациональности, а не вдохновения, в пользу рационалистического мимесиса, а не романтической экспрессивности, революционная страсть толкала наиболее культурно просвещенных рабочих на другой путь.

Чем глубже рабочие писатели погружались в эмоциональные и психологические сферы личности в поисках экзистенциальных и нравственных смыслов, тем более обескураживающими оказывались сделанные открытия. Их признания можно интерпретировать по-разному. В ту пору критики навешивали на этот дискурс разные ярлыки: «скептицизм», «буржуазный индивидуалистический пессимизм», «обывательско-меньшевистское мироощущение» или непролетарская склонность к «тоске, мечтательности, к фантазмам, к грезам и снам наяву» [Лебедев-Полянский 1919b: 63–66; Родов 1920: 23; Клубень 1918: 24; Воронский 1924: 126, 125][279]. Если оценивать этот дискурс с сочувствием, пытаясь проникнуться намерениями самих авторов, то следует признать, что они занимались поиском смысла – в революции, в жизни, в себе – и писали о сопереживании угнетенным, о потребности в уважении, о желании освободить страдающую личность, о чуткости к «эмоциональной стороне идеологии», о признании возвышающей и одухотворяющей роли осознанного трагизма. Однако нельзя отрицать и того, что у рабочих писателей нарастало экзистенциальное отчаяние – результат обнаружения в глубине личности, заимствуя формулировку Джозефа Конрада, «сердца тьмы», с чем согласны многие современные мыслители.

Александр Воронский, наиболее чуткий и наименее догматичный из ранних критиков – марксистов, указал на то, что во всех произведениях рабочих авторов, где говорится о личности, отражается история исканий русской интеллигенции [Воронский 1924: 126]. Действительно, многие темы, занимавшие пролетарских писателей, перекликались с теми вопросами, которые русская интеллигенция пыталась разрешить на протяжении столетия: человеческая личность, свобода ее воли, мера ее ответственности. Более того, в произведениях рабочих писателей можно услышать отголоски мыслей тех писателей и философов, которые всегда считались чуждыми пролетарскому воображению: Достоевского, Владимира Соловьева, Александра Блока и даже Константина Бальмонта. Многие пролетарии были не менее глубоко озабочены онтологическим и нравственным значением личности, вопросами личной ответственности, свободы воли, судьбы. Они также усматривали смысл (часто духовный) в осознанном страдании и придерживались пессимистических взглядов, полагая, что высокие идеалы (красота, мораль, истина) разбиваются о грубость и ограниченность обыденной, повседневной жизни. И наконец, свойственный интеллигенции образ мыслей улавливается в возраставшей раздвоенности, неоднозначности произведений рабочих писателей. В них личность и коллектив, разум и чувства, вера и отчаяние, энтузиазм и трагизм вели непрерывный диалог. И вопреки заклинаниям главных идеологов коммунизма подобная раздвоенность отнюдь не являлась признаком неполного перехода от ложного сознания к истинному. Она являлась неотъемлемым и пугающим свойством сознания рабочих писателей.

Эпилог: одна фантазия

Рассказ, опубликованный в 1922 году Андреем Платоновым в краснодарском коммунистическом журнале «Путь коммунизма», может служить архетипическим текстом для того комплекса амбивалентных представлений об индивиде и условиях его существования, который отражался в произведениях рабочих писателей. Рассказ, озаглавленный «Сатана мысли. Фантазия», представляет странную смесь из научно-фантастической утопии, мистицизма и гипербол космизма, характерную для поэзии Гражданской войны. В нем говорится о гении, который в одиночку преобразует мир, о героизме, о мечте создать новый мир, в котором люди смогут реализовать все свои человеческие способности, жить со всей полнотой. Вместе с тем это не только вдохновенная, но и мрачная аллегория о любви и гениальности, о блистательной и исковерканной личности, о вдохновенной ненависти к ограниченности человеческих возможностей, о мощи человека и о разрушительной силе человеческой воли. Главный герой этого рассказа является в то же время и антигероем, злым гением, нравственным и интеллектуальным сверхчеловеком (в ницшеанском смысле), который вызывает у автора и восхищение, и отвращение.

Подобно другому платоновскому персонажу – Маркуну, инженер Вогулов из «Сатаны мысли» – новый Прометей, одержимый поиском способа обуздать энергию и поставить ее на службу человечеству, чтобы освободить его. Мировое совещание рабочих масс поручило ему «перестройку земного шара». Но за прометеевскими амбициями скрыты личные эмоциональные мотивы. Платонов сообщает, что источник гениальности Вогулова – неосуществленная и, следовательно, сублимированная любовь: «Он двадцати двух лет полюбил девушку, которая умерла через неделю после их знакомства». Вогулов так страдал, что в результате «в нем произошла энергетическая катастрофа: сила любви, энергия сердца хлынула в мозг, расперла череп и образовала мозг невиданной, невозможной, невероятной мощи». Любовь стала мыслью, а «мысль в ненависти и отчаянии истребляла тот мир, где невозможно то, что единственно нужно человеку, – душа другого человека». Вогулов одержим страстью разрушить этот мир, который Ницше называл «слишком человеческим».

План Вогулова заключается в том, чтобы взорвать горы, проложить гигантские каналы и равномерно смягчить климат на земле. Для этой переделки он изобретает взрывчатый состав неимоверной мощи, который называет «ультрасвет», – судя по всему, подобие ядерной энергии. После того как переделка земного шара успешно завершена, Вогулов уже по собственной инициативе ставит следующую задачу – берется за переделку Вселенной. Доказав, что Вселенная строго ограничена – «он нашел тот эллипсис, ту строгую форму, в которую заключена наша Вселенная», – Вогулов решает ее взорвать с помощью того же ультрасвета и создать «какое-то новое сверхэнергетическое образование, иную Вселенную». Увидев, что для выработки нужного количества ультрасвета потребуется слишком много времени, он «привил рабочим массам микробов энергии… и рассеял их в атмосфере», что дало фантастический эффект:

И человек умирал на работе, писал книги безумной красоты, любил, как Данте, и жил не года, а дни, но не жалел об этом. <…> Человечество жило, как в урагане. День шел за тысячелетие по производству ценностей. Быстрая, вихревая смена поколений выработала новый, совершенный тип человека – свирепой энергии и озаренной гениальности. Микроб энергии делал ненужной вечность – довольно короткого мига, чтобы напиться жизнью досыта [Платонов 1922с: 32–37].

Рассказ завершается тем, что Вогулов готовится уничтожить существующую Вселенную.

Мне не удалось обнаружить каких-либо свидетельств того, как рабочие писатели откликнулись на этот рассказ. Но весьма вероятно, что они разделяли энтузиазм Платонова, а также его неоднозначное отношение к персонажу, его ощущение экзистенциального трагизма. В этом тексте нашла весьма яркое воплощение, причем в самом современном варианте, их мечта о возвышении и самореализации человека. Читатель становится свидетелем победы пролетарской индивидуальности над буржуазным индивидуализмом, а также зрелища космического апокалипсиса, из которого должен родиться новый мир. Но у этого проекта имелась трагическая и парадоксальная сторона, которую уловил Платонов в картине, нарисованной его воображением, а именно трагизм победы одинокого человеческого гения, которая может привести к уничтожению человечества во имя сверхчеловеческого идеала.

Глава 4

Моральный ландшафт современного города

О город, где плывут кишащих снов потоки,

Где сонмы призраков снуют при свете дня,

Где тайны страшные везде текут, как соки

Каналов городских, пугая и дразня!..

Он грязно-желтой все закутал пеленою;

Я брел, в беседу сам с собою погружен,

Подобный павшему, усталому герою;

И громыхал вдали мой мостовой фургон.

Шарль Бодлер. Цветы зла, 1857

Для Бодлера подлинный герой современности – персонаж, который стремится проговорить ее парадоксы и иллюзии… который сочетает в себе насмешливого наблюдателя и соучастника.

Graham Gilloch. Myth and Metropolis

Современный город часто рассматривается как воплощение двойственности модерности. В Европе и за ее пределами в многочисленных художественных и научных текстах, посвященных городу, урбанистическое пространство, особенно если речь о капиталистическом городе, предстает как средоточие противоречий модерности – это неразрывная взаимосвязь рациональности и хаоса, благоприятных возможностей и опасностей, фантазий и перверсий, общения и одиночества, позитивной веры и экзистенциального тупика. Россия разделяла с остальным миром подобный опыт и подобное воззрение на модерность – и переживала ее противоречия даже более глубоко, поскольку запоздала с проведением модернизации в экономической и социальной сферах. На рубеже XIX–XX веков литература и пресса в России явно были зачарованы современной жизнью (воплощенной прежде всего в образах города), ее энергетикой и риском, поддались соблазну модернистского проекта упорядочивания общества, политики, личности на основе прозрачности и не менее модернистскому соблазну изобретения себя, иконоборчеству, декадансу, смятению и отчаянию.

В русском восприятии город сопряжен со сложными смыслами, которые обременены специфической мифологией «двух столиц», укоренившейся в русском культурном воображении: старая столица Москва, которая издавна рассматривалась как религиозный центр России, наследница «подлинного» христианства (Третий Рим, принявший эстафету у Рима и Византии после их падения), и новая столица Санкт-Петербург, задуманная Петром Великим и возникшая по его воле как символ победы рационального начала над природным хаосом, «самый отвлеченный и умышленный город в мире», как его назвал Достоевский в «Записках из подполья». Даже до начала индустриализации в России, которая ускорилась во второй половине XIX века не без влияния государства, Санкт-Петербург мыслился образцом типично городского пространства модерности, динамичного и подчиненного разуму, при этом хаотичного и эфемерного. Ускоренная индустриализация захватывала российские города, урбанизация преображала окраины городов империи, сотни тысяч крестьян потянулись в Санкт-Петербург, Москву, Варшаву, Одессу, Ригу, Киев, Харьков и другие растущие промышленные и торговые центры. В городах происходили динамичные изменения в социальной, культурной и гражданской сферах, там жители Российской империи примеряли и осваивали новые социальные роли и отношения, новые формы труда и досуга, новые идеи, образы и вещи, сталкивались с новыми перспективами, стимулами, проблемами, тревогами и страхами.

Многие из числа самых известных русских писателей размышляли о современном городе, прежде всего о Петербурге, и его значении. Гоголь в «Петербургских повестях», Достоевский в фельетонах и публицистике, а также в ранних повестях и романах, в «Преступлении и наказании», Горький в произведениях о городском «дне», Андрей Белый в знаменитом модернистском романе «Петербург» создали самобытную поэтику города, насыщенную как образами модерности, так и противоречиями городского ландшафта. Эти важные произведения отражали новую, формирующуюся реальность, а также создавали ту оптику, через которую русские читатели смотрели на город и модерность и осмысляли их. В этих произведениях современный город предстает местом, где одновременно концентрируются жизнетворная энергия и гибельное зло, переплетаются добродетель и грех, соседствуют фантастическое и гротескное с упорядоченным и рациональным, яркие огни – с мрачными тенями, творческая активность – с самодовольной пошлостью, работа мысли – с апатией, мимолетная красота, заманчивые перспективы – с фрагментированной, эфемерной, фиктивной жизнью. У Гоголя и Достоевского город превратился в причудливо расщепленное пространство, в котором вместо цельного человека действуют дезинтегрированные и дезориентированные усы, носы, бачки, пуговицы, шинели, шляпы и фантомы, а улицы выглядят как круговерть окон, фонарей, фасадов, лестниц, шумов, дымов и туманов. Город проникнут не только влекущей витальностью – в его состав входят также грязь, холод, одиночество, алчность, жестокость, алкоголизм, проституция, преступления, бесчувствие, нищета, болезни, аморализм, трансгрессия, сумасшествие и смерть[280].

Особенно тесно ненависть и восхищение переплелись у Достоевского в его амбивалентной завороженности городом. Частично с позиции фланера (беззаботного гуляющего горожанина, который наблюдает разные стороны городской жизни), частично с позиции городского жителя, ведущего борьбу за существование, которых он описывал в своих произведениях, Достоевский исследует городские улицы и закоулки в поисках образов, впечатлений и смыслов. Созданный им великолепный портрет города содержит в себе неоднозначную, но в целом убедительную критику современности. «Модерный» характер города, особенно Петербурга, совершенно очевиден: «Здесь (в Петербурге) что ни шаг, то видится, слышится и чувствуется современный момент и идея настоящего момента. <…> Всё жизнь и движение» [Достоевский 1978: 26] (Петербургская летопись. 1 июня 1847). Однако для Достоевского, как и для Гоголя и для Белого, эта витальность при всей ее привлекательности оставалась глубоко зловещей. Петербург, по Достоевскому, это мрачный, грязный, зловонный город, скопление «домов высоких, черных, закоптелых» («Бедные люди»), «холодных грязных улиц» («Униженные и оскорбленные»). «Бессмысленная и ненормальная» жизнь человека в «огромном городе» проникнута «духом немым и глухим» («Преступление и наказание»), состоит из «тупого эгоизма, сталкивающихся интересов, угрюмого разврата» («Униженные и оскорбленные»). И все-таки Достоевский признавал (устами таких персонажей, как Раскольников или Человек из подполья), что есть какая-то магия в том, «когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица», когда бродишь по городу, «чтоб еще тошней было» («Преступление и наказание»).

В периодике также постоянно появлялись публикации, посвященные двусмысленным радостям и несомненным опасностям города. Ежедневная газета сама, конечно, является типичным феноменом модерности: в своей коммерческой обращенности к рынку (с пониманием новостей как товара); в своем использовании современных технологий коммуникации, но также в своем способе подачи: с их оперативными и отрывочными репортажами о городской жизни и неоднозначностью подходов. Многочисленные литературные и научные журналы, профессиональные издания, журналы-однодневки оказывали на отношение грамотных жителей империи к городу не менее важное влияние, чем литература. Авторы этих газет и журналов в своих текстах подробно исследовали территорию города, приглашая читателя на экскурсию по современному мегаполису, знакомому и вместе с тем незнакомому, внушающему надежды и вместе с тем опасения.

В России, как и повсюду, массовая печать превратила фланерство в «спектакль современного города, который отличается подвижностью и текучей субъективностью», в «культурную практику обобщенной публики». Фактически массовая пресса стала «печатным отчетом блуждающего глаза фланера, способствуя появлению новой, специфически модерной публики» [Schwartz 1999: 10]. Взгляд этих авторов на город часто отличался оптимизмом и верой в будущее – они показывали то, что вызывало у них одобрение: распространение научных знаний и технологий; рост предпринимательской активности; появление новых социальных лифтов; повышение роли культурных институций (музеев, школ, библиотек, выставок, театров); возникновение новых общественных организаций (научных, технических, благотворительных); цивилизующий эффект упорядоченной красоты строящихся городских кварталов. В то же время эти авторы осуждали многие городские тенденции: обычай ставить материальные (особенно «вульгарные») ценности выше духовных; эгоизм и хищническое поведение «капиталистов»; рост социальной напряженности (хотя эту тему нельзя было открыто обсуждать в подцензурной прессе); устрашающие нападения «хулиганов» на почтенных граждан и нарушение общественного порядка; криминальный мир воров, грабителей, мошенников и карманников; блуд и распутство; проституцию, изнасилования, убийства, самоубийства; широкое распространение пьянства (даже среди женщин); рост числа брошенных детей, многие из которых сбивались с пути; распространение заболеваний, особенно сифилиса, обусловленных аморальным поведением и городскими условиями, а также холеры, обусловленной скученностью и плохими санитарными условиями; растущий приток в город опасных чужеродных элементов (иностранцев, цыган, евреев, опустившихся бедняков из пригородов); угрозы, исходящие от лиц обоего пола, которые выдают себя за респектабельных членов общества, но имеют корыстные и грабительские цели; популярность «пошлых» и «некультурных» развлечений, таких как кафешантаны, ночные клубы, мюзик-холлы, парки аттракционов, кинематограф, автогонки, матчи по реслингу[281].

Идеологи марксизма в России, как и в других странах, пытались разрешить эти противоречия с помощью диалектики, рассматривая прогресс как часть исторического процесса и оправдывая высокую цену, которую приходится платить за него, тем, что в результате исторического развития все ужасы современной жизни логично приведут к счастливому будущему. Часто при этом современный промышленный город как место динамичного развития, научного просвещения и социальной борьбы противопоставлялся темной, скованной традициями, пассивной деревне. Для нашего исследования наиболее существенно то, что подобный взгляд на современный город мыслился как «пролетарский». Пролетариат, как уникальный продукт современной индустриальной цивилизации и эмбрион социалистического будущего, считался классом, наиболее подготовленным для того, чтобы понять современную городскую жизнь во всем ее многообразии. «Сознательные пролетарии» по определению, как ни одна другая общность до них, были приспособлены к тому, чтобы постичь позитивное значение города, почувствовать себя как дома в современном ландшафте улиц, фабрик, машин, городских потоков и социальных конфликтов. Писателям-рабочим как творческим выразителям подобного, социально и идеологически обусловленного, классового мировоззрения полагалось питать особенно сильное и искреннее пристрастие к энергичной индустриальной среде города, испытывать симпатию к мегаполису, так как он источник власти и знаний, пространство борьбы и надежды, а также понимать диалектико-исторический смысл противоречий современной жизни. Как уверенно заявил в 1914 году один из критиков-марксистов в рецензии на «Первый сборник пролетарских писателей», «пролетарские поэты ясно видят и сознают, что современный город – арена борьбы, кипучий центр скоплений освободительных армий, борющихся за новый мир»[282]. Внутри же урбанистического пространства сознательным пролетариям, и прежде всего рабочим писателям, полагалось понимать и любить самые современные элементы городского ландшафта: фабрики и машины. Считалось, что рабочие писатели, проникшись историческим оптимизмом пролетарского мировоззрения, не могут не питать великой любви к фабрикам и машинам. А любой гнев рабочих писателей по поводу современной промышленности имеет мишенью отнюдь не фабрики и машины: «Этот гнев направлен не против фабрики, машин, а против всего старого общественного уклада. Сама фабрика порой пролетарию кажется даже близкой и родной», как говорил литературный критик – большевик в сборнике произведений пролетарских писателей [Фриче 1919: 88; Львов-Рогачевский 1914: iii-iv; Клейнборт 1913е: 175–176; Клейнборт 1913f: 167][283]. Утверждалось, что «сознательные» пролетарии понимают, «что в вихре и шуме вертящихся колес зарождается новая жизнь, новые думы, рать сильных борцов за светлую долю» [Полянский 1918а: 5].

Современный город действительно завораживал рабочих писателей, но немногим из них удавалось твердо придерживаться столь ясного и однозначного отношения, как предписывали ученые марксисты. Мало кому удавались – если вообще удавались – успешные попытки почувствовать себя в городе. Рабочие писатели соглашались с доводами об историческом и эстетическом значении современной городской жизни, но все равно даже самые сознательные из них воспринимали город и завод как чуждые и подчас зловещие. Частично проблема заключалась в противоречивости марксистских взглядов на модерность. Марксисты, с одной стороны, признавали жестокость урбанизированной индустриальной реальности, с ее эксплуатацией, разочарованием, декадансом, мучительной дисгармонией, а с другой стороны, воспевали ее динамизм, энергию, производительную мощь, эмансипацию. Весьма важно, что свою радикальную критику современного индустриального общества они облекали в диалектическую форму, обещая в теории качественный переход: жестокость капиталистической реальности неизбежно приведет в силу заключенных в ней противоречий к появлению общества, в котором все человеческие существа будут жить, достигая максимального развития своих способностей и максимального удовольствия. Этот парадокс сформулировал Маршалл Берман, сказав, что Маркс надеялся «излечить раны, нанесенные современностью, именно с помощью более глубокой и сильной современности» [Берман 2020: XX]. Марксизм пронизан этим парадоксом, который не всем удавалось благополучно разрешить, и менее всего городским рабочим, для которых тяготы современной жизни были ежедневным опытом, данным в непосредственных ощущениях.

Повседневный опыт влиял на отношение рабочих к городской жизни и машинной индустрии: с одной стороны, город и фабрика давали средства к существованию и открывали новые возможности; с другой стороны, условия жизни и труда были тяжелыми, порой опасными. Субъективный опыт накладывал отпечаток и на восприятие рабочими городского ландшафта, и здесь важную роль играли традиции крестьянского антиурбанизма; дискурс популярной прессы о современной жизни в городе; литературные образы города, фабрики, машин, с которыми рабочие встречались по мере освоения грамоты и приобщения к чтению; идеологические установки, которые они приобретали по мере политизации. Но рабочие не только воспринимали различные влияния, формировавшие их взгляды на город. Рабочие сами сознательно использовали образы города, фабрики, машины, чтобы описать свои идеи, ценности и чувства. Индустриальный город являлся одновременно и физическим пространством, в котором рабочие жили и трудились, и важным образом, символическим ландшафтом, благодаря которому они могли выразить чувства и мысли, вызванные общественным устройством, человеческими отношениями, жизнью в целом. Современный индустриальный город представал и как реальный ландшафт, требующий внимания, формирующий способ восприятия, и как средство интеллектуального выражения. И в восприятии, и в выражении центральное место отводилось эстетике и этике. Если современный город описывался и воспринимался одновременно как угнетающий и освобождающий, как зловещий и витальный, то это вопрос красоты и морального чувства, а также классового чувства и исторического развития.

«Прекрасный город-зверь»

Некоторые из наиболее политизированных рабочих писателей, вооруженные эстетикой модернизма и диалектикой марксизма, прикладывали большие усилия, чтобы описать позитивные стороны урбанизма. При этом они рассматривали современный город не только с интеллектуальных позиций: как место, где займется заря лучшего будущего, – но также с эмоциональных и эстетических позиций: как место, которое выступает объектом любви, восхищения и одобрения, согласно новым критериям и стандартам красоты. Во многих стихах и рассказах, отобранных издателями-марксистами (по преимуществу большевиками) для «Первого сборника пролетарских писателей» (1914), говорилось о сильном впечатлении, которое производит город[284]. В опубликованных текстах миграция крестьян в Петербург и другие промышленные центры оценивалась как процесс печальный: в города уехало так много молодежи, что «в селе-то и песни теперь не услышишь», сетует старый лесоруб, – но необходимый, поскольку за городом будущее: «недаром зря все наши ребята и девки уехали», признает тот же рабочий [Торский 1914: 24]. Оказавшись в городе, молодые рабочие из крестьян сталкивались с его большей полнотой жизни: крик и ругань толпы на рынке, шум на улицах, пение молодого рабочего, мерцание фонарей, звук фабричных гудков, азарт труда и борьбы[285]. Во второй антологии пролетарских писателей, отредактированной и опубликованной М. Горьким в своем издательстве «Парус» в 1917 году, Иван Логинов, большевик-металлист, изложил почти канонический взгляд на город. Автор призывал читателей смотреть выше и «дальше… / от убогих деревушек, / пошатнувшихся избушек» и «равнины безнадежного» прошлого и признать, что есть только один путь в будущее: «от кручин / путь один: / только в город-исполин», ибо только там открываются новые перспективы, там «движенье и борьба». Только в городе, «шумном и суровом», в «царстве фабрик и машин», можно покинуть «равнины судьбы» и отыскать «зачатки жизни новой»[286].

Эти писатели, казалось бы, обрели в урбанистическом индустриальном ландшафте новую модерную идентичность: представление о личности и ее самореализации, связанной с производством, активностью, бурлением городской жизни. Кроме того, многие авторы находили, что современный город эмоционально возбуждает, будоражит: там «безумная жизнь, яркая и пьянящая» [Артамонов 1914b: 5–6]. Конечно, им не удавалось избежать колебаний – они раздваивались, пытались уклониться от выбора, сомневались в своей вере. Типичный пример такого рода – стихотворение «В городе» Михаила Герасимова, возможно самого известного и состоявшегося рабочего поэта-марксиста той поры. Стихотворение начинается со строк, в которых переворачивается традиционная пасторальная образность поэзии XIX века (эти строки чаще всего цитировались советскими литературоведами):

В сады железа и гранита,

В аллеи каменных домов

Пришел я, веснами обвитый,

На зов торжественных гудков.

Но, развивая тему, Герасимов делится сомнениями и колебаниями, говорит о чувствах сожаления, потери, отчуждения:

Я раздружился с ветром воли,

Забыл безудержный размах

И ширину родных раздолий,

И землю мягкую в цветах.

Я променял на камень жесткий

Шелка баюкающих трав

Я полюбил цветные блестки

И шумы уличных забав.

Захвачен в быстрые потоки

Я стал душе своей чужей

И стали мне как сон далекий

Былые дни среди полей.

[Герасимов 1914а: 51]

В этой пролетарской песне о городе ведут диалог два голоса. Герасимов полон решимости смотреть на город, как подобает марксисту и рабочему, он намерен силой воли и разума подавить сантименты. Однако он признается, что эти усилия причиняют ему экзистенциальную травму: он становится чужим самому себе.

Подобная раздвоенность обнаруживается в произведениях многих писателей-рабочих. Автор, связанный с Суриковским кружком «писателей из народа», описывал свой переезд из деревни в город как паломничество, как восхождение на гору – «в горы, пошел к их снежным вершинам» (слова «город» и «гора» фонетически созвучны), – чтобы отыскать там среди людей мудрость, «чтобы… найти там истину». Его постигло разочарование: городские люди оказались холодными, поверхностными, пошлыми [Кашкарев 1915: 9]. Руководитель Суриковского кружка Г. Д. Деев-Хомяковский опубликовал похожий рассказ о неоднозначном столкновении крестьянина-мигранта с жизнью городского рабочего класса. Рассказ называется «Прозрел» и начинается с того, что родители отдают крестьянского юношу купцу, который забирает его в город и делает помощником в лавке. В своем восприятии города юноша проходит через разные стадии понимания. Его первое впечатление, связанное с городом, это «зависть». Она возникает еще до переезда и вызвана зрелищем богатых горожан, которые приезжают в свои загородные имения: их одежда, часы, сигареты, «белые лица» наводят юношу на мысль, что в городе все люди «красивые» и живут «чисто и хорошо». Это мнение разделяет с ним вся деревенская молодежь – теперь все «мечтали уехать в город». Не устояв перед соблазном города, крестьянский парень покидает деревню, он полон радостных предчувствий. По приезде в город его переживания усложняются. Он «ошеломлен» шумом городских улиц, плохо понимает, где он и кто он, пугается высоких зданий: ему кажется, что они вот-вот рухнут на него. К этому добавляются все новые и новые страхи и опасности: вдруг его задавит трамвай, экипаж или стремительный автомобиль? Вскоре, однако, наступает следующая стадия восприятия города: восхищение новизной и красотой. Парень «готов был теперь целый день смотреть на движущийся народ, на мчавшиеся автомобили, на разодетых дам». Поработав и пожив среди городских людей, он открывает новые стороны города, обнаруживает, что горожане, и особенно бедняки, жестокие, злобные, вульгарные, агрессивные. Он начинает ненавидеть город, испытывать «отвращение к окружающему». Сначала он находит убежище в книгах. Но его выгоняют с работы за то, что дал сдачи начальнику, который ударил его, и он возвращается в деревню. «Я не хочу жить в этом аду, в этом омуте разврата и честолюбия», – заключает он [Деев-Хомяковский 1915а: 4–9].

Писателям народнической ориентации, какими были суриковцы, подобный вывод показался бы вполне разумным и приемлемым. Но большинство рабочих писателей, находившихся под влиянием марксизма и демократического либерализма, считали отрицание города проявлением крайней отсталости и неразумия. Они признавали город как явление необходимое, прогрессивное и в любом случае неизбежное. Но это признание лишь осложняло их положение, затрудняя преодоление противоречивых чувств, связанных с городом. Подобные трудности отражены в стихотворении Герасимова «В городе» и во многих других произведениях писателей-рабочих. Например, металлист-меньшевик Алексей Бибик в своем романе «К широкой дороге» выводит политически и классово сознательного рабочего Артема, который упрекает своего сомневающегося товарища Игната (более автобиографический персонаж) за то, что тот недостаточно любит город – его по-прежнему манят леса, ему снятся сельские весны, полные соловьиных трелей [Бибик 1914: 59–60]. Этот разговор между двумя приятелями, как и многие другие их разговоры, следует понимать не как поучение, когда более сознательный рабочий наставляет на путь истинный заблуждающегося товарища, а как диалог двух внутренних голосов, как спор с самим собой, который многие рабочие вели в душе. Победа в этом споре, по крайней мере в теории, на «сознательной» стороне. Этот спор может быть прекращен победой. Рабочие способны научиться любить город, если пройдут достаточную идеологическую подготовку и поймут историческую диалектику жизни города. Персонаж очерка А. Бибика, опубликованного в 1913 году в меньшевистской газете «Новая рабочая газета», говорил:

Ведь знаю, что насквозь отравлен я жизнью этого вампира, вечно разрушающего жизнь и вновь создающего ее в новых и все более величественных формах. Это печь, в которой сгораем мы, люди труда. Но, сгорая, создаем паровозы, мосты, телеграфы… творим новые формы человеческой жизни – те формы, что дадут, наконец, нам свободу! [Бибик 1913].

Василий Александровский нашел похожий выход из сплетения противоречивых чувств, вызываемых городом. В поэме «Город», опубликованной в 1917 году, он выражает веру в светлое будущее, в прогрессивную телеологию истории:

Он жаден,

Он к слабым всегда беспощаден,

Он юности сны отравил.

<…>

Кровавы,

Он ищет все славы и славы

У робких, бессильных рабов…

Хохочет,

Когда кто-нибудь не захочет

Его смертоносных оков.

<…>

Проснувшись, как зверь, он сурово

Рассеет вражды семена…

Но будет,

То время, когда он забудет

Насилье, и злобу, и кровь,

И жуткий

Поймет он и радость, и шутки,

И новую жизнь, и любовь.

[Александровский 1917]

Историческая диалектика марксизма помогала рабочим в теории прославлять город, не романтизируя объективную реальность и не отрицая очевидных ужасов городской жизни. В отличие от описанного Деевым-Хомяковским «прозрения» – постижения города, которое по мере накопления опыта приводит к его отрицанию, у рабочих писателей восприятие города, как и вера в грядущий прогресс и социалистические преобразования, зависели не от приобретения опыта, а от приобретения идеологических познаний и усилий рассудка. Естественно, что во многих произведениях рабочих писателей, где изображается пролетариат, который сражается и движется сквозь «мрак и туман» навстречу «лучезарному Новому городу», слышатся отзвуки библейского противопоставления земного, греховного града небесному Граду Божьему [Кошенный 1911: 9].

Эти сознательно предпринимаемые усилия интеллектуальной воли и веры не могли, однако, вполне примирить между собой конфликтующие идеи и чувства. В действительности, несмотря на идеологическую накачку, бремя городской жизни слишком ощутимо давило на рабочих, чтобы его игнорировать. Порожденные идеологией видения прогресса и модерности оставались слишком эфемерными, чтобы заслонить видение той реальности, которая окружала рабочих. Более того, рабочие писатели иногда усиливали картину страданий городских бедняков, изображая ужасы городской жизни с классовой точки зрения. Как мы видели, Александровский использовал образ голодного «зверя», пожирающего «робких, слабых рабов» (образ в той же степени ницшеанский, как и марксистский) для описания города. Многие авторы подробно описывали страдания крестьян, которые перебрались в город в поисках работы. Михаил Логинов, крестьянин, который стал рабочим и умер от туберкулеза, типично городской болезни, рассказывал о крестьянине, приехавшем в Москву в поисках работы, и сравнивал город с «ловушкой», с «пауком», который затягивает бедного пролетария в свою паутину [М. Т-ц 1912: 2]. Крестьяне, которые, спасаясь от нищеты, перебрались в город, чтобы найти работу, часто находили лишь новые страдания, подобно девушке из рассказа Александровского, которая хотела стать портнихой. Ее городская жизнь – это сырые подвальные комнаты, тараканы, тяжелый запах керосина, бессонные ночи в тревожных мыслях о том, что нечем кормить сына[287]. Другой рассказ, напечатанный в журнале, публиковавшем «писателей из народа», представляет трагическую (и мелодраматическую) историю молодого рабочего: он страстно ждет выходного, чтобы съездить в родную деревню, но тут его насмерть сбивает автомобиль, в котором едут богатые театралы, увлеченные разговором об искусстве [Буянов 1912:8–9]. В одном из рассказов, который появился в 1914 году в антологии пролетарских писателей, город доводит голодного крестьянина-мигранта сначала до преступления, а затем до безумия, в припадке которого он, уже бежав из города, бросается в огонь [Стрелков 1914:27–38]. «С веселой жизнью городской / в своем подвале я не знаюсь», – писал Петр Зайцев [Зайцев 1911с: 2].

Рабочие писатели, однако, не ограничивались тем, что рассматривали город как зону социального неравенства и эксплуатации. Они полагали, что город причиняет не только социальный ущерб, который можно устранить путем реформ или революции, но ущерб эстетический и моральный, что неустранимо, потому что свойственно самой природе современного города. В топографическом и визуальном пространстве города запечатлелся присущий ему дух отчуждения. Город представал как место, где мало света, горизонт ограничен. Многие рабочие писатели сравнивали городские улицы с каменными коридорами, которые не пропускают тепло и свет солнца, городские дома называли «высокими, холодными, сумрачными» или «слепыми многоокими коробками», а «серый каменный подвал», в котором живут рабочие, «тюрьмой» [М. Т-ц 1912: 2; Ганьшин 1913b: 6; Бибик 1913; Зайцев 1911с: 2]. В рассказе Михаила Артамонова, который появился в журнале Петербургского союза металлистов, рабочий-металлист испытывает мучительное чувство зажатости среди высоких городских стен, из-за которых ничего не видно. Проведя день на заводе, он возвращается в свое жилье, где одно-единственное «окно выходит не на поле, не на волжские просторы, а в кирпичную стену упирается [Артамонов 1914а: 4][288]. Точно также Петр Зайцев, поминая умершего товарища в стихотворении, которое называется «На могиле К. А. Молчанова», обвиняет город в том, что тот буквально задушил «рабочего и мужика»: «Помер в неволе. / Душный город тебя доконал» [Зайцев 1911Ь: 3]. Даже быстрый рост городов казался пугающим: «Москва растет, но растет не как сказочный богатырь, а как страшное чудовище» [М. Т-ц 1912: 2].

Город, разумеется, оценивался не только как физическое пространство, но и пространство для человека. Говорили, что тут «скучно», что тут властвует «бездушно-барственная толпа» [Ганьшин 1913b: 6][289][290]. Город полон «людской вражды» (даже среди бедняков, которые скитаются из города в город в поисках работы), «жестокости» по отношению друг к другу, даже между рабочими, в нем разъединенные люди страдают от одиночества [Зайцев 1911с: 2; Дикий 1909: 3; Гордеев 1914: 40–50]. Душа города также холодна, как его облик: «Весь город построен из камня, и люди в нем живут такие же холодные, гладко обтесанные, как камни, из которых сложены дома» [Кашкарев 1915: 5]. Даже Владимир Кириллов, который во время революции 1917 года как политический активист опубликовался в большевистской антологии «Под знаменем правды: Первый сборник Общества пролетарских искусств», писал о ледяном ужасе, который внушает город, в частности по вечерам: «Тенью зловеще-угрюмой / в город закралась тревога, / смолкли бродящие шумы, / в улицах мрачно и строго» [Кириллов 1917а: 15–16]п. Холод и взаимная отчужденность – наиболее повторяющиеся характеристики городской жизни, применяемые к рабочим и беднякам, равно как и к другим классам, и которые вступают в противоречие с марксистским идеалом города, где пролетариат якобы объединяется для совместного познания, сопереживания, дружного движения к общей цели.

Город рассматривался как враждебный человеку и с моральной точки зрения. У рабочих, критиковавших современный городской уклад, преобладало осуждение всепроникающего развращающего влияния города. В многочисленных статьях, рассказах и стихах писатели-рабочие разоблачали грубую «пошлость», «распущенность» и «разврат». Иван Кубиков неоднократно предостерегал рабочих от «трактирной цивилизации» крупных городов, с ее «шато-кабаками, оперетками открытых сцен, кинематографами, портерными, граммофонами и т. д.», от вульгарной коммерческой культуры современного города [Кубиков 1909е: 5; Кубиков 1909d: 2–6]. Народник М. Логинов (псевдоним – Тихоплесец) также предупреждал об опасностях декадентского «эпикурейства» городского общества и «распущенности», распространенной даже среди детей городской бедноты [Тихоплесец 1912а: 5–6; Логинов 1910b: 2]. Другие авторы клеймили порнографию как «дрянь и заразу», а коммерческие газеты – за обилие историй о проституции, борделях и пьянстве: «скандал за скандалом на почве пьянства, “райских ночей” и прочей мерзости» [Волков 1912: 12–14][291]. В поэзии и прозе писатели-рабочие (в том числе социальные демократы, публиковавшиеся в изданиях, связанных с марксистами) точно так же осуждали «пошлости дней города» и угрозы для нравственности, которые таятся в городе: «растет довольный, пошлый смех, / бульвар с змеиной головою / зовет тебя на страшный грех» [Ганьшин 1913с; Герасимов 1967: 285][292].

Считалось, что город несет особую моральную угрозу для женщин – ибо, как мы видели, их падение легко поддавалось традиционной интерпретации как символ той судьбы, на которую он обрекает невинность, красоту и беззащитность. Истории о молодых крестьянках, ставших проститутками, выступали в качестве самого убедительного назидания. Как было принято при обсуждении проблем проституции и в России, и в других странах, рабочие писатели в своих историях о «падших женщинах» показывали привычный, но риторически весьма действенный образ беззащитной и невинной женщины – символ чистоты, чье падение иллюстрировало силу соблазна зла в современном городе [Engelstein 1992; Bernstein 1995; Heldt 1987; Walkowitz 1980; Walkowitz 1992]. Самый известный и оказавший наибольшее влияние пример раскрытия этой темы предложил рабочий-большевик – поэт Александр Поморский в стихотворении 1913 года «Жертвам города»:

Девушки из фабрики, жертвы обреченные

Бледные, усталые, грустью омраченные.

Гибкие и юные, деревень сокровища

Вы пришли к красивому городу-чудовищу…

Он увлек вас, девушки, золотыми красками,

Убаюкал звонами, огненными сказками.

<…>

Пошли в фабрики, в эти тюрьмы тесные

<…>

Силы свои продали девушки безвестные.

<…>

Ваши кровью фабрика жадно наливается

<…>

Гнета вы не вынесли – не было терпенья,

Пали в бездну жуткую в сумерки осенние.

Городу вы продали тело свое чистое,

Душу свою кинули в омуты волнистые,

И пошли на улицу в вечера туманные.

Робкие, пугливые, зверем долгожданные,

Он уснул, чудовище, опочил от грохота,

Вдали синетканые бросил сколки хохота.

Утро краски бросило легкие багряные —

Гасли сны ужасные, сказки жизни пьяные…

Девушки презренные, городом гонимые,

Некогда природою дочери любимые.

[Поморский 1913а: 4][293]

Похожий образ проститутки встречается и у Михаила Герасимова в стихотворении, напечатанном летом 1917 года в провинциальной большевистской газете «Приволжская правда» – это «обескрыленная чайка» (явная отсылка к пьесе Чехова, в котором чайка выступает как символ женской невинности, которую осквернил мужчина): город «пригвоздил» ее, и она бросается в петербургский «проржавленный канал»[294]. Подобные женские образы должны были служить моральным уроком, свидетельствуя о той угрозе, которую несет город, разоблачая ложь и жестокость, которые скрываются за его соблазнами и чарами.

«Гимны машиные»

Машинная индустрия являлась сердцем городского организма как пространства модерности, особенно в сознании рабочих. В своих размышлениях и произведениях, посвященных фабрике и машине, пролетарские писатели соединяли и разрабатывали множество политических, социальных и, главное, моральных и эстетических аспектов. Подобно самому городу, фабрики и машины издавна фигурировали в литературе о судьбах человеческой цивилизации, прежде всего в связи с модерностью, вдохновленной стремлением изменить как физическую среду, так и социально-экономические отношения с помощью технологий. Фабрики и машины – и ассоциированные с ними ценности мощи, рациональности, эффективности, прогресса – являлись приметами и, следовательно, символами духа модерности. Фабрики и машины во всех подобных трактовках выступали и как физическая реальность, и как удобный символ – эмблема человеческой изобретательности и власти над природой и даже новых и лучших социальных отношений, но в то же время как симптом разрушения прежнего естественного, органического способа существования человека [Lewis 1963; Marx 1964; Adas 1989; Mazlish 1993]. Накануне Первой мировой войны бельгиец Эмиль Верхарн был одним из самых популярных поэтов не только в Европе, но и в России, которую посетил зимой 1913 года – его приезд широко освещался в ежедневной прессе. Как многие передовые люди России и Европы, Верхарн периодически писал о «красоте современной эпохи» и выражал «энтузиазм» (излюбленное слово) по поводу промышленного и научного прогресса, включая фабрики, машины, заводских рабочих, уличную рекламу, фондовую биржу. Однако этот энтузиазм сопровождался и другими настроениями (что делало его «модернистским» в полном смысле слова): неотступной тревогой, неуверенностью, пессимизмом и даже сожалениями при виде агрессивного и разрушительного наступления модерности, разрастания «городов-спрутов» (так в переводе на русский называется одно из наиболее известных произведений Верхарна), когда уничтожается природа, а человек втягивается в процесс деградации, власть захватывают гигантские машины и происходит дегуманизация и механизация жизни, труда и досуга[295]. Русские писатели-рабочие испытывали те же самые тревоги и сомнения. Даже те немногие, кому фабрики и машины внушали восхищение, не могли обойти молчанием проблемы и сложности. Очень часто рабочие писатели откровенно называли машинную индустрию причиной уродства городского пространства и источником нравственных зол.

Те рабочие, которые принимали индустриальную модерность, поступали так частично в силу идеологических причин, частично – в силу марксистской веры в победное шествие индустриализации, и эта идеологическая вера находила отражение в отвлеченно-символической манере их творчества. Как говорилось в статье, опубликованной в 1907 году в журнале Петербургского профсоюза металлистов (написанной, видимо, одним из представителей интеллигенции этого социалистически ориентированного профсоюза), заводы и механизмы воплощают потенциальную «власть» человека над природой. Наступит время, по мнению автора статьи, когда города, заводы, машины, корабли, поезда, небоскребы и телеграф сделают человека всемогущим, и можно будет сказать, что «он покорил себе моря и земли, он подчинил себе ветер и воздух, он победил пространство». В результате нищета, голод, холод будут преодолены, все люди заживут счастливой, творческой жизнью, заполняя ее поэзией, наукой и искусством[296]. Именно подобное мировоззрение позволило одному из видных рабочих поэтов союза металлистов, писавшему под псевдонимом Чеченец[297], назвать фабрики символом «надежды» [Чеченец 1907: 3]. Эта риторика получила заметно большее распространение среди писателей – рабочих во время революционного подъема 1917 года. По словам Василия Александровского, который по своим политическим убеждениям был близок к меньшевикам, заводы – то место, где среди рабочих вызрела идея борьбы [Александровский 1917: 3]. В 1917 году рабочие писатели – большевики как никогда активно настаивали на пользе современной индустриализации, хотя их высказывания приобретали крайне отвлеченный и абстрактный характер. У Ильи Садофьева (псевдоним – Аксен-Ачкасов) фабрики превращались в некие символические «кузницы», где «люди сильные, люди смелые» куют «свое счастие» [Аксен-Ачкасов 1917b: 3]. У Михаила Герасимова пламя заводских печей становилось той символической силой, которой рабочие должны преисполниться, поднимаясь на борьбу[298]. У металлиста-большевика Ивана Логинова «шум заводов» символически ассоциировался с «мощью народов» [Пролетарские поэты 1935–1939,3:107].

Порой авторы выходили за рамки абстракций в область фантастики, и на страницах их произведений фабрики и машины оживали и от своего имени излагали те же идеи. Известный писатель-рабочий, который именовал себя Андрей Дикий и часто публиковался в газете петербургских металлистов, воображал, что машины – живые существа, которые разговаривают с рабочими и напоминают им, что «взять борьбой счастье нужно» [Дикий 1910: 6]. Автор обращается к машинам и фабрикам с ответной речью, в которой (вопреки некоторым свидетельствам обратного) заверяет их, что сознательные рабочие не питают к ним личной ненависти. Сознательные рабочие любят фабрики, утверждает Дикий, потому что машины наполняют рабочих силой. Но в этих отношениях доминирование и любовь не просто уравновешены. Фабрики, пишет Дикий, понимают и разделяют страдания рабочих: «Знаем, что наши печали / и станкам и машинам близки. / Сколько раз они гневом звучали / в дни тяжелой рабочей тоски!» Более того, фабрики и машины обещают положить конец этим страданиям и начать новую пролетарскую эру: «напевали с любовью колеса / про грядущие, новые дни. / Мы в союзе с металлом, / созидая, сольемся в одно» [Дикий 1914: 76][299].

Эстетическая завороженность машинами и фабриками, любование их мощью, энергией, бодрыми ритмами и звучными шумами проходят через многие произведения рабочих писателей (предвещая увлечение этими настроениями после 1917 года). Характерно, что подобное восприятие имело гендерную окраску, машинный индустриальный труд описывался в традиционно мужских терминах: тяжкий, сильный, смелый, агрессивный, – а фабрики представали как место, где сотрудничают друг с другом мужчины. Ранний пример подобной эстетической любви к современной индустрии – стихотворение, напечатанное в 1907 году в газете Петербургского профсоюза металлистов и проникнутое большим энтузиазмом по поводу энергичных шестеренок, приводных ремней, мощных молотов, которые находятся в непрерывном движении, как живые [Захаров 1907: 3]. В точности автор стихотворения не известен, – возможно, он не был рабочим. Вплоть до послереволюционных лет восторженно-индустриальную эстетику разделяли немногие, и по преимуществу это были большевики: большевистские газеты и журналы являлись практически единственными изданиями, в которых встречались произведения такого рода, и большинство авторов, избравших подобную образность, были связаны с этой партией (прежде всего Чеченец, Дикий, Герасимов, Логинов). Однако даже те немногие писатели, которые в какой-то мере признавали красоту (или хотя бы необходимость) индустриальной модерности, не могли отвернуться от ее темных сторон, и эти стороны часто доминировали в их творчестве.

Примечательно, что до 1918 года решительнее всех признавался в любви к машинам и фабрикам Алексей Гастев (псевдонимы – Зорин, Дозоров). Его путь к увлечению индустриальными мотивами был нетипичным: он приобщился к трудовому миру фабрик и машин после того, как за политическую деятельность был исключен из Московского учительского института. Уже в 1910 году он восхищался моторами, которыми управлял (он работал водителем трамвая в Санкт-Петербурге), их рвущимися вперед скоростями, мощью и надежностью [Зорин 1910: 68–70]. Подобно другим авторам-марксистам, он называл машины символом «новой надежды» [Дозоров 1913] и писал о преобразующей историю силе индустриальной модернизации. Например, он описывал «дивное» будущее, когда «современная сила машинизма» создаст «великую, растущую, трепетно-ощущаемую гармонию мира» [Зорин 1911: 395–396]. В своих чувствах к машинам он достигает экстаза эстетического и чуть ли не эротического, в них различимы социальный и моральный аспекты. Особенно это заметно, когда Гастев переходит от прозы к поэзии, что произошло накануне Первой мировой войны, и дает волю своему воображению. Он охвачен страстью к производительной мощи, громким звукам, объединяющим творческим ритмам различных машин и механизмов:

Я полюбил тебя, рокот железный,

Стали и камня торжественный звон,

Лаву, огонь беспокойный, мятежный,

Гимнов машинных, их бравурный тон.

Я полюбил твои вихри могучие

Бурного моря колес и валов,

Громы раскатные, ритмы певучие,

Повести грозные, сказки без слов.

Но полюбил я и тишь напряженную,

Ровный и низкий и сдержанный ход,

Волю каленую, в бой снаряженную,

Мой дорогой, мой любимый завод.

[Дозоров 1917: 4][300]

Наибольшую известность получило ранее упомянутое стихотворение Гастева «Мы растем из железа», написанное в 1914 году, когда он работал на металлургическом заводе «Сименс-Хальске» в Санкт-Петербурге. В нем Гастев воображает, что в его «жилы льется новая железная кровь», у него «вырастают стальные плечи и безмерно сильные руки», его «ноги еще на земле, но голова выше здания», и он превращается в металлического гиганта-сверхчеловека, большевика-биоробота, ведущего человеческие массы вперед [Дозоров 1917: 4][301]. До 1918 года ни один другой автор до такой степени не романтизировал заводы, машины и металл. Фактически очень немногие находили положительные слова для индустриальной реальности. А если находили, то сопровождали их оговорками и сомнениями.

Современный ад

Как правило, индустриальная модерность вызывала у рабочих писателей чувство глубокой, но неоднозначной тревоги. Отчасти она была социальной и исторической: недовольство конкретными общественными условиями капитализма и надежда, что социальные преобразования или революция устранят это зло. Но помимо этого, враждебность рабочих по отношению к фабрикам и вообще к индустриальному производству имела сущностную моральную подоплеку. Капитализм при этом отходил на задний план, а на передний план выдвигались более материальные аспекты. В центре внимания оказывалась грубая физическая реальность: механизмы, дымовые трубы, заводские здания, грязь, – ибо эти приметы были связаны не с общественными отношениями, а с постоянными и неотъемлемыми сторонами индустриального быта. По мнению рабочих, источник фабрично-заводских зол не столько капиталистические общественные отношения, сколько современная механизация.

Ад – тот образ, в котором по определению сочетаются физические и нравственные страдания, и он чаще всего использовался в качестве метафоры для обозначения заводов и других промышленных предприятий. Чеченец – поэт-металлист и член профсоюза, хоть и провозглашал фабрику символом надежды на будущее, описывал реальное производство как место, где раздается «адский гром» и «все кругом / ходит, движется, вертится, / будто хочет провалиться, / как Содом» [Чеченец 1907а: 3]. Многие рабочие писатели сравнивали обстановку на фабриках и заводах с адом прежде всего из-за «адского грома» машин и механизмов, а также из-за дыма и паров[302]. С. Обрадович описывал «визг, шипенье приводных ремней, адский грохот, / и машин, и станков несмолкаемый рокот» [Обрадович 1912b]. Н. Афанасьев уточнял: «мы ж в угаре и чаду / точно демоны в аду» [Афанасьев 1915:10]. Рабочие писатели часто обращались к теме чудовищных условий на производстве, пусть не всегда прибегая к столь ярким сравнениям. Иногда они критиковали конкретные предприятия, особенно в профсоюзной прессе. В статье, опубликованной в органе профсоюза металлистов в 1913 году, речь шла об угольных шахтах, об изнурительном труде, об орущих надсмотрщиках: «Темнота, удушливый воздух, смрад. Снизу сочится вода, и кажется, плачет земля над этой картиной» [Буйко 1913: 4–5]. Пекари, по словам Михаила Савина, работают в темных «склепах» [Савин 1906: 18][303]. Женщины-швеи изнемогают от постоянного «стук, стук, стук» швейных машин [Папин 1914: 4]. Темнота, грязь, зловоние – таковы чудовищные условия труда на колбасном заводе[304].

Гораздо чаще, однако, предметом описания становилось промышленное предприятие как таковое – не конкретное, а обобщенное производство, при этом непременно современное, то есть большое и механизированное. Обстановка характеризовалась всегда одинаково: грохот и скрип, оглушительный шум, зловонные испарения и дым, грязь и пыль, работа без передышки и смерть до срока[305]. Н. Додаев писал: «машины гудели, колеса визжали, / в заводе смешались и грохот, и свист, / и груды железа, и полосы стали» [Додаев 1913: 9]. Похожие описания находим и у Чеченца: «стук и грохот», «свистят пары, гремят станки», однообразный механический ритм превращает человека в автомат: «люди словно автоматы» [Чеченец 1911: 8–9; Пролетарские поэты 1935–1939,2:10–13]. М. Герасимов прямо описывает чувства рабочего: «Я дверью хлопаю скрипучей, / иду к заводу, где опять / в тоске глухой, больной, кипучей / я буду целый день страдать» [Герасимов 1913а][306]. По словам А. Дикого, для большинства рабочих фабрика означала не жизнь, а только мучения и смерть [Дикий 1910: 6]. Фабрика отравляла все вокруг – даже весну: «Весна, а в заводском поселке / клубится дым, угар и чад»[307]. С. Обрадович в стихотворении «Жизнь» использует типичный набор образов: плохо освещенный фабричный цех, «душные стены», у людей «хмурное, угрюмое» настроение «от докучных тяжелых забот», оглушительный шум машин, «несмолкаемый ропот» приводных ремней [Обрадович 1913b]. Иногда в заключительных строках автор выражает надежду на «светлое будущее» – стереотип социалистического вообще и особенно позднейшего советского дискурса, чья риторическая мощь, по крайней мере в сознании рабочих писателей, была направлена против темноты – в прямом и переносном смысле, – окружавшей их дома и на работе. Д. Одинцов так описывал свою жизнь в стихотворении «Вперед»: проведя всю ночь за чтением, он несет «огненные думы» и «крылатые сны» в цех и «в пыли, во тьме и горьком дыме» старается сохранить в душе этот «живительный огонь… под рев гудка и грохот стали» [Одинцов 1914: 166][308]. Многие писатели-рабочие, однако, как будет показано ниже, не видели для себя никакого выхода и возможности преодоления.

Физические свойства фабрик и машин воспринимались как проявление их внутренней моральной природы. Кому-то она казалась холодной и бездушной: из голодной нужды бедняки приносят сыновей в жертву, «крепкими цепками приковывают» к «бездушной машине» современной индустрии, которой нет дела до человека: «Колесо не слышит, не щадит: / хоть умри – проклятое вертится. / Хоть умри – гудит, гудит, гудит!»[309] Металлист Игнат Пастерняк, полуавтобиографический персонаж романа А. Бибика «К широкой дороге», посвященного жизни пролетариата, также улавливал в бездушном заводском гуле безразличие и даже презрение: «В бездушном грохоте завода Игнат видел внешнее равнодушие и даже дерзкое безверие. То, что есть в нем, казалось ему чем-то странным, ненужным, и он ждал, когда оно умрет». По мнению Бибика, фабрика окутана атмосферой обреченности: «А мастерская гремела, как огромный котел, наполненный тысячей звуков, сливавшихся в непрерывный вой – не торжествующий уже, а тоскливый и безнадежный» [Бибик 1914: 30].

Гораздо чаще, однако, авторы-рабочие испытывали более сложные чувства: им казалось, что фабрика отнюдь не бездушна, а наделена живой душой, только злобной, и даже одержима безумием. Свой роман в 1912 году Бибик начал с пугающего образа одушевленной фабрики, которая при виде нового рабочего скалится и рычит:

Игнат взялся за ручку двери и переступил высокий порог.

И в тот же миг на него хлынула волна грохота и дикого воя.

– Вот он! Вот он, Игнат с Новоселовки, – верещали, хлопали и как сумасшедшие хохотали ремни под потолком.

– А-а-урр… А-а-урр… – гудело и рычало где-то октавой чудовище.

– Тррах-тах-та-а… Тррах-тах-та-а…

– Вззз! – высокой фистулой сверлило воздух [Бибик 1914:33].

Со временем, как и многие реальные рабочие [Zelnik 1986: 7,65], Игнат проникся обаянием фабричной силы и мощи («пляшут души станков и машин ремней и колес») и стал гордиться тем, что овладел навыком управления этими машинами. Но даже после того, как он «поварился в заводском котле», завод и машины по-прежнему навевали на него, по собственному признанию, тоску и безнадежность. Столь амбивалентное отношение к духу современной машинно-индустриальной цивилизации проступает и в том, как Бибик описывает мысли и чувства рабочих, когда они во время забастовки глядят на выключенные заводские механизмы:

Словно в громадном теле грохочущего чудовища были глубокие раны, парализовавшие чугунные члены. Эти молчаливые станки вызывали какой-то непонятный страх. Их заметно сторонились или, походя, посматривали так, как будто там были покойники [Бибик 1914: 16, 30, 33, 89].

Похоже, но более определенно Михаил Артамонов, заводской рабочий из Иваново-Вознесенска, описывал радость, которую в первый момент испытали бастующие рабочие, когда остановили завод, – не столько от воодушевления, вызванного классовой солидарностью и идеей вооруженного восстания против хозяина, сколько от удивления, вызванного тем, что не знающее отдыха, шумное производство вдруг замолчало. Именно затихшие машины больше, чем что-либо другое, внушают бастующим рабочим уверенность в своих силах, ощущение власти и спокойствие [Артамонов 1914а: 93][310].

Рабочие писатели часто воспринимали дух фабрик и машин не просто как потенциально опасный, но как агрессивный, враждебный, зловещий. Их живая сила в этом случае воплощалась в некоего монстра. Так, фабрика превращалась в «вампира», сосущего кровь из рабочих. Производственные звуки становились «адским злобным хохотом». Фабричные трубы, казалось, «насмешливо глядят» на согбенные плечи рабочих. Говорилось, что машины из рабочих «высасывают жизни сок», «кровью жадно обливаются». Приводные ремни издают «злобный шепот», а «проклятая сирена» напоминает крик «голодного чудовища» [Чеченец 1907: 3; Поморский 1913: 4; Додаев 1914: 2; Герасимов 1913; Александровский 1913с: 12; Обрадович 1913b]. Михаил Герасимов в часто печатавшемся стихотворении «Весна» писал: «И как затравленные волки / машины воют и рычат» [Герасимов 1914b]. Поэты-рабочие часто изображали фабрику и машину в виде рычащих «чудовищ», пожирающих рабочих, а заводская обстановка, где все «воет, лязгает, гремит, стучит, жужжит», уподоблялась преисподней с черным дымом и смертью [Аксен-Ачкасов 1917а; Полянский 1918а: 4–6].

Даже такие апологеты новой фабрично-машинной эстетики, как Андрей Дикий и Алексей Гастев, признавали, что в индустриальной цивилизации модерна скрыты темные силы. Дикий называл машины «чудовищами злобными», а фабрику – зверем, который «скрипит зубами» [Дикий 1911: 4; Дикий 1914b: 78–79]. Гастев, особенно в ранних описаниях фабричного труда, испытывал страх перед фабрикой, даже восхищаясь ей. В 1912 году, рассказывая о своей работе на современных фабриках во Франции, куда он бежал из политической ссылки, Гастев писал, что рабочие подчинены и загипнотизированы фабрикой, превращены в стадо автоматов. Восхищаясь разумной организацией, чистотой помещений, новой техникой на больших французских заводах (светлой, так называемой аполлонической стороной модерности), Гастев соглашался с тем, что темное, дьявольское начало все же присутствует в современной индустриальной жизни: «Сразу при входе на завод среди этих бездушных машин и прикованных к ним людей – вырастает черный Мефистофель с его циничным смехом и грохотом» [Зорин 1912: 8; Зорин 1910а: 146]. Эта атмосфера настолько угнетала, что мученики этого индустриального ада утратили дар речи: не слышно ни криков боли, ни просьб о справедливости – только «сила, жестокость, смерть».

Нужно полагать, «сознательные» рабочие отдавали себе отчет в том, что, согласно теории, все их мучения являются следствием конкретных общественных отношений и определенной стадии развития общества. Некоторые прямо писали об этом подобно Гастеву, который ставил все беды в вину капиталу – «жестокому тирану веку, бездушному, как сталь, беспощадному, как смерть, всегда злому, как демон, всегда голодному – кровожадному капиталу» [Зорин 1910а: 144]. Однако в интеллектуальном и эмоциональном плане рабочим писателям, судя по многочисленным описаниям промышленных условий, была ближе другая точка зрения: они видели корень зла в современной жизни, которая отравлена жадностью и злобой. Естественно было бы ожидать такой точки зрения от крестьян, которые недавно перебрались в город, или от рабочих, которые придерживались народнической идеологии. Однако все обстоит как раз наоборот: ярче всего антагонизм по отношению к фабрикам и машинам проявлялся у тех рабочих писателей, которые имели за плечами большой опыт проживания в городе и часто придерживались марксистской идеологии. На их восприятие влияла, конечно, идеологическая враждебность к капиталистическому обществу. Но очевидно, что более всего их беспокоил исходивший от фабрик и машин дух, который они оценивали эстетически и этически.

Известная амбивалентность в их рецепции все же сохранялась. По крайней мере для некоторых рабочих писателей фабрика с ее витальностью и мощью оставалась не только пугающей, но и привлекательной одновременно. Произведения, посвященные ужасам фабричных будней, могли завершаться призывом, пусть кратким, бороться и надеяться (особенно у наиболее активных рабочих в наиболее оптимистические периоды либерализации и политизации общества: 1905–1907,1912-1914,1917). Точно так же рабочие, которые оценивали фабрики, машины, металл положительно (хотя бы в будущем) и находили в них красоту, чаще писали и об их уродстве и пагубности. Иногда эти две линии переплетались в диалектической манере. В стихотворении, опубликованном в 1914 году в большевистской «Правде», А. Маширов признавался, что «каменный колосс» фабрики, «вихрь крутящихся колес», «пляска бешеных ремней» пугают рабочих, особенно новичков, но утверждал, что та же самая страшная сила должна сплачивать рабочих [Самобытник 1914а]. Гораздо чаще противоречие между этими двумя линиями разрешить не удавалось, ужас и восторг сосуществовали – не укрощенные диалектикой, не примиренные между собой. Подобная амбивалентность обнаруживается и в языке, которым рабочие писатели описывали грозную одушевленность фабрик и машин: «зверь» и особенно «чудовище» (существо, в котором огромная сила сочетается с огромной же злобой и жестокостью). Эти монстры издают звуки, которые могут вызывать страх, изумление, оторопь: они орут, стонут, рычат, визжат, шипят, гудят, хохочут, грохочут, ревут, воют, хлопают. Модерность такова, что ее звуки, свойства и отношения не могут рождать иных чувств, кроме амбивалентных.

Ностальгия по природе

Искусственному и жестокому городу модерности обычно противопоставлялась нерукотворная и ласковая природа. Именно так выглядел альтернативный идеал. Явная ностальгия по

утраченной сельской идиллии переполняла произведения писателей-рабочих. Нет сомнений, что они искренно тосковали по сельской местности, где многие провели детство. Иногда они туда возвращались. Многие русские рабочие, как известно из исследований по социальной истории труда в России, ехали в деревню, заболев или постарев, оставались там навсегда или на время (особенно летом), чтобы отдохнуть от производства и города, иногда принимались за прежние крестьянские занятия, иногда пускались в бродяжничество, в странствия и паломничества. Но, конечно, деревня, которая влекла рабочих писателей, была плодом их воображения. Природный ландшафт, который описывали рабочие писатели и куда мечтали сбежать из города, являлся не столько реальным пространством, сколько пространством воспоминаний и фантазий и носил в значительной степени риторический характер. В отличие от реальной деревни, он служил другим целям. Воображаемая природа становилась убежищем, куда рабочие могли перенестись в мгновение ока, тем мысленным уголком, где царит красота, где исцеляется душа. Кроме того, разговор о природе сознательно использовался в рамках критического дискурса, природа служила тем символическим эталоном, с которым рабочие сверяли данную в ощущениях реальность своего существования в городской индустриальной среде и который они противопоставляли в качестве эстетической и этической альтернативы промышленному городу модерности. Благодаря образам природы рабочие писатели могли описать на общепонятном языке свои чувства и желания, этические и эстетические ценности, надежду на изменения и страх, что ничего не изменится. Пасторально окрашенная ностальгия являлась продуктом метафоризации в не меньшей степени, чем памяти.

Иногда ностальгия по утраченной деревне выражалась эксплицитно. Писатели-рабочие изображали себя или своих товарищей в такую минуту: вдруг они бросают взгляд в окно – обычно за работой в шумном цеху или сидя в перенаселенной каморке – и с тоской воспоминают деревню, которую покинули, родителей и семью, деревенские радости, красоты природы. Иные смахивают слезу, вспоминая запах полей и рек, радостную весну в деревне, и жалеют, что уехали из деревни в город в напрасной погоне за лучшей жизнью[311]. Эти сентиментальные воспоминания нарисованы розовой краской, все темные пятна из них стерты. Устранены голод, нищета, жестокость деревенской жизни. Тяжелый труд в полях также вытеснен и забыт. В этих воспоминаниях никогда не бывает зимы. Все предпочитают писать, как Василий Горшков в стихотворении «На фабрике» 1912 года, о «тиши безмятежной» родной деревни, о «счастье прошедших дней», о моментах приятного безделья: «лег в позе ленивой и внемлет сонливо, / как плещется Кама у ног» [Горшков 1912: 1]. Даже произведения писателей-марксистов для «пролетарских» антологий и периодических изданий не обходятся без воспоминаний о буколической жизни крестьян среди красот природы, на свежем воздухе, с песнями и танцами, с ощущением молодого счастья [Малышев 1914: 15–19; Артамонов 1914b: 4–7].

Очень часто писатели-рабочие и сами прекрасно осознавали, что о многом умалчивают. Иногда даже в воспоминаниях о пасторальных радостях молодости прорываются рассказы о темных сторонах крестьянской жизни: насилие и жестокость самосудных расправ, живучесть суеверий наподобие ритуала опахивания – ночного вспахивания земли вокруг деревни, чтобы избежать эпидемий, разносимых животными, культ страдания и «рабский» фатализм [М. Л. 1912а: 2–4; М. Л. 1912b: 2; Аксен-Ачкасов 1917а][312]. Иногда в произведения рабочих писателей о деревне, проникнутые ностальгией, допускалось символическое вторжение грубой правды крестьянской жизни. Например, в романе А. Бибика «К широкой дороге» грезы Игната Пастерняка в сельской церквушке прерывают два мужика: «Вдруг резко и шумливо хлопнула дверь, к алтарю шли, громко стуча сапогами, два мужика» [Бибик 1914: 62].

При рассмотрении сельских воспоминаний рабочих основной интерес состоит не в выяснении того, что они помнили на самом деле (во-первых, нам не дано этого знать, во-вторых, есть основания полагать, что они не были так уж слепы к противоречиям крестьянской жизни), а в выяснении того, что же они хотели этим сказать. Пасторальная ностальгия содержала, помимо прочего, догадку, что дороги к дому не существует, а может, и самого «дома» в реальности не существует. И писатели-рабочие продолжали предаваться типовым «воспоминаниям» об утраченном парадизе, которые служили сознательным комментарием к эстетическому и этическому содержанию их индустриального существования. Рабочие писатели постоянно противопоставляли прекрасный, гармоничный, вольный мир природы уродливому, дисгармоничному, тесному миру современной индустрии и современного города. Даже самые урбанизированные и политизированные рабочие находили что-то привлекательное и важное для себя в этой оппозиции. Илья Садофьев, опытный рабочий-металлист, большевик, депутат Петроградского совета, во время революции 1917 года противопоставлял природу и фабрику:

За окном – весна… блеск солнца… красота…

Тут туманит взор – грязища, темнота.

Там ласкает слух певцов пернатых хор,

Тут машин-чудовищ грохот-разговор…

<…>

Там – деревья… от цветов там – аромат…

Тут безсменно – сталь, железо, дым и смрад.

[Аксен-Ачкасов 1917a]

В 1917 году подобная дихотомия стала обычным приемом, общим местом в произведениях писателей-рабочих. В многочисленных стихах и рассказах грохот и испарения машин противопоставляются шелесту листьев и аромату лесов, темные и грязные городские жилища рабочих – свежести и простору полей, заодно высказывается надежда, что вешние воды «смутят» «железный язык машин» [Самобытник 1913а; Эвентов 1967:238–239; Маширов 1939: 26; Царев 1939а: 37]. Смысл подобных противопоставлений очевиден. Большинство рабочих расценивали место, где «вместо соловьиных пений / кричит прерывисто свисток» как эстетически и духовно ущербное.

Побег из города тоже часто становился предметом изображения, но почти всегда это был побег в некую идеальную сельскую среду. Описываемый уголок природы изолирован от человеческого сообщества, и люди там обычно отсутствовали. Если они и возникали, то уж никак не грубые, невежественные мужики, а, как правило, милые, невинные сельские девушки. Воображаемый пейзаж представлял не суровую природу, которую необходимо возделывать и с которой крестьянин имел дело, и даже не лесную глушь, а сады Эдема. Это было воображаемое убежище – край покоя и умиротворения, простора и воли, где воздух свеж и прохладен, птицы поют, солнце светит, цветы благоухают и длится вечная весна. Михаил Герасимов, который впоследствии в Советской России приобретет известность как пролетарский «певец железа», в 1913 году написал очень характерное стихотворение «Как хорошо в лесу дубовом»:

Как хорошо в лесу дубовом,

Вдали от улиц и людей,

Кидать пригоршни желудей

В платок тумана голубого

<…>

Какая тишь,

Какой покой!

Какую вижу даль со взгорья!

А лес, что огневое взморье,

Чуть плещет пламенной листвой.

Сочатся дубом и рябиной

Опушек рыжие обрывы,

Блестят под паутиной нивы.

А в небе пояс журавлиный

Протянут млечною струей

Над присмиревшею землей.

[Герасимов 1959: 29–30]

В стихах и рассказах рабочие описывали, как они покидают города и фабрики, особенно с наступлением весны, и возвращаются в родную деревню или едут гулять на природу[313]. Чаще всего бегство из города принимало характер отвлеченный и воображаемый – мысленный перелет (обычно в мечтах во время работы) в леса и поля, к рекам и горам, в сибирские степи или на «широкую дорогу»[314].

Независимо от того, шла ли речь о возвращении в родную деревню или о бегстве в воображаемую пастораль, пункт назначения описывался как край исключительной красоты и духовности – это «вечная таинственная даль», там воздух пронизан «вечерней гармонии нежностью», там царят «спокойствие, ясность, безбрежность», леса и поля «пахнут розами», там слышно эхо собственного голоса, там можно блуждать, как леший, и «пустоту души можно заполнить», и тогда «в душе сомнений нет», там можно укрыться от суетного, давящего города и обрести «покой забвенья, счастья миг»[315]. Марксистская идеология не способна была удержать рабочих от того, чтобы сочинять в таком жанре. И среди большевиков, и среди меньшевиков находилось много писателей-рабочих, которые изливали свои чувства в подобных произведениях. Например, Василий Александровский написал множество стихов о величии, загадке и красоте природы, которые печатались в меньшевистских журналах «Луч» и «Живое слово», а также в «Новой рабочей газете»[316]. Александр Поморский описывал свои поиски «красоты в золотом догорающем Небе», «красоты изумрудного гневного Моря» [Поморский 1913b]. Алексей Маширов даже изобразил конспиративную сходку рабочих в сосновом бору – традиционное место, где рабочие собирались, чтобы спланировать забастовку, обменяться нелегальной политической литературой или тайно отпраздновать Первомай с речами и пением, и важную роль при этом играли не только «песни о воле», которые они пели, но и окружавшая их природа:

Пусть нашей жизни гул обычный

На миг заглушит вольный бор.

Стопой входите же непривычной

На мшистый бархатный ковер.

<…>

Пусть город в сумраке угрюмом

Полубольной внимает нам:

Что мы придем с заветным шумом

К унылым горнам и станкам.

[Самобытник 1913b: 13]

Природа выступала как эстетическая и сентиментальная альтернатива городу, фабрике, машине. Красота приобретала эмоциональное и даже политическое значение.

Истина природы

Природа обладала большим риторическом потенциалом и служила источником символики, имевшей критическую направленность. Рабочие писатели находили разнообразное применение хорошо читаемым символам, позаимствованным у природы. Времена года часто использовались в качестве аллегорий. Осень воплощала страдания рабочих. Низкое небо, серый туман, грязь и пыль повсюду, холодный пронизывающий ветер перекликались с тоской, унынием, болезнями и смертью, поэтому осень трактовалась как увядание красоты и предвестник худших времен[317]. Зима наделялась более амбивалентным смыслом: с одной стороны, она также символизировала тяготы жизни рабочих – холод, нищету и смерть; с другой стороны, могла покрыть скорбную землю примиряющей «белой пеленой» снега, стать источником бодрости и силы и даже означать «спокойствие, ясность, безбрежность, / и радость, и грусти налет»[318].

С символической точки зрения любимым временем года была весна, так как в ней легко считывалось обещание новой и лучшей жизни. «Ароматные и ясные» запахи весны представлялись полной противоположностью зловонию современного города и фабрики [Нечаев 1965b: 1]. Многократно повторялось, что весна приносит пробуждение, надежду и веру в будущее, сулит перемену в жизни и окончание испытаний [Чеченец 1907b: З][319]. Для Алексея Маширова, например, весна – это солнечные лучи, пение вернувшихся перелетных птиц, внезапный теплый дождик, смех детей на улицах, гуляющие девушки с фиалками в руках; весна пробуждает к жизни, сулит надежду на перемены, вселяет в рабочих уверенность и радость. Из сырой комнаты с заплесневелыми стенами автор распахивал окно, чтобы встретить «сердцем вольную весну» [Самобытник 1912; Самобытник 1916а; Самобытник 1916b; Самобытник 1917]. Михаил Герасимов часто вспоминал весну и цветы, особенно необыкновенные алые цветы, являвшиеся в мечтах: поля маков, красных, как флаги, розы, расцветающие в полях; цветы становились символом пробуждающегося сознания, оптимизма, готовности к борьбе [Герасимов 1913b: 13; Герасимов 1914е: 6; Герасимов 1914f: 20; Герасимов 1914а: 51; Герасимов 1959: 29–30].

Весна обычно выступала в качестве символического противовеса городу и фабрике. Во многих рассказах и стихах рабочие писатели часто переворачивали привычный троп нарушенной идиллии [Marx 1964: 27], когда не шум машин прерывает пасторальные грезы, а природа прорывается в индустриальную среду. В стихотворении Ивана Коробова 1912 года, например, «плиту асфальта пробивая, / прижавшись к каменной стене, / смеется травка молодая, / смеется солнцу и весне» [Коробов 1914: 153]. Стихотворение построено на прямых символических аналогиях: молодая трава означает людей, которые стремятся туда, «где правда, где светло», а асфальт соотносится с «ложью» и «злом». В 1914 году П. Трейдуб (он назвался чернорабочим железнодорожного депо) прислал в газету «Правда» стихотворение «Заводской цветок», в котором описал рост сознательности рабочего и надежду преодолеть «тоску и грусть», которых так много в его жизни, с помощью такой метафоры: «милый цветочек» вырос в дальнем углу депо посреди «железа ненужного хлама», посреди «тоски и грусти»[320]. В 1910 году А. Гастев использовал почти идентичный образ весеннего цветка, который пророс в сыром, душном подвале, как символ человеческого стремления к «свету идеала» [Зорин 1910с: 3].

Солнце ассоциировалось с весной, так как в это время оно возвращается на небосклон, и во многих подобных произведениях становилось центральным символом. Образ человека, который выглядывает в окно фабрики или комнаты (часто грязное или разбитое – так усиливалась символическая нагрузка), чтобы «солнце увидеть», – излюбленный символ того, как сознание борется с темнотой во имя света в надежде на лучшее [Савин 1906а: 2; Матрица 1915: 4]. Солнце несет счастье и спасение от земного зла [Нечаев 1965с: 98–99][321]. Иногда фантазии были связаны с превращением в солнце или с полетом к солнцу на могучих крыльях [Нечаев 1965с: 98–99; Чернышева 1910с: 5]. Особенно часто символом просвещения и начала новой эры становились восход солнца или солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи [Байков 1907: 3–5; Торский 1913b: 8; Александровский 1913с: 11; Тихоплесец 1912b: 2; Александровский 1913g; Дикий 1914b: 78–79; Нелюдим 1939: 185]. В качестве аллегорий знания, надежды, борьбы, изменений привлекались и другие образы природы: ветер, который разгоняет тучи зла; яркий свет кометы Галлея (которая появилась в 1910 году), прогоняющий мрак невежества; яркий, но мимолетный блеск метеора; вспышки молнии во время грозы, которые пронизывают темноту и «пишут» в небе [Самобытник 1913с; Логинов 1910а: 1–2; Бибик 1914: 49; Самобытник 1913е; Ганьшин 1913b: 6; Самобытник 1913d].

Свобода – центральный мотив произведений, связанных с природой. Открытые поля, сельские дороги, безграничные леса, степные просторы, течение Волги, ширь Сибири постоянно фигурировали как символы избавления от гнета[322]. Типичный пример – стихотворение Михаила Захарова «Романс» о радостях, которые приносит дорога, вновь превращая человека в доверчивого ребенка: «Предо мной затерялась дорога <…> /Ия снова, исполненный счастьем, / побреду, никого не кляня!», «как ребенок наивен» [Захаров 1912: 5–6]. Неудивительно, что подобные романтичные стихи писал официант Захаров, которые часто оставался без работы, сотрудничал и публиковался в народных журналах. Но такие же образы встречаются у более типичных пролетариев – заводских рабочих, которые публикуются в марксистских журналах и сборниках. Алексей Бибик, например, описывал рабочих-металлистов, которых так опьянил воздух весны, что они «взяли расчет и ушли куда-то; куда – они и сами, пожалуй, не знали: просто туда, за весенними облаками» [Бибик 1914: 49]. Эти описания носили не только символический характер, разумеется. Многие рабочие вспоминают, как они выезжали за город, особенно летом. Но в художественных произведениях, прозаических или стихотворных, подобные описания имели целью не просто фиксацию факта. Как всегда, авторы-рабочие описывали те или иные события повседневной жизни, придавая им более глубокий смысл и связывая с более важной тематикой. Свобода являлась одной из ключевых тем.

Символы свободы, заимствованные у природы, заполняли произведения рабочих писателей: вольные песни птиц за окном фабрики; «вольные птицы», «птицы смелые», свободный полет птиц на фоне темного неба и образы рабочих, парящих как птицы[323]; горные ручьи и вешние воды, которые образуются во время таяния снегов и прокладывают себе путь через ущелья к морскому простору [Самобытник 1912b; Самобытник 1914b: 2]; долгожданное «солнце свободы» [Левицкий 1907: 2]; мимолетная «песня вольная», «метеоры» – «метеором / в глухую бездну упадаем» [Самобытник 1913d]. В романе Бибика «К широкой дороге», посвященном исканиям рабочих, Игнат Пастерняк нередко ищет «истину», глядя на небо, звезды, леса, сопоставляя внутренний и внешний мир. Он даже пытается убедить членов своего конспиративного рабочего кружка в том, что самое главное – «определить не только отношение труда к капиталу, но и отношение человека к природе» [Бибик 1914: 15, 39, 60–61, 82,104,109–110].

Многие из этих образов – и порыв к свободе, вдохновлявший их, – встречаются в поэтической декларации Сергея Ганьшина, в которой он рисует свой идеальный портрет:

Я сын степей, рожденный в поле,

Я метеор во тьме людской,

Я плеск волны из океана,

Я пленник жизни городской.

<…>

Мне скучно здесь среди унылой

Бездушно-барственной толпы,

Среди нея проклятый город,

Я не найду своей тропы

Орлом рожденный в вихре бури,

Отец мой – ветер, вьюга – мать,

Могу-ль я, царь природы, воли,

В бездушном городе страдать?

[Ганьшин 1913b]

Подобный апофеоз борьбы за собственное освобождение – мотив, характерный для произведений писателей-рабочих. Освободившегося рабочего эти писатели (включая марксистов) также обычно изображали либо в качестве природного явления, либо в природном окружении, как делает Михаил Герасимов в стихотворении 1914 года, посвященном преображению собственной личности, которое происходит после бега в сумерках по холмам и лесам:

И в этот миг, как витязь древний,

Глазами зоркими взгляну

Я на убогие деревни

И на родную ширину.

Я оболью степной отвагой

Мою расслабленную грудь

И, вспенив кровь хмельною брагой,

Пойду опять в далекий путь.

[Герасимов 1914g]

Образы природы играли важную роль в рассуждениях рабочих писателей о необходимости положить конец страданиям трудящихся, о стремлении к лучшей, «прекрасной» жизни, о потребности в личной свободе. Эти истины, базовые и самоочевидные, коренились в самой сущности природы и перекликались со взглядами европейских философов Просвещения и романтического натурализма, которые рассматривали природу как первоисточник морального закона. Чтобы открыть этот закон, необходимо просто преодолеть наше отчуждение от природы и научиться слышать ее голос в своей душе. Для таких мыслителей, как Руссо, Кант, Гегель и Шиллер, оказавших огромное влияние на русскую интеллигенцию, природа представлялась доброй силой и со всей определенностью свидетельствовала о том, что человеческий индивид наделен достоинством и правами, что свобода ему необходима, что его воображение и чувство представляют ценность [Taylor 1989: 355–390]. Мы не можем судить о том, в какой степени и какими путями эта интеллектуальная традиция повлияла на рабочих. Мы можем только констатировать, что они разделяли подобные взгляды на личность, чувство, красоту и свободу и потому, как многие писатели, использовали образы природы для выражения своих взглядов.

Выхода нет

Однако настроение многих писателей-рабочих нельзя назвать легким и безоблачным. Они никогда не использовали образы природы только символически, для выражения идей. Ностальгия, мечты о возвращении – пусть даже на воображаемую родину – были вполне реальными и всегда присутствовали в той или иной степени. Ностальгия была приметой времени: мучительное переживание не просто тоски по родине, а невосполнимой утраты, постоянной разлуки с «домом», тоскливое чувство потери характерны для века модерна [Fritzsche 2001:1588; Boym 2001]. Большинство рабочих писателей осознавали, что не могут вырваться из железной клетки города и производства и вернуться к природе. Мир природы, подобно детству, с которым иногда сравнивался, находился не столько в географическом пространстве, сколько в пространстве воображения и часто подвергался искажению под влиянием эмоций или фантазий.

Некоторые писатели пытались преодолеть эти эскапистские устремления и провозглашали отказ от сентиментальных образов природы. Стекольщик Егор Нечаев, известный в основном многочисленными стихами о красотах природы, в 1910 году призвал поэтов оставить природу в покое:

Оставь, певец, цветы в покое,

Не пой о зорях золотых

<…>

О красоте степей безбрежных

Молчи, певец, до лучших дней,

Не усыпляй ты в звуках нежных

Сердца тревожные людей…

<…>

Ты видишь, сколько слез и горя

Пережито в стране родной?..

[Нечаев 1965е: 107]

Другие рабочие писали похожие стихи, в которых утверждали, что весна не способна ободрить тех, кто подавлен «долей суровой, злой», и что нет смысла поэту-пролетарию воспевать цветы, лучи и прочие эмблемы счастья [Попов 1911Ь: 32; Поморский 1913с: 4; Темный 1914: 4]. С. Ганьшин писал: «Не приходи, весна, – / не для меня цветы, / не для меня и песни соловья: / когда разбита жизнь, рассеяны мечты» [Ганьшин 1913а: б][324]. Можно было бы предположить, что эти авторы переходили к новой пролетарской эстетике, к признанию современной красоты индустриального ландшафта. Однако факты указывают на то, что «отрицание» природы имело другую подоплеку, а именно горькую критическую иронию. Отмечая предельное отчуждение рабочих от ласковой природы, описываемой в классической поэзии, эти авторы делали акцент на деградации рабочих, их изгойстве, противоестественности условий их жизни. На мой взгляд, здесь имеет место использование привычной поэтики в иронических и критических целях, а не апология новой модернистской эстетики. Но и это далеко не все.

Многие рабочие писатели, особенно связанные с марксистскими партиями, обращали внимание на недоступность прекрасной природы, на неосуществимость идеала, и их аргументация носила не столько идеологический или политический характер, сколько экзистенциально-пессимистический. В ней проявлялся явный скептицизм, который касался возможности счастья в принципе, а не только идеологического тезиса о необходимости и даже желательности прогресса. В различных вариациях эти писатели высказывали мнение, что выхода из сложившейся ситуации нет. А. Маширов, например, в стихах, напечатанных в «Правде» в 1913 году, описывал рабочего, который стоит у станка и грезит наяву о летних солнечных полянах, поросших черникой, о прозрачных ручьях, шепоте листьев, о лесной тропинке с запахом мяты и сосны. Внезапно «железный гул» завода «грезы нежные вспугнул». Так вполне традиционный образ прерванной идиллии превращается в довольно инфернальную сцену, характерную, как мы знаем, для описаний производства у рабочих писателей. Фабрика оживает, как демон, и насмехается над пасторальными грезами рабочего, напоминая, что ему до конца жизни уготованы лишь фабричные запахи и звуки:

Ты в плену своей тюрьмы,

Над тобою – это мы

Сталью гулкою дрожим,

Дышим грохотом машин

<…>

Слышишь, листья шелестят?

То ремни, шипя, скользят,

Ветер бешеных колес

Шум лесной тебе принес!

[Самобытник 1913а]

Другие авторы примерно так же описывают моменты идиллии, прерванной грубым шумом машинерии[325]. Если в этих произведениях и возникает солнце, это сердце природного организма и символ надежды, то его обычно застилают клубы дыма из фабричных труб или копоть на окнах цехов [Савин 1906а: 2; Дикий 1911: 4; Герасимов 1914b: 115–116]. Самое страшное – когда природа отказывается вступать в контакт с человеком. А. Поморский пишет, как искал «красоту» в небесах и в море, но они хранили молчание: «но молчит безглагольно Великое Небо / и хранит свой ответ», «но безмолвно и царственно Сильное Море» [Поморский 1913b].

Вновь и вновь рабочие писатели говорили о том, что не видят выхода. Федор Гаврилов, например, в 1905 году описывал сон рабочего из крестьян: он возвращается в деревню, идет за плугом, сам себе хозяин, вокруг прекрасная природа, в душе вера в Бога переплетается с радостью жизни. Вдруг вспыхивает пожар и пожирает все. Рабочий просыпается в холодном поту, чуть не опаздывает на фабрику, его ждет мрачное настоящее и темное будущее [Гаврилов 1935: 197–201]. Подобные предостережения делали многие авторы: все мечты о счастливой жизни в деревне «только лишь мечты», не существует такой счастливой деревни, «от грустной жизни, / верь, ты не уйдешь!» [Мытарь 1910: 4]. Мечты о природе доводят только до печали и слез [Захаров 1911: 7; Зайцев 191 Id: 3]. «Грезы о детстве» тщетны: в прошлое дороги нет. В лучшем случае над волшебной «сказкой» прошлого можно пролить слезу, но ее никогда не удастся воплотить в жизнь. Есть будущее, но оно живет «только в вере» [Бибик 1913].

Для некоторых рабочих писателей демистификация природы и деревни являлась частью подготовки себя и других к тому, чтобы смотреть только вперед, двигаться к новому. Проникшись этим настроением, А. Гастев создавал в своем воображении некий синтез старой и новой эстетики, старых и новых ценностей (как многие будут делать после 1917 года). В стихотворении, опубликованном в 1913 году в газете «Правда», говорится о женщине-работнице на фабрике (выбор гендерной принадлежности имеет значение: женщина, как уже говорилось, символизировала природу и красоту), которая сумела побороть желание вернуться в деревню, к прежней жизни, и способна ощутить новую красоту фабрики. В своем новом мировоззрении она пытается соединить город и деревню: украшает фабричные станки свежими цветами [Дозоров 1913]. Когда другие поэты из рабочих описывали цветы, которые появляются на фабрике, иногда пробиваясь через асфальт и камень, они вкладывали в свои описания другой смысл: цветы служили напоминанием о другой жизни, противопоставленной городу, фабрике, станку. Иногда они символизировали «веру» в будущее, последнюю надежду на бегство. Но для большинства эта надежда, как правило, была весьма мимолетной (по крайней мере, редко упоминаемой) – она быстро рассеивалась, и после нее оставалась лишь трагическая уверенность, что ты «пленник жизни городской».

В воображении дореволюционных рабочих писателей образы урбанистической и индустриальной модерности возникали постоянно, воплощая уродливую и темную силу, механизм, пугающий и беспощадный по отношению к тем, кто втянут в него. Причина неспособности принять современный промышленный город заключается в более глубокой неспособности принять тот образ мыслей, который предписывался пролетариату как единственно правильный. Скептическое отношение к модерному городу (и, возможно, к модерности как таковой) отражало претензии к промышленному капитализму, но эти претензии касались больше его базовых эстетических и моральных ценностей, чем преходящих социальных или исторических условий. В поисках смысла жизни и путей к достойной жизни писатели-рабочие были склонны придавать особое значение эмоциональному опыту (связанному с красотой и удовольствием) и моральным ценностям (особенно свободе и счастью). Они также уделяли большое внимание индивиду, его личности в современном понимании. Хотя рабочие писатели многое могли бы рассказать о классовом угнетении и классовой борьбе, они постоянно переключались на судьбу личности и свободу ее воли в мире модерности. Их волновали те способы, которыми город и фабрика разрушают душу и достоинство человека: отрывают его от семьи, развращают невинного, эксплуатируют слабого, калечат тело, лишают отдыха, свободы, общения с природой и вообще превращают живого человека в робота. Подхватывая и переосмысляя идеалы и тревоги, свойственные современной западной культуре и в особенности модернизирующейся России, рабочие писатели приходили к радикальной критике окружающего их общества, отмеченной скептицизмом по отношению к эстетическим и моральным преимуществам модерности. Марксизм помог многим из них расширить горизонт вплоть до признания производительной мощи и энергии, заложенных в модерности, и даже примириться с необходимостью страданий, которые она несет. Однако подобная диалектика носила парадоксальный характер, требуя от людей, чтобы они оценили плоды современного прогресса, несмотря на то, что он вполне обнажил свои зловещие и жестокие стороны. Парадоксы подобного восприятия удавалось разрешить только в теории, в отвлеченных футуристических доктринах. Вряд ли эти доктрины могли удовлетворить городских рабочих, чьи души и тела были втянуты в мясорубку противоречий модерности.

Александровский Василий

Герасимов Михаил

Кириллов Владимир

Лященко (Ляшко) Николай

Маширов (Самобытник) Алексей

Нечаев Егор

Обрадович Сергей

Платонов Андрей

Садофьев Илья

Глава 5

Недовольство революционной модерностью

Иные… испытывали чувство, что современный мир движется к катастрофе. Больше всего среди них было художников, сознательных поборников эстетической модерности, которая, несмотря на всю неопределенность, принципиально противоположна буржуазной модерности с ее посулами всяческого прогресса, демократии, всеобщего распространения «удобств цивилизации» и т. д. Подобные посулы казались «декадентским» художникам в высшей степени демагогическим уходом от ужасающей реальности, которая заключается в возрастании духовного разобщения и дегуманизации.

Матей Калинеску

Идея модерности, пусть неоднозначная и неустойчивая, активно присутствовала в политической культуре революционной России: с одной стороны, как идеологическая модель с притязанием на гегемонию, с другой стороны, как маркер отличия, амбивалентности и даже сопротивления. Революционный проект создания нового мира и новой личности порождал яркие метафоры и модели, определяя попытки людей понять мир и действовать в нем. Однако вместе с тем подобная риторика приводила – на что жаловались недовольные лидеры большевистской культуры – к ошибочным апроприациям, двусмысленностям и диверсиям. В среде русского рабочего класса подобные отклонения служили знаком инаковости и отклонения, скрывавшимся за фасадом дискурса, который претендовал на статус подлинно «пролетарского» мировоззрения, а также знаком столкновения с неподатливой материальной стороной современных общественных структур и отношений, чему требовалось дать какое-то убедительное осмысление. Не в последнюю очередь отражалась в них и глубокая субъективность вследствие того особенного веса, который придавался сфере чувств, эмоций и воображения.

Мы привыкли думать, что революционный идеал большевиков покончил с широко распространенной в русских интеллектуальных кругах двойственностью в отношении к городской модерности. Считается, что большевики и их единомышленники, вместо того чтобы смотреть на современный город как на пространство витальное и вместе с тем зловещее, где в лучшем случае переплетаются добродетель и порок, творческий дух и пошлость, пробуждение к сознательной жизни и отчуждение, как на амбивалентный символ надежды и угрозы, полностью приняли концепцию «высокой модерности», в которой город, фабрика и машина превозносятся как лоно и душа нового общества, а возможность разумной организации мира и социального переустройства считается ничем не ограниченной. Капиталистическая фабрика и город, несмотря на все их ужасы (а в диалектическом плане благодаря им), восхвалялись как арена технического прогресса и героической классовой борьбы, которая увенчается революционным рывком вперед. Грядущая коммунистическая цивилизация представлялась апофеозом урбанизированной, технологически мощной, культурно развитой модерности. Метрополис – по сути, «космополис», «универсальный город», – становится воображаемым ландшафтом коммунизма. Городами, фабриками, машинами восхищались как практическим средством преодоления отчаянной экономической отсталости России и последствий недавнего поражения в войне, как культурными средствами распространения современного чувствования, как наглядными поучительными указателями целей, к которым должны стремиться граждане. Представление о том, что подобная преданность большевиков идеалу модерности была единодушной, является стереотипом. На самом деле после 1917 года с революцией и коммунизмом отождествлялись самые разные видения модерности. Даже у большевиков отношение к модерности не было монолитным, не говоря о других партийных группировках, да и не могло быть таковым в хаосе первых послереволюционных лет. Тем более нельзя обойти стороной и тревогу, которую многие большевики испытывали по поводу реальных обстоятельств – материальных, социальных, моральных – современной жизни. Хотя представление, что принятие современного города и фабрики большевиками было единодушным, является грубым стереотипом, все же именно такое видение обладало огромным политическим авторитетом в Советской России.

Положительное отношение к модерности особенно проявилось сразу после 1917 года, когда лидеры государства, журналисты, общественные деятели, писатели и художники постоянно твердили о значении города и индустриальной модернизации. Большевизм, наследник марксистской идеи о том, что его идеология является современной и «научной», считал коммунизм и преобразование человека – эту обязательную часть коммунизма – результатом экономического и технического прогресса, а не морального пафоса – он выпустил на волю и пестовал дух урбанизации и индустриализации, который формировал новую зарождающуюся культуру. В прессе появлялись материалы о мировых достижениях науки и техники. Ленин и другие коммунистические вожди регулярно доказывали экономические и культурные преимущества механизации, рационализации и, как в знаменитом лозунге Ленина, «электрификации» всей страны. Ленин часто и прямо заявлял, что в общественной жизни и в политике, как и на войне,

берет верх тот, у кого величайшая техника, организованность, дисциплина и лучшие машины; этому научила война, и прекрасно, что научила. Учиться надо тому, что без машины, без дисциплины жить в современном обществе нельзя, – или надо освоить высшую технику, или быть ею раздавленным [Ленин 1918].

Машина, как указала культуролог К. Кларк, стала «доминирующим культурным символом» молодой Советской России, которому соответствовали такие официально внедряемые добродетели, как эффективный рационализм, неустанный трудовой подъем, железная дисциплина, солидарность [Clark 1985: 94]. Серп и молот был политической эмблемой, означавшей лишь временный социальный союз города и деревни. Город, фабрика и машина являлись более важными культурными символами нового общества.

Этот настрой – со всеми его дилеммами – особенно заметен в творчестве писателей и художников левого толка. Уже накануне Первой мировой войны русские футуристы, развивая аналогичные западноевропейские тенденции, стали выступать за радикальный модернизм, отвергая культурные ценности прошлого во имя новой, современной эстетики.

Только мы – лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве. Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч., и проч, с парохода Современности. <…> С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество! —

заявляли русские футуристы в своем знаменитом манифесте «Пощечина общественному вкусу» [Бурлюк и др. 1912: 3–4]. В живопись включались образы и материальные фрагменты окружающего мира: газеты, поезда, машины, стекло, металл. И литература воспевала фрагментированную жизнь города, артефакты современности и конструируемость всего и вся – особенно языка. После революции эти и другие левые художники сформировали авангард революционного модернизма. Владимир Маяковский в своих многотиражных стихах упоминал электричество, радио, телефоны, аэропланы, мосты, поезда и небоскребы. Александр Родченко, Густав Клуцис и другие «продуктивисты» и «конструктивисты» создавали скульптуры («конструкции»), используя современные материальные объекты (особенно из стали и стекла) и монтаж изображений (часто вырезанных из фотографий и газет) современных зданий, аэропланов, электрических опор, городских улиц и заводов. Владимир Татлин для штаб-квартиры Третьего интернационала спроектировал гигантскую башню на спиралеобразном железном каркасе с вращающимися стеклянными комнатами, в которой использовались разнообразные механические и электрические технологии. Скульптор-архитектор Антон Лавинский сделал проект будущего стеклянного «города на рессорах». Другие «левые художники» воображали будущее примерно так же и наполняли настоящее материальными образами модерности. Однако в отношении к окружающей реальности эти модерные установки были весьма своеобразны. Трудности современной городской индустриальной жизни выпадали из поля зрения художников, – напротив, это были чистые и упорядоченные модерные пространства. Демонстрируемые современные объекты напоминали скорее декоративные элементы, чем части целостной реальности. Повседневность настоящего часто оставалась за рамками изображения, а нарядная модерность перемещалась в воображаемое будущее. Судя по тому, что у ряда бывших футуристов перед лицом быта в 1920-е годы усиливались тревога и отчаяние, радикальный модернизм отрицал не только прошлое, но и проблемы настоящего.

Зарождающаяся революционная культура была отмечена двойственностью и растущим желанием ее преодолеть. Марксизм с его представлениями о взрывоопасных, но плодотворных противоречиях современного капитализма и с идеями диалектического прогресса породил политико-экономическую и историческую версию модернистского принятия жизненных потрясений и беспорядков как составляющей прогресса, который преодолеет непредзаданность и неопределенность. Модернистское искусство также склонно рассматривать иконоборчество и хаос как путь к преображению, только не с политической, а с эстетической точки зрения. Однако после Октября, когда революционеры пришли к власти, акцент и в идеологии, и в искусстве все больше делался на преодолении неопределенности, на устранении противоречий, на отказе от модернистского духа разрыва. Все больше и больше внимания советская политическая мысль уделяла модернизму, понимаемому как научная рациональность и прогресс; все меньше и меньше места оставалось для модернизма, который противостоит материализму, упорядочивающему рационализму буржуазной модерности и особенно ставит под сомнение прогресс, порядок, культ науки и разума. Советская модерность постоянно вела борьбу «за очищение от двойственности», по выражению 3. Баумана [Bauman 1992:120]. Но в культурной жизни избежать ее не удавалось. Культура, будучи вполне модерной, разрывалась в диалоге (а порой и в борьбе) противоречивых и изменчивых точек зрения, в ней сталкивались позитивистский рационализм с дерзким иконоборчеством, репрессивное дисциплинирование – с либидинальными эксцессами, единомыслие – с разноречием, вера в прогресс – с глубокой растерянностью[326].

По общему мнению, писатели из рабочего класса, особенно поэты радикальных взглядов и авторы, связанные с движением «пролетарской культуры», были носителями радостного урбанистического и индустриального воображения, даже воплощали его. В своем исследовании о пролетарских поэтах первых советских лет Дж. Патрик прямо заявляет: «Пролетарские барды все свои взгляды обращают на бурный и грохочущий город. <…> Они созерцают его с чувствами, которые связаны с их собственной жизнью, их собственной энергией, их поражает его мощь и производительность» [Patrick 1929: 143–144]. Советские литературные критики того периода придерживались того же мнения. П. И. Лебедев-Полянский, одна из наиболее влиятельных фигур на раннесоветской культурной сцене, неоднократно заявлял, что после Октябрьской революции у рабочих писателей полностью открылись глаза на прогрессивные ценности современного города и они признали очевидные пороки городской жизни необходимым этапом в ходе диалектического развития истории.

Если раньше город рисовался, как спрут, и рабочая муза видела в нем торжество сытого мира и нищету, яркий ослепительный блеск зеркальных витрин, первоклассных ресторанов и реклам и покривившиеся лачужки рабочей слободки, нарядных расфуфыренных дам и праздных щеголей буржуазии, проститутку и безработного, то теперь город иной. Его рабочий любит [Лебедев-Полянский 1918а: 9].

Теперь, полагает Лебедев-Полянский, рабочие осознали, что эти противоречия осмысленны и необходимы. Он также полагает, что теперь рабочие по-новому (и более правильно) взглянут на те черты, которые делают город современным: машины, фабрики, дымовые трубы, сирены и даже на «пот, кровь и слезы рабочего класса». Отныне, решительно заключает Лебедев-Полянский, «поэт рабочий любит завод» как величайшее средство производства и прогресса [Лебедев-Полянский 1920с: 47]. Другие идеологи-марксисты, рассуждая о пролетарской культуре, также заявляли, что рабочие писатели положительно относятся к урбанистической индустриальной реальности – прежде всего это касается молодежи, выросшей в городе. Утверждалось, со ссылкой на соответствующие примеры, что рабочим писателям чужда ностальгия по деревне – они воспевают железо и сталь, восхваляют трактор как символ технической победы города над деревней, противопоставляют «мятежный город» «деревенской косности», наполняют свои произведения ритмами и приметами города, в их словах звучит «пафос поэзии железа и стали, пафос поэзии, прославляющей “чугунно-бетонные города”, любовь – к мертвым машинам, как к живым существам… к вещам и продуктам фабрик и заводов»[327].

Однако в этих промодернистских настроениях присутствовала и тревога. Разумеется, революционный опыт 1917 года и последующих лет, когда новая политическая власть провозглашала свои взгляды и ценности, когда вожди новой культуры и ее различные учреждения прилагали пропагандистские усилия, стимулировал у многих писателей из низших сословий подлинный энтузиазм в отношении прогрессивных ландшафтов городской и индустриальной модерности. Но Дж. Патрик был отчасти прав: эти писатели взирали на современный город «с чувствами, сопряженными с их собственной жизнью». Однако их чувства подчас не имели ничего общего с горячей «симпатией». Марксистские лидеры культуры признавали, что иногда даже революционно настроенные рабочие не способны правильно понять современный ландшафт города, фабрики и машины. Не очень удивляет, отмечали критики, если писатели, которые родились и выросли в деревне или в провинциальных городах, часто не в состоянии «полюбить город с его вечным движением, заводами, машинами» [А-ский 1920: 26–27; Лебедев-Полянский 1919а: 46]. Но критики вынуждены были признать, что даже молодые рабочие писатели городского происхождения могли испытывать мучительную раздвоенность по отношению к городской жизни, к фабрике и в конечном счете к современности как таковой[328]. Эти сетования, однако, вряд ли раскрывают глубину и масштаб проблемы. Подобно многим гораздо более образованным писателям в России и других странах некоторые рабочие авторы и после 1917 года, как и раньше, продолжали усматривать в росте современных индустриальных городов упадок эстетики и морали. Большевистская революция усложнила их восприятие, побудив большинство рабочих писателей принять модерность со страстью, редко встречавшейся до 1918 года. Рабочие писатели начинают защищать модерность с невиданной ранее горячностью. И все же их восприятие имело много общего с «другим модернизмом»: они испытывали отвращение к повседневным эстетическим и моральным проявлениям современной цивилизации, питали скептицизм по поводу преимуществ научно-технического прогресса, смотрели на настоящее и часто на будущее с горечью из-за отчуждения, дегуманизации, предчувствия надвигающейся катастрофы.

«Железные цветы»

Примечательно, что канонически безупречное изображение городской жизни, появившееся в пролетарской печати первых лет советской власти, принадлежит не рабочему, а интеллигенту – литературному критику и деятелю культуры Семену Клубню (Евгенову). В рассказе, опубликованном в 1919 году в журнале Тамбовского Пролеткульта, лидером которого он был, Клубень описал молодого крестьянина, который приехал в город работать и влюбился в городскую среду. Перед поездкой в город он полон надежд и предвкушения, так как наслышан о «чудесах» городской жизни от знакомых, переселившихся в город раньше. Он устраивается на гигантский металлургический завод – политически правильный выбор, поскольку металлисты считались самыми пролетаризированными и сознательными среди рабочих, а металлургические заводы – самыми передовыми предприятиями. Недолго потосковав по деревне (даже Клубень не смог совсем проигнорировать это распространенное чувство), герой рассказа проникается любовью к городу. Город становится его «новой родиной», о чем сообщает читателю и название рассказа. Отчасти его любовь к городу объясняется коллективной гордостью: «Все это создали мы!» Кроме гордости, городской ландшафт вызывает у молодого рабочего эстетическое удовольствие:

Я люблю город. Я любуюсь высокими, чуть не до неба, домами. Я с радостью слушаю шелест автомобилей и грохот грузовиков <…> Я слушаю лязг трамваев по узким и плоским рельсам. Смотрю, как неуклюже ползут они, покачиваясь своим толстым и красным телом – и мне становится весело [С. К. 1919: 1–3].

Теплый свет уличных фонарей и искры, пробегающие над головой по трамвайным проводам, вызывают у него такую же эстетическую реакцию.

После Октябрьской революции подобная оценка современного индустриального города становится более выраженной, особенно среди политизированного большинства рабочих писателей, многие из которых были или стали членами партии, почти все вступили в местные пролеткульты и даже часто помогали их организовывать. Едва ли не каждый крупный писатель – рабочий после 1917 года писал, и писал все чаще, о городе и его значении. Большинством написано хотя бы по одному программному стихотворению, посвященному непосредственно городу, и, чтобы подчеркнуть универсальность своих размышлений, автор, как правило, озаглавливал его просто «Город» или «Городу». Некоторые стихотворения были названы в честь конкретных городов, но чаще всего речь шла о Москве или Петербурге – Петрограде – а оба этих города издавна рассматривались в русской культуре не только как географические локации, но и как символы. Многие из этих произведений, особенно в период революционной романтики с 1918-го до 1921-го, описывают завораживающую красоту города: улицы, переулки, площади, плакаты, крыши, электрические фонари, шум, заводы, гранит и сталь[329]. Конечно, эти авторы часто заявляли, что испытывают особую гордость – классовую гордость, поскольку все это создано руками рабочих [Обрадович 1920а: 17]. Однако эти поэтичные повседневные приметы часто меркли и уступали место в авторском воображении гиперболизированным образам города. Все чаще город оживал и превращался в одушевленное, но сверхъестественное существо: «огнеликий Колосс», «железно-каменный исполин», движущийся и наделенный речью организм из «стали и огня», который сулит «расплавить снега и льды», выдыхая «каскады света» [Александровский 1920а: 4; Кириллов 1918b: 6; Бердников 1920: 1]. Рабочие писатели были охвачены настроением, редко посещавшим их до Октября, и могли воспевать город с подлинной страстью. В мае 1918 года в журнале петроградского Пролеткульта В. Кириллов опубликовал поэму в прозе, в которой обращался напрямую к «громадному городу» и признавался в страстной любви к его «лихорадочно-напряженной жизни», с борьбой, электрическим светом, надеждой на будущее [Кириллов 1918b: 6]. В. Александровский еще более откровенно признался в своих урбанистических чувствах: «Ах, люблю я, люблю твои камни» [Александровский 1920а: 4].

Столь страстные признания в любви к городу случались все же относительно редко. Чаще встречалось более умозрительное чувство – историко-диалектическая любовь. Она позволяла признавать уродливые, зловещие, жестокие стороны реального города, но интерпретировать их как необходимое условие для высшего блага, то есть как необходимый этап диалектического процесса преодоления самого себя. Под влиянием марксистской идеологии рабочие авторы писали о городе как об основе исторического прогресса и, в частности, как о центре классовой борьбы – «колыбели Коммун», по выражению И. Садофьева [Садофьев 1919а: З][330]. В более широком смысле город трактовался также как основа человеческой цивилизации и прогресса: «В городах развиваются науки, искусство, зреют мечты, замыслы… все светлое, глубокое, ведущее людей на вершину, с которое виден мир, в большинстве случаев зародилось в городских стенах» [Ляшко 1918а: 24]. П. Бессалько утверждал: «И мы полюбили город за то, что он объединил нас, за то, что научил протесту, за то, что убил в нас предрассудки крестьян» [Бессалько 1918е: 13]. В. Кириллов выражал ту же мысль более экстатически, заявляя: «Люблю, тебя, город, за то, что ты – великий мост к освобождению и торжеству человека» [Кириллов 1918b: 6]. При более абстрактном подходе город рассматривался как символ и обещание лучшего будущего, предтеча другого и чистого города. Как во многих утопических текстах, включая библейское милленаристское Откровение Иоанна Богослова, который проповедует о Святом городе, «Новом Иерусалиме», «который нисходил с неба от Бога»[331], философские и архитектурные трактаты эпохи Возрождения о cittafelice и марксистскую футурологию, в воображении пролетарских писателей будущее часто представлялось в виде городской утопии. Иногда этот город мыслился как уже существующий, его можно отыскать и достичь: «в светлый град иду тропой нехожей» [Ерошин 1918f: 19]. Но гораздо чаще этот город еще предстояло построить: «И в огне восторга поднимаем молот, / разрушаем горы на своих путях… / По земным пустыням строим Новый Город, / запоют машины в каменных сетях» [Платонов 1920а: 16]. В отличие от уже существующих городов – но подобно утопическим городам Откровения или Ренессанса и в соответствии с растущей озабоченностью о чистоте жизни и природы[332], – новому коммунистическому Городу будущего надлежало быть «изящным до грации, кристально чистым и здоровым» [Филипченко 1924: 65].

Идеальный город, отнесенный хоть к настоящему, хоть к будущему, с марксистской точки зрения полагалось мыслить как город модерный, город заводов и машин. Марксистские идеологи от культуры с удовлетворением отмечали, что рабочие писатели – особенно те, кто был связан с Пролеткультом и объединением, сложившимся вокруг журнала «Кузница», – видели в фабрике благотворную силу и положительный символ и даже чувствовали к ней особенную «любовь и страстность» [Кремнев 1920: 65]: ведь фабрика – источник полезной продукции, изготавливаемой руками рабочих, средство преодоления отсталости России («колыбель новой России»), социальная среда, в которой крепнет солидарность рабочих и растет готовность к борьбе, источник духовной силы, которая заменила печаль и тоску, предвестница будущего, символ всего бодрого, динамичного, творческого в каждодневной жизни [Лебедев-Полянский 1920с: 47–51; Родов 1922: 116–129; Воронский 1924: 130–135]. Чтобы проиллюстрировать эту каноническую пролетарскую точку зрения, лидер Пролеткульта Семен Клубень в уже упомянутом рассказе (написанном от первого лица, как воспоминание, хотя автор не был ни крестьянином, ни рабочим) описывает крестьянского парня, который влюбился в завод и технику. С самого начала внешний вид поезда, который должен увезти его в город, внушает ему «какое-то необъяснимое, глубокое расположение», он чувствует к этой огромной шипящей машине «какую-то странную любовь, смешанную с благоговением». Начав работать на заводе, парень распространяет свою страсть (не лишенную эротизма, хотя объект, как правило, имеет мужской род) на всю окружающую технику: «машины – стальные, блестящие, гибкие, как тело юноши, и темные, могучие, как старые мудрецы-великаны». Переворачивая отрицательный и положительный полюса в традиционной оппозиции «искусственный город – естественная деревня», идеальнообразцовый пролетарий Клубня находит, что красота города состоит именно в его рукотворности: в открытой степи только обычное солнце, а «здесь мы создали свое электрическое солнце… ярче и теплее их солнца» [С. К. 1919: 1–3].

Не вызывает сомнений, что революция и создание организаций, призванных внедрять новую пролетарскую культуру, стимулировали если не обычных рабочих, то писателей-рабочих взглянуть на фабрики и машины по-новому – более позитивно. Придавая форму своим политическим убеждениям, рабочие писатели использовали метафорический язык, в котором объекты индустриального мира становились эмблемами революции. Так, например, в заводской трубе виделся то шпиль «храма», который «источает фимиам новому богу – человеку», то гигантский факел, разбрасывающий искры света в сердца рабочих и крестьян, то скипетр власти, зажатый в «железном кулаке» «рабочего-исполина» [Кириллов 1918b: 6; Герасимов 1918а: З][333]. Аэропланы – это «гордые» железные машины, которые могут летать по «солнечному следу», пересекать «вихрь орбит», петь «победный марш» или, как в одном из немногочисленных произведений Александра Шляпникова (профсоюзного деятеля и лидера рабочей оппозиции), помогать целеустремленным рабочим преодолевать повседневную рутину [Герасимов 1918b: 17; Шляпников 1919: 59–62][334]. Революционеры сравнивались с «механиками» и «машинистами», создающими новый, современный мир, революция – с «властью станков, властью машин», а Советская Россия – с гигантом, имеющим «мускулы машин» [Садофьев 1919а: 1–3; Иванов 1920: 16–17; Александровский 1920с: 7–9; Герасимов 1920b: 10–11].

Нельзя не заметить, что подобное восприятие техники часто носило абстрактный, отвлеченный, символический характер, и это обеспокоило некоторых критиков. Рабочие авторы наполняли свои стихи и рассказы «традиционными» индустриальными образами: печами, молотами, искрами, железом, дымящимися трубами – вместо того, чтобы, как отмечали обеспокоенные критики, изображать картины реального современного промышленного производства: токарные станки высокой точности или ровное гудение электрических двигателей[335]. Действительно, самыми распространенными образами труда и производства были наименее современные – «кузнец» и «кузница». Они, конечно, вписывались в формирующуюся большевистскую иконографию труда, но в то же время свидетельствовали об абстрактном и идеологическом характере этих гимнов индустриализации. Подобно всем художникам большевистского толка, рабочие писатели эксплуатировали образ кузнеца и его мастерской вне всякой связи с реальным промышленным производством и собственным жизненным опытом (никто из них не ковал железо в кузнице), просто как отвлеченный символ стремления «перековать» жизнь на новый лад, который все более утверждался как канонический [Александровский 1918b: 35; Герасимов 1919с: 8-10][336]. В названиях журналов и сборников, издаваемых Пролеткультом, также использовались индустриальные метафоры, имевшие целью выразить идею созидания нового общества и новой культуры: «Чугунный улей», «Горнило», «Гудки», «Кузница», «Молот», «Наш горн», «Сирена», «Зарево заводов», «Завод огнекрылый».

Однако в интеллектуальном и эмоциональном плане завод и машина часто представляли нечто большее, чем абстрактные метафоры социальных преобразований. Рабочие писатели находили в них, как и в образах города, определенную завораживающую красоту. Писатели, особенно связанные с движением Пролеткульта, при поддержке советских деятелей культуры и критиков [Луначарский 1919], настойчиво и последовательно провозглашали революцию в области эстетических ценностей. Как писал один литературный критик в журнале Петроградского Пролеткульта «Грядущее», в современной русской литературе сталкиваются два направления: устаревшая буржуазная «поэзия золота, поэзия украшений» и новая пролетарская «поэзия железа» [Богдатьева 1918: 13]. Эта эстетика была даже более гендерно окрашенной, чем в прошлом. Машинное производство воспринималось как сугубо мужская сфера и наделялось качествами, которые расценивались как мужские: железная твердость, смелая напористость, уверенная сила [337].

Популярный в первые послереволюционные годы стихотворный манифест Владимира Кириллова «Мы» – типичный образец этого нового жанра, с характерным для него утверждением, что пролетариат участвует в эстетическом восстании.

Мы во власти мятежного, страстного хмеля;

Пусть кричат нам: «Вы палачи красоты»,

Во имя нашего Завтра – сожжем Рафаэля,

Разрушим музеи, растопчем искусства цветы.

Мы сбросили тяжесть наследья гнетущего,

Обескровленной мудрости мы отвергли химеры;

Девушки в светлом царстве Грядущего

Будут прекрасней Милосской Венеры…

Слезы иссякли в очах наших, нежность убита,

Позабыли мы запах трав и весенних цветов.

Полюбили мы силу паров и мощь динамита,

Пенье серен и движенье колес и валов…

О, поэты-эстеты, кляните Великого Хама[338],

Целуйте обломки былого под нашей пятой,

Омойте слезами руины разбитого храма.

Мы вольны, мы смелы, мы дышим иной красотой.

[Кириллов 1918с: 4]

Мы во власти мятежного, страстного хмеля; Пусть кричат нам: «Вы палачи красоты», Во имя нашего Завтра – сожжем Рафаэля, Разрушим музеи, растопчем искусства цветы. Мы сбросили тяжесть наследья гнетущего, Обескровленной мудрости мы отвергли химеры; Девушки в светлом царстве Грядущего Будут прекрасней Милосской Венеры…

Слезы иссякли в очах наших, нежность убита, Позабыли мы запах трав и весенних цветов. Полюбили мы силу паров и мощь динамита, Пенье серен и движенье колес и валов…

О, поэты-эстеты, кляните Великого Хама, Целуйте обломки былого под нашей пятой, Омойте слезами руины разбитого храма.

Мы вольны, мы смелы, мы дышим иной красотой. [Кириллов 1918с: 4]

Другие рабочие авторы присоединялись к этой эстетической революции. В 1918 году Михаил Герасимов в одном из своих самых известных стихотворений написал о «железных цветах», которые куются на фабриках, а букет обжигается в огненном пламени печей [Герасимов 1918с: 16]. Алексей Маширов (Самобытник) противопоставлял традиционным воздыханиям («шепчешь умиленно») об обещанном рае с цветами, солнцем и ароматом росы дерзкую эстетику «машинного рая», с птицами из стали и железа, сверкающими, как бриллианты [Самобытник 1920а: I][339].

Для большинства этих пролетариев (определяемых социальными и культурными критериями) новое чувство прекрасного было сопряжено с новой эмоциональной ориентацией на модерность – с большой любовью и даже чувственной страстью. Многие писатели-рабочие, особенно связанные с Пролеткультом, признавались в страстной любви к электричеству, железным дорогам, аэропланам, динамо-машинам, дымовым трубам, железу, стали, к песням и танцами шкивов, приводных ремней и турбин[340]. У некоторых авторов эта страсть носила интеллектуальный и политический характер. И. Садофьев, например, заявлял, что революция помогла ему увидеть и услышать похожую на «карнавал» красоту и правду фабрики: «звон и грохот», «танец стройный и ритмичный хмельно-радостных шкивов» открыли перед ним «стремленья», «вольность», «тайны мировые», «Мудрость Реченья» и «Вдохновенье». Теперь он каждый день приходит на фабрику, чтобы «понимать язык Железный, слушать Тайны Откровенья», и это приносит ему «наслажденье»[341]. Но гораздо чаще эта страсть носила характер более отвлеченный (менее связанный с конкретными политическими идеями) и вместе с тем более физический. Так, Алексей Гастев – которого критики-современники считали образцом «железного поэта» – чувствовал в кранах, балках, расплавленном металле, заводских гудках, ударах молота, в «водовороте огня и машин» «душу» и даже «страсть»[342]. Другие авторы тоже были очарованы красотой «певучей стали» во время прокатки, «диким хором» резцов и пил, танцем приводных ремней, которые «водят хоровод, как девушки», и даже «котлов рычаньем»[343].

У некоторых рабочих писателей эта страсть к железу и машинам носила не просто эстетический, эмоциональный, идеологический или политический характер, а являлась частью мифологизированной психокультурной (и стереотипно мужской) самоидентичности, в которой пролетарий срастается с машиной. Самый известный пример такого рода – стихотворение А. Гастева «Мы растем из железа», которое часто публиковалось после 1917 года. А. Гастев описывает рабочего-революционера, который вырастает в мифического великана, который выше дымовых труб, и в его венах течет железная кровь [Дозоров 1917b: 4]. В начале 1920-х годов Гастев продолжал писать о срастании человека и машины, хотя использовал этот образ не столько в поэзии, сколько в статьях о новой инженерии. В серии работ, опубликованных в 1918 и 1919 годах [Гастев 1919с: 50–55; Гастев 1918е: 5-27; Гастев 1919d: 35–45][344], Гастев, вдохновившись теорией «научного управления» Ф. Тейлора, новым направлением в психологии – так называемой психотехникой, учением Маркса об империализме и классовой борьбе, описал «новый индустриальный порядок», основанный на усилении союза человека и машины. Порядок и дисциплину можно поддерживать не с помощью приказов человека, а следуя внутренней логике производственного процесса и ритму машины – «великого анонима», когда будут «неразрывно слиты воля машинизма и сила человеческого сознания», а «машины из управляемых переходят в управляющих». Со временем подобные саморегулирующиеся фабрики эволюционируют в «гигантские машины», а эти фабрики-машины сольются в «города-машины». По мере того как мощь этих механизмов будет расти, мечтал Гастев, выступая не столько как научно-производственный менеджер, сколько как пророк модернизма, ментальность и культура пролетариата также трансформируются. Новые пролетарии во всем мире будут одинаково работать, думать, вести себя и жестикулировать. В результате расцвет пролетарской культуры приведет к «механизированному коллективизму», когда «будто уже нет человеческого индивидуального лица, а есть ровные, нормализованные шаги, есть лица без экспрессий, душа, лишенная лирики, эмоция, измеряемая не криком, не смехом, а манометром и таксометром» [Гастев 1919с: 50–55, 68, 70, 74–77; Гастев 1918е; Гастев 1919d: 42, 44–45].

Хотя Гастев единственный из рабочих писателей на практике занимался экономическими и психолого-культурными вопросами «машинизма», других авторов также вдохновлял идеал новой личности, спаянной с железом и машиной. В 1918 году, например, Кириллов заявил: мы «породнились с металлом, душою с машинами слиты» [Кириллов 1918с: 4]. Александровский предсказывал, что новые люди будут подобны машинам [Александровский 1918с: 36]. М. Герасимов описывал себя как нового человека современной эпохи:

Я – не нежный, не тепличный,

Не надо меня ласкать.

Родила на заводе зычном

Меня под машиною мать.

Пламень жгучий, хлесткий

Надо мной свисал,

Я электрическую соску

Губами жадно присосал.

В стальной колыбели качался,

Баюкал бодрый гудок.

[Герасимов 1921с: 3][345]

Личность пролетария, утверждал Герасимов, должна расшириться, вобрать в себя весь русский народ, прежде всего крестьян, которых спасти можно, только если все пастухи возьмут «железную плеть», земледельцев разбудит «медный» петух, электрические лампочки осветят темень крестьянских хижин и произойдет «эликтрификация души» крестьянина [Герасимов 1920b: 4; Герасимов 1922b: 3–5].

Среди разнообразия символических, эстетических, эмоциональных и психологических коннотаций, связанных с фабрикой и машиной, редко встречаются упоминания о практическом использовании современных технологий. Одним из немногих исключений является рассказ Михаила Волкова «Летропикация» (так крестьянин произносит слово «электрификация»), в котором выражается надежда на то, что ленинский модернизационный план «электрификации всей страны» поможет преодолеть отсталость и невежество деревни, для чего используется расхожий образ: электричество приносит в деревню свет [Волков 1921: 22–28; Герасимов 1921а: 6; Герасимов 1922b].

Свет и тени

После Октября 1917 года от писателей-рабочих следовало бы ожидать поэтизации города, фабрики и машины, хоть и с уклоном, судя по уровню пафоса в их произведениях, в сторону эмоционального, а не рационального восприятия современности вопреки политическим предписаниям. Однако отклонение от политической линии заходит еще дальше. Склонность к идеализации и приукрашиванию городского ландшафта, вкупе с тенденцией устремляться фантазией в будущее, когда рабочие писали о современном индустриальном городе, подразумевают, что рабочие испытывали сомнения, видя реальную, повседневную современность. И действительно, более пристальное и взвешенное исследование ряда их произведений (я был избирателен в силу описанных выше причин) обнаруживает токи тревоги и сомнения, которые неизменно пронизывали и подрывали любой продиктованный идеологией энтузиазм, заставлявший этих писателей рассматривать город, фабрику и завод как эстетическую, социальную и психологическую колыбель будущего. Несомненно, все большее число рабочих писателей, особенно тех, кто провозглашал свою идеологическую принадлежность к пролетариям, с возрастающей активностью принимали современный урбанизированный и индустриальный мир и даже начинали ценить (вполне в духе модернизма) нестабильность, потрясения и противоречия современной жизни, усматривая в их водовороте разворачивание новой жизни. Но им, подобно многим другим модернистам и марксистам, которые в России и не только метались между «радужным оптимизмом и мрачным отчаянием» [Берман 2020], оказалось трудно поддерживать в себе неизменную веру в преимущества модерности. Все чаще они признавались, что и в потоке настоящего чувствуют себя неуверенно и пути в будущее не видят.

Рабочих-писателей предостерегали от двойственного отношения к современности. Влиятельные критики – коммунисты неоднократно напоминали им, что быть пролетарием не только по социальному происхождению, но и по образу мыслей – это значит в восприятии таких важнейших ценностей марксизма, как город, фабрика и машина, не допускать никакого «раздвоения»: пролетарий «не может и не должен знать раздвоения» [Родов 1920: 23][346]. Тем не менее идеологи-марксисты с различной степенью обеспокоенности обнаруживали у рабочих писателей признаки подобного «раздвоения», особенно в сочинениях на столь животрепещущие темы, как город и фабрика [Воронский 1924: 136; П. И. М. 1925: 77]. Установка на то, что рабочие писатели, как передовые представители культуры нового правящего класса, должны непременно и однозначно восхищаться урбанистическими ландшафтами модерности, отражала не только политические усилия придать культурным проявлениям максимально приемлемую форму, но и огрубленную версию марксизма, которая, похоже, отвергала и даже отрицала собственно марксистское, парадоксальное видение модерности как сочетания жестокости, угнетения, упадка, мучительной дисгармонии с энергией, производительной силой, освобождающей динамикой. Однако идеологическое упрощенчество было свойственно не всем представителям власти. В конце 1920-х годов и позже некоторые видные интеллектуальные лидеры Советской России, в частности A. Луначарский и Н. Бухарин, продолжали сомневаться, оправдана ли с этической и человеческой точки зрения та цена, которую приходится платить за построение современного индустриального общества.

Рабочие писатели переживали эту двойственность с удвоенной силой: и как писатели, которые размышляют над сложными вопросами бытия и морали, и как рабочие (по крайней мере бывшие рабочие), которые на собственном опыте познали все тяготы современной городской индустриальной жизни. Некоторые рабочие писатели сами подчеркивали, что за двойственным отношением к современности стоит эмпирическая правда жизни. Как писал B. Кириллов в статье 1921 года «О пролетарской поэзии» (которая широко обсуждалась и вызвала много споров), беда многих образованных критиков-коммунистов в том, что они хорошо освоили марксистскую теорию и диалектический метод, но никогда не «вкушали заводского воздуха». Ирония заключена в том, продолжал Кириллов, что эти «теоретики» норовят обвинить писателей-рабочих в том, что те находятся под «буржуазным влиянием» и потому допускают ошибки, дескать, «автор еще не вполне выварился в индустриальном котле». По сути, писал Кириллов, «теоретики по-прежнему восседают на Олимпе», а «[пролетарский] поэт отсылается во мрак Ада». По мнению Кириллова, такой критик, будь он хоть «наилучшим марксистом», «не в состоянии» «понять глубоко и всесторонне природу художественного произведения пролетарского писателя» [Кириллов 1921b: 23–24].

Другие мыслящие представители рабочей интеллигенции также предостерегали, тем самым защищая себя, от ложной простоты однозначного преклонения перед модерностью, которое все более укреплялось в качестве официальной позиции. Н. Ляшко сожалел о том, что в последнее время «фальшь, нарочитость» проникают в творчество рабочих писателей под давлением идеологических вождей, которые требуют, чтобы «подлинный писатель-рабочий» писал только о «жизни железа, вагранок, кранов» и воспевал только то, что «из железа, из стали». Это ложь, утверждал Ляшко. Ложь отчасти потому, что такая позиция противоречит сегодняшней реальности: промышленность разрушена, заводы простаивают. Но главная порочность этой «металлической темы» коренится глубже: в искажении того, как «подлинные» рабочие писатели действительно воспринимают настоящее и видят будущее. Это ложная и опасная «замена всей гаммы жизни одним или двумя аккордами». Правда, подразумевает Ляшко, заключается в том, что Михаил Бахтин позже назовет «разноречием», т. е. полифонией, многоголосием. Отрицание сложности не просто акт насилия – это в конечном итоге грозит «частичной атрофией восприятия». Каноническая «металлическая тема» звучит фальшиво потому, что рабочие не способны забыть: города, наполненные железом и дымом, – это «ад для трудящихся». Но самое главное то, что мысли и мечты рабочих гораздо сложнее. В душе рабочего ненависть к отсталой деревне соседствует с любовью к ней, как и ненависть к технике – с нежностью к ней: «Ненависть к косным полям и непреодолимая любовь к ним, вражда к машине, выматывающей силы, и нежность к ней в душе рабочего живут рядом. Перед писателями-рабочими широчайший простор – все многообразие жизни, ее свет и ее тени». Это сложное мировосприятие выходит далеко за рамки простого диалектического понимания прогресса, основанного на его противоречиях. Речь идет, по мнению Ляшко, об источниках и природе знания и истины. Одной лишь рациональности недостаточно: восприятие становится упрощенным и одномерным, если писатель ограничивается головой, начинает «засорять сознание тем, что чаще всего рождается в голове». Рабочие не могут ограничиваться головным сознанием: «у писателя-рабочего слишком многое лежит на сердце» [Ляшко 1920а: 17–29]. Ни олимпийски бесстрастная теория диалектического единства и борьбы противоположностей, ни тем более односторонняя любовь в современному городу и к фабрике не могут принести удовлетворения.

«Многоглавый, яркоглазый дракон»

Пролетариям, признавались многие писатели-рабочие, любовь к городу дается непросто. В стихотворении, опубликованном Московским Пролеткультом в 1919 году, Николай Полетаев описывает городские ужасы, с которыми рабочие вынуждены мириться, и признается, что ему самому не сразу удалось понять и полюбить такой город:

Чадило чертово кадило

И едкий, смрадные, черный дым

С усмешкой злобной возносило

К набухшим облакам седым.

В удушливом густом тумане

Фабричных труб горелый лес,

Колдуя в дьявольском дурмане,

Вздымался властно до небес

<…>

Была сначала непонятна

Мне жизнь туманная столиц,

Где призрачно мелькали пятна

Зеленовато-бледных лиц.

Но, постепенно околдован

Смертельно-призрачной красой,

Я навсегда теперь прикован

К тебе, туманный город мой.

[Полетаев 1919а: 4]

В высшей степени показательно, что в этих строках Полетаев воспевает город и описывает свое обращение в ряды его поклонников весьма двусмысленным языком. Он полюбил город, так как очарован его красотой, которая, по сути, подобно призраку, предвещает смерть: «постепенно околдован смертельной призрачной красой». В результате город «приковывает» его к себе, то есть подвергает насилию, что следует из смысла слова. Иван Ерошин рассказывает похожую историю о том, как он пытался убежать от города, но тот неумолимо вновь затягивал его в свои сети. В конце концов он проникся любовью к городу, но амбивалентность этого чувства все равно прорывается: «Тобою я пленен… / Опять стремлюсь к тебе, / стремлюсь сильней, влюбленный, / в твою разгневанную пасть!!!» [Ерошин 1918а: 69].

B. Александровский описывал усталого путника, который бредет по степи: «усталость связывает ноги / свинцом налита голова. / Уснуть бы на краю дороги /, где спит сожженная трава» [Александровский 1918d]. Однако степь гонит его «туда, где за степным покоем / простерся Город-Исполин, / где Жизнь иным сжигает зноем / попавших под ярмо машин». Город и влечет, и мучает человека, там его ждут страдания и борьба: «здесь его родина. Здесь скоро / он будет брошен в жаркий бой… / О, огнеликий, гордый город! / Богат ты жертвами. / Он – твой» [там же: 10]. Метафоры и определения, которые авторы-рабочие выбирали для описания города, отражали раздвоенность: у Александровского город выступал как «огнеликий» «Город-Исполин». У других авторов также восхищение смешивалось с подспудным страхом, а город наделялся такими эпитетами: «железно-каменный недремлющий дракон», гигант «пленительно-властный», «неустанный гордо-гневный протестант», «город-исполин», воткнувший «в небо пасти труб», «многоглавый, яркоглазый дракон» [там же: 10; Бессалько 1918f: 13; Садофьев 1919а: 1]. Многие авторы считали, что город, «мощный, грязный, пьяный», хоть и совершенно чужд «родимым лесам», но все же обладает своеобразной красотой [А. Ш. 1920: 9-10].

Хотя в большинстве своем эти рабочие разделяли марксистское убеждение, что в теории противоречия города разрешаются путем диалектической телеологии, для которой город – противоречивое единство страдания и спасения, все-таки в своих произведениях они гораздо больше внимания уделяли страданиям (которые у них не вызывали сомнений), чем спасению (которое оставалось чисто теоретическим). Например, печатник

C. Обрадович в 1921 году предложил метафору двух городов: сегодняшний город скорби, каждый камень которого обагрен кровью, и новый город грядущего: «откликаются дали» на грохот его «каменных ног», так что на смену сегодняшнему городу придет новый город мраморных улиц и сияющих дворцов труда[347]. В. Александровский не был так уверен в будущем, однако и он надеялся, что кровь и страдания служат залогом спасения: «Тобой мы распяты, город, / на солнечно-знойном кресте <…> Страдание всегда свято, / любовь всегда в крови» [Александровский 1923: 19–20].

Когда рабочие писатели обращались к темной стороне городской реальности – а они делали это не реже, чем до 1917 года, – физический облик города тревожил их не только в эстетическом плане, но и в нравственном. Они гораздо чаще, чем до 1917 года, воспринимали внешнее уродство города как проявление его темного и зловещего нутра. Кириллов писал о «сумрачных камнях столицы», Полетаев – о «злобном» дыме фабричных труб, Александровский сравнивал город с Каином – «с уверткой Каина / спешит прорехи туч заштопать» – а Обрадович – со змеей, у него «змеящееся тело» и «сытый смех» [Кириллов 1918d: 25; Полетаев 1919а: 4; Александровский 1918е: 73; Обрадович 1920а: 18]. Однако больше всего внимания авторы уделяли жизни человека в городе. Причиной глубоко скептического отношения к городу по-прежнему выступают социальные взаимоотношения и их влияние на человеческую личность. Иногда, конечно, в описании городской жизни автор дает понять, что имеет в виду капиталистический город, и его критика носит классовый характер. Повествование часто завершается, например, вспышкой классовой борьбы или революцией [Александровский 1918е: 73–74; Обрадович 1920а: 19–21]. Однако чаще всего социальная природа города, специфика классовых отношений если вообще и упоминается, то отступает на второй план. Десятки стихотворений были озаглавлены просто «Город», и лишь немногие маркеры указывали на то, что имеется в виду исключительно дореволюционный, капиталистический город. Да и не существовало особых причин для разграничения между дореволюционным и послереволюционным городом. Вообще говоря, до 1930-х годов большевики так и не истребили капитализм в России (если не считать короткого периода Гражданской войны, но эти попытки не были эффективными). Менее всего усилий они предпринимали для того, чтобы сознательно изменить облик города, – разве что в своем воображении. Если революция и повлекла какие-то изменения, то это обострение милленаристских ожиданий, связанных с преображением мира, отчего усиливалась моральная озабоченность неизменными реалиями современной городской жизни.

В 1918 году Николай Ляшко опубликовал серию статей о «духовных ядах города», в которых он исследовал целый ряд городских пороков: шарлатанство, обман, вредные суррогаты настоящего искусства и знания, коммерческая реклама, которая вызывала у него самый сильный гнев и которую он назвал «самым отвратительным орудием эксплуатации невежественных городских масс». Распространение этих ядов, по мнению Ляшко, явление патологическое и сугубо городское:

Чистота улиц многих городов прикрывает задворки, где в ворохах нечистот ежесекундно рождаются миллиарды микробов, разносящих болезни. Так и воротнички, шляпы, газеты, книги, концерты, балы – все то, что носят, чем живут, чему посвящают свой досуг многие жители городов, прикрывают темноту и духовную ограниченность [Ляшко 1918а: 24–25].

Объектом этой критики являлась городская цивилизация вкупе с капитализмом – который, следует уточнить, Ляшко никогда прямо не называет.

Конечно, эти и аналогичные обвинения в текстах других рабочих писателей продолжали давно знакомые образованным россиянам сетования на упадок и нечистоту современного города. При большевиках озабоченность пороками города и его культурным загрязнением, под чем понимались пошлая реклама, хулиганство и преступность, сексуальная распущенность, болезни, пьянство, вульгарные развлечения наподобие кафешантанов (последние Катерина Кларк назвала «символом западного декаданса» [Clark 1995:162], хотя к середине 1920-х годов на смену им пришел другой символ – фокстрот), усилилась. Писатели-рабочие, чья жизнь была глубже погружена в обыденные реалии городской жизни, чем у многих более образованных россиян, разделяли с ними отвращение к моральной стороне городской модерности.

Хотя многие из этих писателей открыто обличали капиталистический город, их критика по-прежнему сосредоточивалась на духовно-нравственном ущербе, который наносит капитализм. Например, в статье 1924 года поэт И. Филипченко описывал капиталистический город – подразумевая, вероятно, и советский город периода НЭПа – как разновидность ада: «стон, плач ребятишек, крики отчаянья», бедняки «лежат на тротуарах и умирают голодной смертью. Лежат на городских пустырях и сходят с ума. Лежат на вокзалах и лишают себя жизни, бросаясь под поезда». В городе повсеместное пьянство, домашнее насилие, проституция, смерть подстерегают новых жертв. Эта ужасная жизнь калечит людей не только морально, но и буквально, порождая эпилептиков, истериков, сифилитиков, идиотов [Филипченко 1924: 58].

В художественных произведениях, особенно поэтических, рабочие авторы рисовали похожие картины городской жизни, придавая им еще больше пафоса и меньше исторической и социальной конкретности, чем в публицистических статьях. Внимание было сосредоточено на страданиях человека в современном индустриальном городе, об особенностях же общественных классовых отношений говорилось мало, хотя, как утверждал любой марксист, именно общественное устройство порождало страдания. Город, каким его изображает В. Кириллов в стихотворении 1918 года, озаглавленном «Город», предстает холодным, чуждым человеку:

О, сколько незнакомых лиц —

И сколько непонятных взоров!

Идут, торопятся, бегут,

На души все надеты маски,

Лишь проститутки там и тут

Открыто предлагают ласки.

Куда идут, куда спешат?

Вот взор безумной мукой светит,

А тот, что так беспечно рад,

Быть может, новый день не встретит?

<…>

И все пройдут, и без следа

Исчезнут в улицах бегущих —

О, город праздности, труда —

О, город призраков гнетущих!

[Кириллов 1918а: 26][348]

Позже он сделает исполненное фатализма предсказание, что подобная жизнь, которую символизирует сексуальный парад у памятника Пушкину – «Тоскующий Пушкин поник головой…/ самцы петушились, кудахтали самки, / на время забыв труды и дела», – останется неизменной во веки веков: «Все было так ясно – излишни разгадки, / и небо, и звезды, толпа и поэт. / Все было прилично, все было в порядке. / Так будет и впредь – через тысячу лет» [Кириллов 1921d: 9][349].

С. Обрадович наполняет стихотворение «Город», опубликованное в «Кузнице» в 1920 году и в 1920-е годы неоднократно переиздававшееся в циклах стихов о городе, картинами морального разложения: «безумствующая» «кафешантанная толпа», «коленопреклоненная» перед деньгами, «торгующая напрокат душой убогой», «горластая глотка афиш» и «базар», печальное зрелище проституции по ночам, испарения «толпы, угарной и пьяной». Стихотворение начинается с признания в любви к Городу (который пишется всегда с заглавной буквы) – тут рождаются «великие Начала и Дороги», он создан и выращен трудами рабочих (амбивалентность слегка усиливается): «мы крепили железо и камни / цементом пота и слез». Стихотворение завершается картиной спасения через борьбу и революцию. Однако это послание далеко не последовательно. Как и многим другим пролетариям, Обрадовичу трудно примирить свои политические убеждения с эмоциональными и моральными ценностями. Ужасы города, как и «стоны» его страдающего отца – рабочего класса, Обрадович никогда не забудет: «всю жизнь я буду помнить» [Обрадович 1920а: 17–19][350].

Молодой заводской поэт Николай Кузнецов попытался описать свое двойственное восприятие, когда сказал о себе, что живет «мыслью в городе, в деревне сердцем» [Костерин 1925:232]. Я бы подчеркнул и обобщил эту мысль. Этот неразрешимый спор постоянно присутствовал в произведениях (и, вероятно, в сознании) рабочих интеллигентов. Как ошибочно полагать, что они выступали исключительно как социальные критики капиталистического города, так же не меньшим упрощением будет полагать, что их антиурбанизм был абсолютным. Противоречивость и раздвоенность – вот что их характеризовало. Антиурбанистические и антимодернистские настроения, ценности и переживания переплетались и часто вступали в конфликт с официальными и рациональными представлениями (а иногда и с эмоциями) о положительной роли города и фабрики в историческом процессе. Озабоченность, вызванная реальными духовно-нравственными проблемами, сочеталась с усвоением диалектической телеологии и интеллектуальных абстракций. Скорее всего, этот постоянный диалог между рациональными идеями и эмоционально-нравственными переживаниями был именно той интеллектуальной практикой, которая больше всего провоцировала раздвоенность. В этой нестабильной, изменчивой атмосфере взаимодействия между разумом (усилиями сознания) и чувством процветали раздвоенность и разноречие.

Городские мадонны

Появление женщины в этих образных разработках темы города подчеркивает личный, сентиментальный и моральный характер озабоченности писателей-рабочих ландшафтом модерности, особенно тем, который традиционно (включая революционную традицию) трактовался как сугубо маскулинная сфера. Конечно, как и в дореволюционной литературе, в женщине по-прежнему видели невинность, брошенную в яму городских соблазнов и грехов. Поэты по-прежнему описывали «печаль и тоску» невинных и прекрасных девушек из деревни, приехавших в город на заработки [Арский 1920: 1]. И превращение женщины в проститутку – традиционный образ городского падения, – как и прежде, чаще всего рассматривалось как преступление против женщины (а не выбор самой женщины, который ей можно вменить в вину, расценивая ее как самостоятельную личность). Описание Филипченко является типичным по используемым в нем риторическим клише, включая гиперболизацию и гневную интонацию: «Матери со слезами на глазах от боли и стыда посылают своих дочерей на бульвар продавать свое тело. Матери, обезумев от голода, идут продаваться сами. Мужья посылают жен, женихи – невест» [Филипченко 1924: 58].

Однако у некоторых писателей-рабочих образ женщины в городе приобретал все большую сложность. Женственность как символ и как экзистенциальная ценность все чаще считалась воплощением идеала. Женщина на фабрике по-прежнему олицетворяла красоту, нежность и невинность в окружении грубости и жестокости, вызывала искреннее восхищение, как в стихотворении Полетаева о ткачихе (до Первой мировой войны в России ткачество было мужской профессией), в котором автор любуется ее трудом: «ой, как играют, как снуют / повсюду золотые нити». Говорилось и о тоске женщины по природе, по радостям привольной жизни за стенами фабрики, причем с живым сочувствием, которое редко встречалось в дореволюционных стихах поэтов-рабочих: «На солнце золотое выйти… / Пусть жаром вешнего огня / лучи пронизывают тело» [Полетаев 1920b: 8][351]. Однако наиболее характерной особенностью произведений рабочих авторов после революции можно считать изменение, которое происходит в образе проститутки.

Некоторые рабочие писатели теперь заявляли о своем родстве с «падшими женщинами» города и как с человеческими существами, и как с символом определенных феминных ценностей, особенно любви[352]. Заметив проститутку в равнодушной людской толпе, В. Кириллов испытывает сложное чувство – жалость, иронию и сострадание: «Лишь проститутки там и тут / открыто предлагают ласки»[353]. Они же делят с поэтом его городское одиночество. В. Александровский еще более откровенно изобразил проститутку: и как воплощение городского зла, и как воплощение манкости города. В 1920 году в поэме «Москва» он исследует знакомые темы: ностальгия по деревенскому детству, страдания от городских уродств, трудностей и безобразий. Кульминацией этого очевидно автобиографического текста становится описание греховных удовольствий, предлагаемых городом:

Окуну свое тело в позор,

Сброшу лохмотья приличий

В оскалы бульварных луж

И накрашенную Беатриче

Буду ждать как достойный муж.

Я не знаю, чья боль сильнее,

Язвы ль тела подруги моей,

Или та, что взрастил в огне я

В безысходной тоске ночей.

Я заставлю ее поганить

Мое тело собой до утра,

Чтоб исчезло навеки в тумане

Роковое мое вчера.

Амбивалентность, с которой Александровский относится к этой встрече с городской проституткой, когда удовольствие сочетается с отвращением, а самоуничижение с самоутверждением, находит соответствие в его отношении к городу: «Москва! / О позволь же, позволь / целовать / смуглые улиц руки / за глубокие тайные муки, / за великую сладкую боль» [Александровский 1920е: 12–16]. Поэт так и не приходит к однозначному моральному выводу. Ему не удается покинуть шаткой почвы раздвоенности.

Конечно, после революции не только писатели-рабочие обращались к теме женщины в городе и неоднозначно трактовали ее образ. Образ женщины занимал важное место в ранней советской литературе и публицистике и служил инструментом исследования различных идей, идеалов и проблем. Городская женщина на страницах произведений представала как притягательный и вместе с тем пугающий объект желания, как аллегория добра и нежности и вместе с тем греха и разврата, как символ чистоты и вместе с тем осквернения, как фигура, олицетворяющая отсталость и вместе с тем эмансипацию и свободу, как маркер естественного равенства и вместе с тем физиологического и экзистенциального отличия[354]. В своих размышлениях о роли женщины – и, как следствие, о роли мужчины – ив использовании ее образа пролетарские писатели демонстрировали эту усиливающуюся двойственность.

Михаил Герасимов продемонстрировал особенно сложный и неоднозначный подход к женщине и городу в своем стихотворении «Монна Лиза» 1918 года [Герасимов 1918d] (его на Первом Всероссийском совещании пролетарских писателей в мае 1920 года Александр Богданов раскритиковал как образчик «слишком туманной» манеры письма, которой увлекаются пролетарские писатели)[355]. В центре поэмы – три женские фигуры. Первые две – хорошо знакомые образы: фабричная работница и городская проститутка. Первая, которой посвящено и отчасти адресовано стихотворение, – девушка, которая пришла на оружейный завод, «к нам поступила на завод», «вся – жизнь, вся – смехоструйный хоровод». На заводе ее душа чахнет: «но лепестки твои истлели / в железном зареве горнил», «ты, как и мы, сжимаешь крылья / и скорбные свои глаза, / пороховой покрылась пылью / их огневая бирюза». Проститутка – вторая женская фигура. Проституток автор сравнивает с «обескрыленными чайками»[356]. Стоя у Екатерининского канала в Петрограде, лирический герой вглядывается в воду: в ней отражаются проститутки, собравшиеся неподалеку. Друг за другом следуют мысли о самоубийстве, сексуальности, порочности и святой чистоте.

Хотелось бы душею слиться

Там в искрометной глубине,

Где нарумяненные лица

Дробятся в неживой волне.

И плещет шопот: «милый, милый»!

Охрипший голос жалко звал —

И чайкой раненой безкрылой

Скользит в проржавленный канал.

Вы мне – безгрешные Мадонны,

Я обездоленных любил,

У Александровской колонны

Вас также город пригвоздил.

Как горьки страстные призывы

И взмах разбитого крыла,

Когда в полях вселенской нивы

Заря свободы расцвела.

Ночное небо ало-сине,

Душа в объятьях красоты,

А вы на петроградской тине

Отравно-желтые цветы.

Третий и наиболее важный персонаж – Мона Лиза Леонардо да Винчи, мадонна. Автора особенно занимает ее печальная, загадочная и завораживающая улыбка, ее лицо чудится ему повсюду: в дыме заводских труб, в фабричных окнах, в поблескивании станков, в синих блузах рабочих, в «граните моей тюрьмы», в пламени печей, на запрокинутых грязных лицах рабочих, на могилах.

Венчально на заре вечерей,

Лицо Джоконды расцвело

Венок из роз, венок из терний,

Воздет на ясное чело.

[Герасимов 1918d]

В этой намеренно неоднозначной и загадочной поэме Герасимов нарисовал сложный образ женщины в современном городе (и то, как мужчина воспринимает ее и собственную гендерную идентичность). Клишированный образ невинной деревенской девушки, чьи жизненные силы и достоинство увядают в городе, на фабрике, сочетается с двойственным отношением – сочувствием и отвращением – к проститутке, с чувственным желанием и страхом осквернить себя и наиболее замысловато – с образом трансцендентной вселенской женственности, намек на которую присутствует в каждом женском персонаже. По сути, поэма пронизана отголосками мистической концепции Вечной женственности (известной русской интеллигенции), которая воплощает в себе и духовную мудрость, и чувственность, а также связана с религиозными представлениями (широко распространенными) о непорочности, любви, доброте и страданиях Матери Божьей[357]. Здесь, как и в других трактовках образа городской женщины, который долгое время служил ориентиром моральной оценки городской и фабричной жизни, смыслы сохраняли раздвоенность, о чем сожалел Богданов.

«Грохот железа»

Как показывает творчество писателей-рабочих, современный город пугал их в той же мере, что и очаровывал. Фабрики и машины находились в центре этой глубоко волнующей современности. В 1922 году В. Ф. Плетнев, вождь Всероссийского Пролеткульта, написал, что рабочий класс в России страдает своеобразным «психологическим луддитством» [Плетнев 1922: 23]. Н. Ляшко, наоборот, говорил об «одиночестве поющего о железа» [Ляшко 1924b: 95]. Однако одиночество не сводилось к тому, что сознательный авангард окружен отсталой массой. Очевидная «отсталость» наблюдалась даже у радикально настроенных пролетарских писателей. Продолжая оценивать мир в основном с этических и эстетических позиций, эти писатели по-прежнему были склонны представлять производство инфернальным пространством, управляемым злым духом. Революция только усилила подобное представление, поскольку писатели все громче возвышали свой голос против зол старого мира. Однако подобная точка зрения усиливала двойственность по отношению к новому: принимая официальную идеологию научного и рационального прогресса, рабочие писатели продолжали испытывать тревогу из-за его отчуждающих, обесчеловечивающих и разрушительных последствий.

Самую откровенную, старорежимную враждебность по отношению к фабрикам и машинам можно встретить и у писателей-рабочих старшего поколения, таких, как Е. Нечаев, и у принципиальных антиурбанистов, таких, как П. Орешин, и у начинающих авторов, особенно из провинциальных городов[358]. Обнаруживается она и в опубликованном в 1920 году коллективном рассказе, написанном 13 участниками (большинство – рабочие и члены партии) литературной студии при Самарском Пролеткульте. Рассказ озаглавлен «Глухарь» – на заводском жаргоне так называли рабочего, который молотом забивает болты в паровом котле, отчего на время глохнет. Главным героем рассказа избрана символическая фигура «глухаря». События разворачиваются на большом металлургическом заводе, который описывается в пугающей манере, как преисподняя: «багровый дым», грохот станков, окна, которые «хищно» пялятся с закопченных стен. «Глухарь», который делает котел в этих условиях, страдает от чудовищной боли в голове и ушах. Когда после работы он засыпает, в бреду ему грезится армия таких же глухарей с грязными лицами: «словно из-под земли вырастает много чумазых, незнакомых ему котельщиков», которые «загромыхали молотками и беспорядочно забарабанили по котлу, посмеиваясь и подмигивая» и собираются «со свистом и адским стуком» водрузить котел на измученного рабочего[359]. Рабочий писатель старшего поколения Е. Нечаев, как и молодые авторы, писал и публиковал стихи о жестокости фабрики с ее «гулом и гамом», о поте и слезах рабочего [Нечаев 1920а: 7]. П. Орешин, главный рабочий поэт-народник, также признавался, что заводской дым омрачает ему сердце и душу: «заводские трубы чужими мне были, / чадили мне сердце и душу томили», а «грохот железа» «тяжек, как цепи» [Орешин 1923а: 1].

Однако похожие мотивы можно найти и у самых видных пролеткультовских и коммунистических писателей из рабочей среды, живших в крупных городах. Эти авторы продолжали сочувствовать тому ужасу, который испытывал молодой рабочий (не важно, приехавший из деревни или родившийся в городе), когда сталкивался с грозным обликом завода, с машинами, которые «стучали, визжали, свистели», с приводными ремнями, которые скользят над головой, как змеи, и с воздухом, который тоже «гудел и звенел» [Самобытник 1918а: 6; Ерошин 1918с: 13–14]. Образ завода как преисподней владел сознанием рабочих писателей, включая ведущих представителей Пролеткульта. В стихотворении «На фабрике», опубликованном в 1918 году в журнале Петроградского Пролеткульта, А. Маширов (Самобытник) так описал фабрику: «как демон, грохочет и стонет работа», у рабочих «изможденные, мутные взоры», каждое движение причиняет муку их усталым мускулам, а печь пышет пламенем, металл сверкает [Самобытник 1918b: 11]. В воображении М. Герасимова фабрика оборачивалась «машинным адом», где даже «черный камень заводов плакал», а «отравный дым» «разъедает… звезд золотые ресницы» [Герасимов 1919е: 9; Герасимов 1918е, Герасимов 1918f]. Для В. Александровского фабрика так и осталась «дьяволом злобным» [Александровский 1918е: 73–74][360]. А. Гастев пишет, что фабрика – место стонов и молитв, где даже предсмертный крик не будет услышан: «…ничего, ничего не было слышно: все людское топилось в густой лаве железного шума, и весь завод, казалось, невозмутимо грохотал над умирающим в труде человеком» [Гастев 1919е: 8]. В этих видениях постоянно присутствуют мучения и смерть, а С. Обрадович сравнивает дым фабричных труб с «черным трауром», в который облачился задыхающийся город [Обрадович 1920а: 18].

Эти картины не просто противоречат другим описаниям тех же авторов – они образуют часть распространенного и порой полифоничного дискурса о фабриках, машинах и металле как символах модерности. В 1921 году Н. Ляшко опубликовал в газете «Кузница» статью, в которой определил современность через индустриальную метафору, однако, по его мнению, она чревата не холодной рациональностью и упорядочиванием, а витальным (и пугающим) хаосом, текучестью, смещением пластов.

Современность – дрожащий под парами котел. Ни минуты отдыха, – гудит, хрипит, содрогается. Многие боятся: накипь изнутри проест стенки котла, хлынет бурлящая лава, захлестнет и кочегара и машиниста… а с ними погибнут и команда и кормчий… Многим кажется: это вот-вот произойдет. Трах! – и пучина. Для одних в пучине рай, для других – ад, но равнодушных нет… Все подрагивают… слушают… озираются. Вот уже как будто тихо… Но появляются новые операторы географической карты, новые претенденты на корону, кнут, баржу. В печь ввергаются новые тонны страстей, крови, и вновь котел дрожит, гудит, хрипит. Под его гул произошло столько сдвигов и перемен, открылось столько головокружительных перспектив! Чудеса выросли на ужасах, ужасы – на чудесах. Перечисление перемен заняло бы тысячи страниц, а описание их – миллионы страниц. Неожиданные боли и радости… бросаются в глаза на каждом шагу [Ляшко 1921: 29].

Перед лицом «противоречий, сложностей» современности, заявляет Ляшко, пролетарские писатели, которые стоят близко к жизни, неизбежно смотрят на нее с разных сторон, в том числе и критически. Поэтому они не способны писать так, как от них ждут или требуют: «Заводы, заводы, а больше и ничего» [Ляшко 1921: 34]. М. Герасимов, пожалуй самый признанный в советской России «железный поэт», также рассматривал ключевые символы индустриальной современности как неоднозначные. В своем программном произведении «Стихи о железе», которое появилось в 1918 году в журнале Всероссийского Пролеткульта «Пролетарская культура», Герасимов утверждал, что железо говорит на разные голоса: «в железе есть стоны, / кандальные звоны / и плач гильотинных ножей», «шрапнельные пули», а также «движенье чугунное масс», «чистость, призывность, лучистость», «флейтовы трели», и даже «в железе есть нежность, игривая снежность, в шлифованном – светит любовь» [Герасимов 1918g: 31]. Завод представлялся Герасимову и манящим, и ужасным: «чадят притушенные трубы, / раскрыли печи адский рот, / и зной ласкает тело грубо» [Герасимов 1917: 4].

Часто, как и в случае с городом, амбивалентность по отношению к фабрикам и машинам являлась частью концепции диалектического преодоления, которая объявляла нынешние страдания необходимым условием грядущего спасения. Образы жертвоприношения, страдания во имя будущего были широко распространены. Авторы-рабочие писали, что рабочие «распяты» на «железных крестах» или погребены в «заводских склепах», но непременно «воскреснут» [Ляшко 1920b: 16; Герасимов 1918b; Герасимов 1918h][361]. В воображении А. Крайского само будущее являлось как ревущий и свистящий «железный гигант», который мчится сквозь холодные поля и тьму, питаясь кровью и плотью рабочих, готовых пожертвовать собой во имя прогресса [Крайский 1922: 3–4]. Судя по всему, в большинстве своем пролетарские писатели верили, что лучшая жизнь наступит – но путь к ней будет непременно вымощен страданиями.

Гастев пошел еще дальше и заявил, что «катастрофа» – неотъемлемая часть современной жизни и прогресса [Гастев 1919d: 44]. Свою теорию катастрофы он в 1917 году проиллюстрировал поэмой в прозе «Башня», которую после Октября неоднократно печатали и часто декламировали[362]. Подобно другим реальным и легендарным башням, от Вавилонской до Эйфелевой, включая советский проект башни Коминтерна, «железная башня» Гастева, построенная руками рабочих, являлась символом устремленности вперед и великих достижений: «железную башню венчает прокованный светлый, стальной – весь стремление к дальним высотам – шлифованный шпиль», и «реет стальная вершина над миром победой, трудом, достиженьем». Но, несмотря на красоту и совершенство, башня не была однозначно радостным достижением. Строительство башни из цемента и железа сопровождалось гибелью людей, строители терпели «отчаянные муки». По мере того как башня росла, «руки и ноги ломались в отчаянных муках, люди падали в ямы, земля их нещадно жрала. / Сначала считали убитых, спевали им песни надгробные. Потом помирали без песен, без слов». Башня росла под стоны строителей и под пение железа, под «музыку башни рабочей». Железное тело башни, в отличие от стального шпиля, выглядит мрачно, а железо является многосложным символом: «в светлом воздухе башня вся кажется черной, железо не знает улыбки: горя в нем больше, чем радости, мысли в нем больше, чем смеха. / Железо, покрытое ржавчиной времени, это – мысль вся серьезная, хмурая дума эпох и столетий». Но это еще не самая печальная сторона истории. Башне грозит разрушение: «заколеблется башня… вся пронзенная воплями сдавшихся жизни тяжелой, усталых, обманутых… строителей башни». Однако строители снова вернутся к труду: «Или смерть, или только туда, только кверху, – крепить, и ковать, и клепать, подыматься и снова все строить и строить железную башню». Неудача только укрепляет волю, ведь страдание, по Гастеву, не беда, а необходимое условие прогресса: «Пусть будут еще катастрофы… Впереди еще много могил, еще много падений». Пролетариат готов приветствовать свои страдания: «Пусть же! Все могилы под башней еще раз тяжелым бетоном зальются, подземные склепы сплетутся железом, в городе смерти подземном ты бесстрашно несись. / И иди, / и гори, / пробивай своим шпилем высоты, / ты, наш дерзостный, башенный мир!» [Гастев 1917: 4–6].

Амбивалентность по отношению к фабрике и машинам, переходящая в пессимизм и отчаяние, была особенно характерна в те годы для произведений Андрея Платонова. Размышляя о силах, действующих в современности, и о ландшафтах модерности, Платонов переплетает идеи господства человека над природой с сомнениями в торжестве человеческого сознания и воли, а чувственная, даже эротическая любовь к предметному миру у него сочетается со страхом перед материей, порой отвращением к ней[363]. Платонов, как установлено, видел в мире воплощение противоположных начал – духовного и материального, разумного и чувственного, природного и механического [Эйдинова 1978: 222]. Подобная «двойственность» Платонова, по мнению его современника – литературоведа М. Юнгера, является исторической особенностью «русского рабочего вообще», который разрывается между частичной включенностью в жизнь города и завода, с одной стороны, и постоянной «тоской» по деревенским истокам, с другой стороны [Юнгер 1922: v]. Рассказывая о себе в письме к М. Юнгеру, Платонов писал о раздвоенности своих чувств: «Я забыл сказать, что кроме поля, деревни, матери и колокольного звона я любил еще (и чем больше живу, тем больше люблю) паровозы, машины, ноющий гудок и потную работу» [Платонов 1922а: vi]. Однако внутреннее напряжение было гораздо глубже этой простой дихотомии – и уточнение Платонова «я забыл сказать» уже намекает на это.

В статьях, рассказах и стихах Платонова 1918–1922 годов заводы, машины и технологии предстают по своей сути одновременно и манящими и пугающими. Платонов восхищается знакомыми рабочими-железнодорожниками, такими, как сварщик Федор Андрианов, который так «любил и знал» металл, что мог определить сорта «по цвету и даже по запаху» [Платонов 1920а]. Действие его первого рассказа «Очередной», опубликованного в журнале воронежских железнодорожников в 1918 году [Платонов 1918: 16–17], происходит в литейном цеху на большом металлургическом заводе, порог которого рассказчик, молодой рабочий, переступает «почти радостный»: «ведь сейчас он оживет, задрожит, загремит – и пойдет игра до вечера». Платонов рисует завод в противоречивых выражениях. Он любуется работой механизмов: «уже начал биться ровным темпом мощный пульс покорных машин», «льется жидкий металл, фыркая и шипя, ослепляя нестерпимо, ярче солнца», раздается «песнь машин». Однако в этой мощи чувствуется что-то зловещее, опасное:

Содрогаются высокие подпотолочные балки, пляшут полы и стены, ревет пламя под бешеным напором струй нефтяной пыли и воздуха… Неумолимо и насмешливо гудит двигатель; коварно щелкают бесконечные ремни…

Что-то свистит и смеется; что-то запертое, сильное, зверски беспощадное хочет воли – и не вырвется, – и воет, и визжит, и яростно бьется, и вихрится в одиночестве и бесконечной злобе… И молит, и угрожает, и снова сотрясает неустающими мускулами хитросплетенные узлы камня, железа и меди… [Там же: 16].

В этой обстановке рабочие «работали весело, и день пролетал незаметно…». Эта веселая работа прерывается аварией: «вода, попав с нефтью в печь на жидкое литье, превратилась мгновенно в пар, который разорвал печь и выкинул вон расплавленный металл…» В результате от «огненного бича» расплавленного металла погибает молодой рабочий, став очередной жертвой производства. Но уже через полчаса после его смерти работа возобновляется как ни в чем не бывало: «все машины были пущены, печи заправлены. Послушные моторы, воя, отдавали свою силу. Ремни, соединенные в концах своих с началами, змеясь и щелкая, бежали, бежали…» [Там же].

К современной технике Платонов неизменно относился, по определению Томаса Сейфрида, с «амбивалентной смесью восторга и ужаса» [Seifrid 1992: 53]. В 1920-е годы, как советский инженер и поборник экономического развития, Платонов отстаивал проекты «машинизма» и «электрификации». Но им двигала не любовь к машинам и технологиям ради них самих. В отличие от Гастева, который упоенно мечтал о срастании человека и машины, мышление Платонова во многом оставалось антимашинным. Он видел цель в том, чтобы поручить производство машинам, а человека освободить от материальных забот для высшей жизни, обеспечить «переход человека в высшие сферы жизни из сферы материального». Поэтому в платоновской версии грядущего золотого века – «нового», «будущего Октября» – машины выступали и как враги, и как спасители. Современные технологии, согласно парадоксальному убеждению Платонова (хотя в этой парадоксальности он следовал за марксизмом), даруют «освобождение человечества от угнетения материей» [Платонов 1920b; Платонов 1920с; Платонов 1921а].

Сочетание восхищения и страха, которые испытывал Платонов перед машинами и современными технологиями, принимало еще более сложные формы в его художественных произведениях тех лет. В его рассказах часто фигурируют инженеры и рабочие, уверенные в своей способности управлять материей благодаря воле и знанию, исполненные веры в современную технику и науку. Два ранних рассказа, в которых Платонов описал рабочего Маркуна и инженера Вогулова, увлеченных строительством сверхмощной машины, завершаются катастрофой [Платонов 1921b; Платонов 1922с]. Маркун хочет создать «новый молот безумной мощи», но тот выходит из-под контроля и взрывается при запуске: «Машина увеличивала ход. Мощь ее росла и, не находя сопротивления, уходила в скорость. <…> Загудел третий гудок. Второго Маркун не слыхал». История инженера Вогулова, как мы помним, еще драматичнее: он изобретает сверхэнергию – «ультрасвет», чтобы преобразовать земной шар на благо человека, преодолеть законы физики, а затем переделать Вселенную. Но конечная победа технологии над природой приводит к парадоксальному результату: ультрасвет уничтожает Вселенную. В стихотворении 1922 года Платонов тоже предрекает нынешней Вселенной гибель – «мы убьем машинами вселенную, под железом умерла земля», – после чего возникнет новая «железная вселенная» – «льем мы новую, железную вселенную, радостнее света и нежней мечты», и в ней «мы все грани и законы переступим» [Платонов 1922а: 17]. Как и во многих других пролетарских произведениях, в образах современных фабрик и машин, в картинах преобразований и прогресса сочетаются восторг и ужас, добро и зло, гибель и спасение.

Пролетарская пастораль

Для большей части писателей-рабочих природный ландшафт оставался значимым топосом как воображаемое пространство, активно разрабатываемый символ, особенная ценность. Идеологи-коммунисты с некоторой досадой отмечали, что большинство рабочих писателей, и даже самые урбанизированные из них, испытывают постоянную, даже возрастающую тоску по «прелестям деревни, полей, лесов», говоря словами Воронского. Желая успокоить себя, критики объясняли эту ностальгию деревенским происхождением авторов [Воронский 1924: 128, 136; Львов-Рогачевский 1927b: 102–106; Родов 1920: 21–22; Столяров 1921: 32–33; А-ский 1920: 26–27]. Однако, как и в дореволюционных произведениях, это ностальгическое чувство носило более сложный характер, чем полагали подобные обвинители: оно состояло из воспоминаний скорее воображаемых, чем реальных, было отточено из риторических формул, используемых в эстетических и моральных спорах, часто отражало трагедию человека, попавшего в ловушку чуждого ему мира модерности. И в той мере, в какой природа традиционно рассматривалась как женское начало, она ставила под сомнение мужской идеал индустриальной модерности.

Воспоминания о деревенском прошлом не играли существенной роли в произведениях рабочих о природе и сельской жизни. Хотя у некоторых рабочих имелись реальные воспоминания о детстве или по крайней мере о каникулах в деревне, многие родились и выросли в городе. В любом случае даже наличие реальных воспоминаний не вполне объясняет, почему писатели-рабочие думали о природе и деревне подобным образом. Сельский пейзаж служил источником образов, в равной степени расхожих и узнаваемых, – метафор в той же степени, что и воспоминаний. Пытаясь в 1918 году объяснить засилье подобных метафор в творчестве поэтов-рабочих, А. Богданов высказал мнение, что природа является «основной метафорой» для всей литературы. Он также утверждал, что этот феномен – культурный пережиток, который будет преодолен с появлением подлинно пролетарской культуры. Образы природы, по его мнению, это остатки старой культуры, которые проникли в пролетарскую литературу [Богданов 1918а: 13]. Однако все обстояло не так просто.

Даже в большей степени, чем до революции, писателей-рабочих влекла не реальная деревня, а идеализированная природа. В их зарисовках на тему сельской жизни почти не видно крестьян, а если они появляются, то как олицетворение отсталости. Во многих рассказах Н. Ляшко, например, на фоне манящей природы деревня предстает грязной, дурно пахнущей, а населяющие ее люди – жестокими, невежественными, эгоистичными, грубыми, пьющими, примитивными, чуть ли не животными [Ляшко 1919; Ляшко 1924с; Ляшко 1924d][364]. Другие авторы также осуждали «сонную неподвижность» деревни и отмечали отсутствие у крестьян бережного отношения даже к природе [Александровский 1920f: 4; Плетнев 1920а: П][365]. В одном из стихотворений 1920 года С. Обрадович описывает, как на Воробьевых горах, на деревенской окраине Москвы, услышал русскую народную песню и нашел в ней «покорность и печаль», и была она ему «непонятна» [Обрадович 1920j: 3]. В полном согласии с большинством городских рабочих и коммунистами писатели-рабочие в целом презирали крестьян. Выраженное народническое преклонение П. Орешина, тесно связанного с партией эсеров, перед крестьянством как революционной силой является исключением, подтверждающим правило[366]. Чаще всего изображением деревни и крестьянства просто пренебрегали в силу их нерелевантности тому, что писатели-рабочие ценили в сельской жизни. Природа – вот что имело значение. Один из авторов выразил мнение, которое, похоже, разделяли многие: «портят люди жизнь», и потому природа предпочтительнее [Власов-Окский 1921: 41].

Как и до революции, авторы-рабочие писали о побеге на природу из города, с фабрики. Бывший токарь А. П. Бибик в автобиографии, написанной в 1920-е годы, поведал о «неудержимой, болезненной тяге в лес, на реку»[367]. Как правило, речь шла не о ностальгии по утраченному деревенскому детству: Бибик родился в Харькове в семье рабочего. Правда, уже в юности начал сбегать в лес и на реку. Эта тоска и побеги, по его словам, сыграли решающую роль в формировании его личности: «Лес и река на всю жизнь остались для меня источником прощения и радости». Творчество писателей-рабочих свидетельствует, что в своих настроениях Бибик был не одинок. П. Орешин также писал, что мечтает вырваться из окружения железа и кирпича, уехать из города, где он «совсем разучился писать стихи», и вернуться в деревню (он говорит о возвращении, хотя родился в городе), туда, где вместо «чумазого завода», кирпичных стен, брызг металла – звезды, леса, простор полей [Орешин 1923b; Орешин 1923а; Орешин 1918е; Орешин 1923с]. Подчеркивая феминные коннотации природы, И. Ерошин в стихах, опубликованных в главном сборнике Пролеткульта «Завод огнекрылый», описывал, как он уехал из города и бросился на землю, которая подобна улыбчивой, ласковой девушке, матери, которая встречает его дома, а также музыке и любви [Ерошин 1918d]. Другие авторы – среди них Герасимов и Платонов – мечтали о том, чтобы рабочие хотя бы изредка выбирались после работы на природу, в окрестные сады, под теплые лучи весеннего солнца или под ночные звезды [Герасимов 1919f; Платонов 1919а; Полетаев 1920b]. Для авторов коллективного рассказа «Глухарь» главный результат забастовки заключался в том, что она дала рабочим передышку. Герой рассказа, рабочий по фамилии Углов, наслаждается свободой, греясь на солнышке, слушая плеск серебристой реки, звуки музыки и природы[368].

Поражает, как часто рабочие писатели воображали себя на природе, – конечно, это всегда была ласковая природа, исполненная красоты и духовности. Особенно много таких произведений после революции встречается у «писателей из народа», принадлежавших к старшему поколению, а также у тех авторов, которые, в силу народнических политических убеждений, относили себя к «народным», или крестьянским писателям. Эти авторы особенно часто признавались в «страстной любви» к природе и превращали свои сочинения в идиллические пасторали, полные вздохов, «ароматов» полей и дубрав, природных красот и невинных радостей – пробежаться по лесной тропинке, поплавать в реке[369]. Однако даже у самых «урбанизированных» рабочих писателей, связанных с Пролеткультом, «Кузницей» и другими объединения – ми пролетарской культуры, тоже регулярно рождались стихи о полях и лесах, зорях и бурях, мерцании звезд, кострах на берегу Волги, широких степях, ярком солнце и музыке ветра[370]. Даже самые известные рабочие писатели – коммунисты, включая тех, которые заслужили репутацию певцов города и завода, признавались, что питают страсть к природе. Как выразился П. Бессалько (в прошлом металлист), «мало кто подозревает, как страстно, до боли, любят природу люди “со стальными мышцами и железной кровью”» [Бессалько 1919с: 13]. К примеру, у А. Маширова, которого П. Бессалько назвал «одним из самых сознательных поэтов рабочего класса» [Бессалько 1919с: 13–14], встречается немало лирических пассажей про сирень, ласковый весенний ветерок, теплые лучи солнца и т. д. [Самобытник 1918с; Самобытник 1918d]. Такая пасторальная лирика, обычно связанная с нарративом о рабочем-мужчине, который стремится к природе-женщине, была очень распространена среди «сознательных» авторов-рабочих. Ее можно встретить, например, в песнях о весне, написанных Герасимовым и Кирилловым во время Гражданской войны, в лирических стихах Платонова о ночи, реке и природе, в стихах рабкора Кавказского о красоте цветов и деревьев, об ароматах полей, написанных во время НЭПа[371]. У некоторых рабочих писателей пасторальные мотивы с течением времени усиливались. Как заметил критик о произведениях Кириллова начала 1920-х годов, в них «все острее выступает запах цветов, полей» [Львов-Рогачевский 1927b: ПО]. Это пасторальное настроение сохранялось и углублялось, поскольку имело эмоциональную и интеллектуальную подоплеку. Как издавна повелось, к описанию природы побуждали не реальные воспоминания или тоска по пережитому прошлому, а попытки дать эмоциональную и интеллектуальную оценку настоящему. Природа предоставляла воображаемое убежище и способ высказывания.

Природа продолжала служить символическим воплощением альтернативных идеалов, ценностей и желаний. Во многом этот символический вокабуляр – и образы, и их значения – оставался традиционным. Новой была та страсть, которую авторы вкладывали в традиционные образы, та пылкость, с которая они стремились к обещанным революцией радикальным переменам. Такие образы, как весна и цветы, по-прежнему обозначали грядущее счастье и надежду. Первомай, например, именовался «праздником свободы, весны и цветов» или «праздником солнца и любви» [В. К. 1918; Арский 1919]. Рабочие, говорилось, достигнут искупления, когда «боль» и «ужас» их жизни превратятся в «улыбки роз»[372]. Весна, в частности, оставалась излюбленным символом и могла означать и свободу, о которой мечтают рабочие под гнетом капитализма, и приход революции, и «возрождение страны» (первый цветок среди сумрачных сосен), и новый мир свободы и братства («Великая Мировая Весна»), и «крылатый» источник веры в обновление [Самобытник 1918е; Самобытник 1919а; Кириллов 1924: 8–9; Александровский 1922b]. Точно так же солнце могло служить символом надежды, грядущего счастья, дружбы и братства («ты мне друг и брат, она сестра»), матери («солнце-мать»), дарящей любовь всем своим детям, могло означать товарища, который сражается на «фронте Труда» [Плетнев 1920а; Филипченко 1924:62–63,65-66; Платонов 1921с; Кириллов 1924:15–17; Герасимов 1920d][373]. Иногда язык природы трактовался буквально, причем как источник радости: по мнению Плетнева, «люди были бы счастливее, если бы умели слушать и понимать язык природы» [Плетнев 1920а: 11].

Помимо символического употребления образов природы в этих знакомых и очевидных значениях, встречается гораздо более страстное, имагинативное, даже духовное толкование природной символики – особенно в первые революционные годы, отмеченные большим энтузиазмом[374]. В коллективном рассказе «Глухарь» в тот момент, когда дореволюционный рабочий, вдохновленный оратором с развевающимися волосами и горящими глазами, осознает необходимость борьбы за свободу, перед его мысленным взором вдруг предстают картины рек, полей, солнца, сбора ягод. На его глаза наворачиваются слезы. Вернувшись на завод, он чувствует, что природа зовет его так сильно, что невозможно противостоять. Он общается с природой. На следующее утро он просыпается с новым блеском в глазах[375]. В еще более возвышенной манере ведется повествование Герасимова о том, как он впервые увидел вездесущую улыбку Моны Лизы (со всеми аллюзиями на образ трансцендентной универсальной женственности): «от кленов золотые тени», «хоры листопадных пений» в монастырском саду [Герасимов 1918d: 11–12]. Во многих произведениях солнце (иногда «месяц синий», как у П. Орешина [Орешин 1918d]) становится объектом поклонения или наделяется почти мистической силой. Когда Кириллов собрался разбить голову о камни города, его спасло солнце, которое «словно говорило» с ним, напомнило о радостях жизни и борьбы. Услышав этот «зов жизни», он обрел силы жить в городе, обратив взгляд к «солнечным далям» [Кириллов 1924: 28–29]. Другие рабочие писатели воображали, что строят дорогу к солнцу или летят к нему [Тихомиров 1918; Герасимов 1918b; Герасимов 1918j]. Они обращают молитвы к Новому Солнцу, как к Новому богу («молюсь солнцу новых владык»), которого вознес на небеса «Железный Мессия» или пролетарский Прометей [Ерошин 1918b; Ерошин 1918е; Кириллов 1918е; Александровский 1923: 7]. Для некоторых авторов солнце являлось мистическим началом – «над нами солнце, и в нас рассвет» – или «солнечным ковчегом», который по «солнечному пути» доставит рабочих «в немые дали, в область солнечных дней, в мир мечты и снов» [Платонов 1920d; Александровский 1920f; Кириллов 1918f][376].

В этом эстетическом, интеллектуальном, эмоциональном и символическом использовании природы амбивалентность проявлялась сильнее и выражалась откровеннее. Илья Садофьев писал, что рабочих зовут два голоса: во-первых, нежный аромат весенних лесов и теплые лучи солнца, во-вторых, «сталь, железо, дым» фабрик и городов. Выбор второй альтернативы был нормативно-принудительным: город и фабрика представляют будущее, и рабочие должны научиться любить их [Садофьев 1918b]. Большинство пролетариев заявляли, что способны сделать этот выбор[377]. По словам Кириллова, «позабыли мы запахи трав и весенних цветов» [Кириллов 1918с]. Иные даже признавались, что, гуляя по лесу, с радостью вспоминают звуки машин – здесь литературному тропу прерванной идиллии придавался положительный смысл [Бердников 1920b][378]. Намеренный акцент на подобных заявлениях соответствовал политической логике: любовь к городу является актом воли, которая побеждает эмоции и воспоминания. Подразумевалось также, что это подлинно мужской поступок, свидетельствующий об определенном выборе гендерных ценностей и гендерной идентичности или по крайней мере о таком намерении: волевое принятие сурового городского этоса, железных мускулов, мощных машин в противоположность феминной (как считалось) эстетике и этике ласковой природы, нежного тепла, живительных «вздохов» и «ароматов».

Как некоторые другие авторы, В. Александровский, приехавший в Москву 11-летним крестьянским мальчиком, признавался, что сомневается в своем выборе и сожалеет, что город соблазнил его, увел прочь от родных мест, но «память свято хранила: / звенящую синь лесов, / полей золотые рогожи» [Александровский 1920е]. Когда Александровский оказывается на природе, ему кажется, что город «далек и не наш», хотя он понимает, что бегство всего лишь «мираж»; скоро моторы своим грохотом его «грубо рассеют» [Александровский 1919d]. Однако поэт признается, что иногда сельская жизнь гнетет своей «дурманностью», «безысходно-дряблой / сонной неподвижностью», и его тянет в «город огнекрылый» [Александровский 1920f]. Одним из выходов, по крайней мере для Александровского, был поиск более соответствующей пролетарской пасторальной эстетики в зиме. В суровой зиме Крайнего Севера Александровский нашел тот природный ландшафт, который своей суровостью, жестокостью и необходимостью борьбы за жизнь соответствовал духу рабочего класса. Но это никак не избавляло автора от тоски по весне и югу – по ласковому теплу солнца, которое «нежной девушкой любит» [Александровский 1919b: 5–6, 7][379]. В поэме, написанной двумя годами позже, Александровский выражал уже негативное отношение к зиме, которая означала однообразие, страдания, смерть, и мечтал увидеть «другую Россию… без метелей, тоски, кабаков», и обращался к стране, преображенной огнем и Весной: «Ты пошла умереть под метелями, / чтобы снова воскреснуть в огне, / и недели текли за неделями / к надвигающейся весне…» [Александровский 1921b].

Один из способов разрешения противоречий между природой и городом заключался в их воображаемом синтезе, формирующем новую эстетическую среду, в которой природа вливается в фабрику, а границы между естественным и искусственным размываются. М. П. Герасимов, например, написал много стихов (они были среди его самых известных и часто публиковавшихся произведений в первые послереволюционные годы), в которых исследовались отношения между городом и деревней, природой и техникой. В стихотворении 1918 года (часто публиковавшемся в 1920-е годы) весенний день приходит на землю как «витязь», весной «завод угрюмый и железный / Жемчужной радугой расцвел», весна преображает его из «тюрьмы» в «храм улыбчивый, напевный», где «листы стальные, как иконы, / сияют в золотых огнях», «где даже каменные горны / цветком махровым расцветали» [Герасимов 19181][380].

Во многих стихах тех лет Герасимов соединял язык природы с языком индустриального производства – язык феминности с языком маскулинности, – создавая множество метафорических уподоблений: затвердевающий шлак – «гроздья розовых кораллов», пламя печи – красно-золотые перья или розы, сталь – деревья, искры в печи – звезды в небе, моторы – плывущие лебеди [Герасимов 1918 т; Герасимов 1918f; Герасимов 1918п; Герасимов 1919с]. Этот андрогинный союз двух гендерных полюсов часто приобретал эксплицитный характер. В пламени печи поэт мог усмотреть «девический стан», «сиянием стали перевитый», а в зеркальной поверхности машин – блеск девичьих глаз: «так сладко нам их отраженье» [Герасимов 1919g, Герасимов 1919f]. Другие поэты-рабочие также создавали похожие образы, синтезируя природу и фабрику, привнося нерукотворную жизнь в механическую среду и смягчая ее [Александровский 1918f; Нечаев 1924]. Характерный пример – «Весенние грезы» А. Маширова. Лирический герой идет на рабочую смену, как в бой, а в руке несет ветку сирени, которая «пугливо дрожит». Но это символическое оружие производит желаемый эффект: образы яркого неба, лесов и полей, раскаты летнего грома, шум дождя «смутили» «железный язык станков» [Самобытник 1918d].

В сомнениях писателей-рабочих по поводу сугубо урбанистических и технократических ценностей выражалась двойственность их эстетических и эмоциональных реакций на модерность, а также проявлялись их символические интенции. Трудно было не поддаться неотразимой власти природы, не отдать предпочтение связанным с ней эстетическим и интеллектуальным смыслам. В чувственном и символическом аспектах мир природы как идеализированное убежище, пространство покоя, красоты и надежды продолжал конкурировать за симпатии рабочих с «огнеликим городом». Можно сказать, что «феминные» ценности (и образы себя) боролись с «маскулинным» началом, заключенным в «железно-каменном исполине», железных машинах, «движенье колес и валов». В интеллектуальном плане свобода и счастье оставались главными целями, даже если были связаны с проектами революционных преобразований и социалистической идеологией, которая включала в себя веру в технологию, рационализм и модернизацию. Это напряжение нелегко было разрешить даже с помощью марксистской диалектики, и критики отмечали неоднозначность реакции рабочих писателей на современный ландшафт. Когда С. Родов анализировал послереволюционные произведения Михаила Герасимова о городе, фабрике и природе, он задавался вопросом, что выражает Герасимов: ностальгию по утраченной деревне, народническое стремление назад к природе, «мистически-растерянное» настроение либо же просто «переходное сознание» рабочего, который пока только учится ценить город и фабрику и старается порвать с деревенским прошлым (надо надеяться, ибо такова правильная точка зрения) [Родов 1920]. Родов настаивал на том, что необходимо избавиться от раздвоенности, сделав окончательный выбор – конечно, идеологически правильный. Перед нами не стоит необходимость делать такой выбор. Однако у Герасимова отношение к городу, фабрике и машинам оставалось сложным и неоднозначным, как и у многих писателей-рабочих. Ляшко признавался, что «ненависть к косным полям и непреодолимая любовь к ним… в душе рабочего живут рядом» [Ляшко 1920а: 29]. Если принять во внимание, что деревня и город были не только географическими понятиями, но также метафорами и символами, то можно понять, сколь многое ставилось на карту из-за неспособности или нежелания сделать окончательный выбор.

Муки раздвоенности

Ляшко использовал выражение «живут рядом», говоря об отношениях, которые на самом деле носили сложный и мучительный характер, особенно на уровне столкновения чувств и убеждений. Именно на этом уровне интеллектуальное и эмоциональное содержание взаимодействия метафор становится наиболее очевидным. Чем упорнее рабочие писатели пытались примирить между собой эмоциональные, моральные, эстетические, идеологические взгляды на модерность – а также свое видение революции, включая ее направленность на промышленное и городское строительство, – тем сильнее слышались ноты фаталистического отчаяния, которые переплетались с настойчивыми изъявлениями своей решимости и веры. Наряду с горячей надеждой на то, что город действительно, по словам В. Кириллова, «великий мост к освобождению и торжеству человека», у пролетарской интеллигенции, похоже, росло ощущение, что никакого исхода из ада машинно-индустриальной модерности нет и не будет, что диалектический переход невозможен. Идеологический восторг перед лицом модерности чередовался с эстетической и моральной паникой. Фактически с течением времени отчаяние усиливалось – и в «героическую» эпоху Гражданской войны, и особенно в период НЭПа, когда революционные обещания о преобразовании жизни оставались в основном невыполненными.

Тревога проникала даже в образы природы: к исполненным надежды стихам о весне и лете добавлялись меланхолические строки об осени и зиме[381]. Однако источником самых тревожных образов служил город. В рассказе участницы «пролетарского клуба» Петроградского района описывается, как женщина-работница печально бредет по мрачным городским улицам, на асфальт падают желтые осенние листья, живая и разумная природа сочувствует героине, которая переживает из-за потери девственности (ее «весна» позади, ее «цветы» сорваны) и подумывает о самоубийстве, но ветер приносит ей спасительную весть о том, что счастье можно найти в труде, борьбе и творчестве [Рогнева 1920].

Как и многие рабочие писатели, В. Кириллов пытался слить воедино отчаяние и надежду, использовать страдание для построения аргументации, не поддаваясь его логике и тяжести. Как и многим, ему не всегда это удавалось. Как уже говорилось, он разочаровался в современной жизни:

В моей пустой каморке

уныло и темно,

смотрю я, как из норки,

в подвальное окно.

Карнизы, трубы, стены,

да мрачный круг двора —

так все без перемены

сегодня и вчера

– и даже хотел размозжить себе голову о камни города: «эх, лучше бы разбиться / о камни головой», но был спасен идеологией, явившейся ему в обличии природы:

но вот, как звук приветный,

луч солнца золотой

легко и незаметно

проник во двор сырой.

Природа напомнила поэту, что радость можно обрести в борьбе.

«Зачем твоя тревога

и черная печаль?

Ведь радости так много,

и так лазурна даль.

Придет, что и не снилось,

лишь веруй и борись…»

– писал он в стихотворении «Зов жизни» [Кириллов 1924:28–29]. Но эффект подобной революционной эпифании продолжался недолго. В 1921 году Кириллов снова задумывается о смерти и пишет в стихотворении «Мои похороны», что умрет он «под звон трамваев», в «сурово-каменном жилище», и во время похорон будет «та же суета / и шум на улицах столицы» да пьяная любовь и пьяная тоска, и все в тех же газетах появится упоминание о «нелепости» – о смерти поэта. Однако малую вероятность счастья Кириллов все же допускал – но не в борьбе и труде, а в незначительных радостях частной жизни: стать призраком, прогуливаться, выкуривать сигарету, вечером гладить волосы возлюбленной [Кириллов 192Id][382].

Между тем город порождал все более и более мрачные мысли. О стихах Александровского 1920-х годов литературные критики с тревогой отмечали, что, несмотря на старание «постоянно бодриться» и уверения, что все сомнения относительно города остались в прошлом, мотивы отчаяния все отчетливее вплетаются в нарочито бодрые, революционные стихи [Воронский 1924: 135–136][383]. Александровский в своих настроениях был не одинок. В 1920-е годы такие критики, как А. Воронский, обнаружили, что «мучительная раздвоенность» в отношении к городу среди пролетарских поэтов распространяется все шире [Воронский 1924: 135–136]. Это настроение затронуло даже молодое послереволюционное поколение писателей-рабочих. В 1925 году 19-летний Николай Кузнецов покончил жизнь самоубийством. Хотя он родился в городе и был комсомольцем, но ненавидел завод за то, что потерял там «полевые синие глаза», унаследованные от матери-крестьянки, а приобрел, по его словам, лишь «постоянную грусть». Он все больше отдалялся от своего окружения, от грубых культурных вкусов рабочей массы, от навязчивой пропаганды и от чиновников НЭПа с их пошлыми указаниями (ему посоветовали, если хочет быть писателем, писать о свиноводстве) и покончил с собой. Таких, как Кузнецов, много, предупреждал автор посвященного ему некролога [Костерин 1925][384]. Действительно, многие могли бы сказать то же самое, многие чувствовали, что в городе они что-то потеряли, даже если на самом деле никогда этого не имели.

С. Обрадович пытался выразить эти сложные мысли и чувства, владевшие рабочими, в своем обращении к Александровскому: «Рожденному, как ты, в граните, / понятна грусть души твоей: / слов окрыленных заменить ли / ковыльным шепотом степей?» [Обрадович 1920d]. Другие авторы, как мы видели, писали о порывах творческого воображения, о том, что «лежит на сердце» рабочего писателя, о расколе между умом и сердцем. Раздвоенность можно рассматривать как признак выхода за рамки простых нравственных категорий и символов, следуя которым большинство писателей-рабочих традиционно отрицало город и фабрику до 1917 года. А более глубокое осознание противоречий, как понимал любой марксист, должно сопровождаться признанием диалектичности прогресса. Безусловно, некоторые рабочие, по крайней мере время от времени, проникались «верой в преодоление противоречий города» [Львов-Рогачевский 1927b: 124]. Но очень часто раздвоенность оказывалась не просто временной остановкой на пути к полному принятию городской модерности или даже ее динамических противоречий, а непреодолимым и мучительным внутренним состоянием. Оно не было и зародышем постмодернистского сознания: пролетарские интеллигенты не находили удовольствия в неопределенности, парадоксе, иронии и не могли примириться с жизнью «без истин, норм и идеалов» [Bauman 1992: ix]. Они оставались глубоко современными в своей обеспокоенности современностью.

Глава 6

Переживание сакрального

Существуют по крайней мере три рубежа, на которых хаос – беспорядочность явлений, не только не интерпретированных, но и не поддающихся интерпретации – угрожает охватить человека: границы его аналитических способностей, границы его выносливости и границы его нравственных представлений. Осознание растерянности, страдание и ощущение неразрешимости этического парадокса – каждое из этих явлений, если оно достаточно интенсивно или продолжается достаточно долго, может поставить под сомнение идею, что жизнь познаваема и что при помощи мышления мы можем вполне эффективно в ней ориентироваться – сомнение, с которым любая религия, сколь бы «примитивной» она ни была, должна попытаться как-то справиться, если рассчитывает на более или менее длительное существование.

К. Гирц

Религиозные символы, указывающие на структуры жизни, открывают более глубокую, более таинственную жизнь, чем та, которая познается через повседневный опыт. Они раскрывают чудесную, необъяснимую сторону жизни и в то же время сакральные измерения человеческого существования.

М. Элиаде

Творческое воображение писателей из народа в России накануне Первой мировой войны и революции было проникнуто религиозностью. Даже рабочие писатели, усвоившие атеистическую идеологию марксизма, – и, пожалуй, они в особенности, – видели в сакральных символах способ говорить о наиболее важных вопросах: о смысле страдания, об устройстве и цели человеческого существования, о ходе истории, о нравственных ценностях. Дискурс сакрального выполнял одновременно интерпретационную, моральную и эмоциональную функции. Для нас, исследующих опыт людей прошлого, когда только тексты могут ответить на наши вопросы, эта тема является самой неуловимой из всех рассмотренных здесь. Она же является одной из важнейших, если мы хотим проникнуть в глубину мыслей и идей. Темы народной религии, духовных исканий и богоискательства в позднеимперской России, хотя и не являются предметом исследования, тоже будут затронуты, поскольку они составляют содержательный контекст, влиявший на религиозный язык и воображение рабочих писателей, которые мы обнаруживаем в их произведениях. Однако в большинстве случаев этот всепроникающий народно-религиозный нарратив не имеет отношения к религии в строгом смысле. Хотя большинство рабочих писателей было воспитано в христианской вере, религиозный язык они использовали не для выражения христианских идей как таковых. Эти авторы часто наполняли свои произведения христианскими и другими сакральными терминами, образами и нарративами, используя их не только и не столько в прямом значении, связанном с исповеданием христианской веры, от которой многие формально отказались, а в метафорическом и символическом значении – чтобы с помощью языка сакрального, несущего дух тайны, трепета и благоговения, говорить о различных профанных предметах: от повседневного быта до социальных преобразований. Но и этот язык был более чем метафоричен. Сакральные символы и метафоры обладают особой способностью обозначать наиболее глубокие, таинственные и священные смысловые структуры мира и выражать невыразимое со всей его сложностью и парадоксальностью [Eliade 1959; Geertz 1973с]. Сакральные символы – как и сама религия во многих случаях – не только оформляют теологию или этику, но и служат способом говорить о том, что выходит за узкие границы самоочевидного и рационального, передать фундаментальное эмоциональное и духовное знание.

Религиозный подъем периода Fin de Siècle

Рассматриваемый здесь народный религиозный нарратив является неотъемлемой частью возрождения интереса к религии, духовности, мистицизму и мифотворчеству, которое наблюдалось в России в последние десятилетия существования старого режима и которое, в свою очередь, являлось частью общеевропейской реакции на рационализм и позитивизм. Поэт Александр Блок в статье «Стихия и культура» в 1908 году писал, что «во всех нас заложено чувство болезни, тревоги, катастрофы, разрыва» и «стихия» эмоций, страха и ярости готова прорваться сквозь «кору» цивилизации, и задавался вопросом: «А уверены ли мы в том, что довольно “отвердела кора” над другой, такой же страшной, не подземной, а земной стихией – стихией народной?» [Блок 1990]. Блок считал религиозное брожение, особенно среди низших сословий, наиболее характерной приметой той эпохи. Действительно, это была эпоха кризиса и интенсивных духовных исканий в жизни России – сложная эпоха, которую часто сводят к определению «религиозное возрождение». Образованные классы увлекались мистическим и религиозным идеализмом, почитали бессознательное и мифологическое, пересказывали апокалиптические пророчества, проявляли большой интерес к теософии, восточным религиям, другим духовным течениям, мистицизму, оккультизму и прочим путям поиска истины в обход разума. Культ стихийного чувства, стремление к преодолению ограничений природы – к «полету», говоря языком того времени, – были характерны для той эпохи наряду с предчувствиями великой катастрофы и грядущего искупления[385].

Среди низших сословий в то время также наблюдалось сильное религиозное брожение. По мнению таких очевидцев, как Блок, это брожение было столь сильным, что угрожало неизбежным взрывом, подобным извержению вулкана [Блок 1990: 400–404]. Недавние исследования показали, насколько масштабным был подъем религиозности и духовности среди простого народа. Историки крестьянства описывают широкий интерес крестьян к литературе и лекциям на духовно-нравственные темы; появление нонконформистских духовно-нравственных течений; активизацию паломничеств к святым местам и поклонения святыням (прежде всего иконам); усиление веры в сверхъестественные явления (видения, одержимость, ходячие мертвецы, демоны, духи, чудеса и магия); возрождение активности местных «духовных общин», которые вели собственные богослужения и духовную жизнь, иногда без участия клира, устанавливали собственные святыни и формы благочестия; расцвет того, что православная церковь клеймила как «сектантство», включавшее как неправославные христианские учения, так и различные формы народного православия и мистицизм[386].

Судя по всему, городские рабочие держались в стороне от этого религиозного движения. И дореволюционные авторы, и советские историки указывали на потерю веры, отказ от религиозных практик, рост антиклерикализма и среди городских рабочих, и среди молодых крестьян, работавших в городе [Клейнборт 1913b: 169–170; Персиц 1965]. Православная церковь также обращала внимание на то, что среди городских сословий все шире распространяется светское мировоззрение, и пыталась с этим бороться, организуя в конце XIX – начале XX века различные массовые мероприятия, в том числе беседы на религиозные темы, проповеди, миссионерскую работу [Freeze 1995; Freeze 1996]. Рабочие, включая рабочих писателей, в своих воспоминаниях также признаются в атеизме: см. [Обрадович 1920е: 1; Обрадович 1920f: 21; Садофьев 1920а: 17]. Несмотря на эти свидетельства, не следует слишком упрощенно понимать упадок религиозности среди рабочих. Отход от официальной церкви – явление распространенное, хотя далеко не всеобщее, и даже кризис веры часто приводил не к светскому мировоззрению и атеизму, а к альтернативным формам религиозности. Например, в 1870-е годы, как показал Реджинальд Зельник, то «соблазнительное влияние», которое студенты-радикалы часто имели среди рабочих, посещавших их кружки, объясняется, помимо прочего, сочетанием религиозной экзальтации, устремленности к святой нравственной цели с социально-политическим протестом [Zelnik 1989: 315]. Тот же самый механизм обеспечил накануне 1905 года огромное влияние на широкие рабочие массы священнику Георгию Гапону: он сумел придать социальному протесту религиозную форму и создать вокруг себя вдохновенную атмосферу духовного подъема и священной миссии [Сомов 1907: 33–34; Surh 1981]. После 1905 года среди низших городских слоев (как и среди образованных сословий) наблюдается впечатляющий подъем духовных и религиозных поисков, что отражало недовольство официальной церковью, которая часто не справлялась с удовлетворением духовных, психологических и нравственных потребностей прихожан. Эти течения обычно носили нонконформистский характер, функционировали на периферии православной церкви или за ее рамками, клеймились иерархами официальной церкви как сектантские, и православная церковь пыталась восстановить свое влияние среди городского населения, вызывая сектантов на диспуты, разоблачая в многочисленных брошюрах и периодически предавая их лидеров анафеме и отлучению[387]. Альтернативы официальному православию представлялись церкви более опасными, чем секуляризация мировоззрения.

Хотя религиозное возрождение среди городских низов, носящее, как правило, нонконформистский характер, остается малоизученным, свидетельства распространенности этого явления впечатляют. В Москве, например, различные группы «сектантов», куда входили рабочие, ремесленники и мелкие торговцы, регулярно собирались в чайных и кабаках, особенно в знаменитой «Яме», чтобы обсуждать религиозные вопросы[388]. Сообщается, что в Москве простые люди активно посещали («присутствующие – больше народ»)[389] организованные церковью публичные диспуты между православными священниками и сектантами (предвосхищая те диспуты, которые после 1917 года будут устраивать большевики, но уже для разоблачения православной церкви). Как пишет один из авторов [Панкратов 1911: 47], даже многие рабочие-социалисты посещали эти собрания, и некоторые под воздействием аргументации сектантов обратились в их веру и, поменяв браунинг на Библию, избрали новое средство борьбы, но сохранили «протестантский дух». Собственно протестанты, прежде всего баптисты и евангелисты, в 1905–1917 годы создали многочисленные городские общины, ряды которых постоянно пополнялись, в основном за счет низших сословий; также действовали и возникшие в рамках православия движения, такие как иоанниты, которые почитали в отце Иоанне Кронштадтском пророка, чье явление предвещает наступление новой эры[390]. Кроме того, в городах, особенно в рабочих кварталах, распространялись многочисленные более экзотические религиозные движения, включая, по сообщениям газет того времени, приверженцев новообразованных сект, таких как «свободные христиане», «плакальщики», «сыны Апокалипсиса», последователей разных мистиков и целителей, а также членов возникших еще раньше сект, таких как скопцы и хлысты [Тальников 1908]. Даже у членов профсоюзов, как выяснили организаторы лекций для Санкт-Петербургского союза портных, наибольший интерес вызывало обсуждение религиозных вопросов – особенно таких необычных, как «духовная культура первобытных народов»[391]. После смерти Льва Толстого в 1910 году множество рабочих устраивали поминальные собрания и уличные шествия, посылали телеграммы его семье в Ясную Поляну, направляли в Государственную думу обращения с предложением почтить память Толстого отменой смертной казни[392]. Подобные обращения, а также произведения некоторых рабочих писателей демонстрируют, что низшие сословия в России склонны были рассматривать Толстого не столько как великого писателя, сколько как духовного учителя.

Сильнее всего подрывало влияние официальной церкви городское религиозное движение «братцев», или «трезвенников». Это движение возникло в Санкт-Петербурге в середине 1890-х годов, когда торговец рыбой и хлебом Иван Чуриков стал призывать простых горожан к трезвому образу жизни. Это движение распространилось, особенно после 1905 года, в Москве и других городах, так как на собрания «братцев» стекались массы ремесленников, мастеровых, фабричных рабочих, домашней прислуги, мелких торговцев, приказчиков и безработных. Число последователей «братцев» оценивается в диапазоне от 30 до 100 тысяч человек. В Москве движение возглавлял бывший крестьянин, книготорговец, металлист Иван Колосков. Церковь так опасалась этого движения, что 7 марта 1910 года в некоторых московский церквях, в основном в районах проживания рабочих, священники огласили анафему брату Ивану, отлучив его вместе с другим популярным проповедником от церкви и осудив движение «братцев». Однако анафема никак не уменьшила популярности «братцев» среди бедноты, поэтому Колоскова и других лидеров арестовали и заключили в тюрьму [Панкратов 1911: 46–85; Пругавин 1910: 1–2; McKee 1999: 212–233; Тальников 1908].

Успех движения «братцев» демонстрирует, что в народной духовности важную роль играло сочетание религиозного чувства с нравственным. Этическое учение «братцев» во многом совпадало с учениями других «сектантов» (разумеется, сами «братцы» настаивали на том, что не являются сектантами), а также поборников трезвости, в том числе из числа представителей официальной церкви: не пей, живи нравственной жизнью, береги семью, не допускай насилия по отношению к супруге и детям, почитай Господа и блюди достоинство человека как существа, которое несет в себе искру Духа Божьего. Однако «братцы» шли дальше поучений официальной церкви и проповедовали, что спасение возможно уже в этой жизни. «Ад – это бедность и леность», – учили они, а рай можно построить на земле. Привлекательность их учения – по общему мнению, превосходившая привлекательность проповеди трезвости, которую вела официальная церковь, – объяснялась способом выражения идей, языковыми, ритуальными, перформативными практиками, которые использовались «братцами». «Братцы» говорили простым и доходчивым языком, с искренним сочувствием к бедным людям, с пониманием их страданий, с глубокой духовной страстностью. Писатель-рабочий Михаил Логинов, который открыто восхищался движением «братцев» и, вероятно, сам участвовал в нем, так охарактеризовал его:

Дело в том, что в храмах преподавалось народу только православное вероучение, которое воспринималось, как и всякое учение, только умом, чувство же оставалось нетронутым. «Братец» Иван сумел зажечь чувство: он создал уже не вероучение, а веру, которая – по словам Христа – двигает миры[393].

На собраниях царила атмосфера не столько церковного богослужения, сколько духовного обновления, «братцы» испытывали эмоциональный подъем, активно участвовали в процессе, постоянно прерывали проповедь возгласами одобрения, повторяли слова проповедника и песнопения [Панкратов 1911: 52–53]. «Братцы» считали, что простых людей могут вдохновить не «холодные проповеди священников, которые слушаются равнодушно, не заставляют трепетать сердца слушающих и скоро забываются»[394], а картины нравственной и духовной жизни, которые преподносятся с харизматичной страстностью, на основе личного опыта «перерождения» к подлинно человеческой жизни, среди сообщества горячо верующих. Число приверженцев протестантских и «сектантских» общин среди низших сословий непрерывно росло, и в историях их обращения и обретения веры решающую роль играли чувство, нравственность и индивидуальное возрождение[395].

Зная о подобных настроениях в народе и по-своему воспринимая философские и духовные тенденции эпохи, российские социалисты и даже многие марксисты разделяли этот поворот к духовности. Социалисты немарксистского толка, как их соратники в Западной Европе, свободно обращались к этическому учению и символике христианства хотя бы для того, чтобы придать своей аргументации убедительность и легитимность в глазах верующей бедноты, а очень часто делали это искренно, по убеждению. Страдания и самопожертвование Иисуса и в особенности его моральное заступничество за бедных являлись постоянными темами в народнической социалистической риторике[396]. Марксисты также усматривали в религиозных образах, настроениях, идеалах смысл и пользу. Наиболее характерно это было для большевиков. Ленин реагировал на вполне реальную ситуацию, когда боролся против разложения материалистического мировоззрения религией. Богостроительство, кратковременный расцвет которого случился после поражения революции 1905 года, стало наиболее ярким проявлением увлечения сакральным среди марксистов. Луначарский и Горький – лидеры богостроительства – разделяли распространенное эмоциональное недовольство холодным рационализмом. Не отказываясь от атеизма и материализма, они развили опыт Йозефа Дицгена, немецкого рабочего-кожевенника и философа-самоучки, который в 1870-е годы предложил «религию социал-демократии», чтобы скрестить марксизм с религиозным духом. По мнению богостроителей, детерминистский материализм – «марксизм плехановского извода», как презрительно они часто выражались с отсылкой на наиболее ортодоксального «отца русского марксизма», – по своему психологическому эффекту воспитывает в людях пассивность перед слепой судьбой, поскольку лишает религиозных иллюзий, которые когда-то питали надежду, служили основанием для моральных оценок и внушали благоговение перед природой. Последователи богостроительства утверждали, что в любом коллективном движении очень важно апеллировать к подсознательному и эмоциональному началу в человеке, использовать вдохновляющий потенциал мифа и религии. По словам Луначарского, социализму необходимо овладеть энергией «мифа», сбросить «ветхий плащ серого материализма» и создать «религиозный атеизм», который станет «гармоническим синтезом» материализма и мистики, поставит на место Бога человека, но сохранит религиозный пыл, изумление перед миром, нравственную определенность, надежду на избавление от зла и смерти, характерные для теистических религий[397]. Богостроители, будучи членами партии большевиков, навлекли на себя яростную критику Ленина, их доктрина была осуждена Центральным комитетом партии в 1909 году и, возможно, вызывала сомнения у самих создателей. Но ее дух оказался гораздо долговечней, чем она сама, и его влияние по-прежнему сказывалось, особенно среди рабочих интеллигентов, многие из которых продолжали конструировать с помощью сакральных образцов, понятий и символов социалистический дискурс, подобный тому, который пытались создать богостроители.

Рабочие писатели придерживались мнения, что идея должна соединиться с чувством, чтобы породить действие. Они наполняли свои произведения гиперболами, метафорами и символами, так как из них складывался тот эмоциональный язык, который, по их мнению, производил наибольшее впечатление и вызывал максимальный отклик. Как полагал рабочий и последователь богостроительства Федор Калинин, писателей-рабочих направлял сугубо пролетарский способ познания мира: их повседневный опыт учил, что мир не может быть понят только с помощью разума, для этого требуются и чувства, и интуиция [Калинин 1912: 96–97, 106]. Религиозные понятия и образы обладали особой притягательностью еще и потому, что были знакомы рабочим с детства и составляли часть их мира, прежде всего эмоционального. В автобиографиях рабочие писатели часто сообщали, что религиозные предания и верования производили на них сильное впечатление, особенно в юности. У многих были глубоко набожные родители. В детстве многим рассказывали и читали религиозные истории, прежде всего жития святых и мучеников, Евангелия, а также сказки, которые можно считать разновидностью нехристианской мифологии. Когда дети осваивали грамоту – а это происходило, как правило, в сельской церковно-приходской школе, – они обычно продолжали читать религиозные книги (и по заданию, и по собственному желанию), в том числе жития святых, Библию, Толстого, богословские сочинения. Церковные праздники и пение, звучавшее во время богослужений, часто оставались задушевнейшими воспоминаниями детства. Кто-то пел в церковном хоре, читал псалтырь на похоронах, сочинял религиозные стихи. Некоторые рабочие совершали паломничества – в том числе к Толстому в Ясную Поляну или даже по монастырям. Другие вспоминали, что по крайней мере подумывали о том, чтобы стать паломником или монахом. Даже после революции воспоминания об этих эпизодах окрашивались теплотой, которая свидетельствует об их значимости для интеллектуального и личностного становления писателей-рабочих [Обрадович 1920f: 26–27; Королев 1914][398].

Когда рабочие отворачивались от официальной церкви и традиционной веры в Бога, что случалось со многими, они тем не менее сохраняли приверженность религиозным образам, языку и способу чувствовать. При этом далеко не всегда происходила пересадка знакомых религиозных образов на светскую почву, как, например, в мечтах о построении рая на земле или в представлении о Христе как о социальном бунтаре. По сути, рабочие писатели независимо от того, оставались они верующими или нет, использовали религиозные мотивы, чтобы придать эмоциональное измерение настоящему, своей интерпретации мира и планам его преобразования. Обычно они рассматривали человеческое существование как мифологическое путешествие через страдания к избавлению от несчастий, зла и даже смерти. Образы мученичества, распятия, преображения и воскрешения входили в их творческий арсенал наряду с нарративами страдания, зла и спасения. Они редко имели буквальный религиозный смысл – разве что в виде остаточного следа, хотя некоторые авторы оставались верующими. Однако рассматривать религиозную образность только как литературный прием тоже нельзя. Выбор такой системы образов отражал способ видения и чувствования, который был столь же важен для системы ценностей рабочих, как политическая идеология, – хотя более неуловим. Как позже скажет Обрадович, символический язык отражал ту правду, которая лучше всего постигается чувствами [Обрадович 1920g: 24–25]. В конечном итоге религиозно-символический язык являлся эмоционально эффективным способом приоткрыть те «структуры мира, которые не видны на уровне непосредственного опыта», вывести повседневные сюжеты в более высокие, нуминозные сферы, достичь универсального [Eliade 1959].

«Цепь страданий»

Как показано в предыдущих главах, тема страданий очень занимала русских писателей-рабочих. Их произведения изобилуют лексикой, обозначающей душевные терзания: «грусть», «печаль», «скорбь», «горе», «мука», «мучение», «страдание», «тоска». Построить нарратив страдания из жизненного материала социальных низов Российской империи не составляло труда. Когда рабочие описывали нищету, голод, изнурительный труд, физические травмы, жестокое обращение, насилие, преждевременную смерть, они брали факты из собственной жизни. В профсоюзной газете пекарей один автор так охарактеризовал жизнь трудящегося человека: «цепь страданий, река пота, море слез» [Додаев 1914: 2]. Однако, будучи положен на бумагу, рассказ о страданиях становился частью возвышенного и значительного нарратива «громогласного свидетельства». Как в приведенном примере, рабочие часто прибегали к гиперболе и пафосу. Благодаря этому их произведения приобретали образность и глубину. Повествуя о жизни бедных и униженных, писатели из низших сословий часто обращались к символам, ибо символ по определению обобщает частное, указывает на более глубокие смысловые структуры мира, на скрытую правду. События жизни, таким образом, обращались в священнодействие, отсылали к сакральному, становясь внешними знаками более глубокой реальности. А любой символ, особенно сакральный, допускает множество интерпретаций, не всегда однозначных.

Истории и образы страданий в произведениях рабочих писателей соотносятся с христианским постулатом о том, что страдания – неизбежный удел грешного человека. Рабочие постоянно изображали свою жизнь как «тяжкий крестный путь страданий», как «тернистый путь», и каждый обязан нести «свой крест тяжелый без жалобы» и «чашу горькую страданий до конца» испить[399]. В то же время рабочие писатели не готовы были согласиться с традиционным представлением о том, что они должны терпеть страдания, потому что такова обязательная расплата «за грехи отцов». Они считали это «обманом»[400]. Вместо этого рабочие писатели, как мы видели, склонялись к тому, чтобы расценивать страдание как нравственную аномалию, но в то же время видеть в нем залог искупления и освобождения, подобно страданиям Христа, аллюзии на которого часто встречаются в их текстах. Тем, кто считает, что в русской культуре преобладают глубоко укоренившаяся потребность в самоуничижении и пассивное смирение перед страданием, что пресловутое «долготерпение» является сутью «многострадальной» русской души, можно возразить, что в русской культуре издавна подпитывался совершенно иной нарратив о страдании как о способе обретения силы для его преодоления и для избавления страдальца. Православие, которое глубоко отразилось в культурной аргументации произведений Достоевского и других писателей, обосновывало неизбежность и святость страдания с помощью теологических аргументов. Но существовал аргумент, который апеллировал не просто к обреченности греховного земного мира на страдания, а к кенозису Христа, принявшему крестное страдание[401], и подражание Христу понималось как путь одухотворения и роста, который приводит не только к нравственному совершенствованию, но и к спасению.

Проповедь и поучение

Образы и нарративы страдания часто служили, как мы видели, формой моральной критики. Нравственное значение страдания обычно рассматривалось через призму религиозных учений и духовных ценностей. Преклонение перед Толстым как критиком духовного и нравственного состояния современного общества было еще одним проявлением этого обличительного духа. Толстой был отлучен от церкви в 1901 году, но имел огромный авторитет благодаря произведениям на моральные темы и пережитым гонениям. Его смерть в 1910 году, после ухода из дома, паломничества, разрыва с привычной жизнью, еще более упрочила его роль учителя жизни. «Книги твои нам Евангелием стали, – обращался к недавно умершему писателю поэт-рабочий в газете союза металлистов Санкт-Петербурга. – Спасибо за каждое слово святое»[402]. Профсоюз официантов прислал вдове Толстого телеграмму, в которой выражал «великую скорбь» в связи «с утратой великого искателя истины, проповедника любви и равенства», который, будучи рожден «в богатстве и силе, возвысил свой голос в пользу слабых и бедных и стал тем велик»[403]. Многие писатели-рабочие писали о Толстом: «солнце закатилось»; «пророк труда и любви»; он умер, «но останется навеки жить его святое слово»; «Великан»; «Титан»; «великий гений»; «полубог»; у его скромной могилы собираются паломники, и даже деревья перед ней склоняются, отдавая дань уважения великому человеку[404]. Радикальная интеллигенция, включая Ленина[405], была обеспокоена и советовала рабочим относиться к идеям Толстого с осторожностью. Редакция профсоюзной газеты металлистов Санкт-Петербурга, например, рекомендовала воспринимать Толстого не как христианского учителя, а как великого художника и «неустанного искателя правды», как защитника униженных, противника неравенства и поборника свободной мысли[406]. Однако многих рабочих привлекали в Толстом именно поиски глубинной духовной правды – истины – и его учение о христианской любви.

Михаил Логинов, который стал писателем и журналистом после многих лет бродяжничества и случайных заработков, а в 41 год умер от туберкулеза, посвятил последние годы жизни пропаганде среди городских низов христианской морали с социально-критическим уклоном. Он утверждал, что истина, которой учил Христос, скрыта за ритуалами: «ее утеряли среди человеческих измышлений и обрядов», а Евангелие «еще до сих пор скрыто от людей за тяжелыми серебряными и золотыми досками и застежками». Смысл послания Христа – наряду с посланиями Будды и Мохаммеда, добавлял Логинов, – заключается в человеколюбии: «только оно спасет мир от его бессмысленной и жестокой жизни»[407]. Логинов с сочувствием писал о распространившемся среди московской бедноты движении «братцев» во главе с Иваном Колосковым и в том же духе призывал рабочий и неимущий люд пробудиться от темной жизни, в которой «грубая брань, драки и побоища», к «свету и правде Божией». Обращаясь к богатым, он обвинял их в том, что они приносят «жертву мамоне», и цитировал Писание: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь»[408]. Вслед за Толстым Логинов не уставал повторять, что дух Божий присутствует в каждом человеке: если жить с ним в согласии, то «вы будете опять свободны, какими созданы быть»[409].

Двойственное отношение к православной церкви в этих свидетельствах моральной веры очевидно. Писатели из низших сословий часто и открыто выражали согласие с теми, кто критиковал церковь за увлечение религиозной формой в ущерб чувству и мысли и в особенности за пренебрежение подлинной христианской моралью. Об этом же говорили и религиозные «сектанты», число которых стремительно росло после 1905 года. Рабочие писатели обычно разделяли их критическое отношение к церковному богопочитанию. Сергей Ганьшин писал: «Мой бог не в золото одет, / не бриллиантами украшен / на стенах церквей и башен. / Мой Бог – любовь свет!» [Ганьшин 1910: 5]. Михаил Логинов вторил ему: свечи нужно зажигать «не для освещения холодных и мрачных стен храма», а на «алтаре справедливости» во имя «народа»[410]. Часто писали, что, если бы Христос снова явился в мир и увидел нынешнее ничтожное состояние христианства, ему стало бы стыдно за людей, и он бы опечалился. Его раны закровоточили бы, когда б он увидел богатые соборы, самодовольно возвышающиеся рядом с тюрьмами, в которых страдают за истину люди, закованные в цепи[411].

Моральный гнев, вызванный этическим равнодушием и лицемерием церкви, кого-то приводил, как мы видели, к сектантству или протестантству. Но многие ступали на более своеобразный, даже индивидуальный путь. Например, газета союза приказчиков Екатеринодара опубликовал рассказ, где говорилось о молодом рабочем, который придумал собственное религиозное учение со своим ритуалом. Толкуя Евангелие «своеобразно», он вообразил, что обувной магазин, где он работает, это монастырь, в котором он будет вести благочестивую жизнь смирения, честного труда, справедливого отношения к людям [А-ч 1911: 6–7]. Некоторые порывали не только с церковью и религией вообще, но не с теми нравственными принципами, исходя из которых церковь осуждалась за лицемерие; они отказывались молиться тому, «кто стон не слышит бедняка… / Кто крик не слышит угнетенных. / Кто чужд и горю, и слезам. / Я не могу молиться больше / тому, кто близок богачу. / Теперь не верю! Не хочу!»[412]

Как и в этом случае, многие рабочие писатели выводили свою этическую критику из религиозных учений независимо от того, продолжали они «верить» или нет. В 1920 году автор заметки для профсоюзной газеты металлистов Санкт-Петербурга иронически перефразировал известное выражение Иисуса из Евангелия: «Легче верблюду пройти в игольное ушко, нежели рабочему попасть в хороший театр» [Одинокий 1910: 11–12]. Конечно, обличение нравственного зла неравенства и обоснование необходимости улучшений носили более глубокий характер. Нечаев в стихотворении «Христос» подчеркивал, что Христос провел жизнь в бедности и трудах, его речи были простыми и честными, он говорил правду власть имущим, он принес себя в жертву во имя любви [Нечаев 1914: 124–125]. Шкулев воображал себя распятым Христом, который испытывает радость обновления, заслышав «песню великой любви», но и страдает от невыносимой боли за людей: «сердце от боли сжимается, / видя, как всюду народ задыхается / в злобе, в борьбе и в крови» [Шкулев 1912: 3–4]. Для других, как для Ганьшина, пасхальное празднование воскрешения Христа было временем, когда люди поют, «чтоб рассеялась мгла», а звон колоколов возвещает миру о «свободе, братстве, равенстве» [Ганьшин 1913d: 5].

Размышляя о собственных трудностях, писатели-рабочие часто обращались к религиозным этическим учениям. С. Обрадович, оказавшись в окопах Первой мировой войны, в передышках между боями вел дневник на клочках бумаги, проклинал войну: «Да будет она проклята! Она делает людей наглыми и черствыми. Она заставляет их забывать заповеди любви и милосердия»[413]. Когда Николай Ляшко в 1914 году в очередной раз оказался в тюрьме за участие в марксистском подполье, он завел тетрадь вдохновляющих цитат. Большая часть была заимствована из Библии и имела знакомую социально-критическую направленность: «Земля да не будет продана в вечности; это она принадлежит мне, а вы мои пришельцы» (Левит 25: 3); «Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, пока не остается ни одного места, чтобы вы могли только одни жить на земле» (Исайя 5: f8); «Кто не трудится, не должен есть» (2 Фес. 3: 10). Ляшко также вспомнил старую английскую присказку, возникшую во время крестьянского восстания 1381 года: «Когда Адам пахал и Ева пряла, где тогда был дворянин?»[414]. Напротив, «честный труд» приравнивался к «святому» делу [Савин 1909]. Кроме того, пролетарские писатели часто писали о том, что нужно искать правду и стоять за правду, которая есть вечная ценность: «Это вечная, святая / правда, мученица, брат» [Савин 1906с]. А рядом с «правдой», словно в новом «храме», мечтал Сергей Ганьшин, встанут «мир, любовь и красота» [Ганьшин 1917b][415].

Писатели из народа, связанные с журналами более «народного» направления, были особенно склонны к тому, чтобы основывать свои моральные суждения на истинах Священного Писания и на религиозной традиции. Подражая Достоевскому, народный журнал «Думы народные» пророчествовал, что русскому народу суждено «сказать миру слово, которое спасет человечество». Это слово – «миролюбивое чувство», которое предписывает «чтить как проявление Бога в человеке», особая восприимчивость, которая, полагали, у русского человека глубже и острее, чем у других народов[416]. В рассказе, напечатанном во время войны в газете Суриковского кружка «Друг народа», проводилась похожая мысль, с опорой на образ «святого дурака» русской народной религии. Хотя «юродивые Христа ради», из которых иные были признаны святыми, в Новое время встречались гораздо реже, однако их почитание сохранилось вплоть до XX века. По традиции юродивые бросали вызов общепринятым нормам поведения и не признавали никаких авторитетов, вели жизнь набожную и простую, при этом говорили загадками, осмеливались открыто насмехаться над сильными мира сего, расхаживали полуголыми или вовсе без одежды, чтобы напомнить верующим о главных христианских ценностях и об истинах, которые невидимы в повседневной суете и невыразимы обычным языком. В рассказе автора из народа речь шла об Алексее-дураке, как все называли его, который каждый день приходил в дом богатого московского купца, чтобы наколоть и натаскать дров, подмести двор, помочь по хозяйству. Работал он много, но никогда не просил платы. Когда люди давали ему деньги, он все относил тетке, у которой жил и которая заботилась о нем. Однажды он нашел на улице три рубля и, как настоящий «дурак», спрашивал у прохожих, кто их потерял, пока не нашелся владелец. Когда купец дал ему денег и велел что-нибудь купить, он обиделся: «Как же это – купить? Стыдно это будет». Он работал только из любви, всем и всегда улыбался «детской, чистой улыбкой», несчастных жалел до слез. В его присутствии люди менялись. Купца, на которого работал Алексей, растревожило его поведение, «что-то смутное, непонятное проснулось в душе», и он задумался о своей жизни, в которой нет ничего, кроме денег и обмана. Рассказчик, искавший истину в книгах и городской жизни, пришел к выводу, что в книгах и в размышлениях образованных людей нет ничего, люди «холодные, недоверчивые, недовольные». Только в поведении Алексея-дурака открылась ему подлинная мудрость: «его трудолюбие и его природная честность, высшая честность и высшая стыдливость». Только в Алексее нашел он «чистую, благородную душу», который так искал [Кашкарев 1915].

Спасение

Еще до того, как революция вызвала всплеск милленаристских настроений, светские концепции свободы и преобразования мира переплетались с мифологическими и даже мистическими мечтами о спасении. Хотя некоторые люди возлагали надежды только «на царство небесное, после смерти» [А-ч 1911; Богданов 1911], большинство все же рассчитывало на избавление от страданий при жизни, на земле. Очень часто эти мирские мечты конструировались из материала сакрального и возвышенного. Сознательный рабочий многим виделся человеком, которого заботит не только участь людей, но и желание «посмотреть на звезды» – как, например, персонажа романа Алексея Бибика о жизни рабочего класса «К широкой дороге» (1912) [Бибик 1914:40][417].

Нарратив о страданиях как составляющей христианского пути подразумевает надежду на спасение. Даже такой большевик, как металлист А. Маширов (Самобытник), склонялся к тому, чтобы рассматривать заводский ад как место послушания и «молитвы», а себя – облаченным в «вериги» [Самобытник 1912с; Самобытник 1916а]. Часто, как мы уже отмечали, рабочие описывали страдания простых людей, и особенно свои собственные, как «крестный путь» сквозь череду «мучительных дней» [Нечаев 1965f; Богданов 1911; Деев-Хомяковский 1915с: 1–2][418]. Смерть рабочего, часто преждевременная, также служила постоянной темой произведений. Самый предельный и в потенциале сакральный момент человеческой жизни – смерть – обычно описывался в терминах трансцендентного. Смерть как финал жизни, полной страданий, также сопоставлялась со страстями Христа. Михаил Герасимов придал этой символической ассоциации буквальный характер, описывая гибель рабочего в результате несчастного случая в литейном цеху:

Внезапный крик. Один распятый

Лежал на золотом листе,

Змеистым пламенем объятый,

Горел на огненном кресте.

Он умер при машинном звоне,

Кипел чугун, сверкала сталь.

Лишь, скованный на дымном троне,

Кровавый ангел рвался в даль.

[Герасимов 1917с: 3]

Иногда вера в трансцендентное коренилась в религиозной вере как таковой: «Тогда в душе сомнений нет, / спокойным сердцем веришь в Бога» [Захаров 1911: 7]. Но как правило, за религиозным с виду нарративом стояли вполне мирские упования. Как уже говорилось, «оптимизм» и вообще «жизнеутверждающее» самоощущение объявлялись неотъемлемыми свойствами пролетарской психологии, особенно после 1905 года. В стихах и рассказах часто упоминались сила духа рабочих, ощущение молодости, вера в то, что все препятствия будут преодолены. Как утверждал один рабочий автор, повторяя слова персонажа из рассказа В. Короленко, «человек создан для счастья, как птица для полета» [Квадрат 1913b: 5][419]. Эта вера часто облекалась, пусть метафорически, в религиозную лексику. Доносившийся издалека звон церковного колокола превращался в «звуки светло-божественных муз», а «печальный символ слез и горя» пробуждал дух для новых битв за лучшее будущее [Царев 1939b; Ганьшин 1917с]. Для метафорической передачи подобного содержания использовались традиционные образы преображения физического мира, которое неизбежно происходит по законам природы: приближение зари, восход солнца, наступление весны, весенний дождь и весеннее обновление земли; иногда встречались образы более оригинальные: порыв ветра или водный поток, пробивающийся сквозь гранит[420].

Встречались и отсылки к искуплению через апокалипсис, хотя несравнимо реже, чем после революции 1917 года. Рабочие писатели воображали апокалиптические времена с помощью знакомых метафор: буря, гром, катаклизм, после чего начнутся «новое небо» и «новая земля». Многие писали о грядущем «золотом мгновенье», о том, что верят в приближение эпохи, когда добро одержит победу и народы восстанут из «недр тоски и прозябания» навстречу «истине святой» грядущего нового мира, без страданий и эксплуатации [Володинский 1915][421]. Приговоренный к ссылке профсоюзный деятель провозгласил свой символ веры, находясь на далеком Севере: «Я верю в грядущее вечное счастье, / в поэзию жизни, в добро и любовь. / Я верю, что после грозы и ненастья / горячее солнце появится вновь»[422]. Как и в большинстве милленаристских концепций, с наступлением новой эры связывалось ожидание, что мертвые воссоединятся с живыми. В автобиографическом романе А. Бибика главный герой, рабочий-металлист Игнат Пастерняк, участвует в подпольном социалистическом кружке самообразования, который напоминает ему «первые дни христианства, подвижничество», а руководит кружком интеллигент, «похожий немного на Христа». Кружок собирается на кладбище, и Игнату кажется, что «дух давно умерших» прислушивается к разговорам живых [Бибик 1914: 41, 81–83]. Развивая этот образ, А. Гастев представлял, что мертвые на самом деле восстанут из могил, присоединятся к борьбе и даже возглавят революцию: «Мы идем! Нам нельзя не идти! Встали мрачные тени недавних разбитых бойцов; поднялись живые преданья былого – сраженные раной отцы. Мы за ними» [Дозоров 1914b].

Однако многим было трудно поддерживать в себе такой накал веры. Сомнения и даже отчаяние не отступали. Молодой рабочий-социалист, металлист В. Александровский, исследовал эти тяжелые чувства и мысли у постели умирающего товарища: смерть предстала перед ним не как символ несправедливого общественного устройства и не как избавление от страданий, сулящее покой и забвение, но как последняя точка безрадостного жизненного пути, за которым ждет только ужас: «темный, безличный испуг / прячется где-то, за тьмою» [Александровский 1913Б]. М. Герасимов признавался, что осмысленное страдание более недоступно ему: «В душе моей… нет уже больше тоски. <…> Ей больше уже не любить, не страдать. Она мертва и пуста»[423]. Часто подобные размышления перерастали в более явное экзистенциальное разочарование в смысле жизни как таковой. Например, пробуждение природы по весне воспринималось не как символ надежды, а напоминание о том, что «тоска… больно и горько» «на душе истомленной моей», или о том, что человек страдает «без причины» [Попов 1911Ь]. Многие рабочие писатели говорили о том, что надежды «на светлую жизнь» разбиты, чувство уныния и тоска становятся сильнее, крепнет убеждение, что все расчеты на счастье напрасны, и ощущение бессмысленности жизни углубляется [Квадрат 1913b: 5–6; Обрадович 1913b; Володинский 1915; Королев 1915: 5–6, 46][424]. Подобно многим своим сотоварищам, предавался мрачным размышлениям о жизни и С. Обрадович, рабочий-социалист, чьи стихи публиковались во многих рабочих журналах:

То думалось мне: что в сем мир суетном —

Пустой я и лишний предмет

Ничтожным считал я себя незаметным —

Под ношей страданий и бед

<…>

Любил всех, то мир ненавидел бездушный

Как счастье я смерть призывал —

То мучительном сомненьем во тьме равнодушной

Ответ на вопрос искал:

И где же светлая жизнь?

[Обрадович 1913а: 2]

Многие, вслед за Обрадовичем, столкнувшись с молчанием в ответ на вопрошание о смысле жизни, «призывали смерть».

Некоторые ожидали прихода спасителя. Стекольщик Егор Нечаев молился свободе: «всем сердцем чту тебя, свобода, / и перед сном, и после сна / молюсь тебе», – и продолжал: «Когда от слез ломило очи, / от скорби грудь изнемогла / под игом векового зла, / и ты ко мне во мраке ночи / моим спасителем пришла» (слово «свобода» в устойчивой культурной традиции ассоциируется с Вечной женственностью). Свобода явилась как спасительница: «Полна горячего участья, / смахнув слезу с моих очей, / как друг из преданных друзей, / ты обещала жизнь и счастье / мне на заре грядущих дней», она «коснулась язвы тела / своей целительной рукой», «вливает страждущему люду / в сердца живительный елей»[425]. Представления других авторов о спасителе носили характер более традиционный, а потому более апокалиптический и радикальный. Ф. Шкулев, например, писал о втором пришествии Христа, который принесет весть об избавлении от страданий через революцию. Обнаружив, что люди страдают («ряды суровых, мрачных лиц»), что звон цепей доносится из «угрюмых тюрем», которые соседствуют с золотыми куполами богатых церквей, Христос, из ран которого сочится кровь, утешит человека, склонившегося в жалобе и молитве: «Не плачь, / придет пора, и горделивый, / как среди моря волн бурливых, / в крови задохнется палач!» [Шкулев 191 lb: 14][426]. Однако многих рабочих писателей преследовала тревога, что никакой спаситель так никогда и не явится. Е. Нечаев, особенно в сборнике с печальным названием «Вечерние песни», постоянно задается вопросом: «А что ж теперь? Не лучше тоже… / Всё тот же мрак и рабский гнет… / Когда ж вздохнет, великий боже, / Тобой искупленный народ?!» Он пишет о людях (возможно, имея в виду и себя), чьи «мольбы пропали без ответа, / надежды сгибли без следа», и «надежды луч и пламень веры в бога / в больной груди угашены давно»[427].

Некоторым рабочим писателям казалось, что они сами обладают таинственной спасительной силой. Русской культуре свойственно представление о том, что писатель наделен особой миссией и властью. И у писателей из простого народа, которые пришли в литературу, даже не получив законченного образования, имелось тем больше оснований уверовать в свой «Божий дар»[428]. Многие авторы из рабоче-крестьянской среды признавались, что писать их побуждает «неведомая сила» [Горький 1953: 105–108]. Е. Нечаев, например, в стихотворении «Моя песня» писал, что его ум «жжет» «отрадный огонь», который манит в «даль безвестную», а его песня

в часы труда и в кратком сне,

сквозь шум машин и говор люда

она всегда, бог весть откуда,

как лучший друг являлась мне:

то в нежном шепоте волны,

то в возрождении весны.

[Нечаев 1914: 79–80; У истоков 1965: 91]

Для некоторых авторов написанные ими стихи и рассказы приобретали статус сакрального объекта[429]. Представления о сакральной ценности литературы и о таинственной силе, побуждающей писать, часто наводили рабочих писателей на мысль, что роль спасителей человечества уготована им самим. Наряду с теми, кто мыслил себя ласковым утешителем, который своими «простыми молитвами» несет «скорбным людям» умиротворение, катарсис и «тихую радость» [Королев 1915: 5–6], существовали и такие, кто, подобно Александровскому, видел себя евангельским Христом, который несет людям не «мир, но меч»:

Я буду там, где гнутся спины,

Где труд поручен, осквернен

Где раздается скорбный стон

И слышен шум и рев машины.

Я буду там, где гибнут дети

В объятиях грубого труда,

Где непосильная чужда

Свои разбрасывает сети.

Я в грудь волью новые им дам

И вдаль стихийное стремление.

Все во мне, и я во всем

Если смел ты, – то вдвоем

Мы проникли в Тайны Мира

И оттуда все возьмем… пойдем.

[Александровский 1913с: 11]

Спасение часто являлось крылатым. Нет сомнений, что полет – мощный символ, в котором воплощается мечта о преодолении границ, о свободе, о мистическом прорыве за рамки повседневного опыта. Корни этой мечты, как уже говорилось, уходят в христианскую традицию и более древние мифологические культы, а также в человеческое подсознание. «Магический полет», как его называет М. Элиаде, возможно, один из самых универсальных религиозных тропов, в котором ограничения повседневного материального мира и даже времени и пространства могут быть преодолены и преобразованы. «Магический полет» присутствует в фольклоре и мифологии различных культур – и как буквальное проявление шаманских способностей отдельных людей, и как метафора воспарения духа и состояния экстаза; магический полет может означать освобождение от власти беспощадных сил, соединительное звено между профанным и сакральным, мистические откровения и способности, а также выход за физические пределы человеческого существования [Элиаде 1996: 110–124]. Несмотря на развитие теории и практики полета, базовое значение этой метафоры оставалось неизменным. У Ницше могущественный сверхчеловек был «врагом духа тяжести», и он «научит однажды людей летать» [Ницше 1899]. Горький также мифологизировал полет за его трансцендентный и освободительный потенциал, о чем свидетельствуют «Песня о соколе» (1895) и «Песня о буревестнике» (1901).

В полете рабочие писатели усматривали различные смыслы. Мария Чернышева восклицала:

Дайте мне крылья,

Легкие, быстрые крылья!

К солнцу всесильному, яркому я б улетела

…к свободе, к простору.

<…>

Сброшу я цепи, рабские цепи позора,

Что мое тело так плотно собою сковали.

<…>

Дайте мне крылья! Быстрые, легкие крылья!

<…>

Я захлебнулась бы счастьем в свободе полета!..

[Чернышева 1910с]

Если М. Чернышева молит о крыльях и традиционно приписывает им способность оторвать ее от земли, дать свободу, то более политизированные поэты-рабочие с такой же силой верили, что крылья обретает тот, кто включается в классовую борьбу. В романе А. Бибика рабочий, впервые пережив во время забастовки чувства благоговения и освобождения, заявляет, что у него за спиной «выросли крылья» [Бибик 1914: 71]. А. Гастев, руководитель союза металлистов Санкт-Петербурга, в стихотворении в прозе, напечатанном в 1913 году в профсоюзной газете, предлагает более коллективистскую трактовку темы крыльев:

Нас ничто не страшит: мы пути по пустыням, по дебрям проложим!..

Встретятся горы…

До вздохов последних, до самых отчаянных рисков к

вершинам пойдем. Мы возьмем их!..

До вершин доберемся, возьмем их!

Но выше еще, еще выше! В победном угаре мы с самых высоких утесов,

мы с самых предательских скал ринемся в самые дальние выси!

Крыльев нет?

Они будут! Родятся… во взрыве горячих желаний.

[Дозоров 1914b: 3–4]

Неоднократно писатели-рабочие символически воображали себя спасителями человечества, которые в магическом полете возвращаются на землю. Е. Нечаев в «Песне невольника» мечтал быть орлом или солнцем, чтобы нести счастье и свободу миру [Нечаев 1914: 151; У истоков 1965: 98–99]. С. Ганьшин описывал себя такими словами: «орел из поднебесья, / сын степей… / Оттого мой голос мощный, / как набат», который звучит «в борьбе святой, великой»[430]. А. Маширов сравнивал передовых рабочих и себя в их числе с «гордыми птицами» на «черном небосклоне», со вспышками летней зарницы или метеором – это люди, которые промчались в полете, принесли искупительную жертву, но осветили путь другим: «метеором / в глухую бездну упадем»[431][Самобытник 1913е; Самобытник 1913d][432].

Метафорический, крылатый полет человека неизбежно придавал идеям, с которыми он соотносился, будь то избавление, свобода или борьба, мифологизированный характер. Выбирая этот образ, рабочие писатели стирали грань, отделяющую светское понимание борьбы за гражданские и социальные свободы от мистического и трансцендентного видения освобождения. Это следует понимать не как смешение стилей, но как отражение настроений и установок, которые при всей своей неопределенности и неоднозначности тем не менее тяготели к образам, выходившим за пределы повседневного и профанного. Даже Иван Кубиков, печатник, литературный критик и меньшевик, который обычно отличался здравомыслием, в свой публикации, сделанной в газете союза печатников «Печатное дело» в 1912 году[433], счел притягательной фантазию Глеба Успенского, рожденную очевидным психическим заболеванием, которым тот страдал последние годы жизни. Глебу Успенскому чудится, что он может летать, и зрелище того, как он парит над миром, пробудит в угнетателях угрызения совести, в угнетенных – жажду борьбы и приблизит наступления Царства Божьего на земле.

Культ чувства

В центре многих произведений, окрашенных религиозностью, находились эмоции, то есть опять-таки внутренний мир личности. Когда марксист В. Александровский накануне Рождества признавался, что чувствует приближение Бога – «как близко к рожденному Богу», – он имел в виду не состояние воцерковленного христианина, а таинственный духовный восторг – «чутко в душу ко мне постучится, / и не знаю, как это случится», – вызванный сверкающим серебристым снегом, зимними звездами, когда «вся природа дрожит» [Александровский 1913j]. В метафорическом храме правды и любви, который воображал Сергей Ганьшин, алтарь освещался «огоньком чувства» – в данном случае имелись в виду чувства обиды и оскорбления, которые испытывал народ [Ганьшин 1917b]. Не будет преувеличением сказать, что в творчестве рабочих писателей царил культ чувства. Это было частью того значения, которое имела их обеспокоенность страданием и пробуждением личности, особенно личности в модерном мире. Завороженные этими чувствами, порожденными страданием и мечтаниями, которые, по их мнению, имели универсальное значение, они рассматривали сильное чувство как добродетель, а голос чувства – как неоспоримую меру истины. Считалось также, что чувство – признак классовой принадлежности и повод для классовой гордости: сами материальные условия жизни побуждают рабочих воспринимать мир более интенсивно, и своим способом чувствовать они отличаются от прочих людей. А чувства почитались основным критерием в поисках истины [Калинин 1912: 96–97, 106].

Этот неоромантический (и в некоторых случаях увриеристский[434]) культ чувства, естественно, вбирал в себя и сакральное, ибо оно имеет ту же природу. Луначарский и другие марксисты-богостроители полагали, что сила религии заключается в том, что она удовлетворяет глубинные эмоциональные потребности человека: в возвышающем переживании и в этической определенности, которая позволяет думать, что добро познаваемо, зло будет наказано, а смерть – главный страх человека – не всесильна. Рабочие писатели использовали язык сакрального во многом по той же причине: он носитель эмоциональных, моральных и экзистенциальных смыслов. Неоднократно отмечалось, что чувство играет ведущую роль в конституировании сакрального. По мнению Рудольфа Отто, чья книга «Священное» («Das Heilige»), изданная в 1917 году, была в свое время самым популярным трудом по религии, сакральное – производное от эмоционального опыта, страха и трепета перед mysterium tremendum – «непостижимой тайной». Другие историки религии аналогичным образом подчеркивали важную роль эмоций в формировании сакрального. Признано, что религия использует символы, чтобы вызывать переживания, связанные с трансцендентным измерением жизни, – улавливать смысл в хаосе существования, именовать добро, предвосхищать его победу, придавать форму сильным чувствам, трепету перед тайной, переживанию возвышенного. Эмоциональная подоплека при этом является необходимым условием: без игры чувств, без страстей, ностальгии и воображения нет сакрального, а значит, нет и религии [Geertz 1973b: 89-103; Eliade 1959; Элиаде 1996: 79, 105].

С этой точки зрения произведения русских рабочих писателей до 1917 года были глубоко религиозными, даже если в них не использовались религиозные символы, образы и метафоры в явном виде. Можно предположить, что жизнь и творчество типичного писателя из простого народа похожи на жизнь и деятельность шамана. Если обратиться к автобиографиям рабочих писателей, то в их рассказах о детстве и юности обнаружится большое число совпадений, по крайней мере метафорических, с архетипом шамана: чужак, растущий вне социума, он «ищет одиночества, становится мечтателем, любит бродить по лесам и безлюдным местам, имеет видения, поет во сне». Будущий шаман чувствует, что призван к иной жизни. Он бывает «певцом, поэтом, музыкантом, ясновидящим, жрецом», наделен огромной «энергией и самообладанием», становится пророком и провидцем для окружающих. Его главная цель – «видеть», всматриваться в мир и прозревать истину, которой не видят другие. И конечно, многие верят, что шаман способен летать [Элиаде 1996:82,86–97].

Следует признать, что в использовании религиозного языка писателями-рабочими иногда могла проявляться собственно религиозная вера. Однако гораздо чаще это был сложный способ говорить универсальным языком о священном моральном праве и особенно придавать форму воображаемому, описывать возвышенное и жуткое, называть мифологическое и таинственное: «видения», «полеты» и, возможно, спасение. Подобная практика носила одновременно интерпретационный и душеспасительный характер. Когда рабочий писатель рассматривал, пусть метафорически, жестокую и часто бессмысленную реальность своей жизни как религиозное путешествие, она становилась если не доброй и разумной, то хотя бы эмоционально понятной и переносимой. Страдания облагораживались и придавали мученику нравственное достоинство, мучитель подлежал проклятию, а мучения давали надежду на спасение. Конечно, случались минуты сомнений и отчаяния, когда вместо ответа на вопрос о смысле жизни слышалось «нет ответа», а за картинами апокалипсиса, бури, кровопролития и смерти не удавалось разглядеть грядущее воскрешение и спасение. Закрадывалось подозрение: а вдруг страдания, и то в лучшем случае, имеют ценность разве что как возвышающий опыт? Но для большинства рабочих писателей нарративы и образы сакрального обычно имели позитивный смысл и несли надежду на то, что наступит золотой век, когда «правда и красота» займут свое место на алтаре. Для многих наступление такого века ознаменовала Октябрьская революция. Или, по крайней мере, должна была ознаменовать.

Глава 7

Сакральное мировоззрение и революция

Мы хотим отбросить все, что считается сверхъестественным и сверхчеловеческим.

Ф. Энгельс, 1844

Тут какая-то смесь христианского подвижничества с толстовством, с достоевщиной <…> Эти чуждые пролетариату мотивы ярко выступают в своем противоречии с другими настроениями поэта.

П. И. Лебедев-Полянский, 1919

В ходе выполнения ленинского плана монументальной пропаганды, который предусматривал установку в советских городах памятников, барельефов и памятных досок, в сентябре 1918 года Моссовет в журнале «Творчество» познакомил своих читателей с проектом «Памятника Мировому страданию», который предложил Иван Шадр[435], «художник, вышедший из недр трудящихся классов». По своей функции и символизму памятник представлял храм, в котором посетитель мог повторить духовное путешествие человечества, «идущего сквозь муки и горе, в неустанной борьбе, к освобождению от всех цепей, к пирамиде света, совершенства и счастья». Памятник представлял громадный каменный двор, окруженный гигантскими плитами. Во двор ведут высокие гранитные ворота Вечности с высеченными библейскими изречениями, их охраняют четыре колосса – аллегории Рождения, Мужества, Мудрости, Вечности. Войдя в большой двор, посетитель оказывается перед бассейном воды – «Озером Слез», как назвал его Шадр. Перед бассейном возвышается мраморная статуя Милосердия с надписью из Книги Иова (14:1–2): «Человек, рожденный женою, кратковременен и пресыщен печалями, как цветок, он выходит и опадает, убегает, как тень, и не останавливается». На земле распростерто тело мертвого прекрасного юноши, на лице – выражение «одиночества во вселенной, муки его трагического существования». У ног его сидит мать, «злобно смотрящая в лицо смерти». Тут же другие ее дети: ребенок, который строит из песка, юноша – будущий философ. Рядом с ним статуя молодой девушки, застывшая в крике, символизирующем протест против смерти, – «крикнувшая в пространство».

С противоположной стороны двор замыкает колоссальная пирамида, знаменующая «человеческую Голгофу с бесчисленными ступенями страданий». В стене пирамиды заложен древний каменный крест, «символ страданий и искупления». У подножия креста – благочестивая и страдающая фигура Иова, высеченная из гранита. Переступив ворота Вечности, пройдя по саду Страданий вдоль Озера Слез, посетитель входит в пирамиду и спускается вниз, на дно могилы: «…затаив дыхание, открывает он последние двери и, объятый необычайным светом, останавливается. Перед ним часовня Воскресения». Ее стены покрыты красочной мозаикой, от каменного пола отражается солнечный свет, льющийся из «верхних окон-прожекторов». Над головой в золотом куполе находится мозаичная фреска «Хвала Вечности», а на стенах «огненными буквами» начертано: «Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела» (Исайя 26: 19). Посетитель покидает монумент с душой «умиротворенной, с приобщившейся к Вечности и открытой добру, словно сделавшейся зрячей и мудрой»[436].

Проникнутый сакральным видением проект Шадра, опубликованный и одобренный в журнале нового государства, не противоречил зарождающейся революционной культуре. Конечно, литературовед-марксист В. М. Фриче, представивший проект советским читателям, уверял их, что Шадр признает необходимость переработки этого «христианского варианта», задуманного в 1915–1916 годах, в социалистическое произведение. Однако каких-либо принципиальных изменений при этом не предполагалось. «Социалистический вариант», даже по мнению В. Фриче, все равно вел бы посетителя «сквозь муки и горе, в неустанной борьбе к освобождению от всех цепей, к пирамиде света, совершенства и счастья». Сам Шадр также «верил», что «и ныне возможно новое большое искусство, подобное религиозному искусству прошлого»[437]. Чтобы стать объектом социалистического искусства, этот монумент нуждался только в очистке от чересчур буквальной религиозности, сохраняя при этом чувство и метафоричность, которые оставались по сути религиозными.

Религия и революция

Советская власть и правящая Коммунистическая партия находились в амбивалентных отношениях с религией и сакральным. С одной стороны, большевики объявили настоящий крестовый поход против церкви и религиозной веры, что подробно описано. Антирелигиозная кампания была важной составляющей программы «модернизации» России, нацеленной, по официальной формулировке, на создание условий для замены предрассудков, мистики и «фиктивного знания» (выражение Троцкого), внедряемого религией, светским и рациональным мировоззрением. Поначалу антирелигиозная кампания была направлена по преимуществу против церкви как института и против духовенства как социальной группы. Почти сразу после прихода к власти большевики отделили православную церковь, тесно связанную с монархическим режимом, от государства, объявили религию «личным делом» каждого и предоставили равную и полную свободу вероисповедания представителям других конфессий. На практике государство прекратило оказывать церкви финансовую поддержку, конфисковало огромное количество церковного имущества, не используемого непосредственно в богослужении, лишило священников большинства гражданских прав, взяло под свой контроль тысячи церковно-приходских школ, исключило Закон Божий из учебной программы государственных школ. Во время Гражданской войны патриарх Тихон выступал с осуждением в адрес большевиков (летом 1918 года он предал их анафеме), многие церковные иерархи поддерживали Белое движение; большевики же часто арестовывали, а порой и казнили священников и монахов, конфисковывали и уничтожали предметы культа, закрывали церкви и монастыри. Гонения на церковь и духовенство осуществлялись не всегда по распоряжению центральной власти– очень часто инициатива исходила от местных активистов, иногда эти гонения официально именовались «перегибами» и «злоупотреблениями», но в целом одобрялись: антирелигиозные активисты устраивали провокации во время богослужений, насильственно захватывали или уничтожали церковное имущество, избивали, истязали, убивали священников. Одержав победу в Гражданской войне, большевистская власть стала решительнее выступать против церкви. В 1922 году правительство объявило о конфискации всех церковных ценностей, об аресте патриарха и о поддержке просоветского движения «обновленцев» в церкви.

Хотя церковь подвергалась постоянным нападкам, но веру, как ни странно, поначалу большевики оставили в покое. Возможно, причина подобной снисходительности заключалась в убеждении, что религия быстро сдаст свои позиции по мере того, как светское образование разоблачит ее ошибки и приучит население к рациональному и научному мышлению, а церковь утратит функцию легитимизации государственной власти. Не менее важно и то, что новая власть была не настолько уверена в собственном авторитете, особенно среди крестьянского населения, составлявшего в России большинство, чтобы явно покушаться на глубокие религиозные чувства, и опасалась спровоцировать открытое сопротивление. В результате в первые послереволюционные годы велась довольно умеренная антирелигиозная пропаганда. Ограничились исключением из учебных программ Закона Божьего, эпизодическим чтением лекций и изданием брошюр на антирелигиозные темы, публичным вскрытием нескольких рак с мощами почитаемых святых (чтобы продемонстрировать истлевший прах тем, кто верил в нетленность останков). Однако вскоре после победного завершения Гражданской войны антирелигиозная кампания приняла новый оборот.

С конца 1922 года именно вера стала главной мишенью в борьбе с религией. Это изменение соответствовало общей логике НЭПа, когда советские вожди более реалистично оценили экономические, структурные и культурные трудности, стоявшие перед ними на пути преобразования России, и перешли к медленному курсу развития, связанному с построением институций и перевоспитанием населения. Как следствие, физическое разрушение церковных сооружений, обусловленное, судя по всему, материалистическим и утопическим представлением, будто уничтожение материальной основы повлечет за собой разложение идеологической надстройки, что на практике часто приводило к обратному эффекту – появлению у церкви новых приверженцев, сменилось войной идей, риторик и ритуалов. Патриарх и другие священнослужители были освобождены из тюрем, физические репрессии уменьшились. В то же время на людей обрушился шквал атеистической пропаганды, в которой использовались газеты, журналы, брошюры, книги, плакаты, лекции, диспуты, кружки, заводские собрания, театральные представления, фильмы, шествия, празднества. Важную роль в этой кампании играли всероссийские организации безбожников. При смещении направления главного удара с культовых объектов на веру как таковую под прицел попадали, наряду с православной церковью, также другие конфессии и «сектанты». Активисты на местах, пусть и не официально, но одобряемые властью, часто выходили за рамки предписаний и оскорбляли верующих, крушили церкви, нападали на священников, а порой и убивали их[438].

В этой революционной обстановке религиозный дух и религия крепли отчасти как парадоксальный эффект государственной антирелигиозной кампания, отчасти вследствие изначального пренебрежения к вере и внутреннему миру верующих, отчасти благодаря провозглашенной веротерпимости к неправославным конфессиям, но еще и под непосредственным влиянием революционного энтузиазма, ожиданий и предчувствий, инспирированных революцией и большевистским радикализмом. Во многих районах нападки на церковь вызывали у населения сопротивление и солидарность с духовенством. Более того, лишение финансовой поддержки со стороны государства, секуляризация школ, запрет священникам брать плату за отправление треб стимулировали активность мирян, особенно в сельской местности, направленную на поддержку церковных зданий, священников и религиозного образования. Сельские сходы и даже сельские советы часто прилагали энергичные усилия, чтобы сохранять жизнеспособность местной церковной общины [Young 1997]. В то же время отмена статуса православия как государственной религии, означавшая равенство всех конфессий (сначала де-факто, а по Конституции 1918 года – де-юре), положила конец дискриминационным и ограничительным мерам, сдерживавшим распространение «сектантства», что способствовало его росту. Однако всплеск религиозности нельзя считать только следствием усилий большевиков по подрыву церкви.

Подъем веры и духовности являлся частью более глобального процесса религиозного возрождения, который начался в России до Первой мировой войны, а в результате Революции 1917 года и Гражданской войны активизировался, особенно среди низших классов. Разрушения, неопределенность, перспективы, энтузиазм и надежды тех лет побудили многих россиян обратиться к религии и другим формам сакрального мировоззрения и духовной культуры. Толстовцы В. Ф. Булгаков и П. А. Сергеенко, издававшие журнал «Истинная свобода», в 1920 году писали, что революция, которая повлекла «разрушение и уничтожение… всех связей жизни», стимулировала огромный рост религиозных и вообще духовных интересов в народе. «Ураганные события» последних лет, отмечали они, «оглушили человека и отняли у него живость внешних восприятий». В результате «ожил внутренний слух, раскрылись духовные очи и родилась живая потребность в разрешении вопроса о неуничтожимом, вечном смысле человеческого существования»[439]. Участник одного из литературных кружков, организованных Наркоматом просвещения для рабочих и крестьян, также писал о росте интереса к религии у многих людей, потому что «Революция выбила их из колеи, они потеряли оправдание своей жизни»[440]. Многие в России воспринимали революцию как апокалиптическое событие, вторжение сакрального измерения в линейное течение истории, разрыв темпоральности и конец времен, когда из невиданного хаоса рождаются новые, доселе неизвестные возможности обновления и спасения [Williams 1995; Halfin 2000]. Наконец, многих приводила к религии позитивная сила революции – перспектива возникновения нового духа и нового строя, моральный аспект, воодушевленность утопией. По тем или иным причинам люди были склонны воспринимать политику и культуру революции в сакральных терминах.

При всем различии причин и настроений в годы революции, Гражданской войны и начала социалистического строительства происходила очевидная активизация религиозных переживаний и практик. В России той поры, как и в других странах и в другие эпохи, из религиозных идей и традиций проистекало такое отношение к революции, которое могло выходить за рамки секулярной идеологии, открыто противостоять ей, синкретически смешиваться с ней или делать все это, вместе взятое. Безусловно, многим россиянам, особенно из низших слоев общества, было близко религиозное восприятие революционных потрясений 1917 года. Как отмечают некоторые историки революции, язык революции и социал-демократии привлекал простых россиян как раз потому, что сильно перекликался с христианскими идеалами и представлениями[441]. Мы видим, что многие представители низших слоев населения России считали революцию победой христианских ценностей. Например, солдаты, призывая в 1917 году прекратить войну, часто ссылались на заповеди: «Они нам не враги, а братья наши по кресту и заповедям божьим». Крестьяне, в свою очередь, утверждали, что земля должна принадлежать тем, кто на ней работает, ибо «земля принадлежит всемогущему Богу, как его создание». Многие россияне полагали, что революция «благословенна», совершается по воле Божьей и несет «Великую Радость», за которую нужно благодарить Бога[442]. Многие протестанты и евангелисты, хоть и сомневались в том, что спасение на земле возможно до второго пришествия Христа, с сочувствием относились к революционному порыву создать новое справедливое мироустройство и часто смешивали язык религии и язык революции: они говорили, например, о «воскрешении» России и о «революции духа» как о логичных следствиях революции[443]. Точно так же и некоторые представители образованных классов, особенно искавшие религиозную и духовную истину вне проторенных путей официальной церкви, приветствовали революцию за то, что она открывает новые, невиданные перспективы для духовного развития, поскольку человек, победивший темноту, сможет победить и себя. Журнал Русского теософского общества предрекал в 1917 году, что Россия покажет миру пример нового религиозного сознания и откроет чистую, девственную Весну творчества в глубинах народной души[444].

После 1917 года страна переживала, по наблюдению современников, всплеск внецерковной религиозности – «разливающиеся все шире и шире по России ручейки и реки свободно-религиозного, внецерковного, “сектантского” движения»[445]. Этот поток не всегда тек в обход православной церкви. Православным священникам часто удавалось вовлечь людей в новые «религиозно-культурные общества», в публичные дискуссии – «беседы» на религиозные темы, в хоры, где исполнялись церковные песнопения. Движение «обновленцев», возникшее в церкви в начале 1920-х годов, хотя отчасти и являло собой политическое и оппортунистическое приспособление к новому государству, в то же время не исключало искренних и успешных попыток некоторых священников построить более демократичные отношения с верующими. В сельской местности даже коммунисты нередко продолжали участвовать в религиозных церемониях – в крестных ходах, венчаниях, почитании икон, – а иногда и сами организовывали их [Young 1997:163–164,198,244–247; Roslof 1994]. Однако самая активная жизнь протекала за рамками православной церкви, особенно до антирелигиозной кампании, начавшейся в середине 1920-х годов. Такие организации, как Вольное философское общество в Петрограде, Вольная академия духовной культуры в Москве, Вольное содружество духовных течений, собирали на свои диспуты о духовном в искусстве и культуре тысячи слушателей из городских образованных слоев [Carlson 1993: 174–176]. Число кружков толстовцев в сельской местности и особенно в городах после 1917 года непрерывно росло, публичные лекции толстовцев на разные темы: «возлюбите друг друга», как понимать войну и революцию, смысл учения Толстого – становились все популярнее, особенно среди городских рабочих[446]. Редакция всероссийского журнала рабочих клубов «Революционные всходы» отмечала у читателей и авторов своего журнала «громаднейший интерес к религиозным вопросам»[447]. Больше всего выиграли от объявленной свободы совести и продолжающихся духовных поисков христиане-евангелисты. В 1917 году и позже среди баптистов и других евангелических течений наблюдался большой приток вновь обращенных, который сопровождался невероятной активизацией деятельности, включая создание всероссийских объединений, издание литературы, проведение съездов, организацию школ изучения Библии, миссионерских мероприятий, многочисленных женских и молодежных групп на местах, хоров, религиозных фестивалей. В некоторых районах христиане-евангелисты организовали сельскохозяйственные коммуны и даже предприняли шаги по созданию большого поселения под названием Город Солнца, или Евангельск. Такое же оживление происходило во многих неправославных течениях: у адвентистов, духоборов, молокан, меннонитов, – и продолжалось оно вплоть до государственной антирелигиозной кампании, объявленной в 1922 году, но набравшей репрессивную силу во второй половине 1920-х [Coleman 1998: 241, 295, 365–391; Stites 1989: 121].

Религиозность революционной эпохи не всегда следует понимать буквально. Как уже говорилось, некоторые марксисты еще до революции стремились привнести в революционное движение религиозный дух, а вместе с ним моральный пыл, эмоциональное утешение, веру в возможность обновления мира и даже в преодоление физических ограничений обыкновенной жизни. Они хотели создать не столько светскую «безбожную религию», сколько сознательно сконструированную ради блага человечества новую религию, но из того же эмоционального материала. Один поэт-рабочий, что характерно, мечтал о «красном празднике», который заменил бы Пасху: он отдавал себе отчет, что, будучи революционером, не имеет права ходить в церковь, но не мог забыть эмоциональный подъем тех святых дней, когда «Христос был близким и простым», а в душе открывалась глубина чувств, позабытых в суете повседневной жизни и шуме завода [Кустов 1918b]. Признавая за религиозными ритуалами и сакральными символами мощную силу психологического воздействия, коммунистическое государство, дабы удовлетворить эмоциональные потребности рабочих, приступило в начале 1920-х годов к разработке собственных символов и практик, рассчитанных на эмоциональный резонанс, которые именовались «контррелигией» или «контрверой». Праздничный революционный календарь был призван вытеснить церковные праздники. Рабочие клубы трактовались как гражданские храмы, которые будут питать здоровую духовную жизнь без Бога. Изобретались новые ритуалы перехода, индивидуальные и коллективные: октябрины вместо крестин, красные свадьбы, красные похороны, хотя они и не пользовались большим успехом. Общественная жизнь была перенасыщена морализаторской дидактикой: коммунистические вожди устно и письменно поучали население, что нужно больше работать, меньше пить, соблюдать правила гигиены, избегать некультурного досуга. Наконец, предпринимались усилия по формированию новой, социалистической общности на основе веры и эмоций, для чего использовались самые разные ритуальные формы: большие гражданские празднества создавали особое время и пространство, отличное от повседневной реальности, и вовлекали зрителей в символическое и часто мифологизированное видение мира; наглядная агитация строилась на базе иконографии борьбы добра со злом, которая часто встречалась и на плакатах, и в театрализованных представлениях, а противоборствующие силы изображались как столкновение света и тьмы, красоты и уродства, героев и чудовищ; похоронные церемонии приравнивали погибших революционеров к мученикам; переименование улиц и городов маркировало пространство как новое; культ Ленина после его смерти в 1924 году приобрел характер тотального обожествления, хотя еще при жизни он восхвалялся, в том числе многими рабочими писателями, как святой, апостол, пророк, «правды свет», открывший страдающему миру «скрытые тайны», гений, обладавший всевидящим «революционным взором» и «чудесным сердцем»[448].

Публичный революционный дискурс тех лет был особенно отмечен обилием религиозных образов и эмоций. Как писал один из ведущих историков революции 1917 года Б. И. Колоницкий, «От Революции подчас ждали не только конкретных социальных и политических изменений, но Чуда – быстрого и всеобщего очищения и “воскрешения”» [Колоницкий 1994: 200; Селищев 1928: 67–68, 126]. В своих обращениях и письмах, адресованных властям, простые люди часто писали, что революция несет возрождение как стране в целом, так и каждому человеку в отдельности. Прежде всего, постоянно говорилось, что революция и ее цели – свобода, равенство, братство – святы. Часто говорилось и о том, что революция борется за святую правду, понимавшуюся двояко, – во-первых, это трансцендентная духовная правда, т. е. истина, которую Писание определяет как сущность Бога: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»[449]; во-вторых, это земная нравственная правда, то есть справедливость, честность и добро, – это правда не менее священная, о ней в русской Псалтыри говорится: «…правда приникнет с небес»[450]. Подобная лексика превалировала в народных обращениях 1917 года[451].

Государство и партия большевиков эксплуатировали те же самые образы и выражения, особенно в годы Гражданской войны. Были опубликованы «Десять заповедей пролетария» [Tumarkin 1983: 69], существовали также «десять заповедей» для членов рабочих клубов[452]; на плакатах рабочий или солдат часто изображался в архаичной одежде верхом на крылатом (иногда красном) коне, со священным текстом в руке, пронзающим, на манер святого Георгия, дракона – социального или политического врага. Симпатизировавшие революции известные писатели, такие как Андрей Белый, Александр Блок, Сергей Есенин, Николай Клюев, в своих произведениях метафорически или буквально связывали события революции со вторым пришествием Христа и мессианским обещанием спасения[453]. Даже некоторые писатели-коммунисты не избежали эсхатологической трактовки революции, – например, у Маяковского в 1918 году в «Мистерии-буфф» является христоподобный спаситель: «Человек просто», он «идет по воде, что посуху», и произносит «новую проповедь нагорную», которая позволит рабочим одномоментно пересечь порог в новое время и пространство.

Писатели из рабочего класса более всех были склонны рассматривать революцию в сакральном и даже мессианском ключе. У некоторых авторов такой подход следовал из их религиозных убеждений. Хотя многие религиозно настроенные рабочие писатели не находили (и, похоже, не искали) себе места в новой пролетарской культуре и, соответственно, исчезли из публичного пространства, но были и такие, которые попытались остаться. Одни, подобно Ф. Шкулеву, вступили в партию и перестали писать или по крайней мере публиковать произведения о Христе и Боге. Другие, подобно И. Устинову, критиковали новый строй за то, что он является не вполне коммунистическим, так как пренебрегает учением Иисуса Христа[454]. Третьи хотя и отрицательно относились к церкви, но красочно воображали синкретический милленаристский христианский социализм, подобно П. Орешину, которого за это часто критиковали в коммунистической прессе и относили к маргинальной категории крестьянских писателей (несмотря на его рабочее происхождение)[455]. Наконец, в первые послереволюционные годы многие писатели-рабочие продолжали писать о религии в мемуарных нарративах: в автобиографических очерках и художественных произведениях фигурировали положительно и ностальгически окрашенные воспоминания о церковных крестах и золотых куполах, которые встречались во время странствий по Руси через леса, пахнущие мятой, о совершенных паломничествах, о размышлениях перед иконой или о чтении религиозных текстов, о молитвах с просьбами избавить от страданий как мир, так и себя[456]. Однако чаще всего, как и до 1917 года, религиозные образы в произведениях писателей-рабочих использовались ради их символического и эмоционального потенциала – как способ выразить знание и истину, которые лучше постигаются чувством, а не умом, и передать ощущение присутствия таинственного и возвышенного в мире и в революции, которое испытали сами авторы.

Моральная страсть

Размышляя о революции, многие рабочие, включая членов партии, продолжали обращаться к христианской этике. По крайней мере, они прибегали к моральным аргументам как вопросам трансцендентной истины и достойным объектам страсти. В журнале Петроградского Пролеткульта П. Бессалько, рабочий-металлист и социал-демократ с большим подпольным стажем, решительно доказывал, как и Луначарский в книге «Религия и социализм», что раннее христианство носило бунтарский и сплачивающий характер, и называл его альтернативной классовой культурой бедных:

В то время… культура бедных искала выхода из тисков и нравственной духоты культуры высших классов. Принципу – разделяй народы на нации, на веры и властвуй, противопоставлялось – бедные всех наций между собой братья. Принципу частной собственности делалось напоминание, что верблюду легче пройти в игольное ушко, чем богатому – в царствие небесное [Бессалько 1918g: 2].

Со временем христианская «культура рабов» одолела и разрушила старый порядок, заменив роскошь и частную собственность христианским прощением и «коммунизмом». В этом процессе даже религия демократизировалась: на место прежних богов «ставится человек – человек-труженик». Однако впоследствии изначальное христианство подверглось искажениям, богатство и власть поставили его себе на службу, что нашло символическое выражение в трансформации, которую претерпел сын плотника, – «сына плотника сделали богом». Но дух раннего христианства сохранился, став частью культурного наследия бедняков, – так утверждал Бессалько.

Другие пробольшевистски настроенные писатели-рабочие также полагали, что хранителями этической традиции христианства являются прежде всего простые люди: «Не мы ли были в Иудее, когда любви учил Христос?» – вопрошал М. Герасимов[457]. Андрей Платонов писал в 1920 году в статье «Христос и мы»: «Не ваш он, храмы и жрецы, а наш. Он давно мертв, но мы делаем его дело – он жив в нас» [Платонов 1920 т]. Большинство писателей-рабочих открыто отрицали буквальную веру в Бога. Но даже отрицая религию как «иллюзию», многие продолжали почитать Христа как учителя нравственности и как пророка, который хорошо знал жизнь и пришел в мир не в качестве «властвующего бога, чуждого буйной зеленой земле», а в качестве человека, который учил любить ближнего, ненавидеть собственность, нес в мир любовь – «не бессильную бескровную любовь погибающих», а «любовь-мощь, любовь-пламя, любовь-надежду» [Платонов 1922а: iv; Платонов 1920е][458].

Даже в тех случаях, когда рабочие писатели не использовали нарративы и образы христианства в целях морального обоснования, они тем не менее часто проявляли склонность к образам религиозной морали. В 1920 году участница пролетарского литературного кружка, дочь фабричного рабочего, написала в журнале рабочего клуба, что идеалы Льва Толстого по-прежнему привлекают многих рабочих; пусть он и не смог правильно понять необходимость революционной борьбы, все равно «его вера, его религия» открыли ему связь между нравственностью и красотой и понимание зол неравенства, при котором «роскошь, разврат, тунеядство с одной стороны, и непосильный труд, угнетение физическое и духовное – с другой». Поэтому, писала она, Толстой «близок и дорог» рабочим революционной эпохи [А. Ш. 1920: 10–11]. Многие, определяя моральный дух революции, шли еще дальше. По мнению одного писателя-пролеткультовца, человеческий прогресс, в котором русская революция играет ключевую роль, следует понимать ни больше ни меньше как «переход от телесной жизни к духовной». В самых развитых обществах, утверждал он, физиологический эгоизм уступит место «духовному состоянию», которое откроет путь к такому «совершенству», когда самой важной и священной целью будет просто «любовь» [Торба 1920:16]. Другой пролеткультовский автор тоже заявлял, что «наш бог» должен быть «гордым, нежным, светлооким» божеством, «воскресшим для любви» [Ясинский 1919]. Вновь и вновь эти писатели возвращались к идеалу «святой любви», к «любви – первому двигателю», к «солнцу вселенской любви»[459] [Смирнов 1918b; Платонов 1920f; Кириллов 1920а; Платонов 1920g]. Для Сергея Малашкина пролетарский Бог – это «Бог-любовь» [Малашкин 1918: 36]. С. Обрадович в 1920 году описывал путь революции как «великий крестный путь», по которому люди шагают вперед с «немеркнущим словом “Любовь”», и оно написано на их знаменах «лучами света» [Обрадович 1920Б: 20]. Вслед за А. Платоновым, писавшим о «горящей тоске о невозможности любви», о горящем духе «любви и жалости», целью революции провозглашалось строительство на руинах старой церкви «Храма Правды и Любви, и Равенства святого», или «Рабочего царства» «Истины, Правды, Любви» [Платонов 1920е; Платонов 1922а: 52; Рубацкий 1920[460]; Обрадович 1920j; Самобытник 1919b].

Хотя в этих текстах чаще всего воспевалась святая «правда», то есть земная справедливость и праведность, встречается в них и страстное искание «истины», то есть высшей абсолютной сущности (Бога в иудеохристианской традиции), того, что является подлинно сущим. В статье о пролетарской поэзии, опубликованной в 1922 году в журнале группы «Кузница», А. Платонов размышлял о том, что центральное месте в рождающейся пролетарской культуре принадлежит «истине». «Путь к спасению», утверждал он, есть путь познания вечной истины, которая исходит из внешнего по отношению к человеку мира: спасение находится «не внутри нас, а вне нас», и конечная станция на этом пути – «постижение сущности мира». Если предыдущая история была «творчеством блага» (т. е. имела целью счастье как удовлетворение материальных потребностей, приносящее удовольствие) и это была лучшая этическая система, которую могла предложить капиталистическая цивилизация, то теперь «не благо будет сидеть верхом на истине, а истина подчинит себе благо», поскольку лишь истина имеет «объективную ценность» [Платонов 1922с: 28–29].

Подобный идеал был в равной мере как этическим, так и эстетическим, или, лучше сказать, этические категории часто облекались в эстетическую форму как отражение и созидание «красоты». В разгар кровавой борьбы говорилось, что воздвигается «алтарь новой Красоты», мечтали о «новом мире», который будет «кристально чистым и здоровым», «священным и чистым», наполненным подлинной красотой и простотой [Королев 1918: 3; Филипченко 1924: 64–65; Садофьев 1921а: 14][461]. Девиз революции, полагал И. Садофьев, это «Братство, Равенство, Свобода, Красота» [Аксен-Ачкасов 1918b: 12–13][462]. В новом созидаемом мире люди будут совершенны телом и духом [Филипченко 1924: 65]. Подобные этические и эстетические идеи порой приобретают ярко выраженную гендерную окраску, хотя и не допускают однозначной трактовки революции как проявления сугубо маскулинного аспекта. Наиболее яркий пример – творчество А. Платонова, который в своем подходе к религиозной традиции божественной Вечной женственности продолжил идеализацию красоты (и эстетизацию морали). Мистическая концепция Софии как женского воплощения мудрости хорошо развита в русском православии и активно разрабатывалась различными русскими философами, мистиками и поэтами накануне 1917 года. Глубочайшая мудрость произрастает из сложной духовной природы Софии, в которой сочетаются целомудрие (отсюда тенденция к смешению ее с образом Девы Марии) и материнство (что обусловлено особым почитанием на Руси Марии как Божьей Матери, а также восходит к древнему образу «мать сыра земля»). Дальнейшее развитие и усложнение этих представлений о божественной силе женского начала, действующей в мире, включает аллюзии на Откровение Иоанна Богослова и апокалиптическую «жену, облеченную в солнце», которая «имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения» (Откр. 12: 2–2), и родила Спасителя – «младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным» (Откр. 12: 5)[463]. А. Платонов в своей концепции божественной женственности разрабатывал эти идеи, скрещивая их с темами, занимавшими пролетарскую литературу того времени: страдание, нравственность, искупление. Женщина «кричит от боли, когда рождает человека, а после любит без конца то, что ее мучило», и поэтому, утверждал Платонов, женщина является воплощением высшей нравственности и любви и «искуплением безумия вселенной». Согласно Платонову, женщина есть «действенное воплощение сознания миром своего греха и преступности. Она есть его покаяние и жертва, его страдание и искупление». Еще более усиливая связь с христианским нарративом, Платонов заключает: «Последний ребенок женщины – ее Великий Сын – искупит мир и себя». Спасительная сила женщины, по мнению Платонова, заключается в страдании и смерти, которыми питаются любовь и жизнь. «Женщина тогда живет, когда желание муки и смерти в ней выше желания жизни. Ибо только ее смертью дышит, движется и зеленеет земля» [Платонов 1920Б].

Абстрактность, пафос и гиперболизация подобных манифестов – очень важная их особенность. Иногда писатели-рабочие говорили о свободе, равенстве, братстве и красоте более конкретно, но в целом вопросы обиходной морали их интересовали гораздо меньше, чем до 1917 года. Они часто рассуждают о «любви», но, как правило, в эстетических, туманных и даже космических терминах. Исключения из этого правила, что весьма показательно, связаны с критикой того направления, которое приняла революция, в которой выражалась озабоченность снижением внимания к морали в повседневной жизни. Петр Орешин, например, написал рассказ о крестьянине, который терзался муками совести из-за того, что убил помещика во время революции, так как не мог примирить между собой два мировоззрения: с религиозной точки зрения это грех, а с рациональной точки зрения он действовал во имя нового мира, в котором «человек будет ангелом» и «сбудется на земле царство Божие» [Орешин 1918g]. Еще более определенно высказался И. Г. Устинов – рабочий поэт, давний участник Суриковского кружка «писателей из народа»: он на собрании литературной студии Московского Пролеткульта в 1919 году прочитал стихотворение (по сути иеремиаду), в котором предупреждал, что осуществление подлинного коммунизма в России находится под угрозой, потому что народ забыл нравственные заповеди Иисуса Христа. Словно подтверждая правоту Устинова, переживавшего из-за того, что христианская мораль после революции вышла из моды, члены Пролеткульта освистали его[464]. В произведениях этого периода крайне редко встречается проповедь культуры поведения и взаимоуважения или хотя бы протест против унижения человеческого достоинства, как при капитализме. Мораль сохранилась, но приобрела радикальную форму. Задачи нравственного оздоровления и очищения казались менее важными и насущными, чем проекты преобразования человечества во вселенском масштабе. Окрыленные и воодушевленные революцией, которая сулила новую эру и даже конец старого времени, объявляла пролетариат носителем наивысшего знания, писатели-рабочие, впитавшие идеалы эпохи, дали своему воображению волю, невиданную прежде.

Крестный путь

Все более мифологизированное восприятие мира, питавшее творчество писателей-рабочих после 1917 года, проявляется в интенсивности, с которой изображалась, интерпретировалась, использовалась хорошо знакомая тема страдания. Как и до 1917 года, писатели-рабочие освящали повседневные страдания и сакрализовали фигуру страдающего рабочего. Завод, хоть и чаще, чем до революции, воспевался как «храм, где молюсь солнцу новых владык» [Ерошин 1918b: 48], по-прежнему преподносился в воспоминаниях как место священного страдания. Образы для репрезентации этого страдания заимствовались из прежних произведений, только теперь наполнялись еще большим пафосом и сопровождались верой в то, что это пережитки прошлого, которые скоро будут преодолены. О прошлом говорилось, что рабочие шли по жизни, изнывая под «крестом нужды, страданья», их тела изнемогали: «меня веригою железной / сковал Обуховский завод», их мечты «распяты», а в плоть вонзаются «огненные гвозди» у «раскаленного горна» [Окский 1919: 22; Герасимов 1918о; Кириллов 1918а; Александровский 1919d; Александровский 1920h]. Дореволюционный образ рабочего, буквально распятого в ходе несчастного случая, также встречается после Октября 1917 года, даже в усиленном варианте. Н. Ляшко, сам бывший рабочий-металлист, в рассказе «Железная тишина» изображает смерть рабочего как распятие: «На валу распято висел слесарь, схваченный болтом муфты, бился ногами по острию винта гидравлического пресса, пока не остановили мотора, и кропил кровью и клочьями мяса стену, пол и пресс». В сумерки он был снят «с железного креста» товарищами, которые, каждый в своеобразном пролетарском пасхальном ритуале, чтили его память забастовкой и праздником в цехе [Ляшко 1920b: 15–18].

Образ пролетария как распятого мученика, в котором страданию приписывается некий трансцендентный смысл, был особенно распространен после Октябрьской революции и во время Гражданской войны, хотя теперь «путь на Голгофу» пролегал не только через фабрики, но и через неизменно «кровавые» поля революционной борьбы[465]. П. Орешин в стихах, опубликованных в журнале «Рабочий мир» в 1918 году, писал, что весь русский народ «распят на черном кресте»:

Крест твой тяжелый пал на всю необъятную землю,

Кровь твоя ало развилась во все концы.

Стону твоему с болью неизведанной внемлю,

Злые стрелы вонзаются в твои сосцы.

[Орешин 1918h: 3]

Идеологически Орешин тяготел к народническому социализму и очень охотно использовал христианские метафоры, но даже записные марксисты не чурались подобных символов священного страдания. В. Александровский писал: «Вторую Голгофу претерпеть какую же / могли бы те, кто под железом согнулись? / <…> / И тело, и душу распять / на горящем кресте циклонных дней» [Александровский 1920j; Александровский 19201]. А. Платонов писал: «братья мои на страдания / в гору идут на кресты». Сцена, на которой совершается такое добровольное распятие, такое метафорическое жертвоприношение, осмысляемое как сакральный акт, представлялась воображению Платонова в следующем виде: «В даль, до конца неизвестную, / Белые крылья влекут. / Ясен и кроток в молчании / Взор одинокой звезды» [Платонов 1922а: 39]. Подобное сочетание туманного мистицизма с хорошо знакомыми христианскими символами было довольно популярным. Столь же популярной была и тема добровольного самопожертвования. Макар Пасынок (псевдоним рабочего писателя И. И. Когана, еврея по национальности) писал: «Как к невесте пойду на Голгофу» [Пасынок 1923: 1]. Другие авторы также выражали решимость: «до конца свершим мы путь Голгофы» [Ерошин 1918f]. Подобные образы распятия не всегда носили сугубо метафорический характер. Токарь из Петербурга Яков Бердников в своем стихотворении перевел символику распятия в реальный план, когда писал, как во время Гражданской войны белогвардейцы занимают деревню и угрожают прибить гвоздями к кресту сторонников революции [Бердников 1921]. Известно, что подобные угрозы иногда исполнялись – это одно из многочисленных проявлений жестокости Гражданской войны[466]. Как часто бывает, реальность страданий придавала их изображению дополнительную силу воздействия. Но сила воздействия этих образов заключалась в символической ассоциации с религиозной традицией: ведь метафора распятия означала не только предельное страдание, но также его сакральность и надежду на искупление. Кровь, боль и раны, описанием которых полны произведения писателей-рабочих, выступали как реальный факт жизни и революции, как символ и как таинство, открывающее путь к спасению.

Большинство рабочих писателей отнюдь не хотели, чтобы образы распятия, даже напрямую отсылавшие к крестным мукам Христа, воспринимались буквально. Как пояснял С. Обрадович, эти образные строки не выражение религиозной веры, а метафорическое откровение: «Это – раскрытое страдающее сердце революционного пролетария, это рабочий, простирающий ладони свои для вбивания ржавых гвоздей… страдающий, но распятый на огненном Кресте Великой борьбы» [Обрадович 1920g: 24–25]. Но если символы, особенно религиозные, призваны раскрывать глубинные структуры смысла, если мы говорим об эмоциональном и моральном знании, с каким знанием мы имеем дело в данном случае? Вряд ли эти сообщения имеют прежний моральный посыл, преобладавший до 1917 года – разоблачение таких зол, как эксплуатация и порабощение. После 1917 года метафоры распятия чаще несут скорее трансцендентный смысл. Многие усматривали в этом нечто возвышенное: через свои страдания рабочий обретал величие – он «величественен в страданиях своих», «еще ноют раны от гвоздей Мирового Креста – Распятия мученика-пролетариата» [Королев 1918: 3–4]. Важнее всего то, что страдания и кровь «мученика-пролетариата» трактовались как залог спасения и даже как признак способности искупить человечество. Крестный путь и распятие на Голгофе, как и в христианском нарративе, являлись метафорическими вехами пути воскрешения и спасения. Пути, который, как говорилось в проекте памятника Шадра, вел «сквозь муки и горе… к пирамиде света, совершенства и счастья»[467].

Воскрешение и спасение

Церемония, состоявшаяся на Красной площади в Москве во время празднования первой годовщины Октябрьской революции, служит наглядной иллюстрацией популярного образа революции как мессианского искупления. В присутствии Ленина и других коммунистических вождей был открыт большой барельеф, вмонтированный в кирпичную стену Сенатской башни Кремля. Скульптор С. Т. Коненков позже вспоминал, что, когда он устанавливал барельеф, рядом остановилась старушка и спросила: «Эй, батюшка, а кому это ставят икону?» Услышав в ответ: «Революции», старушка сказала: «Впервые слышу об этой святой» [Коненков 1984: 174–175][468]. Не важно, пошутила старушка или искренне удивилась, – подоплека в любом случае понятна. Мемориальная доска, посвященная «павшим в борьбе за мир и братство народов», исполненная в цвете куполов рядом стоящего собора Василия Блаженного, с изображением крылатой женской фигуры с обнаженной грудью, из-за спины которой встает солнце, – это соединение классической персонификации революции и свободы в виде женщины, с ангелом и апокалиптической «женой, облеченной в солнце». В одной руке она держит пальмовую ветвь (традиционный символ праведности и победы, а также мученичества и воскрешения Христа), которой прикрывает грудь; в другой руке – красное знамя. У ее ног сложены мечи и другое оружие, а за лучами солнца видны слова: «Октябрьская 1917 Революция»[469].

Ленин, открывший мемориал, сомневался в уместности такого изображения, особенно в столь важном месте (по иронии судьбы, его Мавзолей находился напротив мемориальной доски, пока ее не убрали в 1948 году)[470]. Еще больше сомнений у него должна была вызвать кантата, написанная на стихи рабочего поэта Михаила Герасимова в соавторстве с «крестьянскими поэтами» Сергеем Есениным и Сергеем Клычковым, которую на открытии памятной доски исполнял хор Пролеткульта. Кантата была обращена к тем, кто пал в боях, и переполнена отсылками к Апокалипсису:

Сквозь туман кровавый смерти

Чрез страданье и печаль

Мы провидим – верьте, верьте —

Золотую высь и даль.

<…>

Солнце златою печатью

Стражей стоит у ворот…

Спите, любимые братья,

Мимо вас движется ратью

К зорям вселенским народ.

Сойди с креста, народ распятый,

Преобразись, проклятый враг,

Тебе грозит судьба расплатой,

За каждый твой неверный шаг.

В бою последнем нет пощады,

Но там, за гранями побед,

Мы вас принять в объятья рады,

Простив неволю долгих лет.

Реви, земля, последней бурей,

Сзывай на бой, скликай на пир,

Пусть светит новый день в лазури,

Преображая старый мир.

[Герасимов и др. 1919: 24–5]

Эта кантата не является исключением, – напротив, в ней содержатся весьма типичные образы, которые начали проникать в художественное видение революции: распятый народ, обещание спасения в награду за страдания, апокалиптическая последняя битва, воссоединение живых и мертвых, наступление новой эры.

Как и в христианском нарративе страстей господних, страдания пролетариата часто изображались как залог спасения. «Страдание всегда свято, / любовь всегда в крови», писал В. Александровский, ибо «без страдания нет Воскресенья» [Александровский 1923: 19]. Он же писал:

Я кричу им: душу и тело

Огнем страданья зажгите,

Чтобы в мире будни сгорели,

Чтоб порвались черные нити…

Я кричу им: Голгофа ваша

Превзошла муки столетий;

Скоро буря крылом замашет

И путь ваш красный осветит.

[Александровский 1923: 19–0]

С. Обрадович изображал русских людей как мучеников: «в лохмотьях тело их, и ноги в ранах жгучих, / и кровью дышит высохшая грудь», они идут «по Великому Крестному Пути», над которым «тревогой огнекрылой виснут тучи», но перед ними открывается новая «Книга Бытия», о чем возвещает заря, «трубами фабричными распята» [Обрадович 1920а: 20; Обрадович 1920b: 21; Обрадович 1920с]. Платонов описывал русских как «богомольцев», идущих к Богу: «Богомольцы со штыками / из России вышли к богу, / и идут, идут годами / уходящею дорогой»; из них «каждый голоден и грязен, / а все вместе – все чисты», и делал вывод: «видно, вновь Христос на свете, / раз у них тоска в очах» [Платонов 1922а: 21–22][471]. Крест очень часто фигурирует как символ спасения через страдания[472], хотя может заменяться без ущерба для религиозных коннотаций коммунистическим красным флагом:

Под алые знамена —

Эмблему миллионных пыток и страданий

<…>

Украсим мир весь в цветы,

Цветы неслыханных страданий.

И в муках новый

Мир родим.

[Молот 1920: 3–]

По мнению многих, страдание само по себе открывает путь к спасению, к «красной заре», туда, где страдающая «душа бросает якорь» [Герасимов 1918о: 39–40; Герасимов 1919е: 9].

Надежда на обновление мира часто являлась на крыльях. Иногда, как в дореволюционных произведениях, полет становился символом побега, который в одиноком воспарении, «в немом моленье» приводит к небесам, к солнцу и звездам, к неведомому [Герасимов 1919b: 36–37, 46, 47, 59; Александровский 1919е: 14; Родов 1920: 23]. Даже вождь Пролеткульта В. Ф. Плетнев не обошелся без этого образа в рассказе о рабочем, который предается воспоминаниям о любимой мечте детства: как у него вырастут крылья и он взлетит высоко в небо [Плетнев 1920а: 10]. После Октября полет наделяется еще более выраженным магическим и символическим значением. Некоторые авторы воображают, что в полете они обретают провидческий дар: «Красота Великого целого открыла перед ними только часть своей Извечной Вуали, но и этого было достаточно, чтоб сердце Возможных Победителей трепетно забилось предчувствием грядущей Победы и Обладанья» [Иванов 1920:16–17]. Чаще полет предстает не как личный опыт, а как революционный и спасительный акт. У Платонова, как мы видели, «белые крылья» появляются в сцене символического шествия страждущих к Голгофе, после чего начнется новая эра, когда люди сами смогут летать, даже к звездам и к солнцу [Платонов 1922а: 39; Платонов 1922d: 19]. Крылатые фигуры то ли ангелов, то ли титанов часто выступали провозвестниками освобождения. Орешин воображал, как подобные фигуры с «крылами золотыми» являются из рая и из ада в ответ на его молитвы о спасении России от страданий [Орешин 1918g: 3]. Сама революция могла обрести крылья и предстать в образе «огненно-железного, крылатого коня» [Садофьев 1919а: 3], который спешит в грядущее; при этом «ангельские хоры» [Нечаев 1918: 12] поют о свободе[473]. «Огнекрылый» – одно из самых излюбленных определений в то время, и в 1918 году был издан сборник, который назывался «Завод огнекрылый» [Завод 1918][474]. Крылья упоминаются постоянно, хотя вещество, из которого они состоят, может быть разным: огонь, железо, белизна, золото. Например, новый коммунистический Кремль описывается как гигантский «златокрылый корабль», новый Ноев ковчег с крыльями, из которого уже вылетел голубь, который «несет долгожданную ветку спасенья», или как «Красная Мекка», откуда разносятся пророческие слова, подобно метеорам и кометам, несутся над горами и морями и опускаются на землю [Кириллов 1920: 3–4][475].

Воскрешение, аллюзии на которое в дореволюционных текстах встречались эпизодически, становится основным и преобладающим образом в новой поэтике избавления, привносящим, пусть метафорически, дополнительные элементы чудесного в представления о жизни и революции. Воскрешение может мыслиться как личное, индивидуальное событие. Мечтая на Рождество о встрече с любимой, Александровский пишет о предстоящем свидании: «воскрешаю в радости и муке» [Александровский 1917b]. Но гораздо чаще воскрешение имело экзистенциальный и политический смысл. Иногда притязания на бессмертие были довольно скромными. И. Садофьев в эпилоге поэтического реквиема по погибшим в Гражданской войне уповал на то, что память сильнее смерти и способна возвращать мертвых к жизни, даруя им бессмертие: «А может быть… а может быть, / и вы, и я бессмертны будем, / и павших к жизни мы разбудим» [Садофьев 1921а: 27]. Однако большинство писателей были гораздо требовательней. Михаил Герасимов, например, так писал об освобождении рабочих от мертвящей заводской жизни:

Согбенный каждый был, кургузый,

В заводском склепе погребен,

Сорвал вдруг саван синей блузы,

Воскрес и к солнцу устремлен.

[Герасимов 1918b: 17]

Воскрешение означало полную победу над смертью[476]. В конце Гражданской войны Алексей Крайский пишет о том, как революционеры шагают вперед по трупам и костям павших, и воображает, как они воскреснут в эпоху «новой красоты», когда будут существовать лишь «радостные мечты», и новый «гимн» утешит их и даже в «мертвом трупе жизнь» разбудит [Крайский 1921: 8–9]. Мечты о преодолении смерти, которые занимали умы многих рабочих писателей, повторяют тему, поднимавшуюся в русской литературе и до и после 1917 года, и не всегда их следует понимать только в символическом аспекте. Вера в возможность буквального воскрешения мертвых и бесконечного продления человеческой жизни была одной из характерных «научных» фантазий раннего большевизма, следствием широко распространенного мнения, будто Октябрь знаменует начало нового мира, переход в новую духовную и экзистенциальную реальность, в которой все законы и ограничения, включая само время, могут быть рационально опровергнуты и в конечном итоге упразднены [Масинг-Делич 2020; Bergman 1990: 239–243; Tumarkin 1981: 43–45]. Для А. Платонова преодоление смерти было главной целью человеческого прогресса: «История есть путь к спасению через победу человека над вселенной. И мы идем к бессмертию человечества и спасению его от каземата физических законов, стихий, дезорганизованности, случайности, тайны и ужаса» [Платонов 1922е: 28].

Но какой бы буквальный смысл ни приобретали порой эти фантазии, источник их притягательности – эмблематический потенциал сакральных образов воскрешения и вечной жизни. Воскрешение больше всего ассоциировалось с началом новой эры, с апокалиптическим возрождением мира. Говорилось, что революция привела людей «в великий канун Воскресенья» [Александровский 1918g]. И это воскресение являлось одновременно символом освобождения, выхода за пределы и преображения. Потому Платонов, как и многие другие пролетарские писатели, предсказывал, что мертвые восстанут из гробов: «мы все воскреснем» благодаря силе «сознания, света и спасения», и все человечество переродится в «нового сильнейшего бога» [Платонов 1920d][477]. Как и воскрешение Христа, это был нарратив о спасении всего человечества. Петр Орешин писал в 1918 году: «Ныне Миру дарует Русь последнее Воскресение» [Орешин 1918h]. Владимир Кириллов, традиционно объединяя в революционном нарративе народные и сакральные мотивы, так описывал спасение всего человечества: и «…колокол древнего веча с твоих нерушимых вершин / вещает народам, что близится день Воскресенья» [Кириллов 1920: 4][478].

Титаны, боги, мессии

Хотя некоторые писатели-рабочие воображали избавителя как Иисуса – напрямую, с помощью аллюзий или метафорически (порой трудно определить намерение автора)[479], – гораздо чаще спасение мыслилось ими как подвиг нового и в большей степени абстрактного богоподобного героя, в частности нового «пролетарского мессии». Часто мифологизированная спасительная сила пролетариата как класса репрезентировалась, как на ряде плакатов и картин того времени[480], в виде символического титана, исполина, богатыря, великана или владыки[481]. В высшей степени популярна у рабочих писателей была тема уподобления людей богам и создания нового социалистического Богочеловека. В первые дни после Октябрьской революции В. Кириллов написал о том, как старый Бог смотрит сверху на меняющийся мир, с беспокойством и грустью осознавая, что «люди сами стали боги» [Кириллов 1917b][482]. Эта гуманистическая концепция (и очень древняя мечта человечества) была характерна для той эпохи и часто повторялась. П. Бессалько писал в 1918 году в журнале Петроградского Пролеткульта: «…мы не боимся проклятий бога», так как «наш бог мы сами» [Бессалько 1918f: 14]. А. Платонов был согласен с ним: «Познаны нами тайны вселенной, / в душах тревога молчит. / <…> / Каждый сегодня богом быть может, / Небо над каждым горит» [Платонов 1921d].

Самое главное то, что эти новые боги выступали как спасители. Порой их представляли как избавителей, подобных Христу:

Пусть бежит моя кровь алой лентой из ран,

Буду гимны я петь, умирая.

<…>

Человеком я стал, Царь земли, Царь зверей,

Вечной жизни святое мечтание.

[Смирнов 1918b]

Иногда эти спасители заявляли о том, что появились на свет чудесным образом, подобно Христу: «Мать никакая нас не рождала. / Руку невесты никто не держал. / Будто мы дети другого отца. / Здесь мы чужие и зажигаем / мертвую землю с конца до конца» [Платонов 1922а: 5][483]. Иногда появление спасителя мыслилось как рождение абсолютно нового бога:

Наш цель – узреть Рожденье Бога.

<…>

И вдруг нежданно озарился

Страдный путь Печали и Тревог…

Торжествуйте, братья, народился,

Народился долгожданный Бог!

[Нарвский 1921: 13]

Часто спаситель приходил как «железный мессия» – в этой фигуре сочетаются христианские, мифологические и пролетарские элементы. Включение христианской мессианской традиции в такие образы иногда осознавалось авторами: «Мы изобразим Бога – Человека, Богородицу – Машину, Иисуса Мессию – как Социалистического Героя – Сознательного Пролетария» [Книжник и др. 1918: 17]. С равным успехом эту формулу можно перевернуть и сказать, что речь идет о явлении сознательного социалистического героя в образе Иисуса-Мессии. Не менее часто встречались и образы других богов. Спаситель мог явиться как революционер-чудотворец, по воле которого в конце морозного октября вырастает «багряный мак» [Мазин 1918: З][484]. М. Кирюшкин уподоблял ведущий борьбу пролетариат «Богу мести», который «явился / с громом и грозой / ураганом прокатился / над измученной страной»[485]. Другие авторы предпочитали видеть в качестве спасителя титанов и Прометеев: «мы – крылатое стремление, / мы всесильны, мы все можем, / разрушение, достижение» [Садофьев 1919с: 12][486].

Архетип пролетария-спасителя – это классовый мессия, который, разумеется, выйдет из мира фабрик и заводов. По словам П. Бессалько, писатели-рабочие искали нового мессию на заводе, потому что заводы – «это узлы нашей мысли, наших чувств. Это железная голова коллектива, это голова нового Спаса» [Бессалько 1918f: 13]. Заводы – храмы нового Бога: «Опрокинутые в небо огромные трубы источают фимиам новому богучеловеку» [Кириллов 1918b: б][487]. Самое известное и наиболее характерное литературное изображение классического спасителя-пролетария – это стихотворение В. Кириллова «Железный мессия»:

Вот он – спаситель, земли властелин,

Владыка сил титанических,

В шуме приводов, в блеске машин,

В сиянии солнц электрических.

Думали – явится в солнечных ризах,

В ореоле божественных тайн,

А он пришел к нам в дымах сизых

С фабрик, заводов, окраин.

Думали, – явится в блеске и славе,

Кроткий, благостно-нежный,

А он, подобно огненной лаве,

Пришел многоликий, мятежный…

Вот он шагает чрез бездны морей,

Непобедимый, стремительный,

Искры бросает мятежных идей,

Пламень струит очистительный.

Где прозвенит его властный крик —

Недра земные вскрываются,

Горы пред ним расступаются вмиг,

Полюсы мира сближаются.

Где пройдет – оставляет след

Гулких железных линий,

Всем несет он радость и свет,

Цветы насаждает в пустыне.

Новое солнце миру несет,

Рушит троны, темницы,

К вечному братству народы зовет,

Стирает черты и границы.

Знак его алый – символ борьбы,

Угнетенных маяк спасительный;

С ним победим мы иго судьбы,

Мир завоюем пленительный.

[Кириллов 1918е: 3]

Солнце и другие космические объекты (луна, звезды, Вселенная), а порой земные природные явления (извержение вулкана) также регулярно фигурировали в этом контексте. П. Орешин воображал, как он срастается с «месяцем синим» и вместе с ним совершает полет над «плачущей землей», благодаря чему обретает всемогущество: «владею Вселенной» [Орешин 1918f: 3]. Подобная космическая образность, которая получила широкое распространение в произведениях авторов-рабочих в первые послереволюционные годы, регулярно подвергалась критике. Нарком просвещения Луначарский отмечал чрезмерное увлечение советской литературы «астрономическими гиперболами»[488], а другие критики высмеивали подобные метафоры как проявление неуместного «космизма» и псевдопролетарского «пантеизма». Почти все рабочие писатели хотя бы иногда впадали в эту риторику – при этом их особенно привлекало солнце. Они писали о свободном полете к солнцу, о вознесении молитв «солнцу новых владык», о рождении «солнца вселенской любви», о «Солнце Вечного Дня»[489]. Они наделяли мощью солнца пролетариат, который носит «Солнце Жизни Новой» под «темной блузой» или несет в «светлоструйном шуме» «солнце на фронт Труда»[490]. Кроме того, солнце могло трактоваться в контексте милленаристского спасения как провозвестник «зорь вселенских»: «солнце златою печатью стражей стоит у ворот», или как ласковая Мать: «в крови рожденную любовь, / и всходы жизни обновленной, / <…> осветит Солнце-мать влюбленно», или как атрибут мессии, который подарит миру «новое солнце»[491].

В этих произведениях очень сильно ощущается дух мифа. Платонов прямо писал о необходимости мобилизовать силу мифологического воображения во имя революции, чтобы построить «Солнечный храм человечества» в сердце коммунистического Эдема, вдохновляясь «великими мифами». У Платонова, как у многих рабочих писателей, солнце занимало центральное место в мифологии могущества. Творческие люди, подобные самому Платонову, могут воспарять «до зенита, до самого солнца свободы и познания». А в революционном народе горит та же сила, что и в солнце: «та же в нас сила, что солнце зажгла», при этом «ближе светит солнце, везде, везде – наш дом, / и ты мне друг и брат, она сестра – сестра». Пролетарии не только переделают мир, но и дадут ему новое солнце: «Мы усталое солнце потушим, / свет иной во вселенной зажжём, / людям дадим мы железные души, / планеты с пути сметём огнём» [Платонов 1919с: 26; Платонов 1921с; Платонов 1922а: 5–6]. Автор-рабочий из провинции, очевидно под влиянием пьесы Горького «Дети солнца» (1905 год), заявлял: «Мы все теперь Дети Солнца», «хозяева Земли и Вселенной», способные летать по воздуху, как птицы, и плавать по морю, как рыбы [Иванов 1920: 16]. Дмитрий Одинцов пошел еще дальше и вспомнил древний славянский культ солнца, призывая рабочих вновь разжечь языческие «огни Дажь-бога», бога солнца [Одинцов 1917: 78–79]. Даже обычно сдержанный и реалистично мыслящий лидер Пролеткульта В. Плетнев написал пространный гимн солнцу, природе, мудрости и вечной любви, который завершался так:

Люди…

О, если бы поняли вы, что мир беспощадный, суровый, так полон любви.

Вы стали бы великою, творческой силой.

Вы стали бы мудры и чисты, как жизнь.

Вы стали бы ясны, как детские глазки,

Вы стали бы солнцем.

Вы стали бы сами любовью бескрайней, как море.

[Плетнев 1920а: 12].

Многообразие богоподобных спасителей и мессий восходит не только к предреволюционным метафизическим и этическим идеям «богочеловечества» или к большевистскому богостроительству, но и к ряду древних мифологических традиций и образов, а именно: титаны Античности (прежде всего Прометей, похитивший ради человечества огонь из солнечной колесницы богов); различные отпрыски, рожденные от союза богов с земными женщинами; библейский миф о сотворении человека «по образу и подобию» Божьему, а также о том, что люди стали «как боги», когда посмели вкусить плод от древа познания добра и зла; образ Богочеловека Христа (включая изложенное в Откровении предсказание о его втором рождении из чрева «жены, облеченной в солнце»). В России многие, в том числе и некоторые писатели-рабочие, находились под влиянием Ф. Ницше, который воспевал титаническую, прометеевскую личность, сверхчеловека, подобного богу. Алексей Крайский писал в журнале Пролеткульта: «Любовь к тебе, сверх-человек, / владыка гор, морей и рек, / земли и воздуха… Творец / и Бога, и чудес» [Крайский 1918: 2]. Наконец, для большинства рабочих писателей мифологические умонастроения подкреплялись присущей марксизму всемирно-исторической драматургией, согласно которой последние станут первыми, пролетариат выступит как мессия, а обновленное прометеевское человечество шагнет в «царство свободы», где будет побеждено даже историческое время [Tucker 1961; MacIntyre 1968; Wessell 1984; Halfin 2000]. Как свойственно ранней советской культуре[492], идеальные фигуры были носителями ярко выраженного маскулинного этоса, одержимыми борьбой, завоеваниями и трудом, не оскверненными контактом с женщиной или с традиционно женскими ценностями; вместе с тем не вызывает сомнений способность этих спасителей к нежной любви, как и готовность к самопожертвованию. Каковы бы ни были источники происхождения подобных персонажей – хотя влияние образности и мифологии христианства, вероятно, преобладало по причине широкой распространенности и эмоциональной близости, – ясно, что фигура богоподобного спасителя-революционера окутывала революционные нарративы ореолом чуда, тайны и величайшей силы. Строгие критики-марксисты резко осуждали, как, например, П. И. Лебедев-Полянский, все эти «ненормально-туманные» разговоры о «Богочеловеке». Но даже они не могли отрицать обаяния подобных образов[493].

Когда рабочие писатели пытались вообразить настоящего пролетарского спасителя – вышедшего из рабочей среды, классово сознательного, обладающего необыкновенной силой и прозорливостью, – они очень часто видели в этой роли самих себя. Неординарные личности, выходцы из трудового народа, они овладели мыслью и словом, особенно поэтическим словом, и часто считали себя людьми, которые сыграют ключевую роль в строительстве нового мира. Статья в журнале Петроградского Пролеткульта призывала «пролетарскую интеллигенцию» строить «новые храмы» и создавать «новую религию», чтобы спасти человечество [Торский 1918: 7]. И. Садофьев тоже видел задачи Пролеткульта в том, чтобы содействовать пролетарскому творчеству и распространять пролетарскую культуру, так как «духовная революция… страшнее всякой бомбы и физической революции» [Садофьев 1919с: 12; Платонов 1920е]. В своих произведениях рабочие авторы часто воображали, как они силой слова спасают и улучшают мир. И. Ерошин (в стихотворении, написанном после обучения в литературной студии московского Пролеткульта) описывал, как он с окровавленными ногами бредет по «страдному пути», по «пути крестному» к «храму радости». Он знает, что его подвергнут осмеянию и поруганию, он будет оплеван, но его крылья легки. В «хороводе грез» он посещает «зачумленные постели», «безмолвный мрачный склеп», углы, где люди слепы. Но в конце концов, в «час бури непогожей», он достигает «светлого града» по «тропе нехожей» и поет там «псалмы вселенские». Он уповает, что «крылья» его песни исцелят человечество, «утомленное смертью» [Ерошин 1918f: 19]. Однако образ рабочего писателя как доброго спасителя, который подобен милостивому Христу, встречался реже, чем образы более дерзких и романтических спасителей, напоминающих Христа, несущего «не мир… но меч»[494], мессию из апокалиптического второго пришествия или Прометея, бросающего вызов самим богам. Пролетарские писатели воображали себя спасителями, которые способны «разбить цепи», одной лишь силой слова вызвать «преображение материи», сотворить чудо, провозгласить новую эру [Бессалько 1918f: 12; Платонов 1922е: 30–31]. В поэме-притче Ивана Тачалова, опубликованной в 1922 году, темные массы, «отверженные», оплакивают свои несчастья за стенами хрустальных дворцов и храмов, которые они возвели собственными руками, и тут слышат «пророческую песнь» о том, что спаситель, «Поэт-мессия», «рожденный слезами», поведет их к «храму богов» и «мудрости пламя возьмет с алтаря» [Тачалов 1922: 7-12]. В произведениях многих поэтов-рабочих можно обнаружить похожие образы поэта-мессии, рабочего-писателя, который, как «светлый гений», поет о мечтах народа или, как «крылатый бог», возвещает или даже приносит спасение[495].

Апокалипсис

Русская революция, а также борьба и потрясения, последовавшие за ней, многими воспринимались как апокалипсис. Такое восприятие было подготовлено увлечением интеллектуалов и художников как в России, так и в Европе эсхатологическими темами. Проникнутые неприятием мира в его существующем виде и верой в возможность его преобразования, многие русские художники и писатели все интенсивнее размышляли об извечной борьбе добра и зла, о последней битве между ними, о предвестиях грядущего апокалипсиса (громы, молнии, землетрясения, кометы, очищающий огонь, ангелы, всадники), о миллениаристской идее конца всякой власти, о преобразовании пространства («новое небо и новая земля») и времени, о появлении нового человека[496].

Пролетарская литература после 1917 года пронизана аллюзиями на апокалиптические последние дни, что отражает и отголоски общих литературных настроений того времени, и собственную реакцию авторов на хаос, потрясения и новые возможности, пропущенную через известные тексты Священного Писания. Особенно часто апокалиптические образы встречались в годы Гражданской войны, экономического коллапса и голода: «с громом и грозой / ураганом прокатился», «последняя буря», «бой последний», а затем «светит новый день в лазури, / преображая старый мир»[497]. Часто в этих произведениях упоминается всепожирающий огонь разыгрывающейся апокалиптической инферналии: «зажигаем мертвую землю с конца до конца», «планеты с пути сметем огнем», «чтобы в мире будни сгорели»[498]. Один из сборников произведений пролетарских писателей получил характерное название «В буре и пламени», в котором сочетаются оба апокалиптических образа. Кровь в этих текстах лилась рекой и означала, как правило, священную жертвенную любовь и обещание искупления [Орешин 1918g: 3; Александровский 1923:19; Смирнов 1918b: 58]. Зло изображалось в виде «многоглавого дракона», которого побеждают «легионы труда» на «крылатых конях» [Садофьев 1919а: 3]. Солнце упоминалось многократно и как «новый владыка», и как «Солнце-мать», освещающая «в крови рожденную любовь и всходы жизни обновленной», и как страж у ворот, ведущих «к зорям вселенским» [Ерошин 1918b: 48; Садофьев 1921а: 27; Герасимов и др. 1919: 24–25], с отсылками к образу «жены, облеченной в солнце» и беременной новым Христом, из Откровения Иоанна Богослова[499].

Милленаристские видения сопровождают не только разрушительный и лихорадочно утопический период Гражданской войны, хотя именно тогда они были особенно распространены и интенсивны. Они сохранялись вплоть до середины относительно спокойных и благополучных 1920-х годов, когда руководители партии и государства приложили все усилия, чтобы охладить романтический пыл Гражданской войны, а экономика в основном вернулась к довоенному уровню. Смерть Ленина в 1924 году поддержала апокалиптические настроения, вызвав новый всплеск мистических трактовок в политике – включая образ самого Ленина, который уподоблялся богу, чье присутствие и власть пережили его физическую смерть[500]. Кроме того, приземленные компромиссы НЭПа, далекие от революционной романтики, и разочарование, которое испытывали многие из-за возвращения старого социального и культурного быта в «новую» Россию, также способствовали апокалиптическим пророчествам о втором пришествии – о необходимости второй революции.

Один из наиболее ярких образцов пролетарского творчества середины 1920-х годов – эпическая поэма «Лениниада» молодого писателя Григория Санникова[501]. Сообщается, что поэма была прочитана вслух на собрании пролетарских писателей в Москве и очень хорошо принята слушателями, а затем опубликована в нескольких номерах «Рабочего журнала», нового печатного органа литературной группировки «Кузница», с которой по-прежнему было связано большинство ведущих писателей из рабочего класса[502]. Поэма представляет описание пророческого сна, который Санников именует «фата-моргана», – это мираж, в котором приоткрывается будущее, скрытое за горизонтом.

Автор-рассказчик встречает нас, сидя в одиночестве под нависшими стенами Кремля – «под тяжелой вечностью», недалеко от Мавзолея Ленина, он предается мрачным думам о судьбах революции, перед его взором проходят картины: недавняя смерть Ленина; колонны скорбящих, пришедшие к его могиле; «вино и смех, и пьяное довольство» нуворишей НЭПа; сбивающая с толку смена курса; позабытые сражения Октября. Занимается заря.

Вдруг слышу шум,

Шаги

И стук тревожный

(Не под землей ли это?)

Гляжу —

А площадь вся в заре,

В смятеньи

Красноармейцы

От мавзолея отшатнулись

И из открывшихся дверей,

Из глубины тюрьмы своей

В зарю на площадь вышел вождь.

Рассказчик встает дрожа, так как Ленин медленно поднимается на трибуну, которая находится над его собственным мавзолеем, и обращается к погибшим революционерам, захороненным в Кремлевской стене, с призывом: «Герои класса, в путь пора. / Мы вместе начинали, / вставайте довершать!» При звуках ленинского голоса на Красной площади внезапно подымается сильнейший ветер, и мертвые восстают из могил:

Испуганно зазвенели

Куранты медные, на башне древней

И,

Полыхая зарею ран,

Погибшие поднялись из могил.

Они строятся рядами позади воскресшего Ленина и готовятся к новой битве. Но восстание мертвых из могил лишь пролог к апокалиптическому видению Санникова. За этим следует обрушение стен Кремля:

Как оторопь землетрясенья,

Домчался гул подземный до меня,

И, дрогнув,

Рухнула

Кремлевская стена.

Падение Кремля символизирует разрушение государства, о чем со всей определенностью говорит автор: «Ужель конец стене могучей, / ужели пало государство в прах». Это потрясение выходит за масштабы коммунистического «отмирания государства». Ему сопутствуют соответствующие знамения.

На небе солнце помрачилось

И площадь Красную

Дремучая покрыла тьма.

Так в час грозы

Раскатывается гром

По небесам, померкшим в тучах,

И очистительною влажной тьмой

На землю падает гремучий дождь.

Затем повсюду зажигаются огни – они символизируют бессмертных борцов, как поясняет автор. Заводские гудки – как-никак, это ведь пролетарский апокалипсис – возвещают победу и начало новой эры [Санников 1924а: 76–79, Санников 1925:128]. Как и большинство произведений пролетарской литературы, особенно в период Гражданской войны, «Лениниада» неоднократно обращается к символам библейского апокалипсиса: повторное пришествие спасителя, воскрешение мертвых, конец мирской власти, сотрясение земли, громы, огни и трубы, возвещающие о последних днях старого мира.

Апокалиптизм, в сущности, был топосом надежды. Владимир Кириллов в стихотворении, посвященном Александру Блоку, чья гениальная и популярная поэма о революции «Двенадцать» изобиловала образами апокалиптических бурь, кровавого возмездия и искупления, умирающего старого мира и явления Иисуса Христа в «белом венчике из роз»[503], в начале 1918 года писал, что пролетарские писатели радуются, как и он сам, тому, что в «кровавом вихре» приближается «священный» «последний бой», как «светлый час благословенный»; они ждут его «с благословляющими молитвами» и «светлой верой» [Кириллов 1924: 11][504]. Однако не все пролетарии разделяли веру в то, что опустошение предвещает именно искупление и спасение. Этот вопрос особенно занимал мысли тех, кто выступал против власти большевиков. В газете меньшевистской рабочей интеллигенции «Рабочая мысль» известный профсоюзный активист – металлист Александр Шарек через несколько дней после Октябрьской революции опубликовал статью, которая так и называлась «Опустошение»:

«И пойдут люди к горам и скажут: горы, покройте нас, ибо мертвым лучше, чем живым», – эти слова Апокалипсиса неотступно преследуют меня, один ли я, или на людях, читаю ли мрачную бытопись последних дней или слушаю базарных златоустов… Одна за другой выбрасываются древние ценности. Опустошается душа народная… Гибель правды народной – вот причина возрождения слов Апокалипсиса. Мрак и отчаяние идет за этим вслед. И побегут люди к горам и скажут: «покройте нас» [Шарек 1917: 9][505].

Не только противники большевизма воспринимали революцию как мрачный апокалипсис, как время чудовищного опустошения, за котором вряд ли последуют избавление и искупление. Как уже говорилось, марксистские теоретики пролетарской культуры упорно настаивали на том, что «пролетарский» настрой по определению означает бодрость и оптимизм[506]. В переводе на язык сакрального – пусть даже критики считали его «непролетарским» – этот оптимизм, как правило, опирался на логику искупления и спасения. Однако удержаться в рамках подобного восприятия удавалось далеко не всегда. Напротив, критики часто находили, что в произведениях рабочих писателей чересчур много «скептицизма», «раздвоенности», «тоскливых мотивов», «меланхолического уныния», «буржуазного пессимизма», а также непролетарского взгляда на жизнь как на «загадочного сфинкса» [Лебедев-Полянский 1918с: 44–45; Клубень 1918: 24; Лебедев-Полянский 1919b: 65–66; Родов 1920: 23; Воронский 1924: 136]. Парадокс заключается в том, что в результате отрыва религиозного языка от его родной богословской сферы и особенно в результате формально-атеистической символизации таких образов, как распятие и апокалипсис, их смысл, очевидный для верующих, порой затемнялся. В любом случае более мрачная и менее обнадеживающая трактовка этих символов часто писателям-рабочим казалась весьма убедительной. Лишенные традиционной надежды, с которой они ассоциируются у верующих, образы распятия и апокалипсиса могли превращаться в символы страдания без спасения. И часто так и происходило. Так, в 1920 году С. Обрадович вопрошал, горюя о жизни рабочих в условиях четырех лет революции: «Кто носит сердце-камень? Кто распят на Кресте? Отравленный тоскою / сомнений и тревог / <…> / Кто встретит взором черным / четвертую весну?» [Обрадович 1920h: 4–5].

Апокалиптические образы отнюдь не всегда предвещали грядущее спасение. Очень часто в этих произведениях звучит мысль о бесцельности страданий, изображается не христианский, а скорее экзистенциальный апокалипсис, за которым не просматривается наступление новой эры и который не оправдан никакой обнадеживающей телеологией ни христианского, ни марксистского толка. Александр Смирнов размышляет «во мраке ночном» об «уроках жизни»: «тучи сгущались и точно в крови / были небесные своды» – и обращается к тем, кто живет, «телом и душой страдая», с призывом: «выпьем до дна / истины горькую чашу». Мысли о «светлой будущности», о борьбе «во имя любви» не вовсе забыты. Но настроение поэмы скорее трагическое, чем приподнятое, в центре внимания скорее пафос страдания, чем обещание спасения [Смирнов 1918с: 57]. Как уже отмечалось, рабочие писатели часто рассматривали окружавшие их великие страдания не как гарантию спасения, а как проявление трагедии, когда страдание и катастрофа в лучшем случае возвышают и облагораживают дух, но не ведут к выходу. Исходя из этого, А. Гастев объявил, что «отчаянные муки» и смерть являются необходимыми условиями для формирования экзистенциального опыта пролетариата и, следовательно, для возникновения новой мировой идеологии[507]. А. Платонов в статье «Жизнь до конца», опубликованной в 1921 году, писал: «Отчаяние, мука и смерть – вот истинные причины человеческой героической деятельности и мощные моторы истории» [Платонов 1921е]. Путь, пролегающий через страдания и катастрофы, не всегда рассматривался как путь, выводящий из страданий и катастроф. Каковы бы ни были причины столь мрачного мировосприятия – отказ от религиозности или следование логике пережитого опыта, – очевидно, что очень многим рабочим писателям не удавалось сохранять предписанное им бодрое «пролетарское» настроение, поддерживать положенный уровень бесстрашного оптимизма и смелой уверенности в наступлении светлого будущего.

Эмоция, фантазия, мечта

Образы распятия, воскрешения и апокалипсиса в произведениях рабочих авторов не следует понимать ни как чистый литературный прием, ни как (в большинстве случаев) буквальное проявление религиозной веры – они являлись метафорами и символами. Отчасти этот символический язык сакрального помогал интерпретировать тяготы и хаос собственной жизни и эпохи, найти в них моральный и телеологический смысл, даже если эти смыслы переключались в сугубо земной и социальный регистр. В то же время символический язык сакрального неотделимо от этой интерпретативной и моральной функции являлся дискурсом эмоции и аффекта. Рабочие писатели, как и до 1917 года, продолжали считать, что идея должна затрагивать чувство, чтобы порождать действие. И многие продолжали думать, что интеллигенты из высших классов, выражаясь словами Федора Калинина из часто цитируемой статьи 1912 года [Калинин 1912: 95], не могут чувствовать за рабочий класс, что рабочим необходимы «свои собственные» писатели и художники, которые будут пролетариями не только по своей политической идеологии, но и по «жизнеощущению», как выразился Н. Ляшко в 1920 году [Ляшко 1920а: 26][508]. Считалось, что важнейшая, «эмоциональная» сторона идеологии [Калинин 1912: 95] лучше всего передается через символы, метафоры и образы. Некоторые рабочие писатели прямо выражали эту точку зрения. С. Обрадович в очень важной статье «Об образном мышлении» и Н. Ляшко в программной статье «О задачах пролетарских писателей», опубликованных в журнале «Кузница» в 1920 году, утверждали, что использование «образов» предпочтительнее буквального описания, так как образы выражают истину, которая лучше понимается чувством [Обрадович 1920g: 24–25; Ляшко 1920а: 26]. Действительно, большинство рабочих писателей постоянно искали образы, которые выразили бы их интуитивные постижения и эмоциональные восприятия и пробудили чувства читателей. Эти писатели хотели тронуть сердца читателей и, может, еще больше – рассказать о своем сердце. Вероятно, они разделяли точку зрения А. А. Богданова, что искусство – это способ «организовать не только представления людей, их знания и мысли, но также их чувства, их настроения»[509]. Но самовыражение, похоже, оставалось для них самой главной задачей из всех.

Язык и образы сакрального часто рассматривались как средства, наиболее приспособленные для передачи эмоций[510]. Именно этот символический язык представители низших классов усваивали еще в детстве, когда развивались их чувства. Кроме того, в самой природе сакрального дискурса заложена способность придавать форму воображаемому, обозначать возвышенное и ужасное, говорить о мифологическом и таинственном – другими словами, служить языком эмоций, передавать то, что Платонов называл «страстью мысли» [Платонов 1920е]. Это издавна понимали в русском революционном движении. Как мы уже отмечали, еще в XIX веке народники часто использовали религиозный язык в попытках достучаться до умов и сердец людей из низших классов. Марксисты-богостроители после революции 1905 года также признавали, что даже «научное социалистическое» революционное движение не вправе игнорировать способность религии отвечать на эмоциональные и сентиментальные потребности человека. Хотя формально большевики обходили молчанием и исключали богостроительство, многие рабочие писатели, включая коммунистов, упорно описывали мир в терминах сакрального. Хотя регулярная критика за приверженность религиозным мотивам отбила у них охоту защищать свой подход, они время от времени задумывались, зачем используют этот язык. В своей статье о мышлении образами С. Обрадович утверждал, что, когда рабочий поэт выбирает такой образ, как распятие, это не «голый лозунг», но «сильное выявление своего чувства», высказывание «страдающего сердца» [Обрадович 1920g: 24–25]. Точно так же Платонов утверждал, что «религия есть способ изучения мира и отношения к нему посредством чувств, страстей». И хотя он предсказывал, что новая революционная культура ознаменует конец религии, ибо приведет к победе «сознания над чувством», сознание он определял как «сумму инстинктов, интуиции и ощущения», как «симфонию чувств» [Платонов 192If: 6, Платонов 1922е: 29]. В 1924 году, во время советской кампании, направленной против религии и церкви, Г. Якубовский и Г. Санников, связанные с группировкой «Кузница», в «проекте положения об организации секции материалистического изучения искусства при Обществе воинствующих материалистов, представленного инициативной группой в правление Общества», утверждали, что социалистическое искусство может и должно заменить религию в удовлетворении внутренних, психологических потребностей человека. Если церковь превратилась, как показали Фрейд и другие буржуазные психиатры, в «большую психиатрическую лечебницу», то искусство должно занять ее место «организатора области подсознательного – мира фантазий и сновидений»[511].

Религиозная образность и язык в произведениях рабочих писателей часто были эмоционально приподнятыми, убежденно моральными и оптимистичными. С помощью известных им – или полезных, по их мнению, – образов, сюжетов и символов рабочие писатели создавали картину мира, во многом совпадавшую с представлениями богостроителей: эмоциональную, обобщающую, этическую, наделенную тайной и судьбой, что было важной частью понимания революции многими россиянами. Описывая пробуждение рабочих к новой жизни, они говорили о «глубоких “подземных” чувствах», которые пробиваются, как родники, из-под земли, или о «неясных чувствах», от которых глаза людей «блистали каким-то необыкновенным светом» [Платонов 1920f: 2], а наступление новой эры мыслили в хорошо знакомых образах преодоления и спасения. Но эти образы, исполненные веры и оптимизма, никогда не заглушали сомнений и тревоги, которые продолжали присутствовать в произведениях многих авторов-рабочих. Как отмечали литературные критики, меланхолия, сомнения, подчас отчаяние сохранялись и даже усиливались. Особенно сильными стали эти чувства к началу 1920-х годов. Эпоха НЭПа казалась некоторым из этих авторов временем, когда «рабочих поэтов распяли на фонарных столбах», а толпа отвернулась от них и «Варавву предпочитают Иисусу» [Герасимов 1922с: 6–8][512].

Убежденные критики-коммунисты были обеспокоены как частым использованием в пролетарской литературе религиозных метафор и символов в первые годы после Октября, так и чуждым и вызывающим замешательство пониманием личности и модерности[513]. Коммунистические идеологи порицали, критиковали и даже клеймили рабочих писателей за приверженность «туманно-мистическим мотивам», «чувствам романтизма» и «смеси христианского подвижничества с толстовством, с достоевщиной» [Родов 1920: 22–23][514]. Критики утверждали, что читатель ждет и хочет от подлинной пролетарской литературы описания повседневной жизни и борьбы рабочих. Вместо этого в литературу хлынул поток мифологических и мистических образов рабочих и революционеров – борцов «за великую, святую правду», богочеловеков, «устроителей космоса», титанов, «которые из кристаллов льда создают огонь», пошло слишком много неуместных разговоров о «священном страдании», пути на Голгофу, распятии, воскрешении, конце света [Лебедев-Полянский 1919а: 49; Фриче 1918: б][515]. Согласно авторитетному мнению П. И. Лебедева-Полянского, такой образ мыслей и такой язык просто-напросто «чужие пролетарской революции»[516]. А. К. Воронский был в своих оценках снисходительнее и, осуждая «красные акафисты, красные псалмы и славословия» в сочинениях рабочих писателей, называл их всего лишь чересчур «отвлеченными» [Воронский 1924: 135]. Хуже всего, по мнению критиков, было, пожалуй, то, что смешение этих неуместных настроений и мотивов с революционной истовостью и пылом приводило к «раздвоению», которого «рабочий… не может и не должен знать» [Родов 1920: 23]. Однако пролетарская революция отнюдь не уменьшила привлекательность религиозного и мифологизированного мышления, не устранила раздвоенность, не разрешила сомнений. Напротив, катаклизмы, испытания, утопии революционной эпохи только усилили как сакральное видение, так и экзистенциальную неуверенность.

Заключение

Голоса, которые стали предметом исследования в этой книге, родились и прозвучали на принципиально значимых социокультурных границах российской жизни того времени, а именно: граница между физическим трудом и интеллектуальным творчеством, граница между массовой и элитарной культурой, граница между обычной жизнью низших классов и необычной жизнью странников и поэтов. Когда эти мужчины и женщины (хотя последних было немного, что показательно) писали о своей жизни и окружавшем их мире – а писали они много, – в основе их творческих усилий лежало не столько желание высказаться по злободневным политическим и социальным вопросам, сколько стремление обсудить куда более глубокие и сложные вопросы о смысле жизни и выразить собственную личность. Писатели-рабочие размышляли о сущности цивилизации и культуры, о моральных императивах и справедливости, о возможности реализовать в жизни то, что рисовалось им в воображении. Вновь и вновь они возвращались к проблемам экзистенциального смысла и цели жизни, их волновали неопределенность собственной идентичности и собственного места в обществе, новые перспективы и страдания, связанные с модерностью, аспекты священного, представленные в жизни и воображении.

Проявляя особый интерес к природе и значению человеческой личности, рабочие писатели разработали собственную версию широко распространенного в русской (и европейской) культуре дискурса внутреннего человека, с присущим ему убеждением, что все люди от природы обладают равным достоинством. Подобная концепция подогревала накал критики нравственных основ общества, построенного на эксплуатации и подчинении и унижающего достоинство личности, а также рождала мечты об исключительных личностях: эпическом герое, крылатом спасителе, сотворившем себя сверхчеловеке – и о создании нового общества, в котором индивидуальность достигнет полного расцвета. Даже на фоне насаждения идеологии коллективизма в революционное время рабочих писателей более всего занимали героические личности и внутренний эмоционально-нравственный мир человека. Рабочие писатели остро переживали свои тревоги: их беспокоили не только социальная униженность личности и невозможность человека реализовать в полной мере свои способности, но и сомнения в принципиальной возможности человеческого счастья и прогресса. Все это часто приводило к появлению мрачных текстов о судьбе личности в мире, неизбежно проникнутых мотивами отчуждения и страдания. Временами рабочие писатели тяготели к одиночеству и даже смерти, находили удовольствие в позиции чувствующего и мыслящего чужака, который живет в противостоянии миру, погрязшему во зле. Отличие от окружения – социальное, сексуальное, интеллектуальное и прежде всего эмоциональное – становится источником и морального протеста, и самоидентификации.

Размышляя над ландшафтом модерности, состоящим из городов, фабрик и машин, рабочие писатели говорили и о некоем символическом пространстве, и о непосредственно переживаемом опыте. Прочная и прямая связь между модерностью материальной и модерностью эмблематической, между социальным опытом и его культурной интерпретацией через призму значений и ценностей придавала специфическую форму и пафос нарративам рабочих писателей. Они приобретали ярко выраженную двойственность. Город, фабрика, машина выступали как носители прогресса, жизненной энергии и даже красоты. Но в то же время они казались чуждыми, враждебными, уродливо мрачными, опасными и чреватыми нравственным ущербом. Модерность, казалось бы, сулила рабочим освобождение от законов природы и патриархальных норм, даже доставляла удовольствие, но в то же время порождала чувство утраты, сожаления, глубокой надломленности. Как правило, столь разные перцепции не чередовались, а переплетались между собой. Из этой эстетической, эмоциональной и моральной дисгармонии выхода не было, как и из самой модерности.

Чувство сакрального играет важную роль в том, как рабочие писатели понимали современную жизнь и самих себя. Они широко использовали религиозный язык, заимствуя выражения, образы, концепции из христианства и мифологии, хотя их произведения не являлись религиозными в буквальном смысле слова, то есть не были связаны с вероисповедными практиками. Страдание, спасение, бессмертие, искупление – эти идеи часто передавались через такие всем понятные образы, которыми изобилуют тексты рабочих авторов, как распятие и явление богоподобного спасителя. Их тексты выполняли ту же функцию, что и официальная религия: упорядочить хаос существования, придать ему хотя бы метафорический смысл, а также дать чувству и воображению язык, выразить глубинное переживание тайны и благоговения перед миром, а также глубокую меланхолию, даже ужас, и мечты о спасении.

Литературных критиков – марксистов часто беспокоили те настроения, которые они слышали в голосах рабочих писателей. Придерживаясь убеждения, что язык всегда несет на себе отпечаток класса и идеологии, и полагая, что пролетариату исторически предопределена роль прогрессивной силы, устремленной в будущее и охваченной секулярной модерностью и коллективной идентичностью, литературные критики старались во что бы то ни стало научить рабочих писателей говорить предписанным пролетариату, правильным языком и очистить их произведения от «чуждых пролетариату мотивов» [Лебедев-Полянский 1919b: 65]. Однако, несмотря ни на что, такие мотивы встречались часто. Идеологам приходилось постоянно сетовать на то, что рабочие писатели чересчур увлекаются жалостью к себе, не умеют оценить новую эстетику ревущих машин и заряженных энергией городов, повторяют «туманно-мистический мотив», предаются совершенно непролетарским настроениям: «грусти», «тоске», «мечтательности». После 1917 года противоречивые и сомнительные воззрения на личность и современность, частые обращения к религиозным метафорам и символам отнюдь не приветствовались, особенно если этим грешили авторы из рабочего класса, принявшие революцию и даже вступившие в партию большевиков. Некоторые рабочие писатели сами иногда осуждали своих товарищей за то, что в их произведениях наблюдается избыток «иронии», «противоречивой философии», «отвлеченности», «самоистязания», а также пагубный «уклон в сторону пессимизма» [Обрадович 1925: 156–158; Бессалько 1919с: 13]. П. Лебедев-Полянский, глава Пролеткульта и заведующий литературно-издательским отделом Наркомпроса, чей голос имел политический вес, считал, что многочисленные отклонения от правильного пролетарского мировоззрения «не наш язык» [Лебедев-Полянский 1918b: 42]. При этом и ему, и другим критикам приходилось признать, что этот «не наш» язык сохранял свое влияние и после революции. Многие, как и один из лидеров Пролеткульта А. Богданов, считали, что имеется принципиальное различие между простым социальным фактом принадлежности к рабочему классу и наличием соответствующего мировоззрения, которое определяет сознательного пролетария, и тогда очевидно, что «поэзия рабочих слишком часто, вероятно, в большинстве случаев – не рабочая поэзия» [Богданов 1918а: 20].

А. Воронский, наиболее чуткий и наименее догматичный из литературоведов-марксистов первых лет советской власти, предположил, что в произведениях рабочих писателей, особенно в диссонирующих темах, так беспокоивших критиков, слышатся отголоски мыслей русской дореволюционной интеллигенции [Воронский 1924:126]. Действительно, авторов из рабочих занимали многие темы, над которыми русские интеллигенты, включая самых известных писателей и поэтов, бились в течение столетия: значение и роль человеческой личности, взаимодействие природы и культуры, сила чувства, воображения и трансцендентного в повседневной жизни. Рабочие интеллигенты разделяли с писателями из образованных классов и с образованными людьми, следившими за популярными идеями и тенденциями, глубокий интерес к моральным вопросам, искали смысл жизни, размышляя о возможностях человеческой личности, о страданиях человека и трагичности его существования. Рабочих писателей, как и большую часть интеллигенции, более всего привлекал такой преобразовательный проект, который был бы общечеловеческим, а не «классово-пролетарским». Таким был «общедемократический» идеал достоинства, прав, естественной свободы человека, который, как сетовали большевистские критики, являлся идеологическим недостатком большинства дореволюционных произведений рабочих авторов и, похоже, сохранился надолго [Лебедев-Полянский 1918а: 7]. Не менее важно и то, что рабочих писателей, как и многих образованных людей в России, тревожило, что часто высокие идеалы (красота, нравственность, справедливость) разбиваются о грубую реальность и ограниченные возможности обычного, повседневного мира.

Отголоски образа мыслей интеллигенции – в том числе современной, которой так не доверяли многие марксистские лидеры, – можно обнаружить и в нараставшей раздвоенности рабочих писателей, амбивалентности их произведений. Марксистские литературоведы часто отмечали присутствие и даже усиление в их произведениях «мучительной раздвоенности», «невыдержанности настроения», отношения к жизни как к «загадочному сфинксу» [Воронский 1924: 136; Лебедев-Полянский 1919b: 66; Лебедев-Полянский 1918с: 44–45; П. И. М. 1925: 277]. Подобные проявления настораживали критиков. «Раздвоения», категорически утверждали они, настоящий рабочий «не может и не должен знать» [Родов 1920: 23]. В своем вступительном слове на Первом Всероссийском съезде пролетарских писателей в мае 1920 года А. Богданов выразил сожаление, что иногда рабочие поэты пишут столь «туманным» языком, что не только рабочие, но и не всякий интеллигент способен их понять. В качестве иллюстрации А. Богданов приводил последние стихи М. Герасимова. Не сомневаясь, что корень зла кроется в тлетворном внешнем влиянии, Богданов советовал рабочим писателям остерегаться «поэтов-модернистов» и больше внимания уделять таким «корифеям литературы», как Пушкин, Лермонтов, Байрон, Гете и Шекспир, с их «простотой»[517]. Несколько лет спустя П. Лебедев-Полянский, возглавлявший в то время основной цензурный орган Главлит, еще более прямолинейно заявил, что советская литература требует «ясности и четкости», а не «бесконечной неопределенности»[518]. Хор подобных предупреждений означает, что в реальности слишком часто происходило обратное. Большевистский остросовременный идеал ясности, дисциплинированности и рациональности столкнулся с не менее современным и революционным сознанием, а также современной и революционной реальностью, пронизанной неопределенностью и раздвоенностью.

Ни опыт современной жизни, ни даже приход к власти коммунистов в 1917 году не привели к победе безусловной веры в коллективизм, полной любви к ландшафтам модерности и научного мировоззрения, очищенного от примесей тайности и раздвоенности. Катаклизмы, испытания, утопии, связанные с революцией, вызывали сильные, но противоречивые эмоции. М. Герасимов намекнул на это, когда в ответ на критику А. Богданова язвительно заметил, что даже Пушкин не всегда был ясен[519]. Другой рабочий писатель Н. Ляшко более подробно охарактеризовал противоречивость, присущую современной жизни: «Неожиданные боли и радости, пустоты и глубины, приспособнические увертки, душевные крахи, трагедии разнотонного характера бросаются в глаза на каждом шагу». В такую эпоху, как эта, писал он, «люди заболевают, сходят с ума от переутомления, но живут, живут…» Рабочие писатели имели свой особый жизненный опыт и хотели быть восприимчивыми к «противоречиям, сложностям» эпохи, потому переживали их более интенсивно: «Писатели рабочие более чем кто-бы то ни было раздираемы противоречиями переходного времени» [Ляшко 1921: 29–30, 34].

Однако в сознании рабочих писателей при всей его противоречивости нельзя усматривать зародыш мировоззрения постмодерна. Постмодернизм, как отметил 3. Бауман, не стремится «заменить одну истину на другую, один эталон красоты на другой, один жизненный идеал на другой. <…> Он готов к жизни без истин, эталонов, идеалов» [Bauman 1992: ix]. Постмодернизм принимает жизнь в условиях неопределенности, даже любит неопределенность. Что касается представителей пролетарской интеллигенции, то они не могли вынести жизнь без истин и идеалов, тем более найти удовольствие в неопределённости, парадоксе, иронии. Они также не могли принять старую, романтическую эстетику, включавшую удовольствие от созерцания печали и страданий. В основном они были социалистами и марксистами и разделяли с русским революционным движением идеал преобразования мира. Тем не менее многим не удалось избежать сомнений, терзаний, раздвоенности. Их раздвоенность причиняла им лишь угрызения и страдания, не трансформируясь в гармонию и удовольствие. Так верить в достоинство и значение человеческой личности, в необходимость правды и красоты, в освободительную силу современного прогресса, в наступление новой счастливой эры и в то же время обнаруживать и в себе, и в мире столько неизбежных страданий и уродств – это было крайне мучительно. Неспособность освободиться даже в искреннем революционном порыве от экзистенциальных сомнений причиняла глубокие мучения. В то же время мечты будоражили воображение.

Приложение

Биографические очерки

В 1913 году рабочий писатель Иван Николаевич Дементьев (Кубиков) в своей рецензии на новую повесть Максима Горького отмечал, что сила и правда горьковского слова заключается в том, что он изображает рабочих не как «безличную массу», но делает это «при всем разнообразии характеров и настроений отдельных личностей» [Квадрат 1913а: 2]. В историческом исследовании также не стоит пренебрегать жизнью конкретного человека, никогда полностью не сводимой к отчету о том, как человек переживал и осмыслял общественные процессы, какие выборы делал и какие поступки совершал. В этом приложении приводятся краткие биографии некоторых наиболее известных (в свое время) рабочих писателей – как и во всей книге, в центре внимания находится поколение писателей из народа, которые начали писать до 1917 года, занимались наемным трудом и продолжили писать в первые годы советской власти. Я должен предварить эти биографические очерки одним замечанием. Являя собой фактологический нарратив, эти истории будут казаться более строгими и определенными, чем сторонние свидетельства. Фактография жизни таких относительно малоизвестных фигур во многом основана на их собственных словах. Нам может быть известно, какие произведения они опубликовали, но ничего не известно о тех, которые не были опубликованы. Имеются сведения о некоторых объединениях, протоколы отдельных собраний, но множество маленьких группировок не оставили никаких документов. Мы знаем, что об этих писателях и их деятельности писали их современники. Но главным источником сведений о жизни рабочих писателей, особенно до 1917 года, остаются их собственные слова – от кратких ответов на вопросы анкет (обычно для вступления в советские организации) до кратких автобиографий. Как обычно бывает, под влиянием памяти и необходимости представить себя в определенном свете эти сведения подвергались искажению, в чем свою роль играли забывчивость, установки и ограничения, действовавшие в момент написания, соображения личной выгоды и множество других мотивов, обусловленных обстоятельствами и контекстом. Лишь небольшое число автобиографий было написано до 1917 года. Очень часто, как мы видели, они отвечали потребности предъявить окружающим определенный культурный образ себя. Основная часть автобиографий была написана уже после Октябрьской революции, обычно по просьбе партийной интеллигенции, заинтересованной в развитии творческого потенциала рабочих и записи рассказов о пробуждении пролетариата. Эта обстановка влияла на характер рассказываемых историй. Кроме того, она оставляла за рамками внимания многих писателей, которые оказались чуждыми новой власти или просто забытыми. И наконец, весьма показательно, что в тех случаях, когда о человеке имеется много сведений – исходящих как от него самого, так и из других источников, – в них обнаруживается множество противоречий. Даже в автобиографиях, написанных в разное время, истории жизни часто разнятся. Я уже рассмотрел эти истории как выразительные (и противоречивые) тексты. Здесь я пытаюсь реконструировать социальную сторону биографий, стоящую за этими историями. Хотя жизненные факты порой трудноуловимы и ускользают от исследователя в результате вольного или невольного искажения, все же они представляют основной материал, из которого люди конструируют идеи, истории, смыслы, и потому заслуживают изучения. В предлагаемых биографических очерках рабочих писателей я старался по возможности придерживаться последовательности в повествовании и примирить различные источники информации, которые указаны в примечаниях[520]. И все же неточность и недоговоренность остаются неотъемлемой частью этих историй, равно как и умолчания – например, сведения о личной жизни, даже информация о браке или о родителях, в автобиографиях отсутствуют. Ничего не говорится и о политическом выборе, личных решениях или сомнениях, упоминание о которых представлялось нецелесообразным или нежелательным. В художественных произведениях, будь то поэзия или проза, рабочие писатели часто пишут о семье, любви, метаниях. Однако в ответ на просьбу описать собственную жизнь в виде очерка они обычно предлагают упорядоченный (даже телеологически выстроенный) рассказ не о личной, а о публичной жизни.

Василий Дмитриевич Александровский (1897–1934)

В. Д. Александровский родился 3(15) января 1897 года в крестьянской семье в деревне Баскаково, в Смоленской губернии, на западе Центральной России. Чтобы прокормить семью, отец часто уходил на заработки в город. Он умер, когда Василий был еще ребенком. Смерть кормильца вынудила мать бросить сельское хозяйство и самой отправиться в город, где она устроилась прислугой, а детей оставила у родственников в деревне. Александровский жил у дяди, зимой посещал трехлетнюю земскую школу, а летом подрабатывал – чаще всего присматривал за детьми. В 11 лет он уехал к матери в Москву, где проучился один год в городском училище, а затем поступил на работу в лавку, где торговали подержанными вещами. Затем хозяин открыл кожевенную мастерскую и перевел Александровского туда. Он выполнял разные поручения и в мастерской, и в конторе, и как рассыльный. В этой мастерской он проработал шесть лет, а в 1916 году был призван в армию и отправлен в Галицию, на фронт. Через полгода был демобилизован по ранению и вернулся в ту же кожевенную мастерскую, но вскоре нашел более высокооплачиваемую работу в управлении Московско-Казанской железной дороги.

Все эти годы Александровский, как и другие рабочие писатели, занимался самообразованием, постоянно читал. Стихи начал писать перед войной, его первые произведения появлялись в печати в1913и1914 годах в меньшевистских изданиях «Живое слово», «Луч», «Новая рабочая газета», а также в сборнике стихов поэтов-рабочих «Наши песни» (1913). После Октября 1917 года Александровский смог полностью посвятить себя писательской и культурной работе. В 1918–1919 годах он был активным участником литературной студии Московского Пролеткульта, членом редколлегии журнала Московского Пролеткульта «Гудки», членом авторской секции Союза журналистов. Вместе с другими авторами, недовольными направленностью Московского Пролеткульта, в 1920 году стал одним из основателей объединения «Кузница», членом редколлегии журнала «Кузница», организатором (и членом президиума) Первого Всероссийского съезда пролетарских писателей в том же году, членом правления Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП), работал в литературном отделе Наркомпроса. Но самое главное, он продолжал писать. С начала 1918 года и до конца 1925-го он много публиковался в журналах, газетах и сборниках (в основном это были стихи, но также несколько рассказов и статей); кроме того, вышло несколько сборников его стихов. Он продолжал писать и печататься до 1932 года, но уже гораздо реже: во-первых, из-за ухудшения здоровья, во-вторых, из-за растущего недовольства политическим курсом и разочарования, которое заметно во многих его произведениях 1920-х годов. Неизвестно, вступал ли он когда-либо в партию. Судя по всему, до 1917 года он симпатизировал меньшевикам (по крайней мере, публиковался в основном в их изданиях). Некоторые советские источники указывают, что он вступил в партию в 1917 году. В любом случае в 1925 году он членом партии уже не был (если вообще когда-либо был), как следует из его собственного ответа на вопрос анкеты[521].

Алексей Павлович Бибик (1878–1976)

Алексей Бибик – один из немногих прозаиков среди авторов-рабочих, причем из числа самых плодовитых[522]. Он родился 5(17) октября 1878 года в Харькове в семье рабочего-токаря. Бибик был образован лучше многих рабочих писателей, – возможно, поэтому он обратился к прозе. Многие самодеятельные писатели (самоучки) пытались писать прозу, но возвращались к поэзии, которая давалась им легче; иногда они приходили к прозе позже. Бибик начал учиться в девять лет, освоил грамоту в частной школе, а затем поступил в приходское училище в Харькове. По всей видимости, он окончил четыре класса, а затем поступил в последний (пятый) класс двухступенчатой церковно-приходской школы. В надежде продолжить образование он поступил в железнодорожный техникум. Но из-за болезни отца ему пришлось вернуться домой и поступить учеником токаря в Харьковское паровозное депо (чтобы его взяли на работу легально, приписал себе один год возраста[523]). Позже он переехал в Таганрог и также устроился в депо, хотя его настоящей целью было (как он позже рассказывал) поступление в мореходное училище, чтобы исполнить мечту о дальних плаваниях. Но смерть отца в 1898 году заставила его снова вернуться в Харьков к семье и продолжить работу токарем на железной дороге.

В конце 1890-х годов А. Бибик вступил в подпольный рабочий кружок, а вскоре после этого в местное харьковское отделение социал-демократической партии. В 1900 году его арестовали за политическую деятельность и организацию забастовки в мастерской, где он работал, и сослали на три года в Вятскую губернию. По окончании ссылки в 1903 году его снова арестовали, на этот раз за пропаганду среди местного крестьянства и организацию социалистического кружка, и опять сослали уже на пять лет в Архангельскую губернию, но в 1905 году он был освобожден по амнистии. Вернувшись на работу в Харьковское железнодорожное депо, он вступил в местную меньшевистскую организацию, а в 1906 году входил в состав делегации меньшевиков на Четвертом (объединительном) съезде РСДРП в Стокгольме. Долгие годы он оставался активным деятелем меньшевистского движения, при этом часто менял род занятий (с 1905 до 1917 года он работал токарем, чертежником, машинистом, плотником, статистиком и даже землемером) и место жительства (Баку, Севастополь, Мариуполь, Воронеж, Рига, Ростов-на-Дону) – в том числе и для того, чтобы избежать ареста. Тем не менее он по крайней мере еще дважды отбывал срок в царской тюрьме.

Писать Бибик начал во время своей первой ссылки в Вятскую губернию: «житье было скучное», как пояснял позднее[524]. Его рассказы появлялись в печати начиная с 1901 года: в провинциальных газетах, в левых журналах, в меньшевистской прессе, а в 1905 году вышел сборник его рассказов. В 1910 году, работая чертежником на заводе в Воронеже, он завершил роман о жизни и борьбе рабочих, начатый в 1906 году. Роман назывался «К широкой дороге» и, при содействии марксистского литературного критика В. Л. Львова-Рогачевского, был впервые опубликован в 1912 году в социалистическом журнале «Современный мир», а в 1914 году издан отдельной книгой.

После прихода к власти большевиков в 1917 году Бибик сначала примкнул к социалистической оппозиции, однако к 1920 году расстался и с меньшевиками, и с политикой. Он несколько раз переделывал свой первый роман, приводя его в соответствие с партийными представлениями о рабочем движении, а также написал второй роман, который был опубликован в 1922 году, но, по мнению коммунистических критиков, все еще демонстрировал признаки идеологической растерянности. Бибик на несколько лет ушел из литературы, работал в промышленности и сельском хозяйстве в качестве агронома. Он возобновил писательскую деятельность только в 1925 году, опубликовав несколько рассказов и пьес. После 1932 года у него появилась возможность заняться исключительно литературным трудом, хотя в период с 1936 года (начало сталинского террора) и до 1957 года (четыре года после смерти Сталина) ни одно из его произведений не было опубликовано. В 1937 г. Бибик арестован как троцкист вместе с женой и дочерью и 10 лет провел в лагерях на Северном Урале. Освобожден в 1947 году, некоторое время работал сторожем в рыбколхозе станицы Синявской Ростовской области, а затем уехал в город Минеральные Воды, где прожил до своей смерти[525].

Сергей Евсеевич Ганьшин (1878–1953)

Сергей Ганьшин родился в июле 1878 года в крестьянской семье в деревне Гремячево Тульской губернии, в Центральном Черноземье. Отец работал ломовым извозчиком в Москве, а мать с двумя детьми оставалась в деревне. Отец умер, когда Сергею было три года. Лишившись отца, семья впала в нищету и зависимость от крестьянской общины. В российской деревне существовал обычай периодического передела земли между крестьянскими хозяйствами, с учетом потребностей семьи и возможностей обработки. Поскольку у семьи Ганьшиных не было возможности обрабатывать свой небольшой надел, община изъяла его в обмен на скудную помощь.

В семь лет Сергей поступил в сельскую школу, расположенную в соседней деревне, но проучился всего пару недель, пока не ударили холода. Занятия, как во всех сельских школах, проходили зимой, а семья по бедности не могла купить мальчику теплой одежды, без которой до соседней деревни не добраться, – так сам Ганьшин позже писал в одной из версий своей биографии. В другой версии он утверждал, что его вообще не взяли в школу из-за очень маленького роста (что подтверждают фотографии). По той или иной причине, но школу он не посещал, а следующим летом стал работать подпаском – охранял телят и помогал деревенскому пастуху. Зимой он выполнял самые разные деревенские работы: плел лапти и корзины, собирал валежник в лесу. Когда ему исполнилось 15 лет, мать решила попытать счастья в Москве.

Для Ганьшина начались годы странствий – сначала вместе с семьей, потом в одиночку, – которые продолжались в течение 15 лет, пока в 1907 году он не осел в Москве. Он объездил всю страну и сменил множество занятий. Несколько лет работал на текстильных фабриках, затем поденщиком на Кавказе и на Дону, ходил по деревням и, как написал в автобиографии, «знакомился с жизнью и людьми» [Заволокин 1925: 175]. В Ростове-на-Дону он работал в чайных и трактирах, а также в местной газете. В 1907 году он устроился ткачом на текстильную фабрику в Москве, где проработал несколько лет. В Москве он увлекся радикальной политикой, был арестован за распространение подстрекательских прокламаций среди крестьян и заключен в тюрьму. Впоследствии был подвергнут повторному аресту из-за содержания некоторых стихотворений, а в 1916 году отправлен в ссылку в Вятскую губернию. Подобно многим российским рабочим, а также рабочим интеллигентам, Ганьшин оставался независимым, беспартийным социал-демократом, который публиковал свои стихи и в большевистской, и в меньшевистской прессе.

Писать Ганьшин начал в возрасте 26–27 лет, в 1904 году, когда работал в ростовской газете. Местные писатели поддерживали его как самоучку, который самостоятельно освоил чтение и письмо, не имея почти никакого школьного образования. В 1908 году в Москве был основан журнал «Ясный сокол» (отсылка к известной поэме М. Горького), в котором предполагалось публиковать произведения «писателей из народа», и в нем впервые увидело свет стихотворение Ганьшина. В последующие годы его стихи публиковались во многих журналах, газетах и альманахах. В 1910 году он вступил в Суриковский кружок, который издал его первую книгу стихов. Затем последовали другие сборники, некоторые были конфискованы из-за политической тенденциозности. В 1911 и 1913 годах Ганьшин был редактором журнала «Живое слово», имевшего некоторый меньшевистский уклон, и его постоянным автором. Его стихи часто публиковались также в большевистской газете «Правда», особенно в 1913–1914 годах. Он сообщал Горькому, с которым вступил в переписку в 1911 году, что не теряет надежды выкроить время для учебы. В частности, он планировал прослушать курс в Народном университете Шанявского в Москве, но ему так и не удалось осуществить эту мечту.

Ганьшин долгое время воздерживался от участия в том, что многие рабочие считали мелкой фракционной борьбой между большевиками и меньшевиками, но после прихода к власти в октябре 1917 года большевиков их политика стала вызывать у него тревогу. В январе 1918 года он писал Горькому (который в своей колонке в газете «Новая жизнь» выступал с аналогичной критикой), что всю жизнь боролся не ради того, чтобы заменить «самодержавие подлецов и могиленников <sic>» «самодержавием дикарей», которые предлагают людям только ложный социализм и демагогию[526]. Вскоре он примирился с новым режимом, но предпочитал подчеркивать свою «крестьянскую», а не «пролетарскую» культурную идентичность. Он оставался членом Суриковского кружка, одно время занимал пост председателя его главного московского отделения и участвовал в организации Первого всероссийского съезда «крестьянских писателей». В 1923 году он организовал литературный кружок рабочих поэтов, известный под названием «Красный гусляр». Он продолжал публиковаться в различных советских журналах, но стать профессиональным писателем не сумел. В начале 1920-х годов он зарабатывал на жизнь, работая в газете «Правда» хозяйственником. В конце 1920-х годов, когда терпимость к «крестьянскому» мировоззрению пошла на убыль, Ганьшин замолчал. О его дальнейшей жизни известно мало, умер он в 1953 году[527].

Алексей Капитонович Гастев (1882–1939 или 1941)

Среди людей, причислявших себя к рабочим писателям, А. К. Гастев был одним самых незаурядных – и по своему социальному происхождению, и по успехам в политике и культуре, и даже по литературному стилю. Гастев родился 26 сентября (8 октября) 1882 года в Суздале Владимирской губернии, в Московском промышленном регионе. Его отец, школьный учитель, пропал, когда Алексею было два года, и считался погибшим. Мать после смерти мужа содержала семью тем, что шила одежду. Гастев окончил три или четыре класса городского училища, посещал технические курсы в Суздале, надеясь поступить в технический институт, но провалил вступительные экзамены. В 1898 или 1899 году Гастев приехал в Москву и поступил в Московский учительский институт, учебу в котором совмещал с освоением металлообработки и столярного дела. В 1900 или 1901 году вступил в РСДРП, а в следующем году был исключен из института за организацию студенческой демонстрации памяти Н. Г. Добролюбова, приуроченную к сорокалетию после его смерти. Вскоре после этого он был арестован за распространение социалистической литературы среди заводских рабочих и выслан сначала на родину, в Суздаль, до вынесения приговора, а затем на север, в Вологодскую губернию, в города Усть-Сысольск (ныне Сыктывкар) и Яренск. Именно в ссылке Гастев начал писать. В 1903 году он начал работать корреспондентом во «Владимирской газете», а в 1904 году в ярославской газете «Северный край» опубликовал свое первое художественное произведение – рассказ о жизни в ссылке.

В 1904 году Гастев бежал из ссылки и уехал в Европу. Добравшись до Парижа, он присоединился к многочисленной общине политических эмигрантов из России и устроился работать слесарем на завод. Но долго он там не задержался и в 1905 году, когда в России началась революция, нелегально вернулся в Россию, чтобы стать «профессиональным революционером», тесно связанным с большевистским крылом РСДРП. Разворачивая свою деятельность и агитацию в промышленном регионе к северо-востоку от Москвы, Гастев под фамилией Лаврентьев устроился на предприятие сначала в Иваново-Вознесенске, затем – в Костроме, где среди текстильщиков пропагандировал социалистические идеи и организовывал забастовки. Он также вошел в состав местного комитета партии большевиков, приобрел на рабочих собраниях известность как оратор, выступал в качестве основного представителя большевиков в публичных дебатах с эсерами, представлял партию в Костромском совете рабочих депутатов и был избран его председателем. Став активным членом партии большевиков, Гастев избирался делегатом различных партийных конференций и съездов в 1905 и 1906 годах, включая Четвертый (объединительный) съезд РСДРП в Стокгольме (где он вполне мог встретиться с И. Бибиком, который представлял меньшевиков). После участия в региональном совещании большевиков в Москве в 1906 году он был арестован и приговорен к пяти годам ссылки на север, в Архангельскую губернию. Через месяц он снова бежал из ссылки, недолго прожил в Париже, а затем тайно вернулся в Россию.

На этот раз местом его пребывания стал Санкт-Петербург, где он жил на нелегальном положении с 1907 по 1910 год. В это время у него наметились расхождения с большевиками. В трудные годы после подавления революции 1905 года Гастев, как и многие другие активисты, стал разочаровываться в партийной политике; особенно его не устраивали попытки выходцев не из рабочего класса – независимо от их фракционной принадлежности – возглавить рабочее движение. Он сосредоточился на содействии самоорганизации рабочего движения и на писательской деятельности. Поработав слесарем на нескольких предприятиях, он в 1908 году устроился водителем трамвая на маршрут № 2 – от Новой Деревни на Выборгской стороне до Невского проспекта. В 1907 году он помогал создавать рабочие клубы по месту работы и участвовал в их работе, а занимался организацией петербургского профсоюза металлистов (учрежденного в мае 1907 года), в правление которого входил. Подчеркивая свое расхождение с партийной политикой, вышел из партии большевиков в 1907 или 1908 году, примерно в то время, когда атаке подверглись различные диссидентские группировки внутри партии, в том числе те, которые выступали за более строгую ориентацию на рабочих, и вряд ли это случайное совпадение.

В 1910 году Гастев вернулся в Париж, где жил в колонии русских рабочих и работал металлистом на различных заводах. Он стал секретарем Русского рабочего клуба, активно участвовал в работе его литературной секции, вступил в русское подразделение Профсоюза металлистов Франции и благодаря этому увлекся идеями синдикализма. Кроме того, он все больше отдавался писательству. Он тяготел к поэзии, предпочитая свободную форму стихотворения в прозе или рифмованной прозы. Его произведения часто публиковались в профсоюзных и партийных изданиях (особенно в «Правде»), а также в сборниках пролетарских авторов. В 1912 году он вступил в кружок пролетарской культуры (известный также как Лига пролетарской культуры), основанный А. В. Луначарским, где познакомился с другими рабочими писателями, получил возможность читать свои стихи, участвовать в дискуссиях о пролетарской литературе. Среди членов кружка были также Ф. Калинин (сменивший Луначарского на посту секретаря Лиги), П. Бессалько и М. Герасимов.

По возвращении в Россию в 1913 году Гастев снова устроился на завод слесарем, однако через шесть месяцев пребывания на нелегальном положении был выдан полиции провокатором. Его арестовали и сослали на четыре года в удаленный поселок Нарым в Сибири, откуда он бежал в 1916 году и поселился в Новониколаевске (ныне Новосибирск). Работал в мастерских и одновременно сотрудничал как корреспондент с газетой «Голос Сибири», а в 1917 году недолго занимал пост ее редактора. После падения монархии в феврале 1917 года была объявлена амнистия, и весной 1917 года Гастев вернулся в Петроград, снова стал работать слесарем и активно участвовал в профсоюзном движении. Был избран в руководство восстановленного Союза рабочих-металлистов и стал одним из общероссийских профсоюзных лидеров.

Первые годы после 1917 года отмечены высокой активностью Гастева и как писателя (прежде всего как поэта), и как деятеля культуры. Он опубликовал несколько сборников стихов, многие из которых появлялись и в периодике. Участвовал в работе Пролеткульта, в 1918–1919 годах был направлен Наркоматом просвещения, возглавляемым Луначарским, на Украину, чтобы в качестве члена коллегии Наркомпроса и главы художественного отдела наладить там культурную и художественную жизнь. В 1920 году оставил литературную и культурную работу и занялся вопросами научной организации труда, производства и технической реконструкции, возглавив созданный в 1921 году Центральный институт труда, которым руководил до 1938 года. В 1931 году повторно вступил в партию. Во время террора в 1938 году был арестован и умер в заключении[528].

Михаил Прокофьевич Герасимов (1889–1939)

Михаил Герасимов родился 30 сентября (12 октября) 1889 года в селе Петровка близ Бугуруслана в Самарской губернии, в Поволжье. Его отец был железнодорожным рабочим и смотрителем переезда, мать – мордовская крестьянка. С девяти лет Михаил помогал отцу на железной дороге – полол траву вдоль путей. Зимой посещал двухклассную начальную школу в соседнем городе Кинель, которую окончил за четыре или пять лет, продолжая летом работать. Затем учился в Бугурусланском железнодорожном училище и получил специальность техника.

Во время революции 1905 года Герасимову исполнилось 16 лет, он работал на железной дороге, вступил в вооруженную дружину железнодорожников и все более вовлекался в социалистическое подполье. В 1906 году был арестован, заключен в тюрьму, но через шесть месяцев бежал через туннель, который вел в подпольную квартиру социал-демократической партии. Осенью 1907 года его тайно вывезли из России через Финляндию (где он встретился с Лениным и другими видными эмигрантами – членами РСДРП). Восемь лет провел в эмиграции, в основном во Франции и Бельгии. Работал грузчиком в доменном цеху на оружейном заводе в Нанси (Франция), угольщиком на шахтах в Бельгии, слесарем и электромонтером на локомотивных и автомобильных заводах во Франции (в том числе на заводе Рено), кочегаром и угольщиком на океанских лайнерах, а также на различных работах на других предприятиях. В эти годы Герасимов сумел обследовать почти всю Западную Европу, зимой работая, а летом путешествуя пешком, из-за чего несколько раз был арестован за бродяжничество.

Герасимов начал писать приблизительно в 1913 году. В том же году в Париже примкнул к кружку пролетарской культуры Луначарского, где познакомился в другими рабочими писателями – эмигрантами, включая Ф. Калинина, А. Гастева и П. Бессалько. В то же время он начал переписываться с Горьким, посылал ему свои стихи на рецензию. Впервые произведения Герасимова были опубликованы в 1913 году в большевистском журнале «Просвещение», а в 1914 году появились публикации в газете «Правда», в эмигрантском журнале И. Эренбурга «Вечера» и в других изданиях.

В 1914 году, когда началась Первая мировая война, Герасимов поступил добровольцем во Французский иностранный легион и пошел воевать против немцев. Он участвовал в сражениях при Марне в Шампани и при Аргоне, был ранен несколько раз, но возвращался в строй. Осенью 1915 года за участие в антивоенной агитации и неподчинение командиру (он поддержал протест русских солдат против жестокого обращения французских офицеров) Герасимов был выслан в Россию. По возвращении в Самару он был поставлен под надзор военных властей, а следующей весной арестован и определен под охрану в резервный военноинженерный батальон. Получив амнистию после Февральской революции, Герасимов стал депутатом Самарского совета рабочих и солдатских депутатов и был избран его председателем. В июне 1917 года был делегатом Первого Всероссийского съезда Советов, избран членом Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК). В июле 1917 года вступил в партию большевиков, в октябре 1917 года был делегатом Второго съезда Советов, который учредил советскую власть. Вернувшись в Самару, работал заместителем председателя Самарского губисполкома, а также исполнял обязанности военного комиссара. Во время Гражданской войны организовал отряды Красной гвардии, командовал подразделением на Оренбургском фронте.

С 1918-го до середины 1930-х годов Герасимов продолжал писать и публиковать много стихов в самых разных газетах, журналах и сборниках, являясь вместе с тем одним из руководителей движения Пролеткульта. В 1918 году он организовал и возглавил Самарский Пролеткульт, в 1919 году редактировал журнал Самарского Пролеткульта «Зарево заводов». В том же году переехал в Москву, где возглавил литературный отдел Московского пролеткульта и стал сотрудником литературного отдела (ЛИТО) Наркомпроса. В 1920 году во главе группы рабочих писателей, недовольных Пролеткультом, сыграл решающую роль в организации группы «Кузница», а затем и возглавил ее. Участвовал в подготовке Первого съезда пролетарских писателей, был избран (вместе с Ильей Садофьевым) заместителем председателя съезда и созданной на его основе Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП). В 1921 году в ответ на объявление НЭПа, который, по его мнению, означал окончание революции, Герасимов вышел из партии большевиков. В середине 1920-х годов он стал меньше участвовать в культурно-организаторской работе, но продолжал публиковаться – хотя советские критики заявляли, что как автор он «развивается в стороне от столбового пути пролетарской поэзии» [Литературная энциклопедия 1939,2:470]. В 1937 году М. Герасимов был арестован, умер в заключении[529].

Иван Евдокимович Ерошин (1894–1965)

Иван Ерошин родился 12 (24) мая 1894 года в деревне Ново-Александрово Рязанской губернии, в Центрально-Черноземном районе. Его родители были крестьянами. В отличие от большинства крестьян, его отец был грамотным (мать – нет). Отец умер, когда Ивану не исполнилось и шести лет. Три года он проучился в сельской школе. В возрасте 11 лет он с семьей переселился в Сибирь по программе переселения безземельных крестьян. Позже Ерошин охарактеризовал этот переезд как начало «скитальческой жизни полуголодного батрака». Его трудовой путь начался на торфоразработках. Затем он поселился в Москве, но часто менял работу: работал в пекарне, в чайной, продавцом в лавке колониальных товаров, в аптеке, развозил аптечные товары по деревням, разносил газеты, торговал яблоками, сливками, шнурками.

Все эти годы Ерошин много читал, а в 1914 году начал писать. В том же году началась война, он был мобилизован в армию и три месяца провел на фронте. В 1915 году с женой и матерью переехал в Петроград, где продолжал писать. Его первые стихи были опубликованы в большевистской газете в 1915 году, хотя он не интересовался политикой и в партии никогда не состоял. В 1918 году он вступил в Петроградский Пролеткульт, где занимался в литературной студии. В мае 1920 года участвовал в Москве в собрании, учредившем Союз пролетарских писателей, и в первом съезде этого союза в октябре того же года. Во время Гражданской войны служил в Красной армии. В начале 1920-х годов вернулся в Сибирь, работал в журнале «Сибирские огни» и в газете «Советская Сибирь». Много лет прожил в Алтайском крае, писал стихи, собирал и обрабатывал народные песни и сказы[530].

Федор Иванович Калинин (1882–1920)

Федор Калинин родился 2 (14) февраля 1882 года (1883, по некоторым источникам) в деревне Шиклово в промышленном районе Владимирской губернии в семье ткача. В детстве жил в фабричных казармах и посещал начальную школу при фабрике. Отец умер, когда Федору было 11 лет. В возрасте 15 лет он поступил в ученики к столяру в мастерскую при близлежащей железнодорожной станции. Работа показалась ему скучной, и он вскоре отправился в Москву, где устроился работать наборщиком. После смерти матери Калинин вернулся во Владимирскую губернию и нанялся ткачом на местную фабрику. Позже переехал в Ярославскую губернию, где также работал ткачом. В эти годы он сблизился с радикально настроенными рабочими и студентами, вступил в рабочий кружок самообразования, где проявил особый интерес к философии.

В 1901 году Калинин был арестован за связь с подпольной группой студентов и рабочих, которые готовили убийство губернатора Ярославля. После 15 месяцев одиночного заключения он был сослан в Архангельскую губернию, в 1904 году вернулся в родную деревню под надзор полиции. Во время ссылки вступил в РСДРП и проявил склонность к большевизму. В конце 1904 года, после снятия ограничений, переехал в Александровск, на юг России, поступил на ткацкую фабрику и активно включился в социалистическое рабочее движение. Во время революции 1905 года он был одним из руководителей восстания в городе, которое привело к созданию недолго просуществовавшей Александровской республики, президентом которой был избран Калинин. В конце 1905 года его арестовали, и он провел два с половиной года в Бутырской тюрьме в Москве.

Выйдя из тюрьмы в марте 1908 года, вместо того чтобы отправиться в ссылку во Владимирскую губернию, получил от партии большевиков фальшивый паспорт, благодаря этому остался в Москве и работал в местном комитете большевиков. В 1909 году партия направила его в Италию для учебы в новой школе, основанной левыми большевиками А. А. Богдановым, А. В. Луначарским и Максимом Горьким на вилле Горького на Капри, а затем в партийной школе в Болонье. Вскоре после возвращения в Россию его личность была установлена, и, чтобы избежать ареста и ссылки, он бежал в 1912 году во Францию, где жил до 1917 года. Работал на деревообрабатывающем и авиастроительном заводах в Париже, продолжал заниматься самообразованием, в чем его поддерживали другие рабочие интеллигенты и Луначарский.

Во Франции Калинин начал писать и приобрел уникальную репутацию «рабочего философа». В течение нескольких лет он публиковал статьи, уделяя много внимания проблемам пролетарской культуры, в «Новом журнале для всех» и в эмигрантской партийной прессе, чаще в большевистском журнале «Вперед!». Он вступил в кружок пролетарской культуры, созданный Луначарским в Париже, и вскоре был назначен его секретарем. Там он часто встречался с другими рабочими писателями, прежде всего с П. Бессалько, М. Герасимовым и А. Гастевым. В мае 1917 года он вернулся в Россию и стал, наряду с Гастевым, одним из руководителей Петроградского союза металлистов.

В середине октября 1917 года вместе с Луначарским, Бессалько и другими Калинин сыграл ключевую роль в созыве съезда Пролеткульта. Его избрали в Центральный комитет Пролеткульта, работал он также редактором журнала «Пролетарская культура», а нарком просвещения Луначарский предложил ему возглавить отдел Пролеткульта в Наркомате просвещения. В последние годы он написал и опубликовал много статей по проблемам культуры, литературы и искусства. Умер от тифа в феврале 1920 года в Москве[531].

Владимир Тимофеевич Кириллов (1890–1943)

В. Т. Кириллов родился 2(14) октября 1890 года (или 1889 года)[532]в деревне Харино в Смоленской губернии. Его отец работал в Смоленске продавцом в книжной лавке, мать из немцев-переселенцев, вела домашнее хозяйство. Образование Кириллова ограничилось тем, что он одну или две зимы посещал начальную школу в Смоленске. Остальную часть года жил в деревне. Когда Владимир был еще ребенком, отец умер, оставив семерых детей на попечении матери. Она нашла работу кухарки в Одессе. Владимира в возрасте девяти или десяти лет отправили к родственникам в Орел, в Центральное Черноземье, там он поступил учеником к сапожнику и провел у него три года. Затем он вернулся в Одессу и поступил юнгой на торговый корабль, плавал в основном по Черному морю, но также побывал в Турции, Греции, Египте.

Во время революции 1905 года Кириллов участвовал в протестах моряков. В 1906 году Кириллов, по своим политическим взглядам тяготевший к анархистам и эсерам, был арестован за «революционно-террористическую деятельность». Юный возраст избавил от каторги или казни – он был приговорен к трем годам ссылки в Усть-Сысольск Вологодской губернии. Вступив в кружок ссыльных рабочих-социалистов, он познакомился с идеями Маркса. Однако растущий интерес к литературе и музыке уводил его от политики. В ссылке у него появилась возможность прочитать не только поэтов-классиков, знакомых по школе (прежде всего Пушкина), но и современных авторов, особенно символистов: К. Бальмонта, В. Брюсова, А. Блока. Отбыв ссылку, Кириллов в 1910 году поселился в Санкт-Петербурге, а средства на жизнь зарабатывал игрой на мандолине и домре в трактирах и кинотеатрах, а также поступил в оркестр народных инструментов, с которым гастролировал в США в 1911 году, выступая в Нью-Йорке, Чикаго, Сан-Франциско и других городах.

Стихи Кириллов начал писать в 1910 году, когда приближался к окончанию срок его ссылки, хотя еще в течение нескольких лет его главным интересом оставалась музыка. Он мечтал выучиться игре на фортепьано и стать композитором, но ему не хватило средств. По возвращении из Америки, в 1912 году, Кириллов начал посещать Лиговский народный дом графини Паниной, где познакомился с А. Машировым, И. Садофьевым и другими рабочими поэтами и вошел в их круг. Новое окружение вдохновило его посвятить себе литературе. В 1913 и 1914 годах увидели свет его первые стихотворения – в «Народном журнале» и сборнике рабочих писателей «Наши песни» (с большинством авторов он был знаком по Лиговскому народному дому). Когда началась война, Кириллов в конце 1914 года был призван в армию и отправлен на фронт, что прервало его писательскую деятельность.

Война вернула В. Кириллова в политику. Его избрали в солдатский комитет полка. После октября 1917 года, вернувшись в Петроград, он был назначен секретарем партийной организации большевиков Московской заставы (в который входил также А. Маширов). Революция вдохновила самый продуктивный и творческий период в его писательской биографии. Позже Кириллов сообщал, что наиболее известные стихи 1917–1918 годов сочинял по дороге на заседания партийного комитета утром, а вечером, после заседаний, дома их записывал[533]. В тот период его произведения часто публиковались, особенно в пролеткультовских изданиях; издавались также его сборники. Самые популярные стихи были положены на музыку, записаны на грампластинки и исполнялись перед публикой. Он стал одним из ведущих деятелей Петроградского Пролеткульта, возглавляемого его товарищем по партии А. Машировым, а во время Гражданской войны уехал в Тамбов, работал в местном Пролеткульте и занимался «художественно-агитационной» работой на фронте. В 1920 году он вернулся в Москву, работал в Московском Пролеткульте, а также в ЛИТО Наркомата просвещения, помогал создавать журнал «Кузница» (и возглавлял объединение «Кузница» в 1920–1923 годы), был председателем организационного комитета Первого съезда пролетарских писателей (и самого съезда) в 1920 году, а в 1921 году был избран председателем Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП). Подобно многим рабочим писателям, связанным с «Кузницей», в начале 1920-х годов Кириллов рассматривал НЭП как измену идеям революции и вышел из партии. В середине 1920-х годов он вновь сошел с проторенного пути, порвал с пролетарской поэзией, покинул «Кузницу» и ВАПП и вступил во Всероссийский союз писателей (ВСП), непролетарское и некоммунистическое объединение, в которое входили в основном так называемые попутчики. Творчество этого периода отмечено пессимизмом и упадническими настроениями, о чем сожалели советские критики. После 1929 года писал очень мало. В конце 1929 года содействовал реорганизации ВСП в более политизированный, но недолго просуществовавший Всероссийский союз советских писателей, стал членом его правления, а вскоре председателем. В 1937 году был арестован. Умер в заключении в 1943 году[534].

Иван Николаевич Кубиков (1877–1944)

И. Н. Дементьев, более известный под псевдонимом Кубиков, – главный и самый известный литературный критик и публицист, вышедший из рабочего класса. Родился 21 февраля (5 марта) 1877 года в Санкт-Петербурге, большую часть жизни проработал наборщиком в типографиях. Он родился в городе и был достаточно грамотен, чтобы его взяли наборщиком. Судя по всему, как многие его товарищи по ремеслу, он учился в городском двухклассном начальном училище[535]. В 1902 году вступил в РСДРП, а в следующем году, после раскола партии, примкнул к меньшевикам. С развитием профсоюзного движения после 1905 года Кубиков активизировал литературную деятельность – публиковал статьи о литературе в профсоюзной прессе (прежде всего в журнале Санкт-Петербургского союза печатников, в котором был постоянным обозревателем), а также в меньшевистских изданиях, а также выступал с лекциями о литературе в рабочих кружках. Прежде чем взять псевдоним Кубиков (от слова «кубик», которым наборщики называют блок наборного шрифта), он подписывался «Квадрат» (так наборщики называют разделитель строк). Кубиков активно работал в Петербургском союзе печатников, а в 1909 году стал его председателем. В том же году помог реорганизовать и возглавил кружок музыки, драмы и образования при Союзе печатников. В ноябре 1909 года был арестован и провел несколько месяцев в тюрьме. В 1917 году активно сотрудничал с газетой меньшевистской рабочей интеллигенции «Рабочая мысль», а в 1918 году был ее редактором. В ноябре 1917 года стал депутатом Учредительного собрания по списку меньшевиков-оборонцев. Вскоре после этого отошел от политики, работал учителем в Москве и занимался литературной критикой[536].

Николай Николаевич Ляшко (Лященко) (1884–1953)

Н. И. Лященко (известный под псевдонимом Ляшко) родился 7(19) ноября 1884 года в городе Лебедин, на востоке Харьковской губернии. Хотя он происходит из Украины, из семьи этнических украинцев, писал по-русски. Отец – рабочий-металлист, служил солдатом в военном порту Николаева на Черном море. О матери известно только то, что она крестьянка. Проучившись три года в местной церковно-приходской школе, Ляшко в возрасте 11 лет пошел работать: сначала – мальчиком в кофейне, затем – подмастерьем на кондитерской фабрике, а в 14 лет был принят учеником токаря на машиностроительный завод. Ученичество завершил на Харьковском паровозном заводе. Впоследствии работал токарем на машиностроительных и судостроительных заводах в Харькове, Николаеве, Севастополе и Ростове-на-Дону. Образование продолжал, посещая в Харькове воскресную школу Алчевского и другие воскресные школы для рабочих.

Приблизительно в 1901 году Ляшко начал участвовать в рабочих кружках, а уже в 1903 года был связан с РСДРП, особенно симпатизировал меньшевикам. Писать начал около 1904 года, отдавая предпочтение прозе (хотя иногда писал стихи), и уже в 1905 году опубликовал в местных провинциальных газетах стихотворение и несколько рассказов. За свою политическую и литературную деятельность неоднократно подвергался арестам с 1903 до 1914 года, отбывал тюремные сроки в полудюжине различных городов, дважды ссылался на Крайний Север. Судя по всему, после возвращения из трехлетней ссылки, которую он с 1908 до 1911 года отбывал в Олонецкой губернии, Ляшко оставил работу на заводе, чтобы полностью посвятить себя партийной и писательской деятельности. В 1912 году Ляшко поселился в Москве, организовал товарищество писателей-самоучек, помог создать и издавать журнал «Огни» для публикации их произведений. В 1914 году журнал был закрыт правительством после выхода всего пяти номеров, а Ляшко был приговорен к двум годам тюремного заключения. Собственные произведения Ляшко часто появлялись в различных изданиях, прежде всего в народных журналах «Огни», «Эхо» и в партийной прессе меньшевиков.

После октября 1917 года Ляшко поначалу держался в стороне от советских учреждений и изданий и почти ничего не публиковал, если не считать большой серии очерков о городской жизни и рабочих организациях, опубликованных в журнале московского кооперативного движения. Постепенно приняв новую власть, в начале 1920-х годов Ляшко вернулся к общественной деятельности. Принял участие в собрании, посвященном созданию Союза пролетарских писателей, которое состоялось в Москве в мае 1920 года, помог организовать Первый съезд пролетарских писателей в октябре 1920 года. Много печатался в журнале «Кузница» и был членом исполнительного комитета объединения «Кузница». Его рассказы о революционном прошлом пользовались широкой известностью, в конце 1920-х годов были переизданы многие из старых произведений. Ляшко также находил время для работы с молодыми писателями и переводил с украинского языка. В 1924 году Ляшко откликнулся на призыв почтить память Ленина вступлением в партию (так называемый ленинский призыв) и подал заявление, но оно было отклонено. Через несколько лет он повторил попытку и, судя по всему, был принят в 1938 году. Продолжал работать журналистом и писать рассказы до самой своей смерти в 1953 году[537].

Алексей Иванович Маширов (1884–1943)

А. И. Маширов, более известный под псевдонимом Самобытник, родился 5 (17) марта 1884 года в Санкт-Петербурге, на промышленной окраине, где жила его семья. Его отец, золотых дел мастер, разорился из-за пьянства и бросил семью (по слухам, перебрался в деревню, где заболел и вскоре умер), когда Алексею было два с половиной года. Мать Маширова, которая зарабатывала уборкой и стиркой, растила троих детей одна, некоторую помощь ей оказывал брат. В девять лет Маширов окончил четыре класса городской начальной школы. Один из учителей, на которого произвели впечатление любовь Алексея к чтению, прекрасные способности и высокие оценки на экзаменах, предложил ему поступить в техническое училище для детей ремесленников и брался оплачивать учебу мальчика. Мать Алексея отказалась от этого предложения, и он в возрасте 12 лет поступил учеником слесаря на завод металлических изделий.

Как и многие петербургские рабочие-металлисты, А. Маширов в конце 1890-х – начале 1900-х годов принимал участие в рабочем и социалистическом движении, к чему его подвигло, помимо прочего, знакомство с «сознательными рабочими». В 1905 году вошел в комиссию Шидловского, созданную царским правительством после волнений, вызванных Кровавым воскресеньем, с целью выбора депутатов из числа столичных рабочих для выяснения их нужд. За участие в комиссии Шидловского он был незаконно уволен с фабрики, что способствовало повышению его политической активности, которая, в свою очередь, мешала долго задерживаться на одном месте работы. В течение нескольких лет он работал в разных мелких мастерских в качестве слесаря, шорника, гравера, бронзовщика, ювелира. Одно время он даже держал собственную небольшую металлообрабатывающую мастерскую во дворе прачечной, в которой находились секретный печатный станок и библиотечка нелегальной политической литературы.

Поскольку правительственная реакция делала открытую политическую борьбу после 1906 года все более затруднительной, Маширов, как и другие рабочие активисты, направлял силы на самообразование. В 1909 году он поступил на вечерние курсы Лиговского народного дома графини Паниной. Здесь он посещал технические курсы для повышения квалификации, а также курсы по литературе, истории и естествознанию. Не забывая при этом о политике, он возглавил группу большевиков из рабочих – учащихся Народного дома. Вместе с тем он стал активным участником литературного кружка, созданного примерно в 1912 году учащимися Народного дома, организовывал литературные чтения и в 1912–1913 годах прочитал на заседаниях кружка десятки докладов о таких писателях, как Михаил Ломоносов, Николай Некрасов, Владимир Короленко, Михаил Лермонтов, Семен Надсон, Лев Толстой и другие. Его собственные стихи входили в рукописные журналы кружка и в два печатных сборника «Наши песни». Маширов также участвовал в рабочем театре, созданном при Народном доме в 1913 году (за кулисами которого и жил, чтобы избежать ареста за свою возраставшую политическую активность).

Первые стихи Маширов написал во время учебы при Народном доме – сочинял и там, и в чайных, и в кабаках, и на квартирах у друзей. Впервые они увидели свет в рукописных журналах, выпускавшихся кружковцами. В 1910 году сатирические стихи Маширова регулярно появлялись в «народном сатирическом журнале» «Рожок» за подписью «Приказчик-рассказчик». Начиная с 1912 года стихи Маширова печатались в новой легальной большевистской прессе, в сборниках «Наши песни», в антологии пролетарских писателей, изданной М. Горьким в 1914 году.

В 1908 году Маширов стал членом большевистской фракции РСДРП, а также активно участвовал в профсоюзном движении. В партии ему доверяли все более ответственные посты. В 1912 году он стал членом районного партийного комитета Московской заставы, а в 1914 году – членом исполкома. После начала войны он был вынужден перейти на нелегальное положение, так как не явился на призывной пункт для отправки в армию. В 1915 году он был арестован и выслан в Восточную Сибирь, где оставался вплоть до амнистии, объявленной после Февральской революции.

Вернувшись в Петроград из ссылки в 1917 году, Маширов снова окунулся в политическую и культурную деятельность. Он продолжил партийную работу и был избран в Петроградский городской совет. Он стал одним из основателей Петроградского Пролеткульта, которым руководил с 1917 до 1923 года. В 1920 году он участвовал в Первом съезде пролетарских писателей и был избран в президиум. Маширов входил в руководство Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП), а позже был также председателем Ленинградской ассоциации пролетарских писателей. Он продолжал писать, и его стихи, включая ранние, часто публиковались в различных журналах и сборниках во время Гражданской войны и в 1920-е годы. Со временем, однако, он стал писать меньше по мере расширения круга его обязанностей как организатора культурной работы: в 1918–1920 годы он являлся членом редколлегии журнала Пролеткульта «Пролетарская культура», в конце 1920-х годов входил в редколлегию «Красной газеты», где регулярно публиковал статьи об искусстве и культуре, в 1926–1928 годы был редактором журнала «Рабочий и театр». В 1930-1940-е годы Маширов занимал в основном административные должности: директор Ленинградской консерватории, а также руководитель Ленинградского института театра и музыки. Умер во время блокады Ленинграда[538].

Егор Ефимович Нечаев (1859–1925)

Е. И. Нечаев – один из старейших рабочих писателей, который продолжил творческую деятельность и после революции, в ранний советский период числившийся как «один из зачинателей русской пролетарской поэзии»[539]. Нечаев родился 13 (25) апреля 1859 года в деревне Харитоново Тверской губернии. Хотя его дед и бабушка были крестьянами (до 1861 года крепостными), его отец, как он сам, был рабочим-хрустальщиком. В отличие от большинства крестьян, крепко привязанных к своей деревне даже после отмены крепостного права, отец Нечаева часто перевозил свою семью с места на место в поисках лучшего заработка. Семья увеличивалась, и Егора в пятилетием возрасте отдали на воспитание к бездетной тетке, которая могла содержать его лучше, чем родители. Когда Егору исполнилось восемь лет, отец настоял на том, чтобы он вернулся в семью (проживавшую тогда во Владимирской губернии) и начал вносить свою лепту в семейный бюджет. Отец устроил мальчика на тот же стекольный завод, где работал сам. Почти 50 лет Нечаев проработал на различных стекольных предприятиях, дольше всего – с 1885-го до 1916 год – в Москве, на заводе Дютфуа (такое постоянство не характерно для рабочих писателей младшего поколения).

Нечаев рос в ту пору, когда школ для детей крестьян или рабочих было еще мало. Он выучился читать и писать благодаря неожиданному стечению обстоятельств. Восьмилетний мальчик получил сильнейший ожог от расплавленного стекла, пролитого ему на ногу на пятый день работы, и его снова отправили к тетке. Три месяца, пока продолжалось лечение, он оставался дома, и за это время его обучила грамоте женщина из местных немок, которая за небольшую плату занималась с детьми русским языком. Позже Нечаев постоянно занимался самообразованием, читая самостоятельно, особенно много стихов.

Нечаев начал сам писать стихи почти в 30-летнем возрасте, после переезда с женой и детьми в Москву. К сочинительству его подтолкнул знакомый журналист А. Попов-Монастырский. В 1890-е годы произведения Нечаева стали регулярно появляться в журналах и газетах, особенно в популярной ежедневной газете «Московский листок», в сборниках Суриковского кружка «писателей из народа» и других антологиях. В 1905 году он начал публиковаться в сатирических журналах, прежде всего в народных, которые издавались писателями – выходцами из низших сословий. В 1906 году он участвовал в запрещенном сборнике революционных стихов «Под красным знаменем», а также писал стихи для детей. Первый сборник его собственных стихов был опубликован Суриковским кружком в 1911 году, затем последовали другие. После 1917 года его произведения также часто публиковались, в том числе и короткая проза, которую он начал только в начале 1920-х годов.

Нечаев сблизился с другими «писателями из народа» и писателями-самоучками. В 1890-е годы он начал посещать московский кружок, организованный Максимом Леоновым, крестьянским поэтом, который работал в овощной лавке своего отца. В 1902 году вместе с Леоновым и другими писателями-самоучками он создал в Москве кружок, из которого в 1903 году после раскола выделился Суриковский литературно-музыкальный кружок. В 1916 году в Суриковском кружке торжественно отпраздновали 25-летие творческой деятельности Нечаева. Как раз в это время, приближаясь к 50-летнему возрасту, Нечаев ушел с завода и целиком посвятил себя литературному труду. После Октябрьской революции Нечаев работал в различных газетах и журналах, в мае 1920 года участвовал в совещании по организации Союза пролетарских писателей (и был избран в надзорный комитет), участвовал в Первом съезде пролетарских писателей в октябре того же года, вступил в объединение «Кузница», хотя активной роли в нем не играл. Незадолго до смерти в 1925 году вступил в партию, хотя никогда не был тесно связан с рабочим или социалистическим движением[540].

Сергей Александрович Обрадович (1892–1956)

С. А. Обрадович родился 1(13) сентября[541] 1892 года на окраине Москвы. Его отец, обрусевший серб, принявший русское подданство, был часовых дел мастером, изготавливал и продавал карманные часы, а также ключи для заводских часов. Мать Обрадовича до замужества работала перчаточницей, а после замужества помогала мужу в его работе. Сергей тоже стал помогать отцу, когда ему исполнилось пять лет. За работой отец часто рассказывал ему истории или поручал кому-нибудь читать вслух. Однако отцовские дела шли не очень хорошо, и семья погружалась в нищету. Позже отец устроился на железную дорогу стрелочником.

Обрадович в ноябре 1905 года окончил трехлетнюю начальную школу, а в следующем году в возрасте 14 лет поступил в типографию, где работал сначала учеником печатника, затем помощником накладчика, накладчиком, а в 18 лет стал мастером-стереотипи-стом (специалист, которые печатает с полиграфических стереотипов). Писать стихи Обрадович начал вскоре после поступления в типографию и делал это, как он позже указывал в автобиографии, прямо в цеху, «среди машин» [Родов 1925: 447]. Не по годам развитой, первую автобиографию он написал в 1908 году, в 16 лет. Примерно в 1909 году Обрадович присоединился к группе квалифицированных рабочих разных профессий, которые создали кружок самообразования. Они в складчину подписались на несколько «толстых» журналов, прежде всего на левые демократические издания «Заветы», «Русское богатство», «Современный мир», читали доклады, спорили до глубокой ночи. Обрадович продолжал писать и начал подыскивать издателя для своих стихов. В 1912 году его стихи были впервые опубликованы в московских народных журналах «Эхо», «Доля бедняка» и в архангельской народной газете «Северное утро», издававшейся М. Леоновым и М. Чернышевой. Вместе с другими членами кружка Обрадович в 1913–1914 учебном году записался на вечерние курсы в Народный университет Шанявского в Москве, где изучал математику, естествознание, грамматику, литературу, политэкономию, латинский, французский, немецкий языки, историю и географию. Кроме того, в 1913 году Обрадович вступил в Суриковский литературно-музыкальный кружок[542], а также тесно общался с кружком рабочих писателей под руководством Н. Ляшко при московском народном журнале «Огни».

Когда началась Первая мировая война, Обрадовича призвали в пехоту и отправили на фронт, он воевал в Галиции и Карпатах. Он был несколько раз ранен, эвакуирован в тыл, после лечения вернулся в расположение части, где оставался до 1918 года. Хотя военная обстановка не позволяла регулярно писать и публиковаться, в окопах на обрывках бумаги он вел дневник размышлений, которые перемежались стихами, а листочки хранил в кармане, и на некоторых видны следы крови. В 1917 году, после Февральской революции, Обрадович был избран председателем солдатского комитета своего полка. За участие в братании с австрийскими солдатами на фронте и за распространение антивоенной пропаганды дело Обрадовича было передано в военный суд, но после Октябрьской революции судопроизводство было прекращено. По возвращении в Москву в начале 1918 года, в период повсеместной безработицы, Обрадович торговал газетами (не очень успешно), пока не нашел работу в типографии. Заболев, он потерял это место и устроился железнодорожным диспетчером.

Обрадович снова начал писать и публиковаться в самых разных газетах и журналах. Первый сборник его произведений вышел в 1921 году. Подобно многим рабочим писателям, Обрадович также активно занимался культурно-организаторской работой, что позволило ему уйти с производства и стать профессиональным литератором (писателем, редактором, чиновником от литературы). Осенью 1918 года он вступил в литературную студию при Московском Пролеткульте, где посещал лекции по литературе и работал над собственными произведениями. В 1919 году он участвовал в создании журнала Московского Пролеткульта «Гудки». В 1920 году вместе с Герасимовым, Кирилловым, Александровским и другими Обрадович вышел из Пролеткульта и под эгидой ЛИТО Наркомпроса основал объединение «Кузница» со своим собственным журналом. Он принимал участие в подготовке Первого съезда пролетарских писателей в 1920 году, был назначен секретарем съезда, избран секретарем правления созданной Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП) и оставался на этом посту до конца 1920-х годов. С февраля 1920 года Обрадович также работал в ЛИТО Наркомата просвещения, отвечая за издание сборников пролетарских писателей. С 1922-го до 1927 года работал заведующим литературным отделом партийной газеты «Правда», хотя не являлся в то время членом партии. С 1920-х до конца 1940-х годов входил в редколлегии различных журналов и издательств, часто занимал ответственные посты, продолжая писать стихи и критику. Политикой Обрадович активно не занимался, в партию вступил только в 1939 году[543].

Петр Васильевич Орешин (1887–1938)

Петр Орешин родился 16 (28) июля 1887 года в Саратове. Его семья незадолго до того перебралась в город из деревни Галахово Саратовской губернии в поисках работы. Отец Петра, который тоже иногда писал стихи, работал приказчиком в мануфактурной лавке, а мать работала швеей. Ребенком Петр проводил много времени у бабушки и дедушки в деревне, так как родители были заняты работой. Окончив три класса четырехлетней городской школы, Петр начал работать, как и отец, в магазине, но сбежал оттуда обратно в деревню. Затем он недолго изучал бухгалтерское дело, но учился плохо и не закончил курс. Примерно в 1903 году он начал странствовать, побывал во многих городах и селах Поволжья и Сибири. В годы странствий он и начал писать стихи и публиковать их.

Первые публикации (стихи и несколько рассказов) появились в 1911 году в провинциальных газетах, по преимуществу сибирских. В 1913 году, поселившись в Санкт-Петербурге и устроившись на железную дорогу, Орешин стал публиковаться больше, особенно в еженедельном приложении к либеральной газете «Современное слово», в неонародническом журнале «Заветы» (близком к партии эсеров), в других периодических изданиях. Он также вступил в кружок писателей-народников, писавших в основном для «Заветов», которым руководил Иванов-Разумник, литературный критик и редактор «Заветов». Во время Первой мировой войны Орешин служил солдатом на фронте. После возвращения в Петроград в 1917 году он публиковал стихи, в основном в местных газетах эсеров.

После Октябрьской революции Орешин зарабатывал на жизнь журналистским и литературным трудом, писал для газет и журналов. Его произведения широко публиковались, хотя часто подвергались критике за романтизацию деревенской жизни и проявления крестьянского мировоззрения. В 1918 году его даже чуть не исключили из Союза журналистов за то, что сборник его стихов «Красная Русь» был осужден большевистской газетой «Правда» как «белогвардейский». Хотя его все-таки оправдали, он решил вернуться в Саратов. В начале 1920-х годов, переехав в Москву, Орешин помог организовать секцию крестьянских писателей в Московском Пролеткульте. В 1925 году он был избран членом правления Всероссийского союза поэтов. В конце 1920-х годов, когда партия и правительство ополчились против традиционного крестьянства и, следовательно, против тех, кто выражал «крестьянскую» точку зрения, Орешина подвергли публичному осуждению и «вычеркнули из литературы». В 1937 году он был арестован и 15 марта 1938 года расстрелян[544].

Андрей Платонович Платонов (Климентов) (1899–1951)

Андрей Платонов (известный под этим псевдонимом, который взял в 1920 году) родился 20 августа (1 сентября) 1899 года в Ямской слободе на окраине Воронежа, в Центральном Черноземье. Отец работал слесарем в воронежских железнодорожных мастерских (и был изобретателем-любителем). Мать была дочерью часовщика. Платонов учился сначала в церковно-приходской школе, а завершил начальное образование в четырехклассной городской школе. В 1914 году в возрасте 13,5 лет он начал работать, сначала конторщиком в губернском отделении страхового общества «Россия», потом литейщиком на трубопрокатном заводе, помощником машиниста, подсобным рабочим в частной усадьбе, рабочим в мастерской по изготовлению мельничных жерновов, кладовщиком и на других работах, в том числе на железной дороге. Писать стихи начал в примерно возрасте 12 лет, посылал их в московские и другие газеты, но их нигде не приняли.

После революции 1917 года в жизни А. Платонова начинается период повышенной активности. Он решает получить техническое образование и после подготовительных курсов поступает в Воронежский политехникум, где изучал электротехнику, проявляя при этом большой интерес к философии. Во время Гражданской войны служил помощником машиниста, помогал отцу в поезде, доставлявшем войска и боеприпасы, расчищал снег. В то же время он много писал для различных местных газет, особенно для газеты местного союза железнодорожников «Железный путь», для официальных органов Воронежского губернского комитета партии большевиков «Красная деревня» и «Воронежская коммуна», журнала «Кузница» и многих других.

Диапазон его творчества в эти годы невероятно широк. С1918до1921 год, в свой самый плодотворный период, он опубликовал десятки стихотворений (и сборник стихов в 1922 году), несколько рассказов и, главное, сотни статей и очерков. Творческая энергия Платонова и интеллектуальная прозорливость ярко проявляются в перечне тем, о которых он уверенно писал: литература, искусство, культурная жизнь, наука, философия, мораль, религия, образование, политика, Гражданская война, международные отношения, экономика, техника, голод, мелиорация и многое другое. В печати почти каждый день, особенно в 1920 году, появлялись два-три его текста на самые разные темы. Кроме того, он участвовал в работе местного Пролеткульта, в марте 1920 года вступил Союз коммунистических журналистов, работал редактором «Красной деревни», в августе 1920 года был избран во временное правление только что созданного Воронежского союза пролетарских писателей, в октябре 1920 года в Москве участвовал в работе Первого съезда пролетарских писателей, организованного группой «Кузница», регулярно выступал с чтением своих стихов и докладов, участвовал в дебатах в различных клубах. Весной 1920 года он вступил в РКП(б) и был зачислен в партийную школу, однако уже в сентябре 1921 года был исключен из партии как ненадежный и недисциплинированный элемент. Подробности неясны, но известно, что Платонов, как многие рабочие писатели, не одобрял введение НЭПа. Кроме того, он был глубоко потрясен чудовищным голодом 1921 года, открыто и резко критиковал поведение (и привилегии) местной партийной элиты во время голода. Есть также версия, что из партии его исключили за отказ убирать чужой мусор во время субботника. В 1924 год он подал заявление о восстановлении в партии, но ему отказали ввиду «недостаточной политической зрелости».

В 1922 году, после опустошительной засухи и голода и после выхода из партии, Платонов полностью оставил журналистскую и литературную работу, чтобы заняться проектами электрификации и мелиорации земель в Воронежском губернском земельном управлении, возглавил губернскую комиссию по гидрофикации, затем переехал в Москву. Он писал несколько лет спустя, что больше не мог заниматься таким созерцательным делом, как литература[545]. Несколько лет он проработал инженером и администратором, руководил строительством гидроэлектростанций, рытьем прудов и колодцев, осушением болот, но ничего не писал. Однако в 1926 году он вернулся к писательству, и в его произведениях зазвучал новый оригинальный голос большого писателя. Переехав в Москву в 1927 году, он становится профессиональным писателем, пишет прозу и работает в редакциях ведущих журналов. В 1931 году его повесть «Впрок» подвергается суровой критике как антикоммунистическая, его почти прекращают публиковать. Во время Великой Отечественной войны он служит военным корреспондентом. В 1951 году Платонов умер от туберкулеза, которым заразился от сына, инфицированного в ГУЛАГе: тот был арестован по обвинению в терроризме и шпионаже в 1938 году, но во время войны освобожден[546].

Илья Иванович Садофьев (1889–1965)

И. И. Садофьев родился 12 (24) июля 1889 года в Санкт-Петербурге в семье сезонного рабочего, уроженца деревни Серебряные Пруды Тульской губернии. Когда Илье было пять лет, родители вернулись в родную деревню, где он две зимы проучился в земской школе, а потом стал работать пастухом и батраком. В 13 лет вместе с дядей он переехал в Санкт-Петербург и устроился работать сначала мальчиком в чайной, затем на уксусный завод и в оловянную мастерскую. Образование продолжил на вечерних курсах при реальном училище А. Черняева. С 1905 года работал фрезеровщиком на крупных металлургических заводах столицы. Во время революции 1905 года Садофьев вместе с другими металлистами участвовал во многих забастовках и демонстрациях и вовлекся в социал-демократическое движение. В эти годы он часто менял работу – по его словам, как политически неблагонадежный. Он переходил с завода на завод, поработал и разносчиком газет, и конторщиком, и швейцаром. В 1916 году он был арестован за политическую деятельность и приговорен к шести годам ссылки в Якутск. Освобожден по амнистии в феврале 1917 года.

Писать стихи И. Садофьев начал в возрасте десяти лет, когда жил с родителями в деревне Серебряные Пруды. После того как отец его жестоко избил, полагая, что быть писателем – это «позор», Илья на семь лет прекратил писать. Впервые его стихи увидели свет в 1913 году в ежедневной меньшевистской газете «Луч». В 1914 году за стихотворение «В заводе», опубликованное в 1914 году в газете «для крестьян и рабочих» «Стойкая мысль», был привлечен к уголовной ответственности и вплоть до Февральской революции больше ничего не публиковал. После 1917 года он много писал и публиковал, в основном стихи, но также рассказы и статьи. Однако он жаловался, что времени для писательства, как и до революции, остается немного, потому что он загружен политической и культурно-организаторской работой: заместитель председателя Петросовета, заседатель революционного трибунала, член рабочей дирекции Петроградского металлического завода, ведущий деятель Пролеткульта, «Кузницы», Первого съезда пролетарских писателей в 1920 году (на котором был заместителем председателя совместно с М. Герасимовым) и Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП). Во время Гражданской войны Садофьев работал в политотделе РОСТА на Юго-Западном фронте на Украине. После 1921 года он оставил большую часть постов, чтобы посвятить себя творческой и редакторской работе в различных газетах и журналах. В 1920-х и 1930-х годах опубликовал много сборников своих стихов. Во время Великой Отечественной войны писал агитационные тексты для «Окон ТАСС» и плакатов [Краткая литературная энциклопедия 1978, 6: 600–601; Эвентов 1967: 482; Родов 1925: 530–533; Русские писатели 1994, 22: 130–169; Заволокин 1925: 53–55].

Мария Матвеевна Чернышева (1873-?)

Мария Чернышева – одна из немногих женщин-рабочих, которая начала писать до 1917 года. Родилась в 1873 году в семье мелкого торгового служащего в Москве. Недолго поучившись в городской начальной школе, Мария стала помогать отцу, но он разорился, и ей пришлось искать другую работу. В течение нескольких лет она занималась пошивом одежды для модного магазина. В 1907 году Чернышева познакомилась с Максимом Леоновым, поэтом-самоучкой и одним из руководителей Суриковского кружка. Он помог ей опубликовать несколько стихотворений в газетах, в основном провинциальных. В 1910 году она стала издавать и редактировать народный журнал «Балалайка» в Москве, в котором напечатала много своих фельетонов под псевдонимом Баба Марья. В 1910 году Леонов за политическую деятельность и публикацию произведений народническо-социалистической направленности был выслан из Москвы в Архангельскую губернию, и Мария последовала за ним; работала продавщицей книг в киоске при местном театре. Чернышева продолжала писать и публиковаться в местных газетах, а в 1912 году некоторое время редактировала местную народную газету «Северное утро». В этот период Чернышева и Леонов поженились. После 1917 года Чернышева по-прежнему была связана с Суриковским кружком, по своей идеологии не считалась «пролетарским» автором и была предана забвению[547].

Возможно, ее забвение связано также с ее гендерной принадлежностью и доминирующим архетипом пролетарского писателя – мужчины. Хотя Чернышева была, пожалуй, самой выдающейся рабочей писательницей до 1917 года, было и несколько других. Однако ни одна не удостоилась внимания общественности. Показательно, что в двух главных сборниках избранных произведений пролетарских писателей с биографиями[548], составленных в начале 1920-х годов, женщины-авторы вообще отсутствуют. По крайней мере, одна писательница попыталась постоять за себя. Рута Исаевна Витковская, большевичка, в прошлом фабричная работница, участница Гражданской войны, отправила редактору одного из этих сборников автобиографию и подборку стихов. И все же они не были включены в изданный сборник[549].

Список иллюстраций

1. В. Д. Александровский (1897–1934)

2. М. М. Герасимов (1889–1939)

3. В. Т. Кириллов (1891–1943)

4. Н. Н. Лященко (Ляшко) (1884–1953)

5. А. И. Маширов (Самобытник) (1884–1943)

6. Е. Е. Нечаев (1859–1925)

7. С. А. Обрадович (1892–1956)

8. А. П. Климентов (Платонов) (1899–1951)

9. И. И. Садофьев (1889–1965)

Библиография

Неопубликованные источники

АРХИВЫ

Архив Российской академии наук, Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук

Архив А. М. Горького (в частности, рубрика КГ-НП/а (корреспонденция Горькому от начинающих писателей))

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ранее Центральный государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР), Москва

Ф. Р-5469 Центральный комитет Всесоюзного профессионального союза рабочих металлистов (ЦК металлистов). 1917-1931

Ф. Р-6860 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза рабочих-металлистов. 1922-1932

Ф. Р-6864 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза печатников. 1921-1927

Ф. Р-6865 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза железнодорожников. 1923-1929

Ф. Р-6868 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза текстильщиков. 1923-1930

Ф. Р-6870 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза горнорабочих. 1921-1930

Ф. Р-6874 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза деревообделочников. 1927-1929

Ф. Р-7911 Озол Фриц Иванович

Ф. Р-7952 Государственное издательство «История фабрик и заводов» при Объединении государственных издательств (ОГИЗ). 1931-1938

Ф. Р-7927 Гастев Алексей Капитонович

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), Москва

Ф. 348 Нечаев Егор Ефимович (1859–1925) – поэт

Ф. 1068 Заволокин Павел Яковлевич (1878–1941) – писатель (On. 1: Автобиографии, анкеты, письма и стихотворения поэтов для сборника «Современные рабоче-крестьянские поэты в образах и автобиографиях», составленного Заволокиным Павлом Яковлевичем)

Ф. 1100 Львов-Рогачевский Василий Львович (1873–1930) – историк литературы, литературный критик, библиограф

Ф. 1123 Орешин Петр Васильевич (1887–1943) – поэт

Ф. 1230 Центральный комитет пролетарских культурно-просветительных организаций (Пролеткульт)

Ф. 1307 Шкулев Филипп Степанович (1868–1930) – поэт

Ф. 1372 Кириллов Владимир Тимофеевич (1889–1937) – поэт

Ф. 1374 Герасимов Михаил Прокофьевич (1889–1939) – поэт

Ф. 1381 Бердников Яков Павлович (1889–1940) – поэт

Ф. 1564 Редакция журнала «Рабочий журнал» (Москва, 1924–1926)

Ф. 1617 Поморский Александр Николаевич (наст. фам. Линовский; 1891–1977) – поэт

Ф. 1624 Коллекция автобиографий и анкет писателей

Ф. 1638 Всесоюзное общество пролетарских писателей «Кузница» (Москва, 1920–1932)

Ф. 1641 Суриковский литературно-музыкальный кружок (Москва, 1870–1932)

Ф. 1703 Плетнев Валериан Федорович (1886–1942) – писатель

Ф. 1747 Ляшко Николай Николаевич (наст. фам. Лященко; 1884–1953) – писатель

Ф. 1842 Самобытник Алексей Иванович (наст. фам. Маширов; 1884–1943) – поэт, общественно-политический деятель

Ф. 1849 Бибик Алексей Павлович (1877–1976) – писатель

Ф. 1874 Обрадович Сергей Александрович (1892–1956) – поэт, переводчик

Ф. 2195 Гмырев Алексей Михайлович (1887–1911) – поэт

Ф. 2200 Пасынок Макар (наст, фам., имя и отч. Коган-Ласкин Исаак Иосифович; 1893–1946) – поэт

Ф. 2513 Кузнецов Николай Адрианович (1904–1924) – поэт

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ранее Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма (ЦПА ИМЛ)

Ф. 142 Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933)

Ф. 259 Богданов (наст. Малиновский) Александр Александрович (1873–1928)

Ф. 364. On. 1 Редакция газеты «Правда» (1912–1914)

Ф. 433 Редакция газеты «Звезда» (1910–1912)

Опубликованные источники

ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ ДО 1917

Народные журналы и газеты

Балагур. Юмористический сатирический народный журнал. Москва, 1910–1914.

Балалайка. Народный сатирический и юмористический журнал. Москва, 1910–1911.

Бой-рожок. Москва 1911–1914 (1914 – подзаголовок «Журнал женского смеха и обличения мужского лицемерия»).

Веселый скоморох. Новый сногосшибательный сугубо-завиратель-ный юмористический и сатирический альманах-хохотун и веселый болтун. Москва, 1911–1913.

Долина: Юмористический и сатирический народный журнал. Москва, 1910–1912.

Доля бедняка. Народная газета. Москва, 1909–1914.

Друг народа. Литературно-общественный журнал. Москва, 1915–1916.

Думы народные. Народно-литературный журнал. Москва, 1910–1913.

Заря Поволжья. Общественно-политический журнал, посвященный интересам рабочих и торгово-промышленных служащих. Самара, 1914.

Звезда утренняя. Народный журнал. Москва, 1912. Также выходил под названиями «Звезда ясная» и «Звезда яркая».

Колотушка. Литературный, сатирический и юмористический журнал.

Тверь, 1911.

Летопись. Ежедневный народный политический и литературный журнал. Москва, 1906–1907.

Молодая воля. Москва, 1907.

Молодая сила. Москва, 1907–1909.

Мужицкая правда. Москва, 1907.

Народная мысль. Издание Суриковского литературно-музыкального кружка. Москва, 1911.

Народная семья. Двухнедельный иллюстрированно-литературный народный журнал. Москва 1911–1912.

Народники. Народное издание. Москва, 1912.

Наше слово. Политическая, литературная и сатирическая газета.

Москва, 1910–1912.

Новая воля. Литературная, общественная и политическая народная газета. Москва, 1907.

Новая пашня. Москва, 1907.

Огни. Ежемесячный журнал. Москва, 1912–1913.

Остряк: Копейка-злодейка. Юмористический и сатирический самый веселый народный журнал. Москва, 1909–1914.

Простая жизнь. Народная политическая и литературная газета. Москва, 1907.

Простое слово. Народная политическая и литературная газета. Москва, 1912.

Родной гусляр. Еженедельный юмористический и литературно-художесвенный народный журнал. Москва, 1910–1911.

Родные вести. Журнал трудящегося народа. Москва, 1910–1912.

Трудовая речь. Ежедневная газета. Москва, 1906.

Эхо. Еженедельный журнал. Москва, 1911–1912.

Профсоюзные издания

Булочник. Москва, 1906.

Вестник портных. Санкт-Петербург, 1911–1914.

Вестник приказчика. Санкт-Петербург, 1912–1914.

Голос булочника и кондитера. Санкт-Петербург, 1910–1912.

Голос жизни (текстильщики). Москва, 1910–1911.

Голос золотосеребряников и бронзовщиков. Санкт-Петербург, 1913.

Голос печатного труда. Москва, 1916–1917.

Голос портного. Санкт-Петербург, 1910–1911.

Единство (металлисты). Санкт-Петербург, 1909–1910.

Жизнь железнодорожников. Санкт-Петербург, 1910–1911.

Жизнь пекарей. Санкт-Петербург, 1913–1914.

Жизнь приказчика. Москва, 1906–1907.

Кузнец. Санкт-Петербург, 1907–1908.

Металлист. Санкт-Петербург, 1911–1914.

Надежда (металлисты). Санкт-Петербург, 1908.

Наш путь (металлисты). Санкт-Петербург, 1910–1911.

Наш путь (центральный профсоюз). Москва, 1910–1911.

Наше печатное дело. Санкт-Петербург, 1913–1916.

Новое печатное дело. Санкт-Петербург, 1911–1913.

Объединение (покупатели). Москва, 1916.

Печатное дело. Санкт-Петербург, 1908–1912.

Пролетарии иглы. Санкт-Петербург, 1914.

Профессиональный вестник (центральное бюро профсоюзов).

Санкт-Петербург, 1907–1909.

Рабочий по металлу. Санкт-Петербург, 1906–1907.

Рабочий труд (центральное бюро профсоюзов). Москва, 1914.

Русский печатник. Москва, 1909–1910.

Самопомощь (приказчики). Екатеринбург, 1908–1909, 1911–1912, 1914.

Текстильный рабочий. Санкт-Петербург, 1914.

Человек (официанты). Москва, 1911.

Периодические издания РСДРП

Издания меньшевиков

Вперед! Москва, 1917.

Живая жизнь. Рабочая газета. Санкт-Петербург, 1913.

Луч. Рабочая газета. Санкт-Петербург, 1912–1913.

Наша заря. Санкт-Петербург, 1913–1914.

Наша рабочая газета. Санкт-Петербург, 1914.

Новая рабочая газета. Санкт-Петербург, 1913–1914.

Северная рабочая газета. Санкт-Петербург, 1914.

Издания большевиков

Звезда. Санкт-Петербург, 1910–1912.

Правда (Рабочая правда, Северная правда, Правда труда, За правду, Пролетарская правда, Путь правды, Рабочий, Трудовая правда). Санкт-Петербург, 1912–1914.

Просвещение. Санкт-Петербург, 1913–1914.

Работница. Санкт-Петербург, 1914.

Другие социалистические издания

Живое слово. Москва, 1911–1914.

Жизнь для всех. Санкт-Петербург, 1910–1917.

Современный мир. Санкт-Петербург, 1906–1918.

ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ ПОСЛЕ 1917

Журналы Пролеткульта

Горн. Москва, 1918–1923.

Грядущая культура. Тамбов, 1918–1919.

Грядущее. Петроград, 1918–1921.

Гудки. Москва, 1919.

Детский Пролеткульт. Орган Тульской детской коммунистической партии (большевиков). Тула, 1919–1921.

Жизнь искусств. Кологрив, 1918.

Зарево заводов. Самара, 1919.

Зори грядущего. Харьков, 1922.

Мир и человек. Колпино, 1919.

Молот. Оренбург, 1920.

Перевал. Петроград, 1922.

Пролетарская культура. Москва, 1918–1921.

Пролеткульт. Владикавказ, 1919.

Пролеткульт. Тверь, 1919.

Пролеткультовец. Москва, 1920.

Рабочий клуб. Москва, 1924–1928.

Сборник Костромского Пролеткульта. Кострома, 1919.

Твори! Москва, 1920–1921.

Другие периодические издания

Вестник культуры и свободы. Петроград, 1918–1919.

Воронежская коммуна (губернский исполнительный комитет и комитет партии). Воронеж, 1919–1923.

Горнило. Саратов, 1918.

Друг народа. Москва, 1918.

Железный путь (железнодорожники). Воронеж, 1918–1919.

Жизнь железнодорожников (железнодорожники). Петроград, 1917–1918.

Истинная свобода (издание Общества истинной свободы в память Л. Н. Толстого и трудовой общины-коммуны «Трезвая жизнь»). Москва, 1920.

Красная деревня (губернский комитет партии). Воронеж, 1920–1921.

Красный огонек. Петроград, 1918.

Кузница. Москва, 1920–1922.

Металлист (профсоюз металлистов). Петроград, 1917–1919.

Печатное дело (профсоюз печатников). Петроград, 1917–1918.

Понизовый. Самара, 1921–1922.

Призыв (профсоюз работников культуры). Москва, 1923–1925.

Рабочая жизнь. Москва, 1917–1920.

Рабочая мысль. Петроград, 1917–1918.

Рабочее творчество (рабочие корреспонденты). Нижний Новгород, 1923–1926.

Рабочий журнал (группа «Кузница»). Москва, 1924.

Рабочий мир (центральный рабочий кооператив). Москва, 1918–1919.

Революционные всходы. Журнал пролетарских клубов (Отдел клубов Наркомпроса). Петроград, 1920.

Творчество: литература, искусство, наука, жизнь (изд. Московского совета). Москва, 1918–1921.

Труд (союз потребительских обществ). Петроград, 1916–1918.

Сборники рабочих писателей

В буре и пламени 1918 – В буре и пламени. (Сборники «Творец-пролетарий»). Ярославль: Издание Ярославского союза рабочих печати, дела, 1918.

Вехи 1923 – Вехи Октября: Литературно-художественный альманах. М.: Московский рабочий, 1923.

Взмахи 1919 – Взмахи: Сборник Саратовского Пролеткульта. Саратов: Совграфия, 1919.

Взмахи 1920 – Взмахи: Второй сборник Саратовского Пролеткульта.

Саратов: Саратовский Пролеткульт, 1920.

Галерея 1909 – Галерея современных поэтов. Москва, 1909.

Горнило 1921 – Горнило: Литературно-политический сборник. Сумы: Харьковский губернский Сумуездиздат, 1921.

Завод 1918 – Завод огнекрылый: Сборник стихов. М.: Пролеткульт,

1918.

Завод 1919 – Завод огнекрылый: Сборник стихов. 2-е изд. М.: Московский Пролеткульт, 1919.

Звено 1921 – Звено: Сборник стихотворений Харьковской секции пролетарских писателей. Харьков: Всеукраинское государственное изд.,

1921.

К заветной цели 1904 – К заветной цели: Литературный сборник. Москва, 1904.

Красная улица 1920 – Красная улица: Стихи и песни. Иваново-Вознесенск: Иваново-Вознесенское губернское агентство Центропечати, 1920.

Красный звон 1918 – Красный звон. Пг.: Революционная мысль, 1918.

Красный хор 1921 – Красный хор: Сборник стихов рабоче-крестьянских поэтов. М.: ГИЗ, 1921.

Крепь 1921 – Крепь. Стихи. Вологда: [6. и.], 1921.

Крылья свободы 1919 – Крылья свободы: Советский песенник-декламатор. Иваново-Вознесенск: Подотдел агитации и пропаганды Иваново-Вознесенского губернского агентства ВЦИК, 1919.

Кузница 1923 – Кузница. Литературный сборник. М.: Земля и фабрика, 1923.

Литературный альманах 1918 – Литературный альманах. Пг.: Пролеткульт, 1918.

Молот 1921 – Молот. Литературный сборник тульских пролетарских писателей и поэтов. Тула: Художественный подотдел Губполитпросвета, 1921.

На переломе 1920 – На переломе. Литературно-художественный сборник кружка пролетарских писателей. Оренбург: Губагентство Центропечати, 1920.

Наши песни 1913 – Наши песни: Первый сборник стихотворений. Поэты-рабочие: в 2 т. СПб.: 1913.

Октябрьские дни 1925 – Октябрьские дни. Рабкоровская поэзия. Л., 1925.

Осень багряная 1921 – Осень багряная: Сборник литературного отдела заводского пролеткульта первых тульских оружейных заводов / под ред. И. О. Насонова. Тула: Заводской пролеткульт, 1921.

Первый сборник 1914 – Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914.

Песни русских рабочих 1962 – Песни русских рабочих (XVIII – начало XX века). М.; Л.: Советский писатель, 1962.

Под знаменем правды 1917 – Под знаменем правды: Первый сборник Общества пролетарских искусств. Пг.: Прибой, 1917.

Поэзия рабочих профессий 1924 – Поэзия рабочих профессий: Сборник рабочих стихов, собранных и редактированных Б. Волиным. М.: Новая Москва, 1924.

Поэты из народа 1901 – Поэты из народа / сост. К. А. Хренов. М.: И. Н. Кушнерев и Ко, 1901.

Пробуждение 1912–1914 – Пробуждение: Альманах писателей из народа: в 5 т. Вязники, 1912–1914.

Пролетарские поэты 1935–1939 – Пролетарские поэты: в 3 т. Л.: Советский писатель, 1935–1939.

Пролетарский сборник 1918 – Пролетарский сборник. М.: ВЦИК, 1918.

Рабочая весна 1922 – Рабочая весна: Сборник. М.: Московский рабочий, 1922.

Рабочая весна 1923 – Рабочая весна. М.: Московский рабочий, 1923.

Рабочая весна 1924 – Рабочая весна. Песни и рассказы. М.: ГИЗ, 1924.

Рабочая весна 1925 – Рабочая весна. М.: ГИЗ, 1925.

Сборник 1917 – Сборник пролетарских писателей / под ред. А. М. Горького, А. Сереброва, А. Чапыгина. Пг.: Парус, 1917.

Сборник пролетарской поэзии 1919 – Сборник пролетарской поэзии. День советской пропаганды. Самара: [б. и.], 1919.

Синеблузый май 1925 – Синеблузый май: Литературно-художественный сборник. М.: ВЦСПС, 1925.

Трибуна Пролеткульта 1921 – Трибуна Пролеткульта: Сборник стихотворений пролетарских поэтов. Пг.: Пролеткульт, 1921.

У истоков 1965 – У истоков русской пролетарского поэзии / сост. А. М. Гмырев. М.; Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1965.

Чернозем 1918 – Чернозем. Литературный сборник. Вып. 1. М.: Издание Суриковского литературно-музыкального кружка, 1918.

Чернозем 1919 – Чернозем. Литературный сборник. Вып. 2. М.: Издание Суриковского литературно-музыкального кружка, 1919.

Справочники и словари

История Москвы 1955 – История Москвы: в 6 т. М.: Изд-во Акад, наук СССР, 1952–1959.

Краткая литературная энциклопедия 1978 – Краткая литературная энциклопедия: в 9 т. М.: Советская энциклопедия, 1962–1978.

Литературная энциклопедия 1939 – Литературная энциклопедия: в 11 т. М.: Изд-во Ком. Акад., 1929–1939.

Книговедение 1982 – Книговедение: энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1982.

НЭС 1911–1916 – Новый энциклопедический словарь: в 29 т. / под общ. ред. акад. К. К. Арсеньева. СПб.; Пг.: Изд-во Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон, 1911–1916.

Русские писатели 1992 – Русские писатели, 1800–1917: Библиографический словарь. В 4 т. на дату составления библиографии. Москва, 1992.

Русские писатели 1994 – Русские писатели: Поэты (советский период). Библиографический указатель. (До 1992 г. издавался под названием «Русские советские писатели: Поэты. Библиографический указатель».) В 22 т. на дату составления библиографии. Л.; М.: Книга, 1977–1992; СПб.: РНБ, 1992–1994.

Русские писатели 1989 – Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. В 6 т. на дату составления библиографии. М.: Большая российская энциклопедия, 1989.

Русские советские писатели 1972 – Русские советские писатели: Прозаики. Библиографический указатель: в 7 т. Л. – М.: Гос. публ. б-ка им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, 1959–1972.

Пролетарские поэты 1935–1939 – Пролетарские поэты. В 3 т. Л.: Советский писатель, 1935–1939.

The Modern Encyclopedia – The Modern Encyclopedia of Russian and Soviet Literature: in 10 vols. Gulf Breeze, Fla., 1977–1989.

АВТОРЫ

А. Ш. 1920 – А. Ш. Рецензия на книгу H. Тихомирова «Красный мост. Стихи 1914–1918» // Революционные всходы. 1920. № 3–4. С. 10.

Аксен-Ачкасов – см. также Садофьев И.

Аксен-Ачкасов 1917а – Аксен Ачкасов. У станка // Правда. 1917. 20 июня (3 июля).

Аксен-Ачкасов 1917b – Аксен-Ачкасов. Пред рассветом // Рабочий путь (Правда). 23 октября.

Аксен-Ачкасов 1918а – Аксен-Ачкасов. Венок: памяти В. Володарского // Грядущее. 1918. № 4. С. 12.

Аксен-Ачкасов 1918b – Аксен-Ачкасов. Юношам // Грядущее. 1918. № ЕС. 11–13.

Александровский 1913а – Александровский В. Д. Одиночество //Живое слово. 1913. № 30 (июль).

Александровский 1913b – Александровский В. Д. Осенью // Новая рабочая газета. 1913. № 5 (13 августа). С. 2.

Александровский 1913с – Александровский В. Д. Новые песни //Наши песни: Первый сборник стихотворений. Поэты-рабочие: в 2 т. Т. 1. СПб.: 1913.

Александровский 1913d – Александровский В. Д. Дали // Луч. 1913. 15 июня. (Перепечатано в: Живое слово. 1914. № 3 (январь). С. 37.)

Александровский 1913е – Александровский В. Д. Перед грозой //Луч. 1913. 14 июня.

Александровский 1913f – Александровский В. Д. Запущенный сад //Живое слово. 1913. № 4 (14 июля). С. 2.

Александровский 1913g – Александровский В. Д. Не спится // Новая рабочая газета. 1913. 13 сентября.

Александровский 1917 – Александровский В. Д. Город // Вперед. 1917. 13 (26) сентября.

Александровский 1918а – Александровский В. Отверженные // Горн. 1918. № 1.С. 10.

Александровский 1918b – Александровский В. Кузнец // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 35.

Александровский 1918с – Александровский В. Мои мускулы – пружины // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 36.

Александровский 1918d – Александровский В. Путник // Горн. 1918. № 1. С. 10.

Александровский 1918е – Александровский В. Окраина // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 73.

Александровский 1918f – Александровский В. Д. Девушке-ткачихе //Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 51.

Александровский 1918g – Александровский В. Д. Победители //Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 14.

Александровский 1919а – Александровский В. Д. Рабочий поселок. М., 1919.

Александровский 1919b – Александровский В. Д. Север. М., 1919.

Александровский 1919с – Александровский В. Из цикла «В тумане» //Гудки. 1919. № 6. С. 3–4.

Александровский 1919d – Александровский В. Д. В закате // Горн. 1919. № 2–3. С. 10–11.

Александровский 1919е – Александровский В. Д. С. К. // Зарево заводов. 1919. № 2. С. 14.

Александровский 1920а – Александровский В. Из цикла «Москва» //Твори. 1920. № 1.С. 4.

Александровский 1920b – Александровский В. В граните // Кузница. 1920. № 4. С. 8–9.

Александровский 1920с – Александровский В. Крылья // Гон. 1920. № 5.С. 7-9

Александровский 1920d – Александровский В. При разгрузке //Кузница. 1920. № 4. С. 6.

Александровский 1920е – Александровский В. Москва (Отрывки из поэмы) // Кузница 1920. № 5. С. 12–16.

Александровский 1920f – Александровский В. В глуши // Твори! 1920. № 1. С. 4.

Александровский 1920g – Александровский В. С лучами солнца в души наши… // Кузница. 1920. № 1. С. 5.

Александровский 1920h – Александровский В. Мать // Горн. 1920. № 5.С. 5–6.

Александровский 19201 – Александровский В. Встречи // Кузница. 1920. № 2. С. 13.

Александровский 1920) – Александровский В. Глаза любимой не знают грусти // Грядещее. 1920. № 9-10. С. 1.

Александровский 1921а – Александровский В. У жертвенника //Твори. 1921. № 26. С. 4.

Александровский 1921Ь – Александровский В. Две России // Кузница. 1921. № 7. С. 3–6.

Александровский 1922а – Александровский В. Будни // Кузница. 1922. № 9. С. 8–9.

Александровский 1922b – Александровский В. Рабочий праздник //Понизовье. 1922. № 5. С. 5.

Александровский 1923 – Александровский В. Д. Звон солнца. М., 1923.

Александровский 1924 – Александровский В. Д. Шаги. М., 1924.

Александровский 1925 – Александровский В. Д. Ветер. М., 1925.

Александровский 1957 – Александровский В. Д. Стихотворения и поэмы. М., 1957.

Амосов 1927 – Октябрьская революция и фабзавкомы: материалы по истории фабрично-заводских комитетов. Комиссия по изучению истории проф. движения в СССР. Ч. 1. От Февраля к Октябрю / сост. и ред. П. Н. Амосов. М.: Изд-во ВЦСПС, 1927.

Арский 1918 – Арский П. песня о молоте // Грядущее. 1918. № 9. С. 2.

Арский 1919 – Арский В. Праздник Мая // Грядущее. 1919. № 4. С. 1.

Арский 1920 – Арский В. Девушка, пришедшая в город // Грядущее. 1920. № 7–8. С. 1.

Арский, Бердников 1925 – Арский А., Бердников Я. Серп и молот. Л., 1925.

Артамонов 1913а – Артамонов М. Д. Когда звонят колокола. Иваново-Вознесенск, 1913.

Артамонов 1913b – Улица фабричная. Иваново-Вознесенск, 1913.

Артамонов 1914а – Артамонов М. Д. Забастовка // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914.

Артамонов 1914b – Артамонов М. Д. Тает // Металлист. 1914. № 4/41 (1 апреля).

Артамонов 1919 – Артамонов М. Д. Земля родная. М., 1919.

Афанасьев 1915 – Афанасьев Н. На заводе // Друг народа. 1915. № 5–7. С. 10.

А-ский 1919 – А-ский В. Рецензия на книгу М. Артамонова «Земля родная» // Кузница. 1919. № 1.

А-ский 1920 – А-ский В. Безн названия // Кузница. 1920. № 1. С. 26–27.

А-ч. 1911 – А-ч. Тернистый путь // Самопомощь. 19П.№ 1(18 декабря).

Байков 1907 – Байков. Какой путь вернее (заметки рабочего) // Рабочий по металлу. № 18 (26 июля).

Безымянная 1908 – Безымянная М. Зимние думы // Кузнец. 1908. № 5–6 (19 января). С. 2.

Белинский 1982 – Белинский В. Г. Собрание сочинений: в 9 т. Т. 9. М.: Художественная литература, 1982.

Бердников 1919 – Бердников Я. П. Цветы сердца. Пг., 1919.

Бердников 1920а – Бердников Я. П. Город // Грядущее. 1920. № 12–13. С. 1.

Бердников 1921 – Бердников Я. П. Месть // Грядущее. 10. № 1–3. С. 7–8.

Березовский 1923 – Березовский Ф. А. Мать // Вехи Октября: Литературно-художественный альманах. М.: Московский рабочий, 1923.

Березовский 1960 – Березовский Ф. А. Мать. Новосибирск, 1960.

Бернштейн-Коган 1910 – Бернштейн-Коган С. Численность, состав и положение Петербургских рабочих: Опыт статистического исследования. СПб., 1910.

Бессалько 1918а – Бессалько П. К. Детство Кузьки. Пг., 1918.

Бессалько 1918b – Бессалько П. К. Каменщик. Пг., 1918.

Бессалько 1918с – Бессалько П. К. Катастрофа. Пг., 1918.

Бессалько 1918d – Бессалько П. К. Катастрофа. 3-е изд. Пг., 1919.

Бессалько 1918е – Бессалько П. К. Несознательным путем. Пг., 1918.

Бессалько 1918f – Бессалько П. К. Б/н // Грядущее. 1918. № 3. С. 12.

Бессалько 1918g – Бессалько П. К. О поэзии крестьянской и пролетарской // Грядущее. 1918. № 7.

Бессалько 1919а– Бессалько П. К. Алмазы востока. Пг., 1919.

Бессалько 1919b – Бессалько П. К. К жизни. Пг., 1919.

Бессалько 1919с – Бессалько П. К. Пролетарские поэты // Грядущее. 1919. № 1.

Бессалько 1927 – Бессалько П. К. Кузьма Даров. М., 1927.

Бессалько, Калинин 1919 —Бессалько П. К., Калинин Ф. И. Проблемы пролетарской культуры. Пг., 1919.

Бибик 1912 – Бибик А. П. К широкой дороге (Игнат из Новоселовки) // Современный мир. 1912.

Бибик 1913 – Бибик А. П. Бор обреченный // Новая рабочая газета. 1913. № 56 (13 октября).

Бибик 1914 – Бибик А. П. К широкой дороге (Игнат из Новоселовки). СПб., 1914.

Бибик 1922а – Бибик А. П. К широкой дороге (Игнат из Новоселовки). Пг., 1922.

Бибик 1922b – Бибик А. П. На черной полосе. М., 1922.

Бибик 1924 – Бибик А. П. Рассказы. М., 1924.

Бибик 1926а – Бибик А. П. К широкой дороге (Игнат из Новоселовки). Л., 1926.

Бибик 1926b – Бибик А. П. Когда хочется толкнуть солнце. Харьков, 1926.

Бибик 1926с – Бибик А. П. На черной полосе. М., 1926.

Бибик 1927 – Бибик А. П. Рассказы. М., 1927.

Бибик 1929 – Бибик А. П. Полное собрание сочинений: в 6 т. М., 1928–1929.

Бибик 1935 – Бибик А. П. К широкой дороге (Игнат из Новоселовки). Л., 1935.

Бибик 1955 – Бибик А. П. Избранное. М., 1955.

Бич 1906 – Бич Марк (Савин). Центровой (продолжение) // Булочник. 1906. № 2 (26 февраля). С. 20–22.

Блок 1990 – Блок А. Стихия и культура // Александр Блок, Андрей Белый: Диалог поэтов о России и революции / под ред. М. Ф. Пьяных. М., 1990. С. 396–405.

Ближний 1912 – Ближний. Просветимся, люди // Родные вести. 1912. № 4.С. 3.

Богданов 1906 – Богданов А. А. Из психологии общества. 2-е изд. СПб., 1906.

Богданов 1910 – Богданов А. А. Пролетариат в борьбе за социализм //Вперед! Сборник статей по очередным вопросам. 1910. № 1 (июль).

Богданов 1911 – Богданов Д. На чердак// Народная мысль. 1911. № 2 (февраль). С. 130.

Богданов 1918а – Богданов А. А. Что такое пролетарская поэзия //Пролетарская культура. 1918. № 1 (июль).

Богданов 1918b – Богданов А. А. Идеал воспитания // Пролетарская культура. 1918. № 2 (июль).

Богданов 1924 – Богданов А. А. О пролетарской культуре, 1904–1924. Л.; М.: Книга, 1924.

Богданов 1990 – Богданов А. А. Вопросы социализма: Работы разных лет. М.: Изд-во политической литературы, 1990.

Богдатьева 1918 – Богдатьева Е. Поэзия золота и поэзия железа //Грядущее. 1918. № 3 (июнь). С. 13.

Бодлер 1986 – Бодлер Ш. Поэт современной жизни // Об искусстве. М.: Искусство, 1986.

Брусков 1911 – Брусков С. (Степанов) // Родные вести. 1911. № 3 (4). С. 5–6.

Брусков 1912 – Брусков С. Смерть бывшего человека // Родные вести. 1912. № 3.

Буйко 1913 – Буйко А. На шахтах: набросок из жизни сибирских рабочих // Металлист. 1913. № 4/18 (3 июля). С. 4–5.

Булкин 1910 – Булкин Ф. Больной вопрос (упадок нравов в рабочей среде) // Наш путь. 1910. № 11.

Бур люк и др. 1912 – Бурлюк Д., Бур люк Н., Крученых А., Кандинский В., Лившиц Б., Маяковский В., Хлебников В. Пощечина общественному вкусу. М.: Издатель Г. Л. Кузьмин, 1912.

Буянов 1912 – Буянов М. Святое искусство // Народная семья. 1912. № 5 (4 марта).

В. К. 1918 – В. К. (В. Кириллов?). Первомайский гимн // Грядущее. 1918. № 2 (май). С. 1.

Васильев 1916 – Васильев В. В. (Ясав). Русские самородки: Жизнеописания и характеристики. Ревель: Издание С. Ф. Орлика, 1916.

Вербицкая 1911 – Вербицкая А. А. Моему читателю: Автобиографические очерки. М., 1911.

Власов-Окский 1921 – Власов-Окский Н. Огоньки в степи (из встреч с писателями-самоучками) // Грядущее. 1921. № 1–3. С. 41–44.

Волков 1912 – Волков М. Обзор печати // Народная семья. 1912. № 4 (19 февраля). С. 12–14.

Волков 1921 – Волков М. Летропикация // Кузница. 1921. № 8 (апрель-сентябрь). С. 22–28.

Володинский 1915 – Володинский И. Думы наборщика // Наше печатное дело. 1915. № 18 (21 февраля). С. 5.

Воронский 1924 – Воронский А. О группе писателей «Кузница»: Общая характеристика // Искусство и жизнь: Сборник статей. М. – П.,

1924.

Гаврилов 1935 – Гаврилов Ф. Сон (1905) // Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 1. Л.: Советский писатель, 1935.

Ганьшин 1910 – Ганьшин-Гремяческий С. Мой Бог… // Думы народные. 1920. № 1.С. 5.

Ганьшин 1912а – Ганьшин С. Е. Искра. Москва, 1912.

Ганьшин 1912b – Ганьшин С. Е. Одиночество // Родные вести. 1912. № 3. С. 1.

Ганьшин 1913а – Ганьшин С. Е. Не приходи, весна // Живое слово. 1913. № 10. С. 6.

Ганьшин 1913b – Ганьшин С. Е. Я сын степей // Живое слово. 1913. № 18 (май).

Ганьшин 1913с – Ганьшин С. Е. Крестьянка // Живое слово. 1913. № 20 (май).

Ганьшин 1913d – Ганьшин С. Е. Светлое утро // Живое слово. 1913. № 15–16. С. 5.

Ганьшин 191 Зе – Ганьшин С. Е. Одиночество // Родные вести. 1913. № 3. С. 1.

Ганьшин 1916 – Ганьшин С. Е. Песни гражданина. Москва, 1916.

Ганьшин 1917а – Ганьшин С. Е. В годину бед // Вперед! 1917. № 148 (2/15 сентября 1917).

Ганьшин 1917b – Ганьшин С. Е. Построим храм // Вперед! 1917. № 157 (14 сентября). С. 3.

Ганьшин 1917с – Ганьшин С. Е. Слышите ль?//Вперед! 1917. № 115. С. 5.

Ганьшин 1917d – Ганьшин С. Орлам // Вперед! 1917. № 121. С. 2.

Гастев – см. также Дозоров, Зорин

Гастев 1904 – Гастев А. К. Проклятый вопрос. Беллетристический рассказ. Женева, 1904.

Гастев 1908 – Гастев А. К. // Кузнец. 1908. № 7 (14 февраля).

Гастев 1909 – Гастев А. К. Среди трамвайщиков (набросок) // Единство. 1909. № 12.

Гастев 1910 – Гастев А. К. О развлечениях для рабочих // Единство. 1910. № 15 (12 марта).

Гастев 1918а – Гастев А. К. Поэзия рабочего удара. Пг., 1918.

Гастев 1918b – Гастев А. К. Кран // Вооруженный народ. 1918. 6 сентября.

Гастев 1918с – Гастев А. К. Рельсы // Железный путь (Воронеж). 1918. № ЕС. 11.

Гастев 1918d – Гастев А. К. Железные пульсы // Гастев А. К. Поэзия рабочего удара. Пг., 1918.

Гастев 1918е – Гастев А. К. Новая индустрия // Вестник металлиста. 1918. № 2. С. 5–27.

Гастев 1918f – Гастев А. К. Башня // Грядущее. 1918. № 2 (май). С. 11–12.

Гастев 1919а – Гастев А. К. Поэзия рабочего удара. Пг., 1919.

Гастев 1919b – Гастев А. К. Поэзия рабочего удара. Харьков, 1919.

Гастев 1919с– Гастев А. К. Индустриальный мир. Харьков, 1919.

Гастев 1919d – Гастев А. К. О тенденциях пролетарской культуры //Пролетарская культура. 1919. № 9-10 (июнь – июль). С. 35–45.

Гастев 1919е – Гастев А. К. Весна в рабочем городке // Грядущее. 1919. № 7–8. С. 8.

Гастев 1921а – Гастев А. К. Пачка ордеров. Рига, 1921.

Гастев 1921Ь – Гастев А. К. Как надо работать. Одесса, 1921.

Гастев 1922 – Гастев А. К. Как надо работать. М., 1922.

Гастев 1923а – Гастев А. К. Восстановление культуры. Харьков, 1923.

Гастев 1923b – Гастев А. К. Поэзия рабочего удара. М., 1923.

Гастев 1926 – Гастев А. К. Поэзия рабочего удара. М., 1926.

Герасимов 1913а – Герасимов М. П. Заводской гудок // Просвещение. 1913. № 12. (Перепечатано: Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 92.)

Герасимов 1913b – Герасимов М. П. Рабочему// Просвещение. 1913. № 12 (декабрь). С. 13. (Перепечатано: Поэзия в большевистских изданиях, 1901–1917 / под ред. И. С. Эвентова. Л.: Сов. писатель, 1967. С. 283.)

Герасимов 1914а – Герасимов М. П. В городе // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914.

Герасимов 1914b – Герасимов М. П. Весна // Путь правды. 1914. 17 августа. (Перепечатано: Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 115–116.)

Герасимов 1914с – Герасимов М. П. Зимний вечер // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 164.

Герасимов 1914d – Герасимов М. П. Осень // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 39.

Герасимов 1914е – Герасимов М. П. У витрины // Просвещение. 1914. № 1 (январь). С. 6. (Перепечатано в: Поэзия в большевистских изданиях, 1901–1917 / под ред. И. С. Эвентова. Л.: Советский писатель, 1967. С. 284–285.)

Герасимов 1914f – Герасимов М. П. Весеннее // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 20.

Герасимов 1914g – Герасимов М. П. Степь // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 26.

Герасимов 1914h – Герасимов М. П. Заводской гудок // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 91–92.

Герасимов 1917 – Герасимов М. П. Мечты в дыму // Приволжская правда. 1917. 17 августа. (Перепечатано в: Поэзия в большевистских изданиях, 1901–1917 / под ред. И. С. Эвентова. Л.: Советский писатель, 1967. С. 364–365.)

Герасимов 1918а – Герасимов М. П. Заводская труба // Творчество.

1918. № 3 (июль). С. 3.

Герасимов 1918b – Герасимов М. П. Летим // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 47.

Герасимов 1918с – Герасимов М. П. Железные цветы // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 16.

Герасимов 1918d – Герасимов М. П. Монна Лиза // Горн. 1918. № 1. С. 11–16.

Герасимов 1918е– Герасимов М. П. Кочегар // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 43.

Герасимов 1918f – Герасимов М. П. Заводу// Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 54.

Герасимов 1918g – Герасимов М. П. Стихи о железе // Пролетарская культура. 1918. № 4 (сентябрь). С. 31.

Герасимов 1918h – Герасимов М. П. Крест // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 17.

Герасимов 1918j– Герасимов М. П. Как в черных ранах // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 37.

Герасимов 1918k – Герасимов М. П. Ночью // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 18.

Герасимов 19181 – Герасимов М. П. Весна // Железный путь. 1918. № 2 (5 октября). С. 18.

Герасимов 1918m – Герасимов М. П. Завод весенний // Пролетарская культура. 1918. № 4. С. 32.

Герасимов 1918п – Герасимов М. П. Люблю // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 43–44.

Герасимов 1918о – Герасимов М. П. Весенний день // Завод весенний. М., 1919. С. 37.

Герасимов 1918р – Герасимов М. П. Мы // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 19–20.

Герасимов 1919а – Герасимов М. П. Железные цветы. Самара, 1919.

Герасимов 1919b – Герасимов М. П. Завод весенний. Москва, 1919.

Герасимов 1919с – Герасимов М. П. Зарево заводов // Зарево заводов. 1919. № 1.С. 8-10.

Герасимов 1919d – Герасимов М. П. Весеннее утро // Зарево заводов. 1919. № 3. С. 8.

Герасимов 1919е – Герасимов М. П. Мы // Зарево заводов. 1919. № 2. С. 9.

Герасимов 1919f– Герасимов М. П. Весеннее // Зарево заводов. 1919. № 1. С. 12.

Герасимов 1919g – Герасимов М. П. Не вызывающей… // Пролеткульт. 1919. № 1–2 (апрель – май). С. 6–7.

Герасимов 1919h – Герасимов М. П. Взлет // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 47.

Герасимов 1920а – Герасимов М. П. Из поэмы Октября // Кузница. 1920. № 3 (июль). С. 10–11.

Герасимов 1920b – Герасимов М. П. Деревня // Грядущее. 1920. № 11. С. 4.

Герасимов 1920с – Герасимов М. П. На фронт Труда // Кузница. 1920. № 1 (май). С. 10–11.

Герасимов 1921а – Герасимов М. П. Из поэмы «Электрификация» //Грядущее. 1921. № 1–3. С. 6.

Герасимов 1921Ь – Герасимов М. П. Твой взгляд морской // Кузница. 1921. № 7 (декабрь – март). С. 10.

Герасимов 1922а – Герасимов М. П. Негасимая сила. Москва, 1922.

Герасимов 1922b – Герасимов М. П. Электрификация. Пг., 1922.

Герасимов 1923а – Герасимов М. П. Железное цветение. М.; Пг., 1923.

Герасимов 1923b – Герасимов М. П. Завод весенний. Москва, 1923.

Герасимов 1924а – Герасимов М. П. Дорога. Москва, 1924.

Герасимов 1924b – Герасимов М. П. Покос. Москва, 1924.

Герасимов 1927 – Герасимов М. П. Земное сияние. Москва, 1927.

Герасимов 1959 – Герасимов М. П. Стихотворения. Москва, 1959.

Герасимов 1967 – Герасимов М. П. У витрины // Поэзия в большевистских изданиях, 1901–1917 / под ред. И. С. Эвентова. Л.: Советский писатель, 1967.

Герасимов и др. 1919 – Герасимов М., Есенин С., Клычков С. Кантата // Зарево заводов. 1919. № 1 (январь). С. 24–25.

Гмырев 1961 – Гмырев А. М. Стихи. Смоленск, 1961.

Головин 1918 – Головин А. Жизнь (рассказ рабочего) // Творчество. 1918. № 3. С. 7–8.

Голубев 1901 – Голубев П. Народные дома – дворцы // Русское богатство. 1901. Т. 12. Ч. 2. С. 1–40.

Гордеев 1914 – Гордеев Д. Ночью: Очерки города // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 40–50.

Горелый 1916 – Горелый Ф. Рабочему-поэту // Наше печатное дело. 1916. № 29 (27 февраля). С. 4.

Горшков 1912 – Горшков В. На фабрике // Родные вести. 1912. № 6. С. 1.

Горький 1914 – Предисловие // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914.

Горький 1953 – Горький А. М. О писателях-самоучках// Горький А. М. Собрание сочинений: в 30 т. Т. 24. М.: ГИХЛ, 1953.

Горький 1990 – Горький А. М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. М.: Советский писатель, 1990.

Гремяческий 1915 – Гремяческий С. К писателям из народа // Друг народа. 1923. № 8-10 (октябрь).

Григорьев 1922 – Григорьев С. Новая фабрика // Горн. 1922. № 6. С. 113–116.

Грошик 1918 – Грошик Ф. (Копейкин). Весенняя прелюдия // Грядущее. 1918. № 2 (май). С. 13.

Грошик 1919 – ГрошикФ. (Копейкин). Рома// Грядущее. 1919. № 2–3. С. 4–7.

Д. 1907 – Д. Культурно-просветительная работа в союзах // Профессиональный вестник. 1907. № 15 (26 октября).

Данилевский 1915 – Данилевский В. Я. Народный дом: его задачи и общественное значение. Харьков, 1915.

Дегтерев 1920 – Дегтерев Н. Моя душа // Пролеткультовец (Московская область). 1920. № 1 (октябрь). С. 1.

Деев-Хомяковский 1912 – Деев-Хомяковский Г. Д. Сорок лет как один день // Родные вести. 1912. № 3. С. 4–5.

Деев-Хомяковский 1915а – Деев-Хомяковский Г. Д. Прозрел // Друг народа. 1915. № 1 (1 января).

Деев-Хомяковский 1915b – Деев-Хомяковский Г. Д. Культурные уголки и культурные одиночки // Друг народа. № 1915. № 2 (31 января).

Деев-Хомяковский 1915с – Деев-Хомяковский Г. Д. Без названия //Друг народа. 1915. № 5–7. С. 2.

Деев-Хомяковский 1916 – Деев-Хомяковский Г. Д. И. 3. Суриков в песнях о женщине и труде // Друг народа. 1916. № 1 (октябрь).

Дементьев – см. также Кубиков

Дикий 1909 – Дикий А. Безработные // Единство. 1909. № 6(15 июня).

Дикий 1910 – Дикий А. За работой // Единство. 1910. № 14 (16 февраля). С. 6.

Дикий 1911 – Дикий А. В рабочей слободке // Наш путь. 1911. № 13. С. 4.

Дикий 1914а – Дикий А. Машинам // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914.

Дикий 1914b – Дикий А. Смена // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 78–79.

Дикий 1914с – Дикий А. На свидание // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 62–64.

Додаев 1913 – Додаев Н. Поэт-металлист // Металлист. 1913. № 11/35 (16 ноября). С. 9.

Додаев 1914 – Додаев Н. Труд // Жизнь пекарей. 1914. № 1/4 (10 марта). С. 2.

Дозоров – см. также Гастев

Дозоров 1913 – Дозоров И. Дума рабочего // За правду. 1913.12 ноября.

Дозоров 1914а – Дозоров И. Утренняя смена // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914.

Дозоров 1914b – Дозоров И. Мы идем! // Металлист. 1914. № 1/38 (13 января). С. 3–4.

Дозоров 1917а – Дозоров И. Я полюбил тебя, рокот железный… //Металлист. 1917. № 4(18 октября). С. 4.

Дозоров 1917b – Дозоров И. Мы растем из железа // Металлист. 1917. № 7 (16 декабря). С. 4.

Доронин 1923 – Доронин И. На работу // Рабочая весна. М., 1923. Т. 2. С. 24–26.

Достоевский 1978 – Достоевский Ф. М. Петербургская летопись //Полное собрание сочинений: в 30 т. Т. 18. Л.: Наука, 1978. С. 11–34.

Дрожжин 1915 – Дрожжин С. Без названия // Друг народа. 1915. № 5–7.

Дрягин 1933 – Дрягин К. В. Поэтическая лирика пролетарских поэтов эпохи военного коммунизма. Вятка, 1933.

Евреинов 1913 – Евреинов Н. Театр как таковой. Берлин: Academia, 1923.

Ежов, Шамурин 1925 – Русская поэзия XX века. Антология русской литературы от символизма до наших дней / под ред. И. С. Ежова и Е. И. Шамурина. М., 1925.

Ежов, Шамурин 1991– Русская поэзия XX века. Антология русской литературы первой четверти XX века / под ред. И. С. Ежова и Е. И. Шамурина. М., 1991.

Ерошин 1918а – Ерошин П. В деревне // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 69.

Ерошин 1918b – Ерошин П. В. Из цикла «Песни труда» // Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 48.

Ерошин 1918с – Ерошин П. В. Детство (рассказ рабочего) // Творчество. 1918. № 4 (август). С. 13–14.

Ерошин 1918d – Ерошин П. В. Вновь идет к нам весна благодатная… //Завод огнекрылый. М.: Пролеткульт, 1918. С. 63.

Ерошин 1918е – Ерошин П. В. Земля и Солнце // Творчество. 1918. № 1. С. 17.

Ерошин 1918f – Ерошин П. В. По дороге // Творчество. 1918. № 5. С. 19.

Ерошин 1928 – Ерошин И. Е. Синяя юрта. Первая книга стихов (1918–1928). М., 1928.

Заволокин 1925 – Современные рабоче-крестьянские поэты в образцах и автобиографиях с портретами / под ред. П. Я. Заволокина. Иваново-Вознесенск: Основа, 1925.

Зайцев 1902 – Зайцев П. Е. Родные песни. Стихотворения писателя-сапожника. 2-е дополненное изд. Москва, 1902.

Зайцев 1911а – Зайцев П. Е. От чего // Колотушка. 1911. № 1.

Зайцев 1911Ь – Зайцев П. Е. Умру я // Колотушка. 1911. № 2.

Зайцев 1911с – Зайцев П. Е. Сапожник я // Колотушка. 1911. № 4.

Зайцев 191 Id – Зайцев П. Е. На могиле К. А. Молчанова // Колотушка. 1911. № 2. С. 3.

Зайцев 1911е – Зайцев П. Е. Весна идет // Колотушка. 1911. № 4. С. 2.

Зайцев 1924 – Зайцев П. Е. У верстака. Рассказы и стихотворения. Москва, 1924.

Залкинд 1924 – Залкинд А. Пионерское детское движение, как форма культработы среди пролетариата // Вестник труда. 1924. № 3 (март). С. 107–116.

Замятин 1988 – Замятин Е. И. Сочинения. М.: Современник, 1988.

Захаров 1907 – Захаров А. На работе // Рабочий по металлу. 1907. № 18 (26 июля). С. 3.

Захаров 1911 – Захаров М. Настроение // Родные вести. 1911. № 3 (4). С. 7.

Захаров 1912 – Захаров М. Романс // Родные вести. 1912. № 3.

Зафран 1919а – У рояля // Сборник Костромского Пролеткульта.

1919. № 1.С. 42.

Зафран 1919b – Бой // Сборник Костромского Пролеткульта. 1919. № 1.С.41.

Зельцер 1931 – Зельцер В. Из истории сектантства в рабочей среде (сектанты в г. Николаеве в 1890–1900 гг.; по неопубликованным материалам) // Воинствующий атеизм. 1931. № 4 (апрель). С. 29–46.

Зимин 1913 – Зимин Г. В. Школа и фабрика // Заветы. 1913. № 4. С. 49–50.

Зорин – см. также Гастев

Зорин 1910а – Зорин П. Рабочий мир: С парижского завода // Жизнь для всех. 1910. № 7 (июль).

Зорин 1910b – Зорин П. Рабочий мир: Из дневника трамвайщика //Жизнь для всех. 1910. № 10 (октябрь).

Зорин 1910с – Зорин П. Цветок // Жизнь для всех. 1910. № 5 (май). С.З.

Зорин 1911 – Зорин П. Рабочий мир. Завод и синдикат: I. Сила машинизма // Жизнь для всех. 1911. № 3–4 (март – апрель).

Зорин 1912 – Зорин П. Рабочий мир: Старики (отрывок из дневника) // Жизнь для всех. 1912. № 1 (январь).

Зулев 1915 – Зулев В. В наборной летом // Наше печатное дело. 1915. № 23 (26 сентября). С. 5.

Иванов 1914 – Иванов Н. Смерть Агаши // Первый сборник пролетарских писателей. М.: Прибой, 1914. С. 56–61.

Иванов 1920 – Иванов И. Машинист // Молот. 1920. № 1 (ноябрь). С. 16–17.

Иванов-Разумник 1914 – Иванов-Разумник Р. В. История русской общественной мысли. Т. 1. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1914.

Игнатов 1918 – Открытие Дворца Пролетарской культуры // Грядущее. 1918. № 3. С. 5.

Казин 1919 – Казин В. Эстетическое воспитание масс // Гудки. 1919. № 2 (апрель). С. 13–14.

Калинин 1918 – Калинин Ф. И. Идеология производства // Пролетарская культура. 1918. № 5 (ноябрь).

Калинин 1912 – Калинин Ф. И. Тип рабочего в литературе // Новый журнал для всех. 1912. № 9 (сентябрь).

Калинин 1922а – Калинин Ф. И. Идеология производства. Москва, 1922.

Калинин 1922b – Калинин Ф. И. Об идеологии. Москва, 1922.

Камашицкий 1918 – Камашицкий В. Сон // Грядущее. 1918. № 5 (июль). С. 9–10.

Кант 1964 – Кант И. Сочинения: в 6 т. / под ред. В. Ф. Асмуса, А. В. Гулыги, Т. И. Ойзермана. Т. 2. М.: Мысль, 1964. С. 125–183.

Кашкарев 1915 – Кашкарев С. Дурак // Друг народа. 1915. № 2 (31 января).

Квадрат – см. также Кубиков

Квадрат 1913а – Квадрат. Новая повесть М. Горького // Новая рабочая газета. 1913. 13 августа.

Квадрат 1913b – Квадрат. В. Г. Короленко и рабочая демократия //Живая жизнь. 1913. № 1 (21 июля).

Квадрат 1913с – Квадрат. Рабочая культура// Луч. 1913. № 129 (7января). С. 2.

Керженцев 1918 – Керженцев В. Пролеткульт – организация пролетарской самодеятельности // Пролетарская культура. 1918. № 1 (июль). С. 7–8.

Кириллов 1917а – Кириллов В. Т. Тревожный вечер // Под знаменем правды: Первый сборник Общества пролетарских искусств. Петербург,

1917. С. 23.

Кириллов 1917b – Кириллов В. Т. Грядущее // Правда. 1917. 13 ноября.

Кириллов 1918а – Кириллов В. Т. Стихотворения, 1914–1918. Петербург <sic>,1918.

Кириллов 1918b – Кириллов В. Т. Городу// Грядущее. 1918. № 2 (май). С. 6.

Кириллов 1918с – Кириллов В. Т. Мы // Грядущее. 1918. № 2 (май). С. 4.

Кириллов 1918d – Кириллов В. Т. Весна в столице // Кириллов В. Т. Стихотворения. СПб., 1918. С. 25.

Кириллов 1918е – Кириллов В. Т. Железный мессия // Грядущее. 1918. № 4 (июнь). С. 3.

Кириллов 1918f– Кириллов В. Т. Пролетариату// Грядущее. 1918. № 1 (январь). С. 3.

Кириллов 1918g – Кириллов В. Т. Братьям // Жизнь искусства (Кологрив). 1918. № 1. С. 1.

Кириллов 1918h – Кириллов В. Т. Поэтам революции // Знамя труда.

1918. № 8(21).

Кириллов 1919а – Кириллов В. Т. Письма о пролетарском творчестве // Грядущая культура. 1919. № 3 (январь).

Кириллов 1919b – Кириллов В. Т. Колумб // Мир и человек (Колпино). 1919. № 1 (январь). С. 8.

Кириллов 1920а – Кириллов В. Т. Красный Кремль // Кузница. 1920. № 5–6 (октябрь – ноябрь). С. 4.

Кириллов 1920b – Кириллов В. Т. Привет III Интернационалу //Кузница. 1920. № 4 (август – сентябрь). С. 3.

Кириллов 1921а – Кириллов В. Т. Железный мессия. Стихи о революции, 1917–1920. Москва, 1921.

Кириллов 1921Ь – Кириллов В. Т. О пролетарской поэзии // Кузница. 1920–1921. № 7 (декабрь 1920 – март 1921). С. 23–24.

Кириллов 1921с – Кириллов В. Т. Был вечер, как вечер // Кузница. 1921. № 7 (декабрь 1920 – март 1921). С. 9.

Кириллов 192Id – Кириллов В. Т. Мои похороны // Кузница. 1921. № 8 (апрель – сентябрь). С. 10.

Кириллов 1922 – Кириллов В. Т. Другу критику // Кузница. 1922. № 9. С. 17–18.

Кириллов 1924 – Кириллов В. Т. Стихотворения. Книга первая, 1913–1923. Москва, 1924.

Кириллов 1925 – Пролетарские поэты. Антология / под ред. В. Т. Кириллова. Москва, 1925.

Кириллов 1926 – Кириллов В. Т. О детстве, море и красном знамени. Москва, 1926.

Кириллов 1927 – Кириллов В. Т. Голубая страна. Вторая книга стихов. Москва, 1927.

Кириллов 1928а – Кириллов В. Т. Вечерние ритмы. Москва, 1928.

Кириллов 1928b– Кириллов В. Т. Весенний свет. Стихи. Том 1: 1913–1922. Москва, 1928.

Кириллов 1959 – Кириллов В. Т. Стихотворения. Москва, 1959.

Клейнборт 1913а – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей демократии. Ч. 1 // Современный мир. 1913. № 3 (март). С. 22–45.

Клейнборт 1913b – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей демократии. Ч. 2 // Современный мир. 1913. № 5 (май). С. 151–172.

Клейнборт 1913с – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей демократии. Ч. 3 // Современный мир. 1913. № 8 (август). С. 175–198.

Клейнборт 1913d – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей демократии. Ч. 4 // Современный мир. 1913. № 10 (октябрь). С. 150–176.

Клейнборт 191 Зе – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей демократии. Ч. 5 // Современный мир. 1913. № 11 (ноябрь). С. 168–190.

Клейнборт 1913f – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей демократии //Современный мир. 1913. № 12 (декабрь). С. 148–168.

Клейнборт 1914а – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей демократии //Современный мир. 1914. № 1 (январь). С. 212–235.

Клейнборт 1914b – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей демократии //Современный мир. 1914. № 4 (апрель). С. 28–52.

Клейнборт 1915 – Клейнборт Л. М. Печатные органы интеллигенции из народа// Северные записки. 1915. № 7/8. С. 112–128.

Клейнборт 1916 – Клейнборт Л. М. Новый читатель // Современный мир. 1916. № 5 (май). С. 92–115.

Клейнборт 1917 – Клейнборт Л. М. Рукописные журналы рабочих //Вестник Европы. 1917. № 7–8 (июль – август). С. 275–298.

Клейнборт 1923 – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей интеллигенции: в 2 т. Пг.: Начатки знаний, 1923.

Клейнборт 1924а – Клейнборт Л. М. Очерки народной литературы (1880–1923 гг.). Л.: Сеятель, 1924.

Клейнборт 1924b – Клейнборт Л. М. Очерки рабочей журналистики. Пг.; М.: Петроград, 1924.

Клейнборт 1925а – Клейнборт Л. М. Рабочий класс и культура. М.: ВЦСПС, 1925. (2-е изд. Очерки рабочей интеллигенции).

Клейнборт 1925b – Клейнборт Л. М. Русский читатель-рабочий: (По материалам, собранным автором). Л.: Ленингр. губ. сов. проф. союзов, 1925.

Клубень 1918 – Клубень С. Без названия // Грядущая культура (Тамбов). 1918. № 2 (декабрь). С. 24.

Книжник и др. 1918 – Книжник, Озоль-Преднек К., А. М. Год борьбы за пролетарскую культуру// Грядущее. 1918. № 8. С. 17.

Коган 1928 – Коган И. С. Пролетарская литература. Иваново-Вознесенск: Основа, 1928.

Коненков 1984 – Коненков С. Т. Воспоминания, статьи, письма: в 2 т. Т. 1. М., 1984.

Корнев 1922 – Корнев И. Великая могила // Человек. 1911. № 2 (6 марта). С. 5–6.

Коробов 1910 – Коробов Я. Е. Песни века. Владимир, 1910.

Коробов 1914 – Коробов И. Плиты асфальта пробивая // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 153.

Королев 1912 – Королев В. Лазурные прахи. Ялта, 1912.

Королев 1914 – Королев В. Лазурные прахи. Лирика 1909–1913. Ялта, 1914.

Королев 1915 – Королев В. Всем скорбящим. Ярославль, 1915.

Королев 1918 – Королев В. Творец-пролетарий // В буре и пламени. Сборники «Творец-пролетарий». Ярославль: Издание Ярославского союза рабочих печатного дела, 1918.

Королев 1921 – Королев В. Повозка. Бугуруслан, 1921.

Косарев 1922 – Косарев В. Партийная школа на острове Капри //Сибирские огни. 1922. № 2 (май – июнь). С. 63–75.

Костерин 1925 – Костерин А. О Николае Кузнецове // Рабочий журнал. 1925. № 1–2. С. 232.

Котомка 1918 – Котомка Л. (Зеленский). Простые слова // Грядущее. 1918. № 4 (июнь). С. 5.

Котомка 1919 – Котомка Л. (Зеленский). Мой кумир коллектив //Железный путь (Воронеж). 1919. № 5 (1 января). С. 10.

Кошенный 1911 – Кошенный. На новый год // Наш путь. 1911. № 12 (14 января).

Крайский 1918 – Крайский А. Люди и солнце // Грядущее. 1918. № 7 (октябрь). С. 2.

Крайский 1920 – Крайский А. После смерти // Грядущее. 1920. № 1–2. С. 3–5.

Крайский 1921 – Крайский А. Через труп // Грядущее. 1921. № 1–3. С. 8–9.

Крайский 1922 – Крайский А. Навстречу грядущему // Понизовье. 1922. № 5. С. 3–4.

Кремнев 1920 – Кремнев В. Поэма Великой Революции // Кузница. 1920. № 5–6 (октябрь – ноябрь). С. 65.

Кривцов 1928 – Кривцов С. Памяти А. А. Богданова // Под знаменем марксизма. 1928. № 4 (апрель).

Крот 1915 – Крот. Тяжелая твоя доля наборщик // Наше печатное дело. 1915. 8 июля.

Крот 1939 – Крот. Тяжелая твоя доля наборщик // Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 3. Л.: Советский писатель, 1939.

Кубиков – см. также Квадрат

Кубиков 1908 – Кубиков И. Н. Алкоголизм и условия борьбы с ним //Профессиональный вестник. 1909. № 26 (31 октября). С. 6–8.

Кубиков 1909а – Кубиков И. Н. Н. В. Гоголь // Печатное дело. 1909. № 5 (21 марта).

Кубиков 1909b – Кубиков И. Н. // Профессиональный вестник (Санкт-Петербург). 1909. № 26 (31 октября 1909).

Кубиков 1909с – Кубиков И. Н. А. В. Кольцов // Печатное дело. 1909. № 12 (23 октября).

Кубиков 1909d – Кубиков И. Н. Дешевая газета и кинематограф //Печатное дело. 1909. № 11 (30 сентября).

Кубиков 1909е – Кубиков И. Н. Культура и просвещение // Печатное дело. № 8 (27 июня).

Кубиков 1910а – Кубиков И. Н. Впечатления жизни // Печатное дело. 1910. № 24 (11 сентября).

Кубиков 1910b – Кубиков И. Н. Проповедь хулиганства в русской литературе // Печатное дело. 1910. № 33–34 (1 апреля).

Кубиков 1913 – Кубиков И. Н. Рабочая культура // Луч. 1913. № 129 (7 января). С. 2.

Кубиков 1917 – Кубиков И. Н. Трагедия рабочей интеллигенции //Рабочая мысль. 1917. № 1 (25.08). С. 4–7.

Кубиков 1918а – Кубиков И. Н. Рабочие клубы в Петрограде //Вестник культуры и свободы. 1918. № 1. С. 28–36.

Кубиков 1918b – Кубиков И. Н. Литературно-музыкальные вечера в рабочих клубах // Вестник культуры и свободы. 1918. № 2. С. 32–34.

Кубиков 1918с – Кубиков И. Н. Участие женщин-работниц в клубах // Вестник культуры и свободы. 1918. № 2. С. 34–37.

Кубиков 1918d – Кубиков Л. Культура и типографские рабочие //Печатное дело. 1918. № 24. С. 3–4.

Кубиков 1924 – Кубиков И. Н. Рабочий класс в русской литературе. Иваново-Вознесенск: Основа, 1924.

Кубиков 1926 – Кубиков И. Н. Рабочий класс в русской литературе. Иваново-Вознесенск: Основа, 1926.

Кубиков 1928 – Кубиков И. Н. Предисловие // Нечаев Е. Е. Гута.

Полное собрание сочинений в одном томе. М.; Л.: Земля и фабрика, 1928.

Кубиков 1931 – Кубиков И. Н. Пролетарская поэзия в нелегальной и профсоюзной печати (Эпоха 90-х и 00-х годов) // Литература и марксизм. 1931. № 3. С. 78–87.

Кустов 1918а – Кустов Н. Желание // В буре и пламени. Сборники «Творец-пролетарий». Ярославль: Издание Ярославского союза рабочих печатного дела, 1918. С. 51.

Кустов 1918b – Кустов И. Красный праздник // В буре и пламени. Сборники «Творец-пролетарий». Ярославль: Издание Ярославского союза рабочих печатного дела, 1918. С. 49.

Лебедев-Полянский П. И. – см. также Полянский В.

Лебедев-Полянский 1918а – Лебедев-Полянский П. И. Мотивы рабочей поэзии // Пролетарская культура. 1918. № 3 (август).

Лебедев-Полянский 1918b – Лебедев-Полянский П. И. Горн (рецензия) // Пролетарская культура. 1918. № 5 (ноябрь).

Лебедев-Полянский 1918с – Лебедев-Полянский П. И. В буре и пламени (рецензия) // Пролетарская культура. 1918. № 5 (ноябрь). С. 44–45.

Лебедев-Полянский 1919а – Лебедев-Полянский П. И. Поэзия советской провинции // Пролетарская культура. 1919. № 7–8 (апрель – май).

Лебедев-Полянский 1919b – Лебедев-Полянский П. И. Новые стихи В. Александровского (рецензия) // Пролетарская культура. 1919. № 9-10 (июнь-июль). С. 65–66.

Лебедев-Полянский 1920а – Лебедев-Полянский П. И. Без названия //Пролетарская культура. 1920. № 17–19. С. 93.

Лебедев-Полянский 1920b – Лебедев-Полянский П. И. Самодеятельность или в путах буржуазной культуры // Пролетарская культура. 1920. № 15–16 (апрель – июль). С. 44.

Лебедев-Полянский 1920с – Лебедев-Полянский П. И. Две поэзии //Пролетарская культура. 1920. № 13–14.

Левин 1926 – Левин И. Д. Рабочие клубы в дореволюционном Петербурге: из истории рабочего движения, 1907–1914 гг. М.: Изд-во МГСПС, 1926.

Левицкий 1907 – Левицкий. Без названия // Рабочий по металлу. 1907. № 20 (5 сентября). С. 2.

Ленин 1918 – Ленин В. И. Заключительная речь на Четвертом съезде советов // Правда. 1918. 6 (19) марта. (Перепечатано: В. И. Ленин. ПСС: в 55 т. М.: 1962. С. 116.)

Лидин 1926 – Писатели: автобиографии и портреты современных русских прозаиков / под ред. В. Г. Лидина. М.: Современные проблемы, 1926.

Логинов М. – см. также Тихоплесец М.; М. Т-ц.; М. Л.

Логинов 1910а – Логинов М. Передовица // Думы народные. 1910. № 9 (30 марта). С. 1–2.

Логинов 1910b – Логинов М. Широкие натуры // Думы народные. 1910. № 5 (17 февраля). С. 2.

Логинов 1912 – Логинов М. Узнавайте по плодам // Звезда утренняя. 1912. № 17(23 мая). С. 2.

Логинов 1913 – Логинов М. // Думы народные. 1913. № 3(13 февраля). С. 1–2.

Логинов 1919 – Логинов И. С. Накануне. Пг., 1919.

Логинов 1958 – Логинов И. С. Стихи. Кострома, 1958.

Луначарский 1905 – Луначарский А. В. Вопросы морали и М. Метерлинк // Этюды критические и полемические. М., 1905.

Луначарский 1908 – Луначарский А. В. Атеизм // Очерки по философии марксизма: Философский сборник.

Луначарский 1911 – Луначарский А. В. Религия и социализм: в 2 т. СПб, 1908–1911.

Луначарский 1914 – Луначарский А. В. Что такое пролетарская литература и возможна ли она // Борьба. 1914. № 1.

Луначарский 1919 – Луначарский А. В. Начало пролетарской эстетики // Пролетарская культура. 1919. № 11–12 (декабрь). С. 8–10.

Луначарский 1923 – Луначарский А. В. Мещанство и индивидуализм. Сборник статей. М. – Пг.: Гиз, 1923.

Львов-Рогачевский 1914 – Львов-Рогачевский В. Л. Предисловие //А. Бибик. К широкой дороге (Игнат из Новоселовки). СПб., 1914.

Львов-Рогачевский 1920 – Львов-Рогачевский В. Л. Пролетарские поэты // Львов-Рогачевский В. Л. Очерки по истории новейшей русской литературы (1881–1919). М.: Изд. ВЦСПО, 1920.

Львов-Рогачевский 1927а – Львов-Рогачевский В. Л. Новейшая русская литература. М.: Мир, 1927.

Львов-Рогачевский 1927b – Львов-Рогачевский В. Л. Очерки пролетарской литературы. М.; Л.: Моск, акционерное издательское о-во, 1927.

Ляшко 1913 – Ляшко Н. О народном писателе, писателях и «писателях» // Огни. 1913. № 3 (январь).

Ляшко 1918а – Ляшко Н. Н. Духовные яды города и кооперация //Рабочий мир. 1918. № 7 (23 июня).

Ляшко 1918b – Ляшко Н. Н. Холод // Рабочий мир. 1918. № 8 (7 июля). С. 4–7.

Ляшко 1919 – Ляшко Н. Н. С отарой // Рабочий мир. 1919. № 2–3 (февраль). С. 6–11.

Ляшко 1920а – Ляшко Н. Н. О задачах писателя-рабочего // Кузница. 1920. № 3 (июль).

Ляшко 1920b – Ляшко Н. Н. Железная тишина // Кузница. 1920. № 2 (июнь). С. 16.

Ляшко 1920с – Ляшко Н. Н. Стоящим на мосту: крики и думы //Кузница. 1920. № 3 (июль). С. 25.

Ляшко 1921 – Ляшко Н. О быте и литературе переходного времени //Кузница. 1921. № 8 (апрель – сентябрь).

Ляшко 1924а – Ляшко Н. Н. Рабочие рассказы. Москва, 1924.

Ляшко 1924b – Ляшко Н. Н. Солнце, плечи и груз // Ляшко Н. Н. Рабочие рассказы. Москва, 1924. С. 95.

Ляшко 1924с – Ляшко Н. Н. В степи // Ляшко Н. Н. Рабочие рассказы. Москва, 1924. С. 40–49.

Ляшко 1924d – Ляшко Н. Н. Лось // Ляшко Н. Н. Рабочие рассказы. Москва, 1924. С. 68–80.

Мазин 1918 – Мазин Д. Чудо // Грядущее. 1918. № 8. С. 3.

Максимов – см. также Богданов

Малашкин 1918 – Малашкин С. Пролетарию // Творчество. 1918. № 7. С. 36.

Малашкин 1919 – Малашкин С. Мускулы. Москва, 1919.

Малышев 1914 – Малышев С. Утро в деревне // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 15–19.

Матрица 1915 – Матрица. Наша осень // Наше печатное дело. 1915. № 25 (17 ноября). С. 4.

Маширов – см. также Самобытник

Маширов 1912 – Маширов А. И. После работы // Правда. 1912. 8 ноября.

Маширов 1914 – Маширов А. И. Пролетарий! // Пролетарская правда. 1914. 16 января.

Маширов 1916 – Маширов А. И. Весенние грезы // Вопросы страхования. 1916. (Перепечатано в: Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 3. Л.: Советский писатель, 1939. С. 185.)

Маширов 1919 – Маширов А. И. [Самобытник] Под красным знаменем. Пг., 1919.

Маширов 1921 – Маширов А. И. [Самобытник] На перевале. Пг.,

1921.

Маширов 1923 – Маширов А. И. [Самобытник] Первое мая. Пг.,

1923.

Маширов 1939 – Маширов А. И. Весенние грезы // Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 3. Л.: Советский писатель, 1939.

Маширов-Самобытник и др. 1918 – Маширов-Самобытник и др. Да здравствует Красный Октябрь! Пг.: Типография «Герольд», 1918.

Маяковский 1955–1961 – Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: в 13 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955–1961.

Мережковский 1914 – Мережковский Д. С. Полное собрание сочинений Д. С. Мережковского: В 24 т. М.: Изд. Тов-ва И. Д. Сытина, 1914.

Миляев 1911 – Миля ев В. Без названия // Народная мысль. 1911. № 1 (январь). С. 51.

М. Л. – см. также Логинов М.

М. Л. 1912а – М. Л. (Логинов М.) Народная тьма // Звезда ясная (Звезда утренняя). 1912. № 6 (29 февраля). С. 2–4.

М. Л. 1912b – М. Л. (Логинов М.) Без названия // Звезда утренняя. 1912. № 21 (20 июня). С. 2.

Молот 1920 – Молот И. Да, победим лишь только мы (Уходящим на фронт) // Молот. 1920. № 1. С. 3–4.

Морозов 1917 – Морозов И. Из осенних мотивов // Сборник пролетарских писателей. Пг.: Парус, 1917. С. 116–117.

М. С. 1915 – М. С. Несколько слов // Друг народа. 1915. № 5–7.

М. Т-ц – см. также Логинов

М. Т-ц 1912 – М. Т-ц (Логинов М.) Городские квартиры // Звезда ясная (Звезда утренняя). 1912. № 6 (29 февраля).

Мытарь 1910 – Мытарь. Думы рабочего // Балалайка. 1910. № 20. С. 4.

Нелюдим 1939 – Нелюдим (Соловьев А.) Грустные песни твои, пролетарский баян (1917) // Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 3. Л.: Советский писатель, 1939. С. 185.

Нечаев 1906 – Нечаев Е. Е. Голос души // Журнал для всех. 1906.

Нечаев 1911 – Нечаев Е. Е. Трудовые песни. Москва, 1911.

Нечаев 1913 – Нечаев Е. Е. К дитяти // Живое слово. 1913. № 20 (май).

Нечаев 1914 – Нечаев Е. Е. Вечерние песни. Москва, 1914.

Нечаев 1918 – Нечаев Е. Е. Привет пролетарским птенцам // Творчество. 1918. № 7. С. 12.

Нечаев 1920а – Нечаев Е. Е. Из песен о заводе (Прошлое) // Кузница. 1920. № 1. С. 7.

Нечаев 1920b – Нечаев Е. Е. Картинка // Кузница. 1920. № 3 (июль). С. 13.

Нечаев 1922а – Нечаев Е. Е. Из песен старого рабочего. Москва, 1922.

Нечаев 1922b – Нечаев Е. Е. Песни стеклянщика. Москва, 1922.

Нечаев 1924 – Нечаев Е. Е. В гуте // Рабочий журнал. 1924. № 1. С. 34.

Нечаев 1926 – Нечаев Е. Е. По пути к преподобному. Из воспоминаний старого стеклянщика. Ленинград, 1926.

Нечаев 1928 – Нечаев Е. Е. Гута: Полное собрание сочинений в одном томе. М.; Л.: Земля и фабрика, 1928.

Нечаев 1938 – Нечаев Е. Е. Гутари. Избранная проза. М., 1938.

Нечаев 1955 – Нечаев Е. Е. Избранное. М., 1955.

Нечаев 1965а – Нечаев Е. Е. Осень // У истоков русской пролетарской поэзии / под ред. Р. Л. Шацевой, О. Е. Афрониной. М.; Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1965. С. 44–45.

Нечаев 1965b – Нечаев Е. Е. На работе // У истоков русской пролетарской поэзии / под ред. Р. Л. Шацевой, О. Е. Афрониной. М.; Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1965. С. 1.

Нечаев 1965с – Нечаев Е. Е. Песня невольника (1907) // У истоков русской пролетарской поэзии / под ред. Р. Л. Шацевой, О. Е. Афрониной. М.; Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1965. С. 98–99.

Нечаев 1965d – Нечаев Е. Е. Родина (1907) // У истоков русской пролетарской поэзии / под ред. Р. Л. Шацевой, О. Е. Афрониной. М.; Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1965. С. 100–101.

Нечаев 1965е – Нечаев Е. Е. Певцы (1910) // У истоков русской пролетарской поэзии / под ред. Р. Л. Шацевой, О. Е. Афрониной. М.; Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1965. С. 107.

Нечаев 1965f– Нечаев Е. Е. К родине // У истоков русской пролетарской поэзии / под ред. Р. Л. Шацевой, О. Е. Афрониной. М.; Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1965. С. 98.

Нечаев 1965g – Нечаев Е. Е. Голос души // У истоков русской пролетарской поэзии / под ред. Р. Л. Шацевой, О. Е. Афрониной. М.; Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1965. С. 87–88.

Николаев – см. также Ляшко

Ницше 1899 – Ницше Ф. Так говорил Заратустра. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1899.

Ницше 2011 – Ницше Ф. В. Несвоевременные размышления: Рихард Вагнер в Байрейте // Собрание сочинений: в 5 т. Т. 1. СПб., 2011.

Носков 1914 – Носков А. Песня булочника // Жизнь пекарей. 1914. № 1/4. С. 5.

Обрадович 1912а – Обрадович С. А. К свету // Эхо. 1912. Март. (Вырезка в: РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.)

Обрадович 1912b – Обрадович С. А. На заводе // Рабочий день. 1912. № 8(11 июня). (Вырезка в: РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 2. Л. 6.)

Обрадович 1913а – Обрадович С. А. Бессонною ночью // Северное утро. 1913. № 52 (6 марта). С. 2. (Вырезка в: РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 2. Л. 8.)

Обрадович 1913b – Обрадович С. Жизнь // Север России (Архангельск). 1913. 23 августа. (Вырезка в: РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 2. Л. 10.)

Обрадович 1918 – Обрадович С. К новой жизни // Наша жизнь (Орел). 1918. № 11–12 (15 ноября – 1 декабря). С. 1.

Обрадович 1919 – Обрадович С. А. Отец // Гудки. 1919. № 4. С. 6–16.

Обрадович 1920а – Обрадович С. А. Город (поэма, 1919–1920) //Кузница. 1920. № 5–6. С. 17–23.

Обрадович 1920b – Обрадович С. А. На Воробьевых горах // Горн. 1920. № 5. С. 3.

Обрадович 1920с – Обрадович С. А. Полустанок // Твори! 1920. № 1. С. 3.

Обрадович 1920d – Обрадович С. А. Рожденному, как ты, в граните //Кузница. 1920. № 4 (август – сентябрь). С. 11.

Обрадович 1920е – Обрадович С. А. О себе // Грядущее. 1920. № 9-10. С. 1.

Обрадович 1920f– Обрадович С. А. Переворот // Кузница. 1920. № 4 (август – сентябрь).

Обрадович 1920g – Обрадович С. А. Образное мышление // Кузница. 1920. № 2 (июнь). 1920. С. 24–25.

Обрадович 1920Б – Обрадович С. А. Рабочая // Кузница. 1920. № 1 (май). С. 4–5.

Обрадович 1920j – Обрадович С. А. На Воробьевых горах // Общее дело. 1920. № 3 (10 мая). (Вырезка в: РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 7. Л. 20.)

Обрадович 1921 – Обрадович С. А. Взмах. Пг., 1921.

Обрадович 1922а – Обрадович С. А. Огненная гавань. Пг., 1922.

Обрадович 1922b – Обрадович С. А. Октябрь. М., 1922.

Обрадович 1922с – Обрадович С. А. Покинутая ладья // Кузница. 1922. № 9. С. 14.

Обрадович 1923 – Обрадович С. А. Город. Стихи и поэмы, 1916–1922 гг. М., 1923.

Обрадович 1924а – Обрадович С. А. Винтовка и любовь. Стихи 1921–1923. М., 1924.

Обрадович 1924b – Обрадович С. А. Митинг. М., 1924.

Обрадович 1924с – Обрадович С. А. Вождь // Прожектора. 1924. № 2. Обрадович 1924d – Обрадович С. А. Ленин май // Правда. 1924.1 мая. Обрадович 1924е – Обрадович С. А. Мавзолей // Правда. 1924. 31 августа.

Обрадович 1925 – Обрадович С. А. В. Кириллов. Стихотворения (рецензия) // Рабочий журнал. 1925. № 4. С. 156–158.

Обрадович 1929 – Обрадович С. А. Город. Стихи и поэмы, 1916–1922 гг. М., 1929.

Обрадович 1935 – Обрадович С. А. Избранные стихотворения. М., 1935.

Обрадович 1970 – Обрадович С. А. Стихи. М., 1970.

Одинокий – см. также Гастев

Одинокий 1910 – Одинокий. О развлечениях для рабочих // Единство. 1910. № 15 (12 марта). С. 11–12.

Одинцов 1912 – Одинцов Д. Вперед // Правда. 1912. 31 октября.

Одинцов 1914 – Одинцов Д. Вперед // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 166.

Одинцов 1917 – Одинцов Д. Язычница // Сборник пролетарских писателей / под ред. А. М. Горького, А. Сереброва, А. Чапыгина. Пг.: Парус, 1917. С. 78–79.

Окский 1919 – Окский Н. Работники // Пролеткульт (Тверь). 1919. № 1–2. С. 22.

Орешин 1918а – Орешин П. В. Зарево. Стихи. Пг., 1918.

Орешин 1918b – Орешин П. В. Город // Орешин П. В. Красный звон: Сборник стихов. Пг., 1918.

Орешин 1918с – Орешин П. В. Красная Русь. Стихи. М., 1918.

Орешин 1918d – Орешин П. В. Красный звон: Сборник стихов. Пг., 1918.

Орешин 1918е – Орешин П. В. На просторе // Орешин П. В. Красный звон: Сборник стихов. Пг., 1918. С. 59.

Орешин 1918f – Орешин П. В. Месяцу синему// Рабочий мир. 1918. № 8 (7 июля). С. 3.

Орешин 1918g – Орешин П. В. Благослови // Рабочий мир. 1918. № 15 (13 октября). № 3.

Орешин 1918h – Орешин П. В. На праздник Кооперации // Рабочий мир. 1918. № 12–13 (15 сентября). С. 3.

Орешин 1918j – Орешин П. В. Корявый // Рабочий мир. 1918. № 14 (1 октября). С. 4–8.

Орешин 1922 – Орешин П. В. Алый край. Стихи. М., 1922.

Орешин 1923а – Орешин П. В. Смычка // Железный путь. 1923. № 7. С. 1.

Орешин 1923b – Орешин П. В. Поймите, поймите, совсем разучился… // Железный путь. 1923. № 2. С. 6.

Орешин 1923с – Орешин П. В. Бродяга // Железный путь. 1923. № 11. С. 2.

Орлов 1908 – Орлов А. В. Рабочие общества самообразования в С.-Петербурге. Доклад // Труды Первого Всероссийского съезда деятелей обществ народных университетов и других просветительных учреждений частной инициативы. Санкт-Петербург, 3–7 января 1908 г. СПб.: Типография «Север», 1908.

Орлов 1909 – Орлов А. В. Рабочие общества самообразования в С-Петербурге // Профессиональный вестник. 1909. № 25. С. 37–40.

Официант 1912 – Официант С. П. Современные куплеты // Родные вести. 1912. № 4.

Панкратов 1911 – Панкратов А. С. Ищущие бога. Очерки современных религиозных исканий и настроений. М.: Т-во скоропеч. А. А. Левинсон, 1911.

Папин 1914 – Швея // Пролетарские иглы. 1914. № 2–3 (24 мая). С. 4.

Пасынок 1923 – Пасынок М. Грядущему// Железный путь. 1923. № 4. С. 1.

Пасынок 1930 – Пасынок Макар [И. И. Коган]. Избранные стихотворения. Москва, 1930.

Петрова 1916 – Петрова А. Культура и кооперация // Труд. 1916. № 5 (октябрь – ноябрь).

Печальный 1912 – Печальный. Думы рабочего // Звезда утренняя. 1912. № 14 (2 мая). С. 7.

П. И. М. 1925 – П. И. М. Рецензия на книгу В. Александровского «Шаги» // Рабочий журнал. 1925. № 1–2. С. 277–278.

Платонов 1918 – Платонов А. П. Очередной // Железный путь. 1918. № 2. С. 16–17.

Платонов 1919а – Платонов А. П. Вечер после труда // Железный путь. 1919. № 1 (31 января). С. 11.

Платонов 1919b – Платонов А. П. Ночь. У реки. Март // Железный путь. 1919. № 7 (февраль). С. 10.

Платонов 1919с – Платонов А. П. Без названия // Железный путь.

1919. № 9 (апрель). С. 26.

Платонов 1919d – Платонов А. П. К начинающим пролетарским поэтам и писателям // Железный путь. 1919. № 9 (апрель). С. 25.

Платонов 1920а – Платонов А. П. Герой труда // Воронежская коммуна. 1920. 7 ноября.

Платонов 1920b – Платонов А. П. Будущий октябрь (Дискуссионная) // Воронежская коммуна. 1920. 9 ноября.

Платонов 1920с – Платонов А. П. Что такое электрификация //Красная деревня. 1920. 13 октября.

Платонов 1920d – Платонов А. П. Мысли // Воронежская коммуна.

1920. 7 октября.

Платонов 1920е – Платонов А. П. Культура пролетариата // Воронежская коммуна. 1920. 20 октября.

Платонов 1920f – Платонов А. П. Тридцать красных // Красная деревня. 1920. № 98 (6 июля). С. 2.

Платонов 1920g – Платонов А. П. Ленин // Красная деревня. 1920. 11 апреля.

Платонов 1920h – Платонов А. П. Два мира // Красная деревня. 1920. 8 июня.

Платонов 1920j – Платонов А. П. О науке // Красная деревня. 1920. 25 июня.

Платонов 1920k – Платонов А. П. Воспитание коммунистов // Красная деревня. 1920. 30 июля.

Платонов 19201 – Платонов А. П. Последний враг // Красная деревня. 1920. 3 июня.

Платонов 1920 т – Платонов А. П. Хистос и мы // Красная деревня. 1920. 11 июня.

Платонов 1921а – Платонов А. П. Золотой век, сделанный из электричества // Воронежская коммуна. 1921. 13 февраля.

Платонов 1921b – Платонов А. П. Маркун // Кузница. 1921. № 7 (декабрь 1920 – март 1921). С. 18–22.

Платонов 1921с – Платонов А. П. Последний шаг // Воронежская коммуна. 1921. № 15 (январь).

Платонов 192Id – Платонов А. П. Познаны нами тайны вселенной //Воронежская коммуна. 1921. 29 июня.

Платонов 1921е – Платонов А. П. Жизнь до конца // Воронежская коммуна. 1921. 25 августа.

Платонов 192If – Платонов А. П. Конец бога // Призыв. 1921. № 3 (13 января). С. 6.

Платонов 1922а – Платонов А. П. Голубая глубина: Книга стихов. Краснодар, 1922.

Платонов 1922b – Платонов А. П. Май // Голубая глубина: Книга стихов. Краснодар, 1922.

Платонов 1922с – Платонов А. П. Сатана мысли (фантазия) // Путь коммунизма. 1922. № 2 (март – апрель). С. 32–37.

Платонов 1922d – Платонов А. П. К звездным товарищам // Путь коммунизма. 1922. № 1 (январь – февраль). С. 19.

Платонов 1922е – Платонов А. П. Пролетарская поэзия // Кузница. 1922. № 9. С. 30.

Платонов 2004 – Платонов А. П. Сочинения: в 4 т. М., 2004. С. 38.

Плетнев 1919 – Плетнев В. Ф. О профессионализме // Пролетарская культура. 1919. № 7–8 (апрель – май). С. 35–36.

Плетнев 1920а – Плетнев В. Ф. Весенняя песня // Горн. 1920. № 5.

Плетнев 1920b – Плетнев В. Ф. О коллективном творчестве // Горн. 1920. № 5. С. 55–59.

Плетнев 1921 – Плетнев В. Ф. Отчет Центральному комитету Пролеткульта, май 1921 г. // Пролетарская культура. 1921. № 20–21 (январь – июнь). С. 42–43.

Плетнев 1922 – Плетнев В. Ф. Современный момент и задачи Пролеткульта // Горн. 1922. № 6. С. 23.

Плетнев 1923 – Плетнев В. Ф. Рабочий клуб: принципы и методы работы. М.: Изд. Всероссийский Пролеткульт, 1923.

Плетнев 1924 – Плетнев В. Ф. Прав ли т. Троцкий? М.: Изд. Всероссийский Пролеткульт, 1924.

Плеханов 1902 – Плеханов Г. Русский рабочий в революционном движении. Женева, 1902. Первая публикация в газете «Социал-демократ». Женева, 1892.

Покровская 1907 – Покровская М. И. Проституция и бесправие женщин // Женский вестник. 1907. № 10.

Полетаев 1919а – Полетаев Н. Г. Чадило чертово кадило // Горн. 1919. № 2–3. С. 4.

Полетаев 1919b – Полетаев Н. Г. Без названия // Гудки. 1919. № 6 (июнь). С. 12–13.

Полетаев 1919с – Полетаев Н. Г. Семья // Гудки. 1919. № 2 (апрель). С. 9–11.

Полетаев 1920а – Полетаев Н. Г. Стихотворения. Москва, 1920.

Полетаев 1920b – Полетаев Н. Г. Ткачиха // Кузница. 1920. № 2 (июнь).

С. 8.

Полетаев 1920с – Полетаев Н. Г. Ночь // Кузница. 1920. № 3 (июль). С. 12.

Полетаев 1922 – Полетаев Н. Воробей и роза // Кузница. 1922. № 9. С. 17.

Полетаев 1926 – Полетаев Н. Г. Резкий свет. Стихи 1918–1925. М.; Л., 1926.

Полянский В. – см. также Лебедев-Полянский П. И.

Полянский 1924 – Полянский В. На литературном фронте. М.: Госиздат, 1924.

Полянский 1925 – Полянский В. Перевал – рецензия // Рабочий журнал. 1925. № 1–2.

Полянский и др. 1920 – Полянский В. и др. Памяти Ф. И. Калинина: Статьи. Пг.: Изд. Петроградского Пролеткульта, 1920.

Поморский 1913а – Поморский А. Жертвам города // Наши песни: Первый сборник. СПб.: 1913. С. 9. (См. также: Металлист. 1913. № 5/29 (19 июля). С. 4.)

Поморский 1913b – Поморский А. Красота // Новая рабочая газета. 1913. 11 сентября.

Поморский 1913с – Поморский А. Песня // Металлист. 1913. № 4/28 (3 июля). С. 4.

Поморский 1913d – Поморский А. Весенний звон // Жизнь пекарей. 1913. № 2 (29 июня). С. 4.

Поморский 1920 – Поморский А. Осень // Революционные всходы. 1920. № 3–4 (октябрь). С. 7.

Попов 1911а – Попов С. Из песен горя и нужды // Человек. 1911. № 3 (27 марта). С. 11.

Попов 1911Ь – Попов С. Весна // Человек. 1911. № 4 (24 апреля). С. 32.

Потехин 1918 – Потехин С. Сомкнемся дружно // В буре и пламени.

Сборники «Творец-пролетарий». Ярославль: Издание Ярославского союза рабочих печатного дела, 1918. С. 53.

Пругавин 1912 – Пругавин А. С. «Братцы» и трезвенники. Из области религиозных исканий. М.: Златоцвет, 1912.

Пруцков 1983 – История русской литературы: в 4 т. / под ред. Н. Н. Пруцкова. Л.: Наука, 1983.

Пчелинцев 1921 – Пчелинцев И. Заметки о пролетарской беллетристике // Твори! 1921. № 2. С. 23–24.

Пчелинцев 1924 – Пчелинцев И. Без названия // Рабочий журнал. 1924. № 3–4. С. 211.

Рогнева 1920 – Рогнева. Кленовые листья // Революционные всходы. 1920. № 3–4. С. 8–9.

Родов 1922 – Родов С. Без названия // Горн. 1922. № 6. С. 118–119.

Родов 1925 – Пролетарские писатели. Антология пролетарской литературы / под ред. С. Родова. М., 1925.

Рубакин 1895 – Рубакин Н. А. Этюды о русской читающей публике. СПб.: Изд. О. Н. Попова, 1895.

Рубакин 1906 – Рубакин Н. А. Чистая публика и интеллигенция из народа. СПб.: Паллада, 1906.

Рубацкий – см. также Р-цкий

Рубацкий 1909 – Рубацкий Н. Песня пария // Единство. 1909. № 8 (10 августа).

Рубацкий 1919 – Завещание // Грядущее. 1919. № 3–4. С. 8.

Рубацкий 1920 – Рубацкий Н. Я как-то в храме был… // Революционные всходы. 1920. № 5–6. С. 9–10.

Рыбацкий 1921 – Рыбацкий Н. И. [Чирков] Рассказы. Пг., 1921.

Р-цкий – см. также Рубацкий

Р-цкий 1909 – Р-цкий Н. Чего жалеть его? // Единство. 1909. № 8 (10 августа). С. 3.

Савин – см. также Стародубский

Савин 1902 – Савин М. К. Песни рабочего. Москва. 1902.

Савин 1906а – Савин М. В пекарне // Булочник. 1906. № 1 (19 февраля).

Савин 1906b – Савин М. Новый пекарь // Булочник. 1906. № 2 (26 февраля). С. 2.

Савин 1906с – Савин М. Правда // Булочник. 1906. № 3(12 марта).

Савин 1906d – Савин М. Современная песенка булочника // Булочник. 1906. № 1 (19 февраля).

Савин 1906е – Савин М. Борьба// Булочник. 1906. № 1 (19 февраля). С. 5.

Савин 1907 – Савин М. К. Новые песни. Москва, 1907.

Савин 1909 – Савин М. Честный труд // Галерея современных поэтов / под ред. А. А. Тюленева. М., 1919.

Садофьев 1917 – Садофьев И. И. Пред рассветом // Рабочий путь (Правда). 1917. 23 октября.

Садофьев 1918а – Садофьев И. И. Динамо. Стихи. Пг., 1918.

Садофьев 1918b – Садофьев И. И. У станка // Грядущее. 1918. № 7 (октябрь). С. 1.

Садофьев 1918с – Садофьев И. И. К Петрограду // Динамо-стихи. Пг., 1919. С. 38.

Садофьев 1919а – Садофьев И. И. Ритм гранита (посвящается Красному Питеру) // Грядущее. 1919. № 4. С. 1–3.

Садофьев 1919b – Садофьев И. И. Огненный путь // Мир и человек (Колпино). 1919. № 1 (январь). С. 4.

Садофьев 1919с – Садофьев И. И. Что такое Пролеткульт // Мир и человек (Колпино). 1919. № 1 (январь). С. 12.

Садофьев 1920а – Садофьев И. И. О Николае Рыбацком // Грядущее. 1920. № 12–13. С. 17.

Садофьев 1920b – Садофьев И. И. О П. Бессалько (некролог) //Грядущее. 1920. № 3. С. 13–14.

Садофьев 1920с – Садофьев И. И. Николай Рубацкий // Грядущее. 1920. № 12–13. С. 16–17.

Садофьев 1920d – Садофьев И. И. За детей // Грядущее. 1920. № 11. С. 5–6.

Садофьев 1921а – Садофьев И. И. Сильнее смерти // Грядущее. 1921. № 1–3.

Садофьев 1938 – Садофьев И. И. Избранное (1913–1937). Ленинград, 1938.

Садофьев 1964 – Садофьев И. И. Стихотворения. Ленинград, 1964.

Самобытник – см. также Маширов А.

Самобытник 1912а – Самобытник. На рассвете весенней зари //Правда. 1912. 28 апреля.

Самобытник 1912b – Самобытник. Ручьи // Правда. 1912.26 апреля.

Самобытник 1912с – Самобытник И. После работы // Правда. 1912. 8 ноября.

Самобытник 1913а – Самобытник. Грезы // Правда труда. 1913. 19 сентября. (Перепечатано в: Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 140–141; Поэзия в большевистских изданиях, 1901–1917 / под ред. И. С. Эвентова. Л.: Сов. писатель, 1967. С. 238–239.)

Самобытник 1913b – Самобытник. В лесу // Наши песни. Первый сборник стихотворений. Поэты-рабочие. СПб., 1913. С. 13.

Самобытник 1913с – Самобытник. Тучи // Правда труда. 1913. 29 сентября.

Самобытник 1913d – Самобытник. Моим собратьям // Наши песни, Т. 2. (Перепечатано в: Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 2. Л.: Советский писатель, 1935. С. 89.)

Самобытник 191 Зе – Самобытник. Зарницы // Пролетарская правда. 1913. 18 сентября. (Перепечатано в: Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 2. Л.: Советский писатель, 1935. С. 90.)

Самобытник 1914а – Самобытник. Новому товарищу// Пролетарская правда. 1914. 17 января.

Самобытник 1914b – Самобытник. Горные ручьи // Работница. 1914. № 6 (24 мая). С. 2.

Самобытник 1916а – Самобытник А. Весенние грезы // Вопросы страхования. (См. также: Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 3. Л.: Советский писатель, 1939. С. 37.)

Самобытник 1916b – Самобытник А. Весенний дождь // Вопросы страхования. 1916.16 марта. (Перепечатано в: Поэзия в большевистских изданиях, 1901–1917 / под ред. И. С. Эвентова. Л.: Сов. писатель, 1967. С. 304.)

Самобытник 1917 – Самобытник И. В весенний день // Вопросы страхования. 1917. 5 февраля. (Перепечатано в: Пролетарские поэты. В 3 т. Т. 3. Л.: Советский писатель, 1939. С. 159.)

Самобытник 1918а – Самобытник И. Силуэты из жизни рабочих (этюд) // Грядущее. 1918. № 1 (январь). С. 6.

Самобытник 1918b – Самобытник И. В заводе // Грядущее. 1918. № 3. С. 11.

Самобытник 1918с – Самобытник И. Красные светы // Грядущее. 1918. № 1 (январь). С. 7.

Самобытник 1918d – Самобытник И. Детство // Грядущее. 1918. № 9. С.З.

Самобытник 1918е – Самобытник И. В весенний день // Грядущее. 1918. № 1 (январь). С. 10–11.

Самобытник 1918f – Самобытник И. Весенние грезы // Грядущее. 1918. № 2. С. 14.

Самобытник 1918g – Самобытник И. Женщина // Грядущее. 1918. № 5 (июль). С. 7.

Самобытник 1918h – Самобытник И. Любовь // Грядущее. 1918. № 2.

Самобытник 1919а – Самобытник И. Весеннее // Грядущее. 1919. № 4. С. 1.

Самобытник 1919b – Самобытник И. Весеннее // Грядущее. 1919. № 7–8. С. 7.

Самобытник 1920а – Самобытник И. Машинный рай // Грядущее. 1920. № 1–2. С. 1.

Самобытник 1920b – Самобытник И. В музее // Грядущее. 1920. № 1–2. С. 22.

Санжар 1910 – Санжар Н. Записки Анны. Санкт-Петербург, 1910.

Санников 1924а – Санников Г. Лениниада // Рабочий журнал. 1924. № 1.С. 8-12.

Санников 1924b – Санников Г. Лениниада // Рабочий журнал. 1924. № 2. С. 76–80.

Санников 1925 – Санников Г. Лениниада // Рабочий журнал. 1925. № 1–2. С. 126–130.

Семенов 1911 – Семенов Д. И. Кто виноват // Мелитопольские ведомости. 1911. № 83 (25 декабря).

Сивачев 1910 – Сивачев М. Г. На суд читателя (Записки литературного Макара). М., 1910.

Сивачев 1911 – Сивачев М. Г. Прокрустово ложе (Записки литературного Макара): в 2 т. Москва, 1911.

Сирый 1910 – Сирый. Помните о самоубийцах // Голос портного. 1910. № 3 (10 июля).

С. К. – см. также Клубень С.

С. К. 1919 – С. К. Новая родина // Грядущая культура. 1919. № 3 (январь). С. 1–3.

Смирнов 1918а – Смирнов А. Мои друзья // В буре и пламени. (Сборники «Творец-пролетарий»). Ярославль: Издание Ярославского союза рабочих печатного дела, 1918. С. 58.

Смирнов 1918b – Смирнов А. Ураган // В буре и пламени. (Сборники «Творец-пролетарий»). Ярославль: Издание Ярославского союза рабочих печатного дела, 1918. С. 58.

Смирнов 1918с – Смирнов А. Думы народные // В буре и пламени. (Сборники «Творец-пролетарий»). Ярославль: Издание Ярославского союза рабочих печатного дела, 1918. С. 57.

Сомов 1907 – Сомов С. И. Из истории социал-демократического движения в Петербурге в 1905 г. // Былое. 1907. № 4. С. 33–34.

Стародубский – см. также Савин

Стародубский 1906 – Стародубский Стародуб. Суд в аду // Булочник. 1906. № 1 (19 февраля). С. 14.

Стрелков 1914 – Стрелков П. На заработке // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914. С. 27–38.

Тальников 1907 – Тальников Н. Сектанты в Петербурге (из наблюдений и впечатлений) // Петербургский листок. 1907. 24 декабря.

Тальников 1908 – Тальников Н. Сектанты в Петербурге (из наблюдений и впечатлений) // Петербургский листок. 1908. 7 января. 11 февраля. 3 марта. 10 марта. 20 октября. 5 ноября.

Тачалов 1922 – Тачалов И. Два мира (поэма) // Понизовье (Самара). 1922. № 5. С. 7–11.

Темный 1914 – Темный Н. Узник // Пролетарии иглы. 1914. № 1 (22 апреля). С. 4.

Тихомиров 1918 – Тихомиров Н. Старик // Грядущее. 1918. № 9. С. 3.

Тихоплесец – см. также Логинов М.

Тихоплесец 1912а – Тихоплесец М. (Логинов М.) Эпикурейцы //Звезда ясная (Звезда утренняя). 1912. № 6 (29 февраля).

Тихоплесец 1912b – Тихоплесец. Духовное рабство // Звезда утренняя. 1912. № 16 (16 мая). С. 2.

Торба 1920 – Торба Н. Неравенство и насилие // Грядущее. 1920. № 5–6. С. 16–17.

Торский – см. также Царев М.

Торский 1913а – Торский В. В полях; Село // Наши песни. Первый сборник стихотворений. Поэты-рабочие. СПб., 1913. С. 14–15.

Торский 1913b – Торский В. Видишь ли ты // Наши песни. Первый сборник стихотворений. Поэты-рабочие. СПб., 1913. С. 8.

Торский 1914 – Торский В. На порубке // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914.

Торский 1918 – Торский В. К пролетарской интеллигенции // Грядущее. 1918. № 1 (январь). С. 7.

Троцкий 1923 – Троцкий Л. Д. Вопросы быта: Эпоха «культурничества» и ее задачи. М.: Красная новь, 1923.

Троцкий 1924 – Троцкий Л. Д. Ленинизм и рабочие клубы // Призыв. 1924. № 5.

Труды 1908 – Труды Первого Всероссийского съезда деятелей обществ народных университетов и других просветительных учреждении частной инициативы (Санкт-Петербург, 3–7 января 1908 г.). Санкт-Петербург, 1908.

Тюленев 1919 – Галерея современных поэтов / под ред. А. А. Тюленева. М., 1919.

Уральский 1920 – Уральский П. У трибуны // Молот. 1920. № 1. С. 12–13.

Устинов 1918а – Устинов И. Певучая сталь // Творчество. 1918. № 3 (август). С. 12.

Устинов 1918b – Устинов И. Ночью // Творчество. 1918. № 6 (октябрь). С. 20.

Устинов 1918с – Устинов И. Певучая сталь // Творчество. 1918. № 3 (август). С. 12.

Фекуз 1923 – Фекуз. Любви рабочего // Рабочее творчество (произведения рабкоров Нижнего Новгорода). 1923. № 1. С. 35.

Фекуз 1924 – Фекуз. Без названия // Рабочее творчество (произведения рабкоров Нижнего Новгорода). 1924. № 8. С. 13.

Филипченко 1918 – Филипченко И. Г. Эра славы. Стихи и поэмы, 1913–1918. М., 1918.

Филипченко 1924 – Филипченко И. Ленин // Рабочий журнал. 1924. № 1.

Фриче 1918 – Фриче В. В поисках новой красоты // Творчество. № 2 (июнь). С. 6.

Фриче 1919 – Фриче В. М. Пролетарская поэзия. М.: Денница, 1919.

Хабибулин 1919 – Хабибулин С. К 25-му Октября // Детский пролеткульт. № 1.С. 3.

Хейсин – Хейсин М. Л. Общество самообразования среди рабочих. СПб., 1908.

Хренов 1910 – Хренов К. А. Скромные таланты. М., 1910.

Царев 1939а – Царев М. В казарме // Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 3. Л.: Советский писатель, 1939. С. 37.

Царев 1939b – Царев М. В лесу // Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 3. Л.: Советский писатель, 1939. С. 36–37.

Чернышева 1910а – Чернышева М. Не приглядите картину… // Балалайка. 1910. № 18.

Чернышева 1910b – Чернышева М. Завещание // Думы народные. 1910. № 7 (13 марта).

Чернышева 1910с – Чернышева М. Дайте мне крылья! // Думы народные. 1910. № 3. С. 5.

Чернышева 1910d – Чернышева М. Без названия // Балалайка. 1910. № 20. С. 5.

Чеченец 1907а – Чеченец. Песня рабов // Рабочий по металлу. 1907. № 23 (10 октября).

Чеченец 1907b – Чеченец. Сестре // Рабочий по металлу. 1907. № 15 (13 июня). С. 3.

Чеченец 1911 – Чеченец. Невольники труда // Наш путь. 1911. № 17 (23 мая).

Чеченец 1913 – Чеченец. Без названия // Рабочий по металлу. 1907. № 13. С. 3.

Чижиков 1914 – Чижиков А. Письмо // Правда. 1914. № 4. (РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 315.Л. 1–3).

Шарек 1917 – Шарек А. Опустошение // Рабочая мысль. 1917. № 4–5. (12 ноября). С. 9.

Шведская 1915 – Шведская А. Письмо // Друг народа. 1915. № 2 (31 января).

Шибаев 1916 – Шибаев В. Рассвет // Булочник. 1906. № 1 (19 февраля). С. 2–3.

Шкулев 1911 – Шкулев Ф. Пильщик // Народная мысль. 1911. № 3. С. 2–3.

Шкулев 1911Ь – Шкулев Ф. Христос // Народная мысль. 1911. № 1. С. 14.

Шкулев 1912 – Шкулев Ф. В день Воскресения // Звезда утренняя. 1912. № 9 (25 марта). С. 3–4.

Шляпников 1914 – Шляпников А. На фабрику // Первый сборник пролетарских писателей. СПб.: Прибой, 1914.

Шляпников 1919 – Шляпников А. Авиатору// Пролетарская культура. 1919. № 7–8 (апрель – май). С. 59–62.

Шопенгауэр 1993 – Шопенгауэр А. Мир как воля и как представление: в 2 т. Т. 2. М.: Наука, 1993. С. 456.

Ясинский 1919 – Ясинский И. Мир и человек. 1919. № 1. С. 2.

Статьи и монографии

Абросимова 1994 – Абросимова Т. А. Социалистическая идея в массовом сознании 1917 г.// Анатомия революции / Под ред. В. Ю. Черняева и др. СПб.: Ин-т российской истории РАН, 1994.

Берман 2020 – Берман М. Все твердое растворяется в воздухе. Опыт модерности / Пер. с англ. М.: Го ризонталь, 2020.

Бихтер 1965 – Бихтер Л. М. Вступительная статья // У истоков русской пролетарского поэзии / под ред. Р. Л. Шацевой, О. Е. Афрониной. М.; Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1965.

Брейтбурт 1937 – Дооктябрьская «Правда» об искусстве и литературе / под ред. С. Брейтбурга. М., 1937.

Венгеров 1914 – Венгеров С. А. Этапы неоромантического движения // Венгеров С. А. Русская литература XX века. 1890–1910. Т. 1. М.: Изд. Т-ва Мир, 1914. С. 1–26.

Венгеров 1914–1916 – Венгеров С. А. Русская литература XX века. 1890–1910. М.: Изд. Т-ва Мир, 1914–1916.

Виноградов 1994 – Виноградов В. В. История слов. М.: Толк, 1994.

Волин 1989 – Волин М. С. Рабочий класс России от зарождения до начала XX в. М.: Наука, 1989.

Волков 1955 – Волков А. А. Ранняя пролетарская литература //Очерки русской литературы конца XIX и начала XX веков. М.: ГИХЛ, 1955.

Волков 1964 – Волков А. А. Пролетарская поэзия // Волков А. А. Русская литература XX века. Дооктябрьский период. М.: Просвещение, 1964.

Воронова 1969 – Воронова О. Шадр. М.: Молодая гвардия. 1969.

Воронова 1978 – Воронова О. (ред.). Шадр: литературное наследие, переписка, воспоминания о скульпторе. М.: Изобразительное искусство. 1978.

Дементьев 1966 – Очерки истории русской советской журналистики, 1917–1932 / под ред. А. Г. Дементьева. М.: Наука,1966.

Дымшиц 1935 – Дымшиц А. Из истории пролетарской поэзии 90-х и начала 900-х годов // Пролетарские поэты: в 3 т. Т. 1. Л.: Советский писатель, 1935.

Дымшиц 1937 – Дымшиц А. Очерки по истории ранней пролетарской поэзии и рабочего фольклора // Ученые записки Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена. Л., 1937.

Евтухова 2021 – Евтухова Е. Серп и крест. Сергей Булгаков и судьбы русской религиозной философии (1820–1920). СПб.: Библиороссика, 2021.

Иноземцева 1971 – Иноземцева Е. Платонов в Воронеже // Подъем. 1971. № 2 (март – апрель). С. 91–103.

Калмановский 1966 – Суриков И. 3. и поэты-суриковцы // под ред. Е. С. Калмановского. М., 1966.

Кларк 2018 – Кларк К. Петербург как горнило культурной революции / пер. В. Макарова. М.: НЛО, 2018.

Клибанов 1965 – Клибанов А. И. История религиозного сектантства в России. М.: Наука, 1965.

Колоницкий 1994 – Колоницкий Б. И. «Антибуржуазная» пропаганда и «антибуржуазное» сознание // Анатомия революции / под ред. В. Ю. Черняева и др. СПб.: Ин-т российской истории РАН, 1994.

Корниенко, Шубина 1994 – Андрей Платонов. Воспоминания современников. Материалы к биографии. Сборник / под ред. Н. В. Корниенко и Е. Д. Шубиной. М.: Современный писатель, 1994.

Лавров 1965 – Лавров П. Л. Исторические письма // Избранные произведения: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1965.

Лангерак 1988 – Лангерак Т. Андрей Платонов в Воронеже // Russian Literature. 1988. № 23–24 (15 Мау). С. 437–468.

Ласковая 1976 – Ласковая М. Богоискательство и богостроительство прежде и теперь. М.: Московский рабочий, 1976.

Массинг-Делич 2020 – Массинг-Делич А. Упразднение смерти. Миф о спасении в русской литературе XX века. СПб.: Библиороссика, 2020.

Мединский 1913 – Мединский Е. Н. Внешкольное образование: его значение, организация и техника. СПб., 1913.

Овсянико-Куликовский 1911а – История русской литературы XIX в.: в 5 т. / под ред. Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. 3. М: Изд. товарищества «Мир», 1911.

Овсянико-Куликовский 1911Ь – Овсянико-Куликовский Д. Н. Итоги русской художественной литературы XIX века // Вестник воспитателя 22.1911. № 6 (сентябрь 1911).

Осьмаков 1968 – Осьмаков Н. В. Русская пролетарская поэзия, 1896–1917. М.: Наука, 1968.

Паперный 1961 – Паперный 3. Поэтический образ у Маяковского. М.: Изд-во АН СССР, 1961.

Паперный, Щацева 1959 – Паперный 3. С. (ред.), Шацева П. А. (ред.) Пролетарские поэты первых лет советской эпохи. Л, 1959.

Персиц 1965 – Персиц М. М. Атеизм русского рабочего, 1870–1905 гг. М., 1965.

Писарев 1955 – Писарев Д. И. Сочинения: в 4 т. М.: ГИХЛ, 1955.

Прямков 1958 – Прямков А. Писатели из народа. Ярославль: Кн. изд-во, 1958.

Рашин 1956 – Рашин А. Г. Население России за 100 лет (1811–1913 гг.): Статистические очерки. М., 1956.

Рашин 1958 – Рашин А. Г. Формирование рабочего класса России. М., 1958.

Родов 1920 – Родов С. Мотивы творчества М. Герасимова // Кузница. 1920. № 1 (май).

Самосюк 1964 – Самосюк Г. Ф. П. В. Орешин // Русские писатели в Саратовском Поволжье. Саратов, 1964. С. 222–223.

Селищев 1928 – Селищев А. М. Язык революционной эпохи. М.: Работник просвещения, 1928.

Скворцова 1966 – Скворцова Л. А. Журналы «Кузницы» // Очерки истории русской советской журналистики / под ред. А. Г. Дементьева. М.: Наука, 1966.

Столяров 1921 – Столяров М. О Волкове // Твори! 1921. № 2. С. 32–35.

Суриков 1966 – Суриков И. 3. и поэты-суриковцы / под. ред. Е. С. Калмановского. Л.: Советский писатель, 1966. (Библиотека поэта. Большая серия).

Трайнин 1919 – Трайнин И. Пролетарская культура // Зарево заводов (Самара). 1919. № 1 (январь). С. 33.

Фидинова 1986 – Фидинова В. В. К творческой биографии А. Платонова // Вопросы литературы. 1978. № 3. С. 213–228.

Фуко 1998 – Фуко М. История сексуальности – III: Забота о себе / пер. с фр. Т. Н. Титовой и О. И. Хомы; под общ. ред. А. Б. Мокроусова. Киев: Дух и литера; Грунт; М.: Рефл-бук, 1998.

Шишкин 1967 – Шишкин В. Ф. Так складывалась революционная мораль: Исторический очерк. М.: Мысль, 1967.

Шишкина 1983 – Шишкина Л. И. Пролетарская поэзия // История русской литературы: в 4 т. Т. 4 / под. ред. Н. И. Пруцкова. Л.: Наука, 1983.

Эвентов 1954 – Эвентов И. С. Пролетарские поэты // История русской литературы. В 10 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941–1956.

Эвентов 1967 – Эвентов И. С. (ред). Поэзия в больших большевистских изданиях, 1901–1917. Л., 1967.

Эйдинова 1978 – Эйдинова В. В. К творческой биографии А. Платонова // Вопросы литературы. 1988. № 23–24. С. 213–228.

Элиаде 1996 – Элиаде М. Мифы, сновидения, мистерии. М. 1996.

Юнг 1812 – Юнг Э. Мысли Юнга об оригинальном сочинении / пер. с фр. И. А. Грацианского. СПб.: В Императорской тип., 1812.

Юнгер 1922 – Юнгер М. Предисловие // Платонов А. Голубая глубина. Краснодар, 1922.

Abrams 1953 – Abrams М. Н. The Mirror and the Lamp: Romantic Theory and the Critical Tradition. N. Y, 1953.

Adas 1989 – Adas M. Machines as the Measure of Men: Science, Technology, and Ideologies of Western Dominance. Cornell UP, 1989.

Ahmed 2004 – Ahmed S. The Cultural Politics of Emotions. N. Y: Routledge, 2004.

Appadurai 1997 – Appadurai A. Modernity at Large. Minneapolis, 1997.

Atherton 1993 – Atherton C. The Stoics on Ambiguity. Cambridge, 1993.

Bachtin 1996 – Bachtin M. M. The Dialogic Imagination I ed. by Mikhail Holquist. Austin, 1996.

Badone 1990 – Religious Orthodoxy and Popular Faith in European Society / ed. by E. Badone. Princeton, 1990.

Bahti 1986 – Bahti T. Ambiguity and Indeterminacy: The Juncture // Comparative Literature 38. 1986. № 3 (Summer). P. 211–223.

Bakhtin 1981 – Bakhtin M. M. The Dialogic Imagination: Four Essays by M. M. Bakhtin. Ed. by Michael Holquist. Austin and London: University of Texas Press, 1981.

Bauman 1991 – Bauman Z. Modernity and Ambivalence. Ithaka, 1991.

Bauman 1992 – Bauman Z. Intimations of Modernity. London, 1992.

Beard 1928 – Beard C., ed. Whiither Mankind. New York, 1928.

Berger 1990 – Berger P. L. The Sacred Canopy. Elements of Sociological Theory of Religion. N. Y., 1990.

Bergman 1990 – Bergman J. The Image of Jesus in the Russian Revolutionary Movement: The Case of Russian Marxism // International Review of Social History. 1990. № 35. P. 222–226.

Berman 1982 – Berman M. All That Is Solid Melts into Air: The Experience of Modernity. N. Y., 1982.

Bernstein 1995 – Bernstein L. Sonias Daughters: Prostitutes and Their Regulation in Imperial Russia. Berkeley, 1995.

Blackbourn 1993 – Blackbourn D. Marpingen: Apparitions of the Virgin Mary in Nineteenth-Century Germany. Oxford, 1993.

Bonnell 1983 – Bonnell V. Roots of Rebellion: Workers’ Politics and Organizations in St. Petersburg and Moscow, 1900–1914. Berkeley, 1983.

Bonnell 1997 – Bonnell V. Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley, 1997.

Borenstein 2000 – Borenstein E. Men without Women: Masculinity and Revolution in Russian Fiction, 1917–1929. Durham, 2000.

Bourdieu 1977 – Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice. Cambridge,

1977.

Boym 2001 – Boym S. The Future of Nostalgia. N. Y., 2001.

Bradley 1985 – Bradley J. Muzhik and Muscovite: Urbanization in Late Imperial Russia. Berkeley, 1985.

Bradley 1991 – Bradley J. Voluntary Association, Civic Culture, and Obschchestvennost’ in Moscow // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia I ed. by Edith Clowes, Samuel Kassow, and James West. Princeton, 1991. P. 141–147.

Bristol 1991 – Bristol E. A History of Russian Poetry. New York, 1991.

Brooks 1978 – Brooks J. Readers and Reading at the End of the Tsarist Era II Literature and Society in Imperial Russia, 1800–1914 / ed. by William Mills Todd III. Stanford, 1978.

Brooks 1985 – Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Culture, 1861–1917. Princeton, 1985.

Brooks 1986 – Brooks J. Popular Philistinism and the Course of Russian Modernism // History and Literature: Theoretical Problems and Russian Case Studies / ed. by G. S. Morson. Stanford, 1986. P. 90–110.

Brower 1990 – Brower D. The Russian City between Tradition and Modernity, 1850–1900. Berkeley, 1990.

Brower 1994 – Brower D. The Penny Press and Its Readers // Cultures in Flux: Lower-Class Values, Practices, and Resistance in Late Imperial Russia I ed. by S. Frank, and Mark Steinberg. Princeton, 1994. P. 147–167.

Brown 1953 – Brown E. J. The Proletarian Episode in Russian Literature, 1928–1932. New York, 1953.

Buck-Morss 1999 – Buck-Morss S. The Dialectics of Seeing: Walter Benjamin and the Arcades Project. Cambridge, Mass., 1999.

Burds 1998 – Burds J. Peasant Dreams and Market Politics. Pittsburgh, 1998.

Calinescu 1987 – Calinescu M. Five Faces of Modernity. Durham, 1987.

Carlson 1993 – Carlson M. No Religion Higher than Truth // A History of the Theosophical Movement in Russia, 1875–1922. Princeton, 1993.

Carrithers et al. 1985 – The Category of the Person: Anthropology, Philosophy, History / ed. by M. Carrithers, S. Collins, S. Lukes. Cambridge, Mass., 1985.

Certeau 1984 – Certeau M. The Practice of Everyday Life. Berkely, 1984.

Certeau 1988 – Certeau M. The Writing of History. N. Y, 1988.

Chulos 1994 – Chulos Ch. Peasant Religion in Post-Emancipation Russia. Ph. D. diss., Yale University, 1994.

Chulos 1995 – Chulos Ch. Myths of the Pious or Pagan Peasant // Russian History. 1995 (Summer).

Clark 1977 – Clark K. Utopian Anthropology as a Context for Stalinist Literature // Stalinism. Essays in Historical Interpretation I Ed. R. Tucker. New York, 1977. P. 180–198.

Clark 1984 – Clark T. J. The Painting of Modern Life. Princeton, 1984.

Clark 1985 – Clark K. The Soviet Novel. History as Ritual. Chicago, 1985.

Clark 1995 – Clark K. Petersburg, Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, Mass., 1995.

Clements et al. 1991 – Russia’s Women I ed. by B. Clements, D. Engel, Ch. Worobec. Berkeley, 1991.

Clowes et al. 1991 – Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia/ ed. by E. Clowes, S. Kassow, J. West. Princeton, 1991.

Coleman 1998 – Coleman H. The Most Dangerous Sect: Baptists in Tsarist and Soviet Russia, 1905–1929. Ph. D. diss. University of Illinois, 1998.

Curtis 1953 – Curtis J. Russian Church and the Soviet State, 1917–1950. Boston, 1953.

David-Fox 1999 – David-Fox M. What is Cultural Revolution? // Russian Review. 1999. № 2 (April). P. 181–201.

Davis 1982 – Davis N. M. From Popular Religion to Religion Cultures // Reformation Europe: A Guide to Research / ed. by Steven Ozment. St. Louis, 1982.

Davis 1983 – Davis N. M. The Return of Martin Guerre. Cambridge, Mass., 1983.

Davis 1995 – Davis N. Women on the Margins: Three Seventeenth-Century Lives. Cambridge, Mass., 1995.

Dirks et al. 1994 – Culture. Power. History: A Reader in Contemporary Social Theory I ed. by Nicholas Dirks, Geoff Eley, Sheery Sherry Ortner. Princeton, 1994.

Dreyfus, Rabinow 1983 – Dreifus H. L., Rabinow P. Michel Foucault: Beyond Structuralism and Hermeneutics. Chicago, 1983. P. 229–252.

Eklof 1981 – Eklof B. Peasant Sloth Reconstructed: Strategies of Education and Learning in Rural Russia before the Revolution // Journal of Social History 14. 1981. № 3 (Spring). P. 355–387.

Eklof 1986 – Eklof B. Russian Peasant Schools: Officialdom, Village Culture, and Popular Pedagogy, 1861–1914. Berkely, 1986.

Eliade 1959 – Eliade M. Cosmos and History: The Myth of Eternal Return I transl. by Willard R. Trask. N. Y: Harper and Brothers Publishers, 1959.

Eliade 1963 – Eliade M. The Sacred and the Profane: The Nature of Religion I transl. by Willard R. Trask. N. Y. The Harcourt, Brace and World Inc., 1987.

Empson 1947 – Empson W. Seven Types of Ambiguity. London, 1947.

Engel 1994 – Engel B. Between the Fields and the City: Women, Work, and Family in Russia, 1861–1914. Cambridge, 1994.

Engelstein 1982 – Engelstein L. Moscow, 1906: Working Class Organization and Political Conflict. Stanford, 1982.

Engelstein 1992 – Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca, 1992.

Engelstein 1999 – Engelstein L. Castration and the Heavenly Kingdom. Ithaca, 1999.

Engelstein, Sandler 2000 – Self and Story in Russian History I ed. by L. Engelstein, S. Sandler. Ithaca, 2000.

Erikson 1990 – Erikson K. On work and Alienation // The Nature of Work: Sociological Perspectives I ed. by Kai Erikson and Steven Peter Valias. New Haven, 1990. P. 19–35.

Fanger 1967 – Fanger D. Dostoevsky and Romantic Realism: A Study of Dostoevsky in Relation to Balzac, Dickens, and Gogol. Cambridge, Mass., 1967.

Fedorov 1946 – Fedorov G. P. The Russian Religious Mind. Cambridge, Mass., 1946.

Felski 1995 – Felski R. The Gender of Modernity. Cambridge, Mass., 1995.

Felski 2000 – Felski R. Doing Time: Feminist Theory and Postmodern Culture. N. Y, 2000.

Ferro, Fitzpatrick 1989 – Culture et revolution I ed. by M. Ferro, Sh. Fitzpatrick, Paris, 1989.

Figes 1997 – Figes O. The Russian Revolution of 1917 and Its Language in the Village // The Russian Review. 1997. Vol. 56, No. 3. P. 323–345.

Figes, Kolonitskii 1999 – Figes O., Kolonitskii B. Interpreting the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917. New Haven, 1999.

Fisher 1975 – Fisher Ph. City Matters City Minds // The World of Victorian Fiction / ed. by J. Buckley. Cambridge, Mass., 1975. P. 371–389.

Fitzpatrick et al. 1991 – Russia in the Era of NEP / Sh. Fitzpatrick, A. Ra-binowitch, R. Stites. Bloomington, 1991.

Ford 1993a – Ford C. Creating the Nation in Provincial France: Religion and Political Identity in Brittany. Princeton, 1993.

Ford 1993b – Ford C. Religion and Popular Culture in Modern Europe // Journal of Modern History 65. 1993. № 1 (March). P. 152–173.

Foucault 1986 – Foucault M. The Care of the Self // History of Sexuality. Vol. 3. N. Y., 1986.

Frank 1987 Frank S. Popular Justice, Community, and Culture among the Russian Peasantry, 1870–1900', Russian Review, 46 (1987), 3, 239–265.

Frank 1994 – Frank S. Confronting the Domestic Other // Cultures in Flux: Lower-Class Values, Practices, and Resistance in Late Imperial Russia / ed. by S. Frank and M. Steinberg. Princeton, 1994. P. 317–322.

Frank 1999 – Frank S. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. Berkeley, 1999.

Frank, Steinberg 1994 – Cultures in Flux: Lower-Class Values, Practices, and Resistance in Late Imperial Russia I ed. by S. Frank, and M. Steinberg. Princeton, 1994.

Freeze 1995 – Freeze G. Counter-reformation in Russian Orthodoxy: Popular Response to Religious Innovation, 1922–1925 // Slavic Review 54. 1995. № 2 (Summer). P. 305–339.

Freeze 1996 – Freeze G. Subversive Piety: Religion and the Political Crisis in Late Imperial Russia H Journal of Modern History 68. 1996 (June). P. 308–350.

Fritzsche 1996 – Fritzsche P. Reading Berlin, 1900. Cambridge, Mass., 1996.

Fritzsche 2001 – Fritzsche P. Specters of History: On Nostalgia, Exile, and Modernity// American Historical Review 106.2001 (December). P. 1587–1618.

Fromm 1966 – Fromm. E. Marx's Concept of Man. New York, 1966.

Fiilop-Miller 1965 – Fiilop-Miller R. The Mind and Face of Bolshevism [1927]. New York, 1965.

Furst 1969 – Furst L. Romanticism in Perspective. N. Y., 1969.

Furst 1979 – The Contours of European Romanticism / ed. by L. Furst. London, 1979.

Gates 1986 – Gates H. L., Jr. Editors Introduction: Writing ‘Race and the Difference It Makes // ‘Race’, Writing, and Difference / ed. by H. L. Gates Jr. Chicago, 1986. P. 1–21.

Gay 1995 —Gay P. The Naked Heart: The Bourgeois Experience from Victoria to Freud. Vol. 4. N. Y, 1995.

Geertz 1973a – Geertz C. Interpretation of Cultures: Selected Essays. N. Y: Basic Books, Inc., 1973.

Geertz 1983 – Geertz C. From the Native Point of View: On the Nature of Anthropological Understanding // Geertz C. Local Knowledge: Further Essays on Interpretative Anthropology. N. Y, 1983. P. 55–70.

Geldern 1993 – Geldern J. Bolshevik festival, 1917–1920. Berkley, 1993.

Gilloch 1996 – Gilloch G. Myth and Metropolis: Walter Benjamin and the City. Cambridge, 1996.

Gilroy 1993 – Gilroy P. The Black Atlantic: Modernity and Double Consciousness. Cambridge, Mass., 1993.

Ginzburg 1982 – Ginzburg C. The Cheese and the Worms: The Cosmos of a Sixteenth-Century Miller / transl. by John and Anne Tedeschi. N. Y, 1982.

Goldman 1993 – Goldman W. Z. Women, the State, and Revolution. Cambridge, 1993.

Gorky 1997 – Gorky M. Selected Letters I ed. by Andrew Barrett and Barry Scherr. Oxford, 1997.

Gorodetzky 1938 – Gorodetzky N. The Humiliated Christ in Modern Russian Thought. New York, 1938.

Graff 1995 – Graff G. Determinacy/Indeterminacy // Critical Terms for Literary Srudy I ed. by Frank Lentricchia and Thomas McLaughlin. Chikago, 1995. P. 163–185.

Guerman 1979 – Guerman M. Art of the October revolution. Leningrad,

1978.

Haimson 1998 – Haimson L. H. The Problem of Social Identities in Early Twentieth Century Russia // Slavic Review. 1988 (Spring). P. 1–20.

Halfin 2000 – Halfin I. From Darkness to Light: Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia. Pittsburgh, 2000.

Hamm 1986 – The City in Late-Imperial Russia / ed. by M. F. Hamm. Bloomington, 1986.

Harvey 1985 – Harvey D. Consciousness and the Urban Experience: Studies in the History and Theory of Capitalist Urbanization. Baltimore, 1985.

Hatch 1986 – Hatch J. B. The Politics of Mass Culture: Workers, Communists, and Mass Culture in the Development of Workers’ Clubs, 1921–1925 // Russian History 13, 1986. № 2–3 (Summer-Fall). P. 119–148.

Hatch 1990 – Hatch J. B. The Formation of Working-Class Cultural Institutions during NEP: The Workers’ Club Movement in Moscow, 1921–1923 // Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. Pittsburgh, 1990.

Heldt 1987 – Heldt В. Terrible Perfection: Women and Russian Literature. Bloomington, 1987.

Holquist 1990 – Holquist M. Bakhtin and His World. London, 1990.

Hubbs 1988 – Hubbs J. Mother Russia: The Feminine Myth in Russian Culture. Bloomington, 1988.

Johansson 1983 – Johansson K. Aleksej Gastev: Proletarian Bard of the Machine Age. Stockholm, 1983.

Johnston 1984 – Johnston J. The Poet in the City: A Study in Urban Perspectives. Athens, Ga., 1984.

Jones 1957 – Jones P. Verhaeren. New Haven, 1957.

Joravsky 1989 – Joravsky D. Russian Psychology: A Critical History. Oxford, 1989.

Kelly 1994 – Kelly C. A History of Russian Womens Writing, 1820–1992. Oxford, 1994.

Kelly, Shepherd 1998 – Constructing Russian Culture in the Age of Revolution: 1881–1940 I ed. by C. Kelly, D. Shepherd. Oxford, 1998.

Kernick 1979 – Kernick B. Die Lyriker der ‘Kuznica (1920–1922) // Von der Revolution zum Schriftstellerkongress I hg. von G. Erler et al. Berlin, 1979.

Kharkhordin 1999 – Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices. Berkeley, 1999.

Kizenko 2000 – Kizenko N. A Prodigal Saint: Father John of Kronstadt and the Russian People. University Park, Penn., 2000.

Kline 1960 – Kline G. L. Changing Attitudes toward the Individual // The Transformation of Russian Society / ed. by Cyril E. Black. Cambridge, 1960.

Kline 1968 – Kline G. L. Religious and Anti-Religious Thought in Russia. Chicago, 1968.

Koenker 2005 —Koenker D. Republic of Labor: Russian Printers and Soviet Socialism, 1918–1930. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

Koenker, Rosenberg 1989 – Koenker D. P, Rosenberg W. B. Strikes and Revolution in Russia, 1917. Princeton, 1989.

Konechnyi 1994 – Konechnyi A. Shows for the People // Cultures in Flux: Lower-Class Values, Practices, and Resistance in Late Imperial Russia I ed. by S. Frank, and M. Steinberg. Princeton, 1994. P. 121–131.

Kratz 1979 – Kratz G. Die Geschichte der “Kuznica” (1920–1932). Giessen,

1979.

Kristeva 1991 – Kristeva J. Strangers to Ourselves. N. Y., 1991.

Kruse, Stadler 1995 – Ambiguity in Mind and Nature I ed. by P. Kruse, and M. Stadler. Berlin, 1995.

LaCapra, Kaplan 1982 – Modern European Intellectual History I ed. by Domonick LaCapra and Steven L. Kaplan. Ithaca, 1982.

Lane 1986 – Lane A. Nietzsche Conies to Russia Popularization and Protest in the 1890s // Nietzsche in Russia I ed. by B. G. Rosenthal. Princeton, 1986.

Larsen 2000 – Larsen S. Girl Talk: Lydia Charskaya and Her Readers // Self and Story in Russian History / ed. by L. Engelstein, S. Sandler. Ithaca, 2000.

Leibovich 1995 – Leibovich A. E The Russian Concept of Work: Suffering, Drama, and Tradition in Pre-Revolutionary Russia. Westport, Conn., 1995.

Levi 1991 – Levi Giov. On Microhistory // New Perspectives on Historical Writing / ed. by Peter Burke. Cambridge, 1991. P. 93–113.

Levine 1985 – Levine D. N. The Flight from Ambiguity: Essays in Social and Cultural Theory. Chicago, 1985.

Lewis 1963 – Lewis A. Of Men and Machines. New York, 1963.

Lodder 1983 – Lodder C. Russian constructivism. Yale UP, 1983.

Loe 1986 – Loe M. L. Gorky and Nietzsche: The Quest for the Russian Superman // Nietzsche in Russia / ed. by B. G. Rosenthal. Princeton, 1986. P. 251–273.

Lovejoy 1948 – Lovejoy A. O. On the Discrimination of Romanticisms // Lovejoy A. O. Essays in the History of Ideas. Baltimore, 1948. P. 228–254.

Ludtke 1995 – The History of Everyday Life / ed. by A. Ludtke. Princeton, 1995.

MacIntyre 1968 – MacIntyre A. Marxism and Christianity. New York, 1968.

Maliy 1990 – Maliy L. Culture of the Future: The Proletkult Movement in Russia. Berkeley, 1990.

Maliy 2000 – Maliy L. Revolutionary Acts: Amateur Theater and the Soviet State, 1917–1938. Ithaca, 2000.

Marx 1964 – Marx L. The Machine in the Garden. Oxford, 1964.

Mazlish 1993 – Mazlish B. The Fourth Discontinuity. New Haven: Yale UP, 1993.

McDaniel 1988 – McDaniel T. Autocracy, Capitalism, and Revolution in Russia. Berkeley, 1988.

McKee 1999 – McKee W. A. Sobering Up the Soul of the People: The Politics of Popular Temperance in Late Imperial Russia // Russian Review 58. 1999. № 2 (April). P. 212–233.

McReynolds 1991 – McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime: The development of a Mass Circulation Press. Princeton, 1991.

McReynolds, Popkin 1998 – McReynolds L., Popkin K. The Objective Eye and the Common Good // Constructing Russian Culture in the Age of Renovation: 1881–19401 ed. by Catriona Kelly and David Shephers. Oxford, 1998. P. 57–81.

Milner 1983 – Milner J. Vladimir Tatlin and the Russian Avant-Garde. Yale UP, 1983.

Mornet 1912 – Mornet D. Le Romantisme en France au XVIII siecle.

Paris, 1912.

Mumford 1965 – Mumford L. Utopia, the City, and the Machine //Daedalus, 1965 (Spring). P. 271–292.

Nagrodskaya 1997 – Nagrodskaya E. The Wrath of Dionysus / trans., ed. by McReynolds. Bloomington, 1997. (Рус.: Гнев Диониса, 1910.)

Naiman 1997 – Naiman E. Sex in Public: The Incarnation of Early Soviet Ideology. Princeton, 1997.

Neuberger 1993 – Neuberger J. Hooliganism: Crime, Culture, and Power in St. Petersburg, 1900–1914. Berkeley, 1993.

Offord 1998 – Offord D. “Lichnost'”: Notions of Individual Identity //Constructing Russian Culture in the Age of Revolution: 1881–1940 I ed. by Catriona Kelly and David Shepherd. Oxford, 1998. P. 13–25.

Orr 1991 – Orr L. Dictionary of Cultural Theory. N. Y, 1991.

Pals 1996 – Pals D. L. Seven Theories of Religion. Oxford, 1996.

Paperno 1997 – Paperno I. Suicide as a Cultural Institution in Dostoevsky’s Russia. Ithaca, 1997.

Patrick 1929 – Popular Poetry in Soviet Russia I ed. by G. Patrick. Berkeley, 1929.

Pearl 1993 – Pearl D. Tsar and religion in Russian revolutionary propaganda II The Russian History. 1993. Vol. 20, No. 1–4. P. 81–107.

Peris 1998 – Peris D. Storming the Heavens: The Soviet League of the Militant Godless. Ithaca, 1998.

Pike 1981 – Pike B. The Image of the City in Modern Literature. Princeton, 1981.

Plamper et al. 2010 – Rossiiskaia imperiia chustv: Podkhody к kul’turnoi istorii emotsiii I ed. by Plamper J. Schamma Schahadat, and Marc Elie. Moscow: NLO, 2010.

Poggioli 1960 – Poggioli R. The Poets of Russia, 1890–1930. Cambridge, Mass., 1960.

Porter 1997 – Rewriting the Self: Histories from the Renaissance to the Present / ed. by R. Porter. London, 1997.

Pretty 1995 – Pretty D. The Saints of the Revolution // Slavic Review 54. 1995. № 2 (Summer). P. 204–276.

Pospielovsky 1987 – Pospielovsky D. V. A History of Marxist-Leninist Atheism and Soviet Antireligious Policies. New York, 1987.

Puttenham 1589 – Puttenham G. The Art of English Poesie. 1589.

Ranciere 1983 – Ranciere J. Rondes de fumee (Les Poetes ouvriers dans la France de Louis-Philippe) // Revue des science humaines. 1983. № 190 (April – June). C. 31–47.

Ranciere 1989 – Ranciere J. The Nights of Labor: The Workers' Dream in Nineteenth-Century France I transl. by John Drury. Philadelphia, 1989 (на фр. – 1981).

Rancour-Laferriere 1995 – Rancour-Laferriere D. The Slave Soul of Russia: Moral Masochism and the Cult of Suffering. N. Y, 1995.

Read 1979 – Read Ch. Religion, Revolution and the Russian Intelligentsia, 1900–1912. London, 1979.

Reddy 1997 – Reddy W. The Invisible Code: Honor and Sentiment in Postrevolutionary France, 1814–1848. Berkeley, 1997.

Reddy 2001 – Reddy W. The Navigation of Feeling: A Framework for the History of Emotions. Cambridge, Eng.: Cambridge University Press, 2001.

Reeder 1992 – Russian Folk Lyrics I ed. and transl. by R. Reeder. Bloomington, 1992.

Ries 1997 – Ries N. Russian Talk: Culture and Conversation during Perestroika. Ithaca, 1997.

Rimmon 1977 – Rimmon Sh. The Concept of Ambiguity: The Example of James. Chicago, 1977.

Rosenberg 1990 – Bolshevik Visions: First Phase of the Cultural Revolution in Russia I ed. by W. G. Rosenberg. Ann Arbor, 1990.

Rosenthal 1980 – Rosenthal B. G. Eschatology and the Appeal of Revolution: Merezhkovsky, Bely, Blok // California Slavic Studies 11. 1980. P. 105–139.

Rosenthal 1986 – Nietzsche in Russia I ed. by B. G. Rosenthal. Princeton, 1986.

Rosenthal 1994 – Nietzsche and Soviet Culture I ed. by B. G. Rosenthal. Cambridge, 1994.

Rosenthal 1997 – The Occult in Russian and Soviet Culture I ed. by B. G. Rosenthal. Ithaca, 1997.

Rosenwein 2006 – Rosenwein B. Emotional Communities in the Early Middle Ages. Ithaca: Cornell University Press, 2006.

Roslof 1994 – Roslof E. The Revolutionist Movement in the Russian Orthodox Church, 1922–1946. Ph.D. diss. University of North Carolina at Chapel Hill, 1994.

Rothstein 1994 – Rothstein R. Death of the Folk Song? // Cultures in Flux: Lower-Class Values, Practices, and Resistance in Late Imperial Russia I ed. by S. Frank, and M. Steinberg. Princeton, 1994. P. 108–120.

Sabean 1984 – Sabean D. W. Power in the Blood: Popular Culture and Village Discourse in Early Modern Germany. Cambridge, 1984.

Sablinsky 1977 – Sablinsky W. The Road to Bloody Sunday. Princeton, 1977.

Sahlins 1985 – Sahlins M. Islands of History. Chikago, 1985.

Sahlins 2000 – Sahlins M. Culture in Practice: Selected Essays. N. Y., 2000.

Scherrer 1978a – Scherrer J. Les Ecoles du parti de Capri et de Bologne: La Formation de fintelligentsia du parti // Cahiers du monde russe et sovie-tique 19. 1978. № 3. P. 259–284.

Scherrer 1978b – Scherrer J. Bin Gelber und ein blauer Teufel’: Zur En-tstehung der Begriffe ‘bogostroitel’stvo’ und ‘bogoiskatef stvo // Forschungen zur osteuropeischen Geschichte 25. 1978. P. 319–329.

Scherrer 1981 – Scherrer J. L’Intelligentsia russe: Sa Quete da la verite religieuse du socialisme // Le Temps de la reflexion 1981. № 2. P. 134–151.

Schneiderman 1976 – Schneiderman J. Sergei Zubatov and Revolutionary Marxism. Ithaca, 1976.

Schorske 1963 – Schorske C. The Idea of the City in European Thought Voltaire to Spengler // The Historian and the City / ed. by O. Handlin, and J. Burchard. Cambridge, Mass., 1963. P. 95–114.

Schwartz 1999 – Schwartz V. Spectacular Realities: Early Mass Culture in Fin-de-Siecle Paris. Berkely, 1999.

Scott 1988 – Scott J. Gender: A Useful Category of Historical Analysis // Scott J. Gender and the Politics of History. N. Y., 1988. P. 28–50.

Scott 1998 – Scott J. C. Seeng Like a State. New Haven, 1998.

Scott 1999 – Scott J. C. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. Yale University Press, 1999.

Seifrid 1992 – Seifrid Th. Andrei Platonov: Uncertainties of Spirit. Cambridge, 1992.

Sewell 1993 – Sewell, Jr. W. H. Toward a Post-Materialist Rhetoric for Labor History // Sewell, Jr. W. H. Rethinking Labor History: Essays on Discourse and Class Analysis. Urbana, 1993. P. 15–38.

Shevzov 1994 – Shevzov V. Popular Orthodoxy in Late Imperial Rural Russia. Ph. D. diss. Yale University, 1994.

Shevzov 1996 – Shevzov V. Chapels and the Ecclesial World of Prerevolutionary Russian Peasants // Slavic Review 55. 1996. № 3 (Fall).

Shevzov 1999 – Shevzov V. Miracle-Working Icons, Laity, and Authority in the Russian Orthodox Church, 1861–1917 // Russian Review 58.1999. № 1 (January). P. 26–48.

Shweder 1991 – Shweder R. Thinking through Cultures: Expedition in Cultural Psychology. Cambridge, Mass., 1991. P. 113–185.

Siegelbaum, Suny 1994 – Making Workers Soviet: Power, Class, and Identity / ed. by L. H. Siegelbaum, R. G. Suny. Ithaca, 1994.

Sochor 1988 – Sochor Z. Revolution and Culture: The Bogdanov-Lenin Controversy. Ithaca, 1988.

Steinberg 1992 – Steinberg M. Moral Communities: The Culture of Class Relations in the Russian Printing Industry, 1867–1907. Berkeley, 1992.

Steinberg 1995 – Steinberg M. Introduction // Maxim Gorky. Untimely Thoughts: Essays on Revolution, Culture, and the Bolsheviks, 1917–1918 I transl. by Herman Ermolaev. New Haven, 1995.

Steinberg 2001 – Steinberg M. Voices of Revolution, 1917. New Haven, 2001.

Steinberg 2021 – Steinberg M. Russian Utopia: A Century of Revolutionary Possibilities London: Bloomsbury, 2021.

Steinberg, Sobol 2011 – Interpreting Emotions in Russia and Eastern Europe / ed. by M. Steinberg, V. Sobol. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011.

Stites 1978 – Stites R. The women's liberation movement in Russia: feminism, nihilism, and bolshevism, 1860–1930. Princeton UP, 1978.

Stites 1989 – Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Revolutionary Life in the Russian Revolution. Oxford, 1989.

Surh 1989 – Surh G. D. 1905 in St. Petersburg: Labor, Society, and Revolution. Stanford, 1989.

Surh 1991 – Surh G. D. Petersburg's First Mass Labor Organization: The Assembly of Russian Workers and Father Gapon // The Russian Review Vol. 40, No. 3 (Jul., 1981). P. 241–262.

Swift 1999 – Swift E. A. “Workers Theater and Proletarian Culture” in Prerevolutionary Russia, 1905–1917 // Workers and Intelligentsia in Late Imperial Russia / ed. by Reginald Zelnic. Berkeley, 1999. P. 260–291.

Sylvester 1998 – Sylvester R. Crime, Masquerade, and Anxiety: The Public Creation of Middle Class Identity in Pre-revolutionary Odessa, 1912–1916. Ph. D. diss. Yale University, 1998.

Taylor 1989 – Taylor Ch. Sources of the Self: The Making of Modern Identity. Cambridge, Mass., 1989.

Terras 1985 – Handbook of Russian Literature I ed. by V. Terras. New Haven, 1985.

Thrupp 1963 – Thrupp S. The City as the Idea of Social Order // The Historian and the City / ed. by O. Handlin, and J. Burchard. Cambridge, Mass., 1963. P. 121–132.

Thurston 1983 – Thurston G. The Impact of Russian Popular Theater, 1886–1915 // Journal of Modern History 55. 1983 (June). P. 237–267.

Todd 1978 – Readers and Reading at the End of the Tsarist Era // Literature and Society in Imperial Russia, 1800–1914 I ed. by W. M. Todd III. Stanford, 1978.

Todd 1985 – When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Culture, 1861–19171 ed. by W. M. Todd III. Princeton, 1985.

Tumarkin 1981 – Tumarkin N. The Lenin Cult: Its Origins and Early Development // The Russian Review. 1981. Vol. 40, No. 1 P. 35–46.

Tumarkin 1983 – Tumarkin N. Lenin Lives! The Lenin Cult in Soviet Russia. Cambridge, Mass., 1983.

Tupitsyn 1996 – Tupitsin M. The Soviet Photograph: 1924-37. New Haven, 1996.

Versluys 1987 – Versluys K. The Poet in the City: Chapters in the Development of Urban Poetry in Europe and the United States, 1800–1930. Tubingen, 1987.

Versluys 1987 – Versiluys Kristiaan. The Poet in the City: Chapters in the Development of Urban Poetry in Europe and the United States (1800–1930). Tubingen, 1987.

Vicinius 1973 – Vicinius M. Literary voices of an Industrial Town: Manchester, 1810–1870 II The Victorian City: Images and Realities I ed. by H. J. Dyos and Michael Wolff. London, 1973. P. 739–761.

Vincent 1989 – Vincent D. Literacy and Popular Culture: England, 1750–1914. Cambridge, 1989.

Wagner 1994 – Wagner W. G. Marriage, Property, and Law in Late Imperial Russia. Oxford, 1994.

Walkowitz 1980 – Walkowitz J.Prostitution and Victorian Society: Women, Class, and the State. New York, 1980.

Walkowitz 1992 – Walkowitz J. City of Dreadful Delights: Narratives of Sexual Danger in Late Victorian London. Chicago, 1992.

Wessell 1984 – Wessell L., Jr. Prometheus Bound: The Mythic Structure of Karl. Marx's Scientific Thinking. Baton Rouge and London, 1984.

Wildman 1967 – Wildman A. K. The Making of a Workers’ Revolution: Russian Social Democracy, 1891–1903. Chicago, 1967.

Williams 1977 – Williams R. C. Artists in Revolution. Bloomington, 1977.

Williams 1980 – Williams R. C. Collective Immortality: The Syndicalist Origins of Proletarian Culture, 1905–1910 // Slavic Review 39, no. 3. 1980 (September). P. 389–402.

Williams 1982 – Williams R. The Other Bolsheviks: Lenin and his Critics, 1904–1914. Bloomington, 1982.

Williams 1986 – Williams R. C. The Other Bolsheviks: Lenin and His Critics, 1904–1914. Bloomington, 1986.

Williams 1995 – Williams R. C. The Russian Revolution and the End of Time // Jahrbiicher ftir Geschichte Osteuropas 43. 1995. № 3. R 364–401.

Worobec 1991 – Worobec Ch. Peasant Russia: Family and Community in the Post-Emancipation Period. Princeton, 1991.

Worobec 2001 – Worobec Ch. Possessed: Women, Witches, and Demons in Imperial Russia. De Kalb, Ill., 2001.

Young 1997 – Young G. Power and the Sacred in Revolutionary Russia: Religious Activists in the Village. University Park, Pa., 1997.

Zeldin 1982 – Zeldin Th. Personal History and the History of Emotions // Journal of Social History. 1982. № 15. P. 339–348.

Zeldin 1994 – Zeldin Th. An Intimate History of Humanity. N. Y., 1994.

Zelnik 1971 – Zelnik R. Labor and Society in Tsarist Russia: The Factory Workers of St. Petersburg, 1855–1870. Stanford, 1971.

Zelnik 1972 – Zelnik R. Populists and Workers: The First Encounter between Populist Students and Industrial Workers in St. Petersburg, 1871–1874 // Soviet Studies 24. 1972. № 2 (October). P. 251–269.

Zelnik 1976 – Zelnik R. Russian Bebels // Russian Review. 1976. (July and October).

Zelnik 1986 – A Radical Worker in Tsarist Russia: The Autobiography of Semen Ivanovich Kanatchikov / ed. by R. Zelnik. Stanford, 1986.

Zelnik 1989 – ZelnikR. ‘To the Unaccustomed Eye: Religion and Irreli-gion in the Experience of St Petersburg Workers in the 1870s” // Russian History. 1989. 16/2-4. P. 313–326.

Zelnik 1999 – Workers and Intelligentsia in Late Imperial Russia I ed. by R. Zelnik. Berkeley, 1999.

Zernov 1963 – Zernov N. The Russian Religious Renaissance of the Twentieth Century. New York, 1963.

Примечания

1

Нарративам самоидентификации в русской истории и литературе была посвящена специальная конференция, по итогам которой издан сборник статей «Self and Story in Russian History» под редакцией Лауры Энгельштейн и Стефани Сандлер [Engelstein, Sandler 2000]. Весьма глубокий, хоть подчас и спорный анализ концепции личной идентичности в русской культуре и практике, в основном сталинского и послесталинского периода, предлагает Олег Хархордин [Kharkhordin 1999].

2

Есть много важных исследований, посвященных различным концепциям личности и взаимосвязи между личностью, представлением о себе и моральным суждением. Среди работ, с которыми я знаком, наиболее интересными представляются следующие: [Ranciere 1989; Davis 1983; Geertz 1983: 55–70; Carrithers et aL 1985; Taylor 1989; Shweder 1991: 113–185; Porter 1997]. О конструировании личности, построенном на гендере, см. [Scott 1988: 28–50]. Работы Мишеля Фуко по истории сексуальности были сосредоточены на «конструировании личности» и исторической важности идей о личности для «генеалогии этики». См. [Фуко 1998] и его интервью Хьюберту Дрейфусу и Полу Рэйнбоу [Dreyfus, Rabinow 1983].

3

См. [Кант 1964].

4

Блестящий анализ «высокой модерности» современного государства можно найти в [Scott 1998]. Большая часть исследований М. Фуко посвящена современному развитию систем и структур власти, которые постоянно повышают степень наблюдения и контроля за субъектом. Общая характеристика западных моделей модерности дается в [Adas 1989:409–415]. Обзор всех концепций «человек как машина», начиная с эпохи Ренессанса, см. в [Mazlish 1993]. См. также определение Запада как машинной цивилизации в [Beard 1928:14–20].

5

Обсуждение модели западной модернизации см. в [Adas 1989: 409–415].

6

Образы города в западной культуре обсуждаются в [Schorske 1963: 95-П4;

Ihrupp 1963: 121-32; Mumford 1965: 271–292; Fisher 1975: 371–389; Pike 1981; Johnston 1984; Harvey 1985:180–206; Versluys 1987; Gilloch 1996; Buck-Morss 1999].

7

См. [Clark 1984; Walkowitz 1992; Felski 1995].

8

Историки лишь недавно приступили к отдельному изучению сложной культуры русской модерности. См. [Engelstein 1992; Neuberger 1993; Sylvester 1998]. Литературоведческих исследований об эпохе модерна в России имеется много, но в них мало внимания уделяется более широкому социальному и культурному контексту. Значимым исключением является [Clark 1995].

9

Основные труды на эту тему: [Zernov 1963; Kline 1968; Read 1979; Carlson 1993; Shevzov 1994; Evtukhov 1997; Rosenthal 1997; Young 1997; Peris 1998; Coleman 1998; Engelstein 1999; Worobec 2001]. Дополнительная библиография приводится в главах 6 и 7.

10

Обзор некоторых теоретических подходов к теме народной религиозности и соответствующей научной литературы см. в [Davis 1982: 321–341; Badone 1990; Ford 1993b: 152–175; Pals 1996].

11

Хотя я использую эти термины несколько иначе, по поводу религии как номоса см. [Berger 1967:19–25], по поводу религии как этоса см. [Geertz 1973а: 89-103; Geertz 1973а: 126–141], а также работы М. Элиаде, особенно [Eliade 1959; Eliade 1960]. Содержательный обзор взглядов Элиаде можно найти в [Pals 1996: 159–180].

12

См., например, [Ford 1993b: 162–169; Blackbourn 1993:9,12,29,32,142; Sabean 1984: 30, 32, 43, 103–112, 212].

13

Хотя понятия «религия» и «сакральное» всегда имеют точки пересечения, я различаю их, как различают Гирц в [Geertz: 98-112] и Бергер в [Berger 1990:26].

14

Наиболее важные работы о сложном взаимодействии между культурой и структурой: [Geertz 1973а; Sahlins 2000; Bourdieu 1977; Certeau 1984; Certeau 1988; Sewell 1993: 15–38; Ludtke 1995; Bachtin 1996]. Аналитический обзор многих упомянутых проблем можно найти во введении к хрестоматии [Dirks et al. 1994] и опубликованных в ней статьях Шерри Ортнера и Стюарта Халла, а также в статье Р. Шартье, опубликованной в [LaCapra, Kaplan 1982].

15

См., например, [Scott 1998; Ranciere 1989; Levi 1991: 93-113; Ginzburg 1982;

Davis 1995]. Категория лиминальности, а также жизнь лиминальных личностей и их культурная роль, подчас весьма важная, лучше исследованы антропологами, чем историками.

16

Изучение эмоций как социального феномена приобретает все большую популярность. См. [Sabean 1984:45–53,94-112,170–172; Gay 1995; Zeldin 1982: 339–348; Reddy 1997]. После выхода этой книги на английском языке появилось несколько очень важных новых работ, в том числе об эмоциях в русской истории: [Reddy 2001; Ahmed 2004; Rosenwein 2006; Plamper et al. 2010; Steinberg, Sobol 2011].

17

О подходах к определению термина «романтизм» см. [Lovejoy 1948; Furst 1969; Furst 1979].

18

См. [Abrams 1953: 21–26, 54–55, 71–78; Taylor 1989: 368–390].

19

Схожие аргументы приводит и Мишель Фуко в своих работах, но Скотт уделяет больше внимания нереализуемости модернистского проекта «надзирать и контролировать» и его провалу.

20

Обсуждение этого вопроса см. в [Bahti 1986: 211–223; Graff 1995: 163–185; Dirks et al. 1994: 17–22; Bauman 1991b: 231–245; Kruse, Stadler 1995].

21

См., например, [Ranciere 1989: 73, 86,175,185, 271, 376; Davis 1983: 40–41,47, 51; Walkowitz 1992: 10, 48–49, 56–57, 80, 85, 93; Ludtke 1995: 9, 16–17]. Предвосхищая эти рассуждения и подходя довольно близко к предмету данной книги, М. Бахтин подробно разработал концепцию «многоголосия» как свойства коммуникации: неотъемлемая диалогичность заложена в природу дискурса и в его отношения с миром. См. [Holquist 1990].

22

См. также [П. И. М. 1925: 277].

23

Особого внимания заслуживают [Плеханов 1902; Zelnik 1972; Zelnik 1999].

24

См. [Клейнборт 1913a-f; Клейнборт 1914а, Ь]. Эти и некоторые другие дореволюционные статьи, наряду с новыми очерками Клейнборта, вошли в двухтомник 1920-х годов [Клейнборт 1923].

25

См. неопубликованные рукописи стихов, присланных в большевистскую газету «Правда» накануне Первой мировой войны в РГАСПИ. Ф. 364. On. 1. Д. 202. Л. 6-60 об, в том числе стихотворение о пекарях, написанное корявым почерком с большим числом орфографических ошибок.

26

Первый сборник пролетарских писателей вышел в Санкт-Петербурге в 1914 году.

27

Сочинения этих рабочих пробились в печать; кроме того, они написали подробные автобиографии, к чему их побуждал ряд факторов: интерес со стороны журналистов и признанных писателей; намерение советской власти пропагандировать и поддерживать пролетарскую литературу; собственная потребность описать свою жизнь. От этих факторов зависел и отбор автобиографического материала, и способ его подачи.

28

Поражает тот факт, что из 17 наиболее крупных пролетарских писателей, о которых потому имеется больше всего сведений и чьи краткие биографии приводятся в приложении, в раннем возрасте семеро остались без отцов, а именно: Александровский, Ерошин, Ганьшин, Калинин, Кириллов, Маширов, Орешин.

29

Грамотность населения в 1860-е годы составляла около 6 %, в 1897 году выросла до 21 %, а в 1913 году – до 28 %. См. [Рашин 1958: 284–311].

30

См.: Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения. СПб., 1905. С. 39; а также [Рашин 1958: 308].

31

См.: Численность и состав рабочих в России на основании данных первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. СПб., 1906. Т. 1. С. 10–17, табл. 3.

32

См.: Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. СПб., 1905. Т. 24. С. 63.

33

См.: Численность и состав рабочих в России на основании данных первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. СПб., 1906. Т. 2. С. 16, табл. 3; а также [Бернштейн-Коган 1910: 64].

34

Что касается рабочих европейской части империи, то в 1897 году грамотность среди лиц мужского пола в возрасте 15–16 лет составляла 73 %, в возрасте 20–39 лет – 58 %, в возрасте 40–59 лет – 43 %, в возрасте старше 60 лет – 35 %. Среди женщин тех же возрастных категорий грамотность составляла соответственно 47 %, 22 %, 12 %, 15 %. См.: Численность и состав рабочих в России на основании данных первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. СПб., 1906. Т. 1. С. 10–11, табл. 3; а также [Бернштейн-Коган 1910: 66; Рашин 1958: 310].

35

См. [Eklof 1986; Brooks 1985: ch. 2; ЭСБЕ 1890–1907, 48, 400–409].

36

См. [Eklof 1986: 287, 293, 295, 310–311; Рашин 1958: 318]; также см.: НЭС, 23-128 и последующие таблицы. Центральные и северные промышленные губернии по мере возрастания числа детей 8-11 лет, обучающихся в школе, располагаются так: Новгородская – 69 %, Ярославская, Тверская, Владимирская, Калужская, Петроградская, Московская – 87 %.

37

См. [Eklof 1981: 370–377; Eklof 1986; Bonnell 1983: 47–52; Zelnik 1986: 19, 64;

Steinberg 1992: 113–115], а также главу 2 и главу 3 данной книги. Обзор взглядов на то влияние, которое грамотность оказывает на индивида, приводится в [Vincent 1989: 8–9].

38

Ообенно информативными оказались ответы на анкету, распространявшуюся среди участников Конгресса пролетарских писателей в 1920 году, в которой имелся вопрос № 32: «Какие авторы оказали на вас наибольшее влияние?» РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 3. Д. 4. Л. 1-62.

39

См. [Левин 1926: 116]; а также журналы: Металлист. 1912. № 9 (26 января). С. 13; Металлист. 1912. № 10 от 11.02. С. 4–5; Жизнь пекарей. 1914. № 2 (5) (10 сентября). С. 11.

40

Выражение из статьи Ивана Кубикова «Трагедия рабочей интеллигенции» (Рабочая мысль. 1917. № 1 (25 августа). См. также главу 2 и главу 3 данной книги.

41

См. главу 4 в [Frank, Steinberg 1994], а также [Engelstein 1992; Steinberg 1992:56–61].

42

См. М. Горький. Предисловие к «Первому сборнику пролетарских писателей», изданному в Санкт-Петербурге в 1914 году. О рабочих писателях Западной Европы см. статью М. Вичиниус в [Dyos 1973: 739–761], а также [Vicinius 1973].

43

См. обзор публикаций на эту тему в рабочей прессе в [Клейнборт 1923: 175–179].

44

Профессиональный вестник. 1909. № 25. 18 августа. С. 37.

45

См. статью «Рабочая культура» Квадрата, то есть Ивана Дементьева, более известного под другим псевдонимом – Кубиков, опубликованную в газете «Луч» (1913. № 129 (7 января). С. 2).

46

См.: Друг народа. 1915. № 1. 1 янв. С. 1; [Кубиков 1917: 4–7].

47

См.: Друг народа. 1915. № 5–7. Судя по инициалам автора заметки (М. С.) и по высказанным идеям, я полагаю, что за ними скрывается Савин.

48

См. статью «От редакции» в газете «Рабочая мысль» (1917. № 1. 25 августа. С. 1–2). Иван Дементьев (Кубиков) был одной из ведущих фигур в этой газете. См. также его статью «Трагедия рабочей интеллигенции» в том же выпуске «Рабочей мысли» (С. 4–7) и обращение к читателям «Рабочей мысли» от 12 ноября 1917 года (С. 2).

49

О предпринимавшихся попытках дать определение интеллигенции см. [Иванов-Разумник 1914: гл. 1].

50

Характеристика культурнического движения приводится в [Frank 1999: 317–322; Brooks 1985: 317-22; Neuberger 1993: 7–8; Clowes et al. 1991:141–147; Kelly 1998:57–81].

51

Я предполагаю, что автором статьи мог быть Дмитрий Кольцов.

52

О развитии публичной сферы в России см. [Clowes et al. 1991].

53

Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1906. Собр. 3. Т. 26.

Ч. 1.С. 201–207.

54

См.: Труды Первого Всероссийского съезда деятелей обществ народных университетов и других просветительских учреждений частной инициативы. СПб., 1908; Профессиональный вестник. 1908. № 17–19. С. 5–7; Кузнец. 1909. № 1–2. С. 4; Жизнь пекарей. 1914. № 1(4). С. 18; Голос портного. 1914. № 1(4). С. 4; [Мединский 1913; Maliy 1990: 12–13].

55

РГАЛИ. Ф. 1821 (Самобытник-Маширов). Оп. 1. Д. 1. Л. 15-15об.

56

Больше сведений о народных домах см. в статье «Народные дома» в [НЭС 1916, 27: 946–949; Голубев 1901; Данилевский 1915; Maliy 1990: 13–14].

57

См. [Bonnell 1983: 330; Левин 1926: 12; История Москвы 1955: 249].

58

См. [Konechnyi 1994: chap. 6].

59

См. [Schneiderman 1976; Sablinsky 1977; Bonnell 1983: 93; Surh 1989: 99-153; Engelstein 1982: 59–65, 79–81].

60

О временных правилах об обществах и союзах // ПСЗРИ. 1906. Т. XXVI. Отд. 1. С. 205.

61

Для раскрытия темы самообразования среди рабочих были использованы следующие источники: [Левин 1926; Орлов 1909; Кубиков 1918а; Кубиков 1918b; Кубиков 1918с; Bonnell 1983: 328–334], а также отчеты в профсоюзной периодике: Рабочий по металлу. 1907. № 21 (24 сентября). С. 16; Надежда. 1908. № 1 (31 июля). С. 2–4; № 2 (16 сентября). С. 8–9; Печатное дело. 1909. № 3 (17 января). С. 12–13; 1909. № 7 (10 мая). С. 15; 1909. № 14 (16 декабря). С. 14–15; Наш путь. 1910. № 4 (15 июля). С. 8–9; 1910. № 7 (10 сентября). С. 8–9; 1911. № 12 (14 января). С. 10–11; Голос портного. 1911. № 6 (1 марта). С. 5–6; Новое печатное дело. 1911. № 11 (25 ноября). С. 2–7; Труд. 1917. № 1(7). С. 20–21.

62

Профессиональный вестник. 1909. № 25. 18 августа. С. 37.

63

По поводу споров о контроле, имевших место на съезде, см. [Левин 1926: 125–133].

64

Друг народа. 1915. № 1. 1 января, б/п.

65

Друг народа. 1916. № 1. С. 17.

66

О первых кружках, включая Суриковский и Леоновский, см. [Клейнборт 1924b: 7–9; Клейнборт 1913d: 168–169; Калмановский 1966], словарные статьи о И. А. Белоусове и М. Л. Леонове см. [Русские писатели 1800–1917:223–225], а также автобиографию Н. И. Волкова в РГАЛИ. Ф. 1068. Он. 1. Д. 30. Л. 50 об.

67

См. [Клейнборт 1924b: 12–13; Родов 1925: 548–550; Заволокин 1925: 26–28;

Наши песни 1913, 2], а также автобиографическое эссе Алексея Маширова в РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-13.

68

Обширная библиография этих изданий представлена в журнале Суриковского кружка «Друг народа» (1918. № 1. С. 15).

69

См. также [Пролетарские поэты 1935–1939, 2: 278]. Мне не удалось ознакомиться в архиве с рукописными журналами. Архив Клейнборта во время моего исследования был закрыт.

70

См. также статью «Печатные органы интеллигенции из народа» в журнале «Северные записки» (1915. № 7/8. С. 112–128); «Библиография периодических изданий России 1901–1916 гг.» (Л., 1958).

71

Здесь и далее характеристики взяты из редакторских обращений, опубликованных в первом номере.

72

Друг народа. 1915. № 1, внутренняя обложка. Хотя термин «народник» обычно используется для обозначения участников движения «народничества» в XIX веке, он применялся здесь и в других народных журналах для обозначения человека, который посвятил себя интересам народа и сам происходит из народа. См.: Народник. 1912. № 1. С. 2.

73

Родные вести. 1910. № 1. С. 2.

74

Родные вести. 1910. № 1. С. 2. Эти слова, скорее всего, принадлежат редактору Сергею Степановичу Степанову (1873–1943), который часто писал под псевдонимом Степан Брусков. Он родился в рабочей семье в пригороде Москвы, окончил два класса сельской начальной школы, в возрасте 10 лет пошел работать на фабрику, поменял много занятий; в 1908 году вступил в Леоновский кружок, позднее – в Суриковский.

75

Думы народные. 1910. № 4. С. 1–2; Народная мысль. 1911. № 1. С. 3; Народники. 1912. № 1. С. 2; Огни. 1912. № 1. С. 1; Огни. 1912. № 2. С. 8; Звезда утренняя. 1912. № 1. С. 7; Друг народа. 1915. № 1, внутренняя обложка.

76

Новая жизнь. 1917. № 155. С. 3; Рабочая газета. 1917. № 188. С. 4; [Maliy 1990: 25–28].

77

Региональные и центральные издания Пролеткульта регулярно публиковали отчеты о его работе; см. библиографию.

78

Труд. Журнал рабочей кооперации. 1917. № 1. С. 37–39.

79

Труд. 1918. № 5–6. С. 30–31.

80

Рабочий мир: орган Московского центрального рабочего кооператива. 1918. № 2. С. 39–41.

81

См. [Плетнев 1923: 5–7; Hatch 1986; Hatch 1990; Maliy 2000; Koenker 2005]. См. также: Горн. 1919. № 2–3. С. 43.

82

ГАРФ. Ф. Р-7952. Оп. 3. Д. 293. Л. 4-10.

83

РГАЛИ.Ф. 1600. Оп. 1. Д.2.Л. 1–6.

84

См.: Письмо С. Ганьшина Максиму Горькому от 1 января 1918 года // Архив А. М. Горького. КГ-НП/а 7-11-3; Письмо С. Ганьшина Заволокину, август 1923 // РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 34. Л. 8.

85

Правда. 1920. 5 февраля. С. 2.

86

См. [Львов-Рогачевский 1920: 174–176; Brown 1953:10–11; Kernick 1979: 269; Maliy 1990: 154–155; Kratz 1979: 73–82; Литературная энциклопедия 1939, 5: 703–704].

87

Пролетарская культура. 1920. № 15–16. С. 91–92.

88

РГАЛИ. Ф. 1638 («Кузница»). Оп. 3. Д. 1, 4–5 («Съезд 1920»). См. также: Кузница. 1920. № 1. С. 17–18; [Львов-Рогачевский 1920:176–177; Brown 1953: 10–16; Скворцова 1966: 345–355].

89

Относительно истории и использования термина «культурная революция» см. [David-Fox 1999], а также комментарий Ш. Фицпатрик к этой статье. Я согласен с М. Дэвид-Фоксом, что в рассмотрении этого термина необходимо выйти за привычные рамки 1928–1931 годов, при этом не упуская из виду, как указывает Фицпатрик, особенностей и специфики различных периодов. Однако я хотел бы уделить больше внимания, чем М. Дэвид-Фокс, тому обстоятельству, что концепция культурной революции зародилась и развивалась вне партии большевиков. Партия не просто «присвоила» эти преобразовательные проекты, но постоянно полемизировала с ними. Об острых дискуссиях по вопросам марксистского культурного строительства, как пролетарского, так и непролетарского, см. [Halfin 2000: chap. 2].

90

От редакции // Наши песни. М.: Тип. А. Д. Плещеева, 1913. С. 4.

91

Тема отношений между рабочими и интеллигенцией рассматривается в [Wildman 1967; Zelnik 1999].

92

См. [Богданов 1910: 4–5; Кривцов 1928: 183; Sochor 1988: 37–38].

93

Подробнее о Богданове и группе «Вперед» см. [Sochor 1988; Maliy 1990: 3-10].

94

См., например, Протоколы Первого Всероссийского совещания пролетарских писателей, 10–12 мая 1920. Речь Богданова // РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 3. Д. 1. Л. 1об.-2.; Пролетарская культура. 1918. № 5. С. 42–45; Пролетарская культура. 1919. № 9-10. С. 66; Пролетарская культура. 1920. № 15–16. С. 91–92; Кузница. 1920. № 1. С. 23; Рабочий журнал. 1925. № 1–2. С. 262, 277; [Воронский 1924: 136].

95

Рабочая мысль. 1917. № 2. С. 9–10; Рабочий мир. 1918. № 15. С. 28–31.

96

Протоколы Первого Всероссийского совещания пролетарских писателей, 10–12 мая 1920. Дебаты; Отчет Кириллова и его обсуждение // РГАЛИ. Ф. 1638. Он. 3. Д. 1. Л. 3–4; Пролеткульт. 1919. № 1–2. С. 27.

97

Протоколы Первого Всероссийского совещания пролетарских писателей, 10–12 мая 1920. Дебаты // РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 3. Д. 1. Л. 1–3.

98

Грядущее. 1918. № 2. С. 10.

99

РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 3. Д. 4. Материалы Первого Всероссийского совещания пролетарских писателей, 10–12 мая 1920 г. // РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 3. Д. 4.

100

Выражение «культ личности» встречается в [Клейнборт 1913b: 182, 185]. Ранее выражение «культ личности» использовал Эмиль Дюркгейм, работы которого были известны в России; см. его работу «Индивидуализм и интеллектуалы». Хотя Клейнборт использует выражение «культ человека» в кавычках, первоисточника он не указывает.

101

О значении слова «личность» в русском языке и культуре с момента его появления в середине XVIII века см. [Виноградов 1994:271–309; Kharkhordin 1999: 184–190; Offord 1998].

102

Письма В. Г. Белинского В. П. Боткину от 4 октября 1840 года и от 1 марта 1841 года в [Белинский 1982: 403, 442].

103

Кавелин К. Д., в статье 1846 г., цит. по: [Виноградов 1994: 296]. Белинский и другие авторы также часто ссылались на христианскую этику как на обоснование достоинства человека.

104

См.: Лавров П. Л. Исторические письма, 1868–1869 [Лавров 1965, 2: 57].

105

Рецепция Ницше в России рассматривается в [Rosenthal 1986]. О Михайловском см. также [Lane 1986: 63–65].

106

См. [Луначарский 1905: 175; Луначарский 1923: 5-136].

107

Изучая статьи, которые появлялись в больших московских и петербургских ежедневных газетах «Речь», «Новое время» и «Русское слово» в 1913 году, я обнаружил регулярное обращение к этой же лексике и аргументации. См., например, материалы, опубликованные в «Речи»: отчет о съезде, посвященном семейному образованию (Речь. 1913. 3 янв.; Колтоновская Е. О женщине //Речь. 1913. 2 дек.; «Хроника» от 6 дек. 1913 г.). Даже в главной энциклопедии того времени (Энциклопедический словарь под ред. Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1890–1907) имеется статья «Личность», написанная философом Владимиром Соловьевым. См. также [McReynolds 1991; Neuberger 1993; Brower 1994; Sylvester 1998; Engelstein, Sandler 2000].

108

См. статьи A. Lane, M.-L. Loe, Е. Clowes, М. Mihajlov в [Rosenthal 1986]. Конечно, Ницще не являлся единственным источником распространения «ницшеанских» идей. Точно такие же идеи проповедовал Достоевский. См. статью М. Mihajlov также в [Rosenthal 1986].

109

Об отношении Горького к индивиду в свете идей Ницше см. [Rosenthal 1986: 251–273], статью M.-L. Loe «Gorky and Nietzsche: The Quest for the Russian Superman», а также [Steinberg 1995].

110

См. статью Е. Bristol в [Terras: 94; Poggioli 1960:79-115; Венгеров 1914–1916,1:26].

111

См.: Огни. 1913. № 3. С. 27.

112

См.: Новое печатное дело. 1911. № 1. С. 3–6.

113

См.: Наборщик. 1903. № 52. 26 окт. С. 796; Наборщик. 1903. № 19 (9 марта).

С. 313.

114

См. [Brooks 1985: 154–162; Engelstein 1992: chap. 10; Nagrodskaya 1997: Into-ducion; Engelstein, Sandler 2000: chap. 5, 6].

115

Эти темы преобладали в «Газете-копейке» и «Петербургском листке» в период между 1907 годом и началом Первой мировой войны. См. [Neuberger 1993; McReynolds 1991].

116

См. [Шишкин 1967; Zelnik 1976: 265, 272–277; Bonnell 1983: 43–72, 90, 102, 170–171, 183–184, 191, 264, 449, 452; McDaniel 1988: 161, 169–174, 194–195; Haimson 1988: 2–8; Koenker, Rosenberg 1989: 172–174, 231; Steinberg 1992: 235–236,242-245].

117

См. также: Печатный вестник. 1905. № 3. С. 21–23; Печатный вестник. 1905. № 9. С. 8; Печатный вестник. 1905. № 11. С. 3, 7; Вестник печатников. 1906. № 3. С. 4; Вестник печатников. 1906. № 5. С. 3, 5; Вестник печатников. 1906. № 6. С. 2–3; Печатник. 1906. № 3. С. 12–13; Печатник. 1906. № 8. С. 6–7; Булочник. 1906. № 1. С. 8; Булочник. 1906. № 3. С. 39–40; Печатное дело. 1910. № 24. С. 4; Наш путь. 1910. № 3. С. 6; Человек. 1911.№ 1.С. 1; Металлист. 1012. № 8. С. 8.

118

Под псевдонимом Чеченец писал рабочий-металлист, один из ведущих поэтов Санкт-Петербургского союза металлистов, его стихи были повторно опубликованы во втором томе трехтомника «Пролетарские поэты» [Пролетарские поэты 1935–1939,1:10–13], где он был идентифицирован. См. также письмо шахтера Алексея Чижикова в газету «Правда» от 4 марта 1914 г.: РГАЛИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 315. Л. 1–3.

119

Концепции труда и отчуждения у Маркса рассматриваются в [Erikson 1990].

120

См. [Кубиков 1909с: 6; Деев-Хомяковский 1916:16; Савин 1909:12; Самобыт

ник 1916а; Маширов 1939, 3: 26].

121

См.: Правда. 1914. № 4. С. 4. РГАЛИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 315. Л. 1–3.

122

См.: Голос портного. 1910. № 1–2. С. 10.

123

Эти слова Н. А. Некрасова послужили девизом журнала «Родные вести: журнал трудящегося народа» в 1911–1912 году.

124

Это одна из важных тем сборника статей [Shweder 1991] (особенно см. с. 313–331).

125

Полезные обзоры тематических тенденций русской литературы приводятся в [Овсянико-Куликовский 1908–1911; Венгеров 1914; Poggioli 1960; Bristol 1991; Terras 1985].

126

См. [Reeder 1992; Песни русских рабочих 1962; Осьмаков 1968: 50–51]. Выразительное описание печали, которой проникнуты песни русских рабочих, можно найти в рассказе М. Горького «Двадцать шесть и одна». Что касается происхождения выражения «скорбные песни», то это название опубликованного в 1915 году сборника стихотворений автора-самоучки Л. Я. Быстрова. Подробнее см. [Власов-Окский 1921: 41–44]. Антрополог Н. Рис обозначила подобные народные песни как «горевальные»; см. [Ries 1997: 124–125].

127

См. [Овсянико-Куликовский 1911а: 22–24]. М. Горький в письме одобрительно отозвался об этих наблюдениях, высказанных по поводу его рассказа «Тоска». См. [Gorky 1997: 160].

128

Самыми публикуемыми авторами этого кружка, кроме самого Сурикова, были Максим Леонов и Спиридон Дрожжин. О суриковцах см. также [Клейнборт 1924b: 22–23].

129

См. обсуждение этих писателей и отдельных произведений в указанном сочинении, а также [Фриче 1919:58–83; Кубиков 1924:185–188; Кубиков 1928:16–20; Львов-Рогачевский 1927b: 16–20; Полянский 1924: 23–28; У истоков 1965].

130

См. [Нечаев 1914: 79; Чернышева 1910а: 2], а также стихотворение «Сирота», опубликованное в газете «Доля бедняка» от 19 июля 1909 года. Из-за этого стихотворения, а также стихотворения Ф. Шкулева «Не падайте духом» номер газеты был конфискован [У истоков 1965: 406].

131

См. [Гаврилов 1935:197–201; Нечаев 1914: 98; Обрадович 1913а: 2; Герасимов 1914Б: 91–92].

132

См. [Бич 1906].

133

См. [Брусков 1911: 5–6].

134

См.: Металлист. 1911. № 4. С. 7–8; Печатное дело. 1910. № 24. С. 3–4.

135

См. [Александровский 1913b: 2; Ганьшин 1913а: 6; Володинский 1915: 5].

136

См. [Попов 1911Ь: 32].

137

См. также заметки Л. Сергиевской в: Друг народа. 1915. № 5–7. С. 4; и «Читателя из народа» в: Народная семья. 1912. № 5. С. 13–14.

138

См. также: Металлист. 1913. № 5/29. С. 4.

139

См. [Engelstein 1992; Bernstein 1995; Heldt 1987]. Аналогичная проблематика рассматривается в [Walkowitz 1980; Walkowitz 1992].

140

См. заметку за подписью «Читатель из народа» в: Народная семья. 1912. № 5. С. 13–14.

141

Раньше и чаще всего эта тема поднимается в журнале профсоюза печатников после 1905 года. Среди первых публикаций такого рода можно назвать: Вестник печатников. 1906. № 5. С. 3; Вестник печатников. 1906. № 6. С. 2; Вестник печатников. 1906. № 8. С. 3; Балда. 1907. № 2. С. 5–7. Статьи, истории и стихи можно найти во всей рабочей печати, например: Голос портного. 1910. № 1–2. С. 10; Металлист. 1913. № 13/37. С. 2–3.

142

См. также: Голос портного. 1910. № 1–2. С. 9–10.

143

См. [Чеченец 1911: 8–9], а также: Звезда утренняя. 1912. № 21. С. 7.

144

См. [Чернышева 1910а: 5; Шкулев 1911: 107; Брусков 1912: 2–3; Обрадович 1913b: 2 (вырезка в РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 2. Л. 8); Нечаев 1913: 6].

145

Петр Зайцев – сапожник, который недолгое время издавал для простого читателя журнал «Колотушка» и сам же являлся его основным автором. Семен Попов – официант, писал стихи. Произведение Самобытника было впервые опубликовано в «Вопросах страхования» в 1915 году. См. также стихотворение С. Обрадовича «На заводе» в московской газете «Рабочий день» от 11 июня 1912 г. (вырезка в РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 2. Л. 6).

146

Примером самых ранних размышлений на эту тему могут служить следующие публикации: Печатный вестник. 1906. № 1. С. 2; Печатник. 1906. № 1. С. 12; Вестник печатников. 1906. № 6. С. 3.

147

Публикация подписана «Дедушка с Противу».

148

См. [Полянский 1924: 23–28; Львов-Рогачевский 1927b: 14; Бихтер 1965: 6, 8, 10, 13; Осьмаков 1968: 50–51, 69–70, 100; Шишкина 1983-4: 396–397].

149

См. [Нечаев 1965b: 43]. Эта же мысль повторяется в стихотворении Нечаева «Голос души», опубликованном в 1906 году в «Журнале для всех», а также в 1914 году в его сборнике «Вечерние песни» [Нечаев 1906, 1965g: 87–88].

150

Обрадович С. Минувшее: мои воспоминания. 1908 // РГАЛИ. Ф. 1874. On. 1. Д. 184.Л. 1.

151

Совет начинающим авторам из книги в [Юнг 1812].

152

См. [Волков 1912: 12–14; Кубиков 1909d: 4; Логинов 1913: 1–2; Тихоплесец

1912а: 5–6; Кубиков 191 Ob: 3–7], а также: Надежда. 1908. № 2. С. 6; Балалайка. 1910. № 12. С. 1; Металлист. 1912. № 10. С. 4.

153

В первых строках вступления к своему произведению Сивачев цитирует учение Заратустры о сверхчеловеке и преодолении личности.

154

См.: Печатник. 1917. № 2–3. С. 6. Другими типичными примерами могут служить: Думы народные. 1910. № 2. С. 1, 6–8; Балалайка. 1910. № 8. С. 6–7.

155

См.: Думы народные. 1910. № 2. С. 1; Звезда ясная. 1912. № 6. С. 2–4; Звезда утренняя. 1912. № 17. С. 2.

156

См. его публикацию, подписанную М. Т-ц, в: Думы народные. 1910. № 1. С. 2.

157

См. [Кубиков 1909е: 5]; перепечатано в: Единство. 1909. № 7 (10 июля). С. 7–8;

[Кубиков 1909d: 4–6; Одинокий 1910:11–12], а также: Синеблузник. Граммофон и союз // Наш путь. 1910. № 6. С. 3.

158

См.: И. Щ-в. Будем работать // Человек. 1911. № 3. С. 12. Вероятно, автор – И. И. Щербаков, председатель союза официантов.

159

См. публикации Савина и Чернышевой в «Балалайке» за 1910–1911 годы; а также: Ближний. Просветимся, люди // Родные вести. 1912. № 4. С. 3; Труд. 1916. № 5. С. 24–25.

160

Чижиков А. Письмо // Правда. 1914. № 4. С. 3 // РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 315. Л. 1–3.

161

См.: Кирилл Бабич, «Отставшему товарищу». Стихотворение прислано автором в мае 1914 года в газету «Правда» (РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 324. Л. 4).

162

См.: Надежда. 1908. № 2 (26 сентября). С. 6.

163

Впервые роман А. Бибика «К широкой дороге» («Игнат из Новоселовки») был напечатан в 1912 году в левом журнале «Современный мир».

164

См.: Металлист. К характеристике настроений в рабочей среде // Надежда. 1908. № 2. С. 10.

165

См. [Zelnik 1976; Bonnell 1983; McDaniel 1988; Steinberg 1992].

166

См. [Одинокий 1910:11–12], а также статью «Русские рабочие» М. Логинова, подписанную К. Т-ц, в: Звезда утренняя. 1910. № 10. С. 2.

167

См.: Печатное дело. 1909. № 13. С. 10–11.

168

См.: Печатник. 1906. № 1. С. 11–12; Печатное дело. 1907. № 15. С. 7; Протоколы Первой всероссийской конференции союзов рабочих печатного дела. СПб., 1907. С. 80, 82, 109.

169

Статья была перепечатана в: Печатное дело. 1909. № 13 (24 ноября). С. 4–5.

170

См. Приложение и автобиографические очерки в [Заволокин 1925].

171

Опубликован в: Современник. 1913. № 3–5.

172

См.: Новая рабочая газета. 1913. № 5. С. 2.

173

См.: А-ч. Тернистый путь // Самопомощь. 1911. № 1. С. 6.

174

Сначала автор, рабочий-металлист, прислал этот рассказ М. Горькому; см.: Архив А. М. Горького. КГ-НП/а. 22-4-2.

175

Слова из письма от 04.03.1914 в газету «Правда», которым А. Чижиков сопроводил свои стихи (РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 315. Л. 1–3).

176

См. его другие стихи в этом и других выпусках «Колотушки». Смотри также: Владимир Королев. Лазурные прахи. Ялта, 1912; и: Владимир Королев. Всем скорбящим. Ярославль, 1915.

177

Эти идеи пересказываются и обсуждаются в [Clark 1995:105], русский перевод [Кларк 2018].

178

См., например, [Байков 1907: 3–5].

179

В сборниках пролетарской поэзии, изданных в советское время, преобладал дух коллективизма, см., например: Пролетарские поэты: в 3 т. Л.: Советский писатель, 1935–1939. Т. 2.

180

См. также: Архив А. М. Горького. КГ-НП/а. 22-4:1–2.

181

См., например: А-ч. Тернистый путь // Самопомощь. 1911. № 1.С6;а также [Бибик 1914: 46–47].

182

См. [Brooks 1985], особенно гл. 5.

183

См. [Клейнборт 1913е: 184], а также: Чижиков А. Письмо // Правда. 1914.

№ 4 // РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 315. Л. 1–3.

184

См. [Первый сборник 1914: 13], а также «Я не один, нас в мире много» в [Наши песни 1913: 7].

185

См. стихи М. Савина в сборнике [Тюленев 1919: 12].

186

См.: Нечаев Е., «Мне хотелось бы песню свободную спеть» в [У истоков 1965: 89], а также [У истоков 1965: 20].

187

См. [Захаров 1912: 5–6; Бибик 1913: 36], а также РГАЛИ. Ф. 1374. Оп. 1. Д. 6 (М. Герасимов); Чижиков А. Письмо // Правда. 1914. № 4 // РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 315.Л. 1–3.

188

См. [Ганьшин 1917а: 2], а также стихотворение Горелого «Рабочему-поэту», опубликованное в: Новое печатное дело. 1916. 27 февраля; а также в [Пролетарские поэты 1935–1939, 3: 71].

189

См.: Д. И. Семенов. Мое желание; Д. И. Семенов. К небесам. Прислано М. Горькому 14.11.1910 (Архив А. М. Горького. КГ-НП/а. 22-4-1).

190

См. [Чернышева 1910с: 5], а также стихотворение В. Е. Миляева (Народная мысль. 1912. № 2. С. 126).

191

См.: Нечаев Е. Песня невольника в [Нечаев 1914: 151]; Ганьшин С. Орел (рукопись, отправленная М. Горькому (Архив А. М. Горького. РАВ-ПГ. 37-13-1)).

192

См. стихотворения А. Маширова «Зарницы» и «Моим собратьям» в: Пролетарская правда. 1913. 18 сентября; Проснувшаяся жизнь (рукописный журнал). 1913; оба стихотворения перепечатаны в [Пролетарские поэты 1935–1939, 2: 89–90].

193

См. [Горький 1953: 107; Клейнборт 1917: 285; Львов-Рогачевский 1927b: 41;

Бихтер 1965: 13, 23].

194

См.: Гаврилов Ф. Из песен труженика // На заре. М., 1905; перепечатано в первом томе трехтомника [Пролетарские поэты 1935–1939, 1: 94–95].

195

См. [Чеченец 1907а: 3; Гастев 1908: 4; Рубацкий 1909: 3; Кубиков 1909с: 6; Обрадович 1912а: 2; Первый сборник 1914: 132, 143]. Много аналогичных примеров можно найти в советских сборниках, например в трехтомной антологии «Пролетарские поэты и поэзия в большевистских изданиях, 1901–1917» (Л., 1967).

196

Это стихотворение адресовано композитору-поэту, который прислал в газету «Наше печатное дело» жалобные стихи о горестных переживаниях.

197

См.: Думы народные. 1910. № 2. С. 1.

198

См. [Королев 1915: 5–6, 46]. Как многие произведения Королева, стихотворение было напечатано и распространялось местным профсоюзом печатников.

199

См. [Чернышева 1910b: 5; Обрадович 1913а: 2] (вырезка находится в РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 2. Л. 8).

200

В 1923 году Маяковский как бывший лидер футуристов и действующий редактор ЛЕФа заявил, что позиция гордой самоизоляции, которую он помог сформулировать, перестала быть необходимой и полезной – теперь требуется радостно «растворить маленькое “мы” искусства в огромном “мы” коммунизма» (см.: Леф: журнал Левого фронта искусства. 1923. № 1. С. 9).

201

См.: Очерки философии коллективизма. Сборник первый. СПб., 1909;

[Богданов 1906: 4–5]; Богданов А. А. Собирание человека 1904 в [Богданов 1924: 16–17]; [Williams 1980: 389–402; Williams 1982: 38–39, 99-102, 146–149; Kharkhordin 1999: 78–80].

202

Таков лейтмотив его статей, напечатанных в 1924 году в сборнике «О пролетарской культуре»; см. [Богданов 1924].

203

См.: Пролетариат и искусство // Горн. 1918. № 1. С. 31.

204

См.: От Пролеткульта. Предисловие к сборнику «Поэзия рабочего удара», который издан в 1918 году и является первой литературной публикацией Пролеткульта. См. также [Maliy 1990: 93, 173].

205

См. также: Грядущее. 1918. № 3. С. 4–5.

206

Р. О-ч (Сергей Обрадович). Из жизни рабочих пера // Вестник путей сообщения. 1919. № 1. С. 18. Вырезка из газеты (РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 157. Л. 1).

207

Витковская Р. В аудитории рабфака. 1922 // РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. Т1. Л. 5.

208

См.: Осень багряная: Сборник литературного отдела заводского пролеткульта первых Тульских оружейных заводов. 1921. № 1. viii; [Обрадович 1920g: 20; Гастев 1919d: 44–45].

209

См. [Плетнев 1919: 35–36; Плетнев 1920b: 55–59], а также Плетнев. Тезисы доклада. 12.11.1923 // РГАЛИ. Ф. 1230. Оп. 1. Д. 468. Л. 36.

210

Статью подписали также К. Озоль-Преднек и А. М. Карл Озоль-Преднек – латвийский поэт из рабочих, А. М., по всей видимости, Алексей Маширов (Самобытник). Оба – вожди Пролеткульта, выходцы из низших сословий. Кто скрывался под псевдонимом Книжник, выяснить не удалось. См. также статью К. Озоль-Преднека о пролетарском искусстве в: Пролеткульт (Тверь). 1919. № 1–2. С. Тк

211

Д. Сабеан показал, что подобная концепция личности не является для Запада универсальной [Sabean 1984].

212

Платонов А. Восстание Востока // Красная деревня. 1920. 27 июля. Передовица; [Платонов 2004, 1(2): 58–59].

213

Платонов А. Тридцать красных // Красная деревня. 1920. 6 июля; также в [Платонов 2004, 1(2): 38].

214

См.: Платонов А. Будущий Октябрь // Воронежская коммуна. 1920. 11 сентября; Платонов А. Луначарский // Красная деревня. 1920. 22 июля. См. также [Платонов 2004, 1(2)].

215

См. также: В. Александровский. Я – пролетарий // Правда. 1922.10 февраля.

Перепечатано в [Александровский 1923: 7].

216

См. также: Как умирали наши товарищи // Железный путь (Воронеж). 1918. № 3 (25 ноября). С. 8–9.

217

Впервые напечатано в 1918 году в «Трибуне пролетариата».

218

См., например, В. Полянский «Мотивы рабочей поэзии» в [Полянский 1924:

34]; [Львов-Рогачевский 1927b: 75, 136–137, 142, 147].

219

Это стихотворение является главным во всех изданиях сборника Гастева «Поэзия рабочего удара». В предисловии к пятому изданию 1924 года Гастев утверждает, что стихотворение было написано в 1914 году. Но опубликовано впервые оно было в 1917 году под псевдонимом Дозоров в газете «Металлист» (1917. № 4 (16 декабря). С. 4).

220

О популярности этого образа см. также [Фриче 1918: 6; Лебедев-Полянский 1920а: 93].

221

См. также: Рабочий А. Румянцев. В. И. Ленин // Творчество. 1918. № 7. Ноябрь. С. 22.

222

См. также [Санников 1924а; Санников 1924b; Санников 1925: 126–130; Обрадович 1924с; Обрадович 1924d; Обрадович 1924е].

223

См.: А. Платонов. Красные вожди // Красная деревня. 1920.16 июня; А. Платонов. Государство – это мы // Воронежская коммуна. 1920. 7 ноября. А. Платонов. Герой труда // Воронежская коммуна. 1920. 7 ноября.

224

См.: А. Платонов. О них // Воронежская коммуна. 1920. 12 декабря; также в [Платонов 2004, 1(2): 122].

225

В 1923 году Ерошин в своем письме П. Я. Заволокину, который издавал сборник произведений рабочих писателей, сожалел, что многие поэты Пролеткульта забыли, что «огромное Божье дело быть поэтом» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1.Д. 56. Л. 220b).

Перепечатано в [Кириллов 1918а: 17].

226

См.: Рабочий клуб. 1924. № 3–4. С. 63–64.

227

См.: Пролетарская культура. 1919. № 6. С. 47.

228

Помимо приведенных далее примеров, см. также [Смирнов 1918b]; Обращение Объединения пролетарских писателей (космистов) // Перевал. 1922. № 1.

229

Этот старый афоризм, приписываемый римскому драматургу, некогда рабу – Теренцию, очень любили гуманисты – от Монтеня до Маркса. Маркс сказал своей дочери Лауре, что это его «любимая максима»; см. [Fromm 1966: 237].

230

См. также замечание Платонова, что для подлинно «живого» все есть красота: «для живого нет безобразия» [Платонов 1922а: viii].

231

Грядущее. 1919. № 7–8. С. 1.

232

Андриевская А. И. Письмо // Горн. 1919. № 2–3. С. 108.

233

Мир и человек. 1919. № 1. С. 1.

234

См.: А. Ш. Л. Н. Толстой // Революционные всходы. 1920. № 7–8. С. 10; [Платонов 1920k; Платонов 1920е]; Рабочий Пороховик // Грядущая культура. 1919. № 3. С. 13; Гришкин (крестьянин – член пролетарского литературного кружка) // Революционные всходы. 1920. № 3–4. С. 4; Заявление группы «Кузница» // Кузница. 1921. № 7 (декабрь 1920 – март 1921). С. 2.

235

Плетнев В. Что такое обыватель. Тезисы доклада. 12 декабря 1923 // РГАЛИ. Ф. 1230. Оп. 1. Д. 468. Л. 36-36об.

236

См. также РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 54. Л. 1.

237

См. [Родов 1925: 434] (Нечаев); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 56. Л. 5 (Ерошин); [Заволокин 1925: 15, 62, 128; Королев 1918: 3].

238

Иван Голиков почти теми же словами описывает свои юношеские воззрения на писателей: «особые такие люди, одаренные Божией искрой» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д.41.Л. 3).

239

См.: Рабочий Пороховик // Грядущая культура. 1919. № 3 (январь). С. 13.

240

См.: Рабочий Ф. В. Перед рассветом (из прошлого) // Революционные всходы. 1920. № 5–6 (ноябрь). С. 12–13.

241

Кирюшкин Михаил. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 71. Л. 1.

242

См. РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 106. Л. 23–24.

243

См.: Рабочий В. Спарский. Открытое письмо к М. Горькому // Социал-демократ. 1917. 25 ноября; а также [Заволокин 1925: 327]; РГАЛИ. Ф. 1068. On. 1. Д. 54. Л. 1 (П. Д. Дружинин); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 56. Л. 5 (замечания Ивана Ерошина о влиянии «скитальчества» на его внутренний мир).

244

О ворах и деревенском социуме см. [Frank 1987].

245

Автобиография Е. Нечаева, написанная в 1921 году в [Родов 1925: 434].

Алексей Соколов описывает похожее впечатление, которое произвела на него встреча со стихами Кольцова [Заволокин 1925: 62].

246

См. автобиографии Шкулева, Арского, Садофьева, Соколова, Алексеевского, Голикова, Соловьева, Дружинина в [Заволокин 1925: 37, 53, 62,115,180, 213, 237], а также РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 27. Л. 2 (рукопись автобиографии Витковской с перечислением имен любимых писателей); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 30. Л. 4-4об. (Волков); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 41. Л. 3–4 (Голиков); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 54. Л. 1–2 (Дружинин, неопубликованная автобиография 1918 г.); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 56. Л. 5 (Ерошин); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 72. Л. 1 (Кирюшкин); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 152. Л. 2–3 (Соколов); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 193. Л. 6 (Санников).

247

РГАЛИ.Ф. 1068. Оп. 1. Д. 56.Л. 5.

248

Сборник Костромского Пролеткульта. 1919. № 1. С. 37.

249

Гудки. 1919. № 5. С. 30. В 1920 году Обрадович опубликовал стихотворение «О себе» – видимо, переработанный вариант неопубликованного текста, который обсуждался на собрании.

250

Гудки. 1919. № 2. С. 8.

251

О том, какие в России 1920-х годов существовали взгляды на различия между полами, а также на их идеологические и культурные соответствия см. [Naiman 1997; Borenstein 2000; Halfin 2000:121–146]. О традиционном топосе феминности и его соотношении с маскулинным см. [Heldt 1987; Hubbs 1988; Rosenthal 1997: 332–335].

252

Этот проект завершился изданием книги [Заволокин 1925]. Материалы, собранные для этого проекта, включая неопубликованные, и переписка хранятся в РГАЛИ. Ф. 1068.

253

РГАЛИ. Ф. 1086. Оп. 1. Д. 25. Л. 6 (Поморский).

254

РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 83. Л. 105 (автобиография Кузнецова от 14.03.1923).

255

В отличие от Костерина, С. Ганьшин не питал сочувствия к Кузнецову и писал Заволокину: «…а мы в старое проклятое время выгонялись из редакций в шею, а все-таки не вешались» – и назвал Кузнецова «мелкая душонка» (Ганьшин С. Письмо к П. И. Заволокину от 7.10.1924 // РГАЛИ. Ф. 1068. On. 1. Д. 34. Л. 9).

256

Примечательно, что в 1920 году Лебедев-Полянский, вслед за Калининым, заявил, что только рабочие могут выразить «пролетарское чувство»; см.: Кузница. 1920. № 2 (июнь). С. 28. Будучи лидером Пролеткульта, а затем главным советским цензором, Лебедев-Полянский все силы прилагал к тому, чтобы направить эти «чувства» в правильное русло.

257

См. [Александровский 1917; Александровский 1919b: 3–6] и многие другие стихи того же автора в [Александровский 1923], а также [Полетаев 1922: 17; Герасимов 1924а; Кириллов 1928b (особенно «Сокровенные песни»); Герасимов 1921Ь; Королев 1921].

258

Письмо Н. Ильина Максиму Горькому // Архив А. М. Горького. КГ-НП/а. 11-46-6.

259

См.: Грядущее 1918. № 3. С. 4–5; [Богданов 1918а: 20–22; Borenstein 2000; Naiman 1997].

260

См. рецензию в: Рабочий журнал. 1925. № 3. С. 153–155.

261

См. анализ этой статьи в [Borenstein 2000: 210–217].

262

Похожий рассказ встречается у В. Камашицкого [Камашицкий 1918].

263

Наиболее авторитетный пример – антология «Пролетарские поэты первых лет советской эпохи», изданная в серии «Библиотека поэта».

264

Вырезка хранится в РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 7. Л. 20.

265

См.: [Обрадович 1918: 1] (газетная вырезка в РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 2, Л. 17), а также: В. Кириллов. Гремят мятежные рассказы // Правда. 1918. 28 января (10 февраля); В. Кириллов. Поэтам революции // Знамя труда. 1918.

8 (21) февраля (оба перепечатаны в [Кириллов 1918Б: 11]);Е. Нечаев. Привет пролетарским птенцам // Творчество. 1918. № 7 (ноябрь). С. 12; Грошик. Привальное // Мир и человек. 1919. № 1. С. 2; В. Александровский. «Молодежи».

266

См.: В. Кириллов. Столичное // Красная газета. 1918. 25 июня. Перепечатано в: [Кириллов 1918а: 24].

267

Среди других повествований об одиночестве можно назвать [Полетаев 1919с].

268

См.: А. Платонов. Над голубыми озерами // Красная деревня. 1920. 5 мая; А. Платонов. Тоска // Железный путь. 1919. № 9 (апрель). С. 13; а также [Александровский 1921Ь; Королев 1921] и многие произведения из журнала «Кузница», например стихи Полетаева и Кириллова в: Кузница. 1921. № 7 (декабрь – март); [Полетаев 1922]; обсуждение стихотворения Проскурина «Тоска» на воскресном заседании литературной студии Московского Пролеткульта в: Гудки. 1919. № 5 (май). С. 30.

269

См. [В буре и пламени 1918: 17] (Веселов), а также образцы «пролетарского творчества» Ярославского союза печатников, например Н. Кустов, «Желание» [В буре и пламени 1918: 51].

270

См. РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 183. Л. 1–2 (автобиография, датируемая 10.08.1932).

271

РГАЛИ.Ф. 1068. Оп. 1. Д.27.Л. 1.

272

См.: Рабочий Пороховик // Пролетарская культура. 1921. № 20–21 (январь – июнь). С. 55.

273

См. также: Грядущее. 1918. № 2 (май). С. 11–12.

274

См. также: С. Обрадович. Кошмар // Правда. 1922. 18 февраля.

275

См.: В. Полянский // Пролетарская культура. 1919. № 6 (февраль). С. 37.

276

Грядущая культура. Тамбов. 1919. № 4–5. С. 24.

277

См.: П. Лебедев-Полянский в: Пролетарская культура. 1919. № 6 (февраль).

С. 41–42; Пролетарская культура. 1919. № 7–8 (апрель – май). С. 43–44.

278

Эти подходы подробно рассматриваются в [Taylor 1989: 18–22].

279

См. также: А. Богданов // Коммунистический труд. 1920. № 50; Пролетарская культура. 1920. № 15–16 (апрель – июль). С. 91.

280

Единственное фундаментальное исследование образа города в русской литературе предпринято в [Fanger 1967]. Некоторые трактовки города в русской литературе обсуждаются также в [Pike 1981: 89–99; Berman 1982: 173–286].

281

Много ценных сведений об отношении к городу в России можно почерпнуть в исследованиях об обществе и культуре позднеимперской России, в которых рассматриваются проблемы городской жизни и модерности. См. [Zelnik 1971; Bradley 1985; Hamm 1986; Brower 1990; McReynolds 1991; Engelstein 1992; Neuberger 1993; Frank, Steinberg 1994; Bernstein 1995; Clark 1995; Paperno 1997; Sylvester 1998]. Кроме того, характеризуя отношение к современному городу, я опирался на собственный анализ публикаций в массовых петербургских и московских газетах – «Газета-копейка» и «Петербургская газета» в 1909–1910 годы; «Речь», «Новое время» и «Русское слово» в 1913 году.

282

См.: Калинин М. (А. Каринян) в: Рабочий (Правда). 1914. 23 июня; перепечатано в [Брейтбурт 1937: 39]. См. также [Фриче 1919: 68–69, 78; Бессалько 1919с: 15].

283

См. также: Калинин М. (А. Каринян) в: Рабочий (Правда). 1914. 23 июня; перепечатано в [Брейтбурт 1937: 44]. Подобный взгляд на пролетарскую литературу утвердился в качестве канонического в советской истории литературы; см., например, [Шишкина 1983: 398].

284

Из 94 авторов, которые подали свои произведения, издатели отобрали 13. Сборник предварялся предисловием М. Горького и был напечатан в издательстве «Прибой», созданном в Петербурге в 1912 году, в период ослабления цензуры, как легальное марксистское издательство, которым руководили большевики или лица, близкие к большевикам. Ленин признавал «Прибой» официальным издательством большевиков; см. [Книговедение 1982: 426].

285

См., например, П. Стрелков «На заработке»; М. Герасимов «В городе»; А. Поморский «Фонарщик» в [Первый сборник 1914: 32, 51, 52, 91, 93].

286

См. М. Логинов «В городе» в [Сборник 1917: 174].

287

Александровский В. Портниха // Луч. Рабочая газета. 1913. 31 мая.

288

См. также Царев М. (В. Торский), «В казарме» (1916) в [Пролетарские поэты 1935–1939,3: 137].

289

См. также: С. Ганьшин // Вперед. 1917. 21 июля.

290

Перепечатано в [Кириллов 1918а: 23].

291

См. также: Балалайка. 1910. № 12. С. 1.

292

Стихотворение М. Герасимова «У витрины» впервые напечатано в: Просвещение. 1914. № 1; а затем в: Пролетарская правда. 1917. 2 сентября.

293

С некоторыми изменениями стихотворение было также напечатано в 1913 году в антологии «Наши песни», куда вошли произведения пролетарских поэтов из кружка при народном доме графини Паниной в Санкт-Петербурге.

294

См. Герасимов М. Чайки // Приволжская правда. 1917. 25 августа; перепечатано в [Эвентов 1967: 365–366].

295

Характеристика творчества Верхарна дается в [Jones 1957: 33–34]. Как относились к Верхарну его современники в России, можно узнать из статьи Валерия Брюсова, переводчика Верхарна, в [НЭС 1911–1916, 10: 64–67]. Переводы произведений Верхарна печатались в России во многих антологиях и журналах, также в начале 1900-х годов выходили сборники его произведений. О приезде Верхарна в Россию см. «Русское слово» от 26 ноября 1913 г.; 28 ноября 1913 г.; 30 ноября 1913 г.; 4 декабря 1913 г.; 6 декабря 1913 г.; «Новое время» от 28 ноября 1913 г.; 2 декабря 1913 г.; «Речь» от 13 декабря 1913 г.

296

См.: Жизнь человека в разных временах // Рабочий по металлу. 1907. № 23. С. 4–6.

297

Псевдоним, скорее всего, выбран из романтических соображений и отсылает к мифологии Северного Кавказа, а не к национальности автора.

298

См. Герасимов М. На заводе // Приволжская правда. 1917. 18 августа; перепечатано в [Эвентов 1967: 363–364].

299

Согласно некоторым источникам, что под псевдонимом Дикий скрывался Афанасий Гмырев, брат известного поэта-большевика Алексея Гмырева, умершего в тюрьме в 1911 году.

300

Помимо цитируемых стихов, см.: Дозоров И. Звоны // Правда. 1913.11 июня;

Дозоров И. Рельсы: думы на паровозе // Правда труда. 1911. 19 сентября; И. Дозоров, «Мы посягнули», в [Сборник 1917: 111–113].

301

Стихотворение, как сообщил Гастев в предисловии к пятому изданию своей книги «Поэзия рабочего удара» в 1924 году, было написано в 1914 году, однако впервые опубликовано в 1917-м под псевдонимом И. Дозоров.

302

См. также [Шибаев 1906: 2–3; Стародубский 1906: 14; Деев-Хомяковский 1912: 4–5; Горшков 1912: 1; Додаев 1914: 2; Носков 1914: 5].

303

См. также: Пекарь. Мокрица и таракан (басня) // Жизнь пекарей. 1913. № 3 (19 июня). С. 9.

304

См. рукопись Колбасника «Жизнь колбасника», прислана в газету «Правда» (18 июня 1914 года; РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 200. Л. 5).

305

Помимо приводимых здесь примеров, см. [Р-цкий 1909: 3; Буйко 1913: 4–5; Аксен-Ачкасов 1917а].

306

Перепечатано стихотворение «Заводской гудок» в [Пролетарские поэты 1935–1939,2, 10–13].

307

См.: Герасимов М. Весна // Путь правды. 1914.17 апреля. В слегка измененном варианте стихотворение было в 1917 году опубликовано в других большевистских изданиях: [Сборник 1917: 115–116]; Приволжская правда. 1917. 17 августа. Напечатано также в [Эвентов 1967: 362–363].

308

Ранняя версия этого стихотворения опубликована в газете «Правда»; см. [Одинцов 1912]. Помещено как заключительное в [Первый сборник 1914].

309

См.: И. См. Жизнь человека в разные времена // Рабочий по металлу. 1907.

№ 24 (14 ноября). С. 4. А. Гастев в своей статье использовал почти те же выражения; см.: Зорин А. (Гастев). Рабочий мир: с парижского завода //Жизнь для всех. 1910. № 7 (июль). С. 144.

310

Даже А. Гастев испытал удовольствие, увидев в утреннем свете «замершую» фабрику [Дозоров 1914а: 80–89].

311

См. [Гаврилов 1935: 197–101; Мытарь 1910: 4; Зайцев 191 Id: 3; Миляев 1911: 51; Бибик 1914:98,116; Шляпников 1914:66–67; Деев-Хомяковский 1915с: 2].

312

См. также наблюдения Л. Клейнборта в [Клейнборт 1917: 285].

313

См. [Бибик 1914: 21–23; 48–49; 104–105; Бибик 1913; Квадрат 1913а; Торский

1913а: 14–15; Деев-Хомяковский 1915а: 9].

314

Помимо приводимых выше и ниже примеров, см. [Печальный 1912: 7; Захаров 1912: 5–6; Горшков 1912: 1; Артамонов 1914: 4–7; Зудев 1915: 5].

315

См. [Чернышева 1910с: 5; Герасимов 1914с: 164; Дикий 1914с: 63; Бибик 1914: 60–62; Захаров 1911: 7; Александровский 1913d].

316

См. [Александровский 1913d; Александровский 1913е; Александровский 1913с: 2].

317

См. [Нечаев 1965а: 44–45; Левицкий 1907:2; Александровский 1913b; Герасимов 1914d: 39; Матрица 1915: 4; Морозов 1917: 116–117]; также записную книжку М. Герасимова в РГАЛИ. Ф. 1374. Оп. 1. Д. 3. Л. 23; неопубликованные стихи М. Герасимова, видимо, 1915–1916 гг. в РГАЛИ. Ф. 1374. Оп. 1. Д. 6. Л. 12.

318

См. [Левицкий 1907: 2; Безымянная 1908: 2; Чернышева 1910d: 5; Герасимов 1914с: 164].

319

Помимо приводимых примеров, см. [Кустов 1918а: 51; Зайцев 1911 е: 2; Попов 1911Ь: 32; Буйко 1913: 4–5; Матрица 1915: 4], а также: Чижиков А. (шахтер), «Приход весны» (РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 315. Л. 1–3).

320

См. РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 203. Л. Зоб.

321

См. также: Чижиков А. (шахтер). Приход весны // РГАСПИ. Ф. 364. On. 1. Д. 315.Л. 1–3.

322

Помимо приведенных далее примеров, см. [Нечаев 1965d: 100–101; Самобытник 1913b: 13; Самобытник 1917; Герасимов 1914g: 26; Царев 1939b: 36–37; Герасимов 1917].

323

См. [Савин 1906а: 2; Чеченец 1907b: 3; Чернышева 1910с: 5; Самобытник 1912а; Самобытник 1913d], а также: Архив А. М. Горького. РАВ-ПГ. 37-13-1. Ганьшин. «Орел», рукопись стихотворения, присланная Горькому в 1914 году.

324

См. также рукописную версию в: Архив А. М. Горького. РАМ-ПГ. 37-13-1;

[Нелюдим 1939: 185].

325

См., например: Горшков В. На фабрике // Родные вести. 1912. № 6. С. 1.

326

Анализ различных модернизмов, присутствовавших в ранней советской культуре и идеологии, см. в [Clark 1985: 93–97; Stites 1989; Fiilop-Miller 1965; Fitzpatricketal. 1991:239–242; Lodder 1983; Milner 1983: chap. 1; [Tupitsyn 1996]. Весьма характерными являются статьи, которые печатались в журнале Маяковского Леф, журнале Левого фронта искусств: Леф. 1923. № 1. С. 61–64, 69,105–108,172-179; Леф. 1923. № 2. С. 65–68; Леф. 1923. № 4. С. 40–44, 58–62, 89-108.

327

См. [Львов-Рогачевский 1927b: 110–111; Воронский 1924:128–132; Бессалько 1919с: 15; Родов 1922:118–119; Пчелинцев 1924:211; Клейнборт 1924а: 266–285].

328

См. [Родов 1920: 23; Воронский 1924: 136; Львов-Рогачевский 1927b: 104;

119-124; Костерин 1925: 232; П. И. М. 1925: 277–278].

329

См. [Ерошин 1918а: 69: Садофьев 1919а: 1–3; Полетаев 1919а: 4; Обрадович 1920а: 17–23; Бердников 1920: 12–13; Александровский 1920а: 4; Александровский 1920b: 8–9].

330

См. также его стихотворение «К Петрограду» [Садофьев 1918с: 38]. Другие примеры развития этой темы см.: Ерошин, «В деревне» [Ерошин 1918: 69], В. Александровский, «Путник» [Александровский 1918: 10].

331

См.: Откр. 21: 2; 3: 12; 21, а также Псалмы 45: 5–6, где также говорится о Граде Божием: «Речные потоки веселят Град Божий, святое жилище Всевышнего, Бог посреди его».

332

См. [Clark 1995:3,84,141,209–211,252]. О «мечте о чистоте» как характерной черте модерности см. [Bauman 1997: chap.l].

333

Иван Ерошин также описывал завод как «храм»; см. [Ерошин 1918b: 48].

334

См. также стихотворение С. Обрадовича «Взлет», 1922 г. (РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 7. Л. 66).

335

Пример такой критики – [Григорьев 1922: 113–116].

336

Об иконографическом значении образа кузнеца в большевистской культуре см. [Bonnell 1997: chap.l].

337

О восприятии и описании в ранней советской культуре социального мира через понятия пола и гендера см. [Naiman 1997; Borenstein 2000; Halfin 2000: 130–141].

338

Упоминание о «поэтах-эстетах», которые клянут «Великого Хама», отсылает, конечно, к статье Д. Мережковского «Грядущий хам» 1906 года [Мережковский 1914,14:37–39], в которой автор выступает против мертвящего позитивизма, воплощенного в самодержавной казенщине, мелкобуржуазном обывателе и «грядущем хаме» – люмпен-пролетарии, которого может одолеть только Христос. В более широком смысле, подразумеваемом и у Мережковского, Кириллов апеллирует к библейскому Хаму, одному из сыновей Ноя, чье имя стало нарицательным для обозначения предельного невежества, пренебрежения культурными нормами. За то, что Хам повел себя постыдным образом, застав своего опьяневшего отца нагим, Ной проклял его и его потомков и повелел им зарабатывать на жизнь услужением (Быт. 9: 21–27). Поэтому Хам ассоциируется также с сыновней непочтительностью и бунтом. Переворачивая смыслы, традиционно связанные с образом Хама, Кириллов выражает своеобразную гордость маргинала-плебея, а также передает правду, которую рабочие говорят о литературных и социальных «предках». В еще более широком смысле Кириллов связывал этот эстетический бунт с великим восстанием «хамов»-бедняков против богатых.

339

См. также [Полетаев 1919b: 12–13].

340

Кроме приводимых здесь примеров, см. [Бессалько 1918f: 13].

341

См.: И. Садофьев. «В заводе» [Садофьев 1918а: 44–45]. У И. Садофьева много подобных стихов.

342

См. [Гастев 1918а: 116,123], а также другие стихи в [Гастев 1918а; Гастев 1918b; Гастев 1918с: 11]. О творчестве Гастева см. [Johansson 1983; Stites 1989:149–155]; подробнее о сексуальных и фаллических мотивах [Naiman 1997:65–66,68-69].

343

См. [Устинов 1918: 12] в РГАЛИ. Ф. 1641. Оп. 1. Д. 36 (И. Г. Устинов), а также [Герасимов 1919а: 8; А. Ш. 1920: 10; Фекуз 1923: 35; Фекуз 1924: 13]. А. Ш. – участница пролетарского литературного кружка.

344

Книга А. Гастева «Индустриальный мир» была издана в 1919 году Всеукраинским отделом культуры, подразделением Наркомата просвещения, которым руководил Гастев. Как видно из библиографии, частично она была опубликована в 1918 году в газете Петроградского союза металлистов, а заключительный раздел, в котором рассматривалось возникновение «культуры» и «психологии» пролетариата, порождаемых современной индустриальной жизнью, появился как «дискуссионный материал» в журнале Всероссийского Пролеткульта.

345

Похожие образы и выражения см. у Герасимова в стихотворении «Железные цветы – 2» в [Завод 1918: 16]. Этим стихотворением также открывается сборник М. Герасимова «Электрификация» [Герасимов 1922b: 3–5].

346

См. также [Полянский 1925: 262; Лебедев-Полянский 1918b: 42–43].

347

Обрадович С. Грядущее // РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 7. Л. 38. Помечено как вырезка из газеты «Правда» от 6 декабря 1921 года.

348

Это стихотворение – «Город» – ранее не публиковалось.

349

В. Александровский в стихотворении «Будни» также выражал озабоченность разгулом сексуальной стихии на улицах [Александровский 1922: 8].

350

Похожие темы можно найти в [Орешин 1918b: 69–70].

351

Александровский также написал стихотворение о девушке-ткачихе, в котором сочувствует ее «грусти» и «дивным мечтам» [Александровский 1918f: 51]. В стихотворении «В закате» он обращается к «рыжей поэтессе» из работниц: «…ты невеста, сестра мне», а также признается, что понимает ее внутреннее отторжение города и фабрики [Александровский 1919: 10–11].

352

Между прочим, еще Бодлер назвал современного поэта духовным собратом городской проститутки, с которой его роднит сходство профессий, радостей и страданий (см. [Schorske 1963: ПО]).

353

См. стихотворения В. Кириллова «Город» и «Столичное» в [Кириллов 1918а: 26, 24].

354

См. [Stites 1978: chaps. 10–11; Goldman 1993; Kelly 1994: chap. 9; Clements et al.

1991: 225–242; Naiman 1997; Bonnell 1997: chap. 2; Borenstein 2000].

355

См. РГАЛИ. Ф. 1638. On. 3. Д. 1. Л. lo6-2.

356

М. Герасимов использовал ту же самую метафору, которая отсылает к чеховскому символу женской невинности, поруганной мужчинами, в своем стихотворении «Чайки» 1917 года. По сути, этот фрагмент «Монны Лизы» является переработкой более ранних стихов, как говорилось в главе 4 настоящей книги.

357

В русской философии трансформацию христианского мистического представления о Софии, Премудрости Божией, в идеал Вечной женственности осуществил прежде всего Владимир Соловьев, имевший большое влияние в литературном кругу, включавшем таких поэтов, как Андрей Белый и Александр Блок, которые поначалу приняли большевистскую революцию. Герасимов был знаком с этим кругом, а его идеи начал осваивать еще в 1914 году, когда посвятил Блоку стихотворение, в котором дал собственную трактовку универсальной женщины, чей «безумно» прекрасный лик преследует его везде, куда бы он ни взглянул или ни пошел; см. «А. Блоку» Герасимова (РГАЛИ. Ф. 1374. Оп. 1. Д. 6. Л. 16). Стихотворение было опубликовано в Варшаве в журнале «Современная женщина» за 1914 год (№ 3. С. 52). Герасимов был знаком и с той интерпретацией Моны Лизы, которую предложил Д. Мережковский во втором томе своей трилогии «Христос и Антихрист» в 1901 году. У Мережковского Мона Лиза и как таковая, и в изображении Леонардо является типично «женственной» фигурой, в которой сочетаются мудрость, духовность и нравственная чистота; см. [Мережковский 1914, 3: 199–201, 219].

358

Кроме приводимых здесь примеров, см. [Доронин 1923: 24–26; Хайбулин 1919: 3]. С. Хайбулин – 15-летний участник Детского Пролеткульта.

359

См.: Глухарь. Рассказ // Самара. 1920. № 3. С. 5–7.

360

М. Герасимов в стихотворении «Мы» (речь идет о стихотворении, опубликованном в журнале «Зарево заводов», № 2 за 1919 год, а не об одноименном, более известном и написанном в более героическом тоне, опубликованном в сборнике «Завод огенкрылый») также описывает фабрику как сатанинского великана с огромными железными рогами.

361

Тема сакрального жертвенного страдания и трансцендирования рассматривается на конкретных примерах в главе 7.

362

См.: Грядущее. 1918. № 2 (май). С. 11–12; а также различные издания «Поэзии рабочего удара». Поэму декламировали солдаты во время Гражданской войны, она звучала на поэтических чтениях и театрализованных мероприятиях Пролеткульта. См. [Johansson 1983: 83–88].

363

См. [Seifrid 1992: chap. 1; Эйдинова 1978; Лангерак 1988].

364

См. также [Воронский 1924: 129–130; Пчелинцев 1921: 23–24].

365

См. также: «Я стихами по горло сыт!» [Александровский 1924: 9]

366

См., например, его стихи из сборника «Красный воин» [Орешин 1918d].

367

См.: Бибик А., «Неопубликованная автобиография» (РГАЛИ. Ф. 1849. On. 1. Д.1.Л.7).

368

См.: Глухарь. Рассказ // Самара. 1920. № 3. С. 8–9.

369

См. [Нечаев 1920b; Котомка 1918; Орешин 1923b; Орешин 1923а; Орешин 1918е; Орешин 1923с], а также автобиографию Василия Горшкова: РГАЛИ. Ф. 1641. Оп. 1. Д. 12. Л. 1; автобиографию В. Шувалова: РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 190. Л. 7.

370

Помимо приводимых здесь примеров, см. стихи Ерошина, приложенные к его автобиографии: РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 56. Л. 5–6; стихотворение «Ветер» и другие стихи в сборнике [Завод 1918: 62–63, 65, 66, 68], а также [Смирнов 1918а; Грошик 1918; Артамонов 1919]. Обзор творчества Артамонова см.: Кузница. 1920. № 1. С. 26–27; [Львов-Рогачевский 1927b: 101–102].

371

См. [Кириллов 1918d; Платонов 1919b; Платонов 1919с; Платонов 1922а], а также стихотворения М. Герасимова «Весна», «Взлет» и другие, особенно из раздела «Лирика» в его сборнике «Завод весенний» [Герасимов 1919b]. О Кавказском см.: Рабочее творчество. 1924. № 8. С. 13.

372

См. стихотворение В. Кириллова «Братьям» [Кириллов 1924: 17], впервые опубликовано в: Жизнь искусств. 1918. № 1. С. 1.

373

Стихотворение В. Кириллова «Эту песню зари грядущей» впервые было опубликовано 13 ноября 1917 года в газете «Правда».

374

Воронский отмечал «пантеизм» и «космизм» поэтов группы «Кузница», среди которых значились наиболее известные рабочие авторы [Воронский 1924:137].

375

См.: Глухарь. Рассказ // Самара. 1920. № 3. С. 10–14.

376

«Мысли» А. Платонова были также напечатаны в [Платонов 1922d: 13].

Цитаты из сочинения Н. Власова-Окского см. в «Крестьянин и рабочий» от 2 апреля 1919 года (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 28. Л. 5). См. также: М. Герасимов, С. Есенин, С. Клычков. Кантата // Зарево заводов. 1919. № 1. С. 24–25.

377

Помимо приводимых здесь примеров, см. [Обрадович 1920с; Обрадович 1920d; Полетаев 1919а].

378

О тропе прерванной идиллии см. [Marx 1964].

379

Герасимов также находил в природе образы борьбы: например, Нева в Петрограде зажата в гранитных набережных, а люди спешат вперед [Герасимов 1918к].

380

Это стихотворение, обычно именуемое «Весенний день», было также опубликовано с некоторыми изменениями в [Завод 1918: 37–38]: там весна покрывает завод розами. См. также [Герасимов 1919b; Герасимов 1923а].

381

См. [Поморский 1920; Лебедев-Полянский 1919а: 55], а также стихи П. Орешина и С. Обрадовича, опубликованные в газете «Известия» 23 сентября 1922 года; М. Герасимов, «В душе моей раны зажили давно…» (из неопубликованных стихов Герасимова 1920-х годов); РГАЛИ. Ф. 1374. Оп. 1. Д. 6. Л. 10.

382

О неизбывной пошлости городской жизни В. Кириллов писал также в стихотворении «Был вечер как вечер»: «так будет и впредь через тысячу лет» [Кириллов 1921с]. О самоубийствах в городе см. также [Ляшко 1920с: 25]. Тема призрака, который является после смерти, в контексте критики города восходит, конечно, к «Шинели» Н. Гоголя; встречается тема призрака и в «Петербурге» А. Белого.

383

Сборник Александровского «Шаги», изданный в Москве в 1924 году, служит ярким примером растущей раздвоенности; см. рецензию на него в «Рабочем журнале» [П. И. М. 1925].

384

В этой связи можно упомянуть и самоубийство Маяковского, которое тот совершил в 1930 году, признавшись, что он «становился на горло собственной песне», а «любовная лодка» чувства и воображения «разбилась о быт».

385

См. [Zernov 1963; Kline 1968; Read 1979; Rosenthal 1980:105–139; Scherrer 1981: 134–151; Rosenthal 1986; Rosenthal 1994; Carlson 1993; Evtukhov 1997; Rosenthal 1997; Williams 1995: 364–401; Kizenko 2000].

386

См. в [Frank 1994; Chulos 1994; Shevzov 1994; Pretty 1995; Freeze 1995; Chulos 1995; Freeze 1996; Shevzov 1996; Young 1997; Coleman 1998; Burds 1998; Shevzov 1999; McKee 1999; Engelstein 1999; Kizenko 2000; Worobec 2001].

387

Помимо приводимых здесь примеров, см.: Думы народные. 1910. № 3. С. 2–3; Наш путь. 1910. № 10 (3 декабря). С. 6; [Панкратов 1911; Пругавин 1912; Зельцер 1931; Клибанов 1965].

388

См. [Панкратов 1911: 10–45; Клибанов 1965: 266–267], а также: Думы народные 1910. № 8. С. 1; Звезда утренняя. 1912. № 4. С. 6.

389

Думы народные. 1910. № 3. С. 3.

390

См. [Coleman 1998: chaps. 1–2; Кубиков 1910:4; Тальников 1907; Kizenko 2000].

391

См.: Голос портного. 1910. № 1–2. С. 4.

392

См.: Наш путь. 1910. № 10. С. 8–9.

393

См.: Думы народные. 1910. № 6 (6 марта). С. 1.

394

См.: Думы народные. 1910. № 3 (13 февраля). С. 4.

395

См. [Coleman 1998: chap. 2; Engelstein 1999].

396

См. примеры в [Bergman 1990: 222–226; Pearl 1993: 81-107].

397

См. [Луначарский 1908:115–116,148-157], статьи других авторов в этом сборнике и [Луначарский 1911]. См. также [Kline 1968: chap.4; Ласковая 1976:62–85; Williams 1977: chap. 2; Williams 1986: chap. 5; Scherrer 1978b; Scherrer 1981].

398

См.: Н. С. Тихомиров [Заволокин 1925: 41–42]; А. А. Соколов [Заволокин 1925:62]; А. Н. Смирнов [Заволокин 1925:168]; Н. И. Волков (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 30. Л. 3–4); И. Е. Ерошин (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 56. Л. 5); М. А. Кирюшкин (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 72. Л. 1); И. И. Лукашин (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 93. Л. 1); И. А. Назаров (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 106. Л. 23); А. А. Соколов (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 152. Л. 2); Н. Н. Ляшко (РГАЛИ. Ф. 1747. Оп. 1. Л. 15); С. А. Обрадович (РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 184. Л. 28–33, 53–60, 66; Д. 185. Л. 36); Е. Нечаев [Родов 1925: 434].

399

См. [Деев-Хомяковский 1915с: 2–3; Дрожжин 1915: 13; Попов 1911а: 14–15;

А-ч 1911:6], а также: Александров С. «К дню рабочего печати», Иван Колкий «Стихи рабочего» (РГАСПИ. Ф. 364. Оп. 1. Д. 337. Л. 1; Д. 319. Л. 3 (стихи, присланные в газету «Правда» от 10 июня 1914 года)).

400

См. стихотворения Е. Нечаева «На работу» и «Голос души». Впервые опубликованы в 1906 году в «Журнале для всех», затем в [Нечаев 1914: 90–91; У истоков 1965: 41, 88].

401

См. классические исследования «кенотического христианства» в России в [Gorodetzky 1938; Fedorov 1946: chap. 4].

402

См.: Наш путь. 1910. № 19. С. 3.

403

См.: Человек. 1911. № 1 (13 февраля). С. 26.

404

См. [Корнев 1922: 5–6]; Балалайка. 1910. № 21. С. 2.

405

См. статьи В. И. Ленина «Л. Н. Толстой» (16 ноября 1910 г.) и «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение» (28 ноября 1910 г.) в: Ленин В. И. ПСС: в 55 т. Т. 20. М.: Политиздат, 1961. С. 19–24, 38–41.

406

См.: Наш путь. 1910. № 10. С. 1–2.

407

См.: Думы народные. 1910. № 1. С. 1. Вплоть до своей смерти в 1912 году Логинов продолжал издавать в Москве журналы для простого народа: «Мужицкая правда» – 1907 год; «Молодая сила» – 1907–1909 годы; «Думы народные» – 1910–1912 годы; «Звезда утренняя» – 1912 год; «Народники». Обращает на себя внимание сходство названия его журнала «Звезда утренняя» с названием журнала евангелистов-баптистов, издававшегося И. С. Прохановым с 1906 года до начала 1920-х годов, – «Утренняя звезда», что свидетельствует о том, что Логинов, видимо, им симпатизировал, если не входил в их число.

408

См.: Думы народные. 1910. № 1. С. 2; № 5. С. 2; № 3. С. 1–2.

409

См.: Звезда утренняя. 1912. № 16 (16 мая). С. 2. Логинов отсылает к Евангелию от Иоанна 8: 32: «Познаете истину, и истина сделает вас свободными».

410

См.: Звезда утренняя. 1912. № 9 (25 марта). С. 2.

411

См. [Шкулев 1911Ь: 14; Нечаев 1910; У истоков 1965: 113–114]; Думы народные. 1910. № 5. С. 1.

412

Ганьшин С. «Не могу» (РГАСПИ. Ф. 435. Оп. 1. Д. 91. Л. 3).

413

См. РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 185. Л. 26 (запись от 23.11.1916).

414

«When Adam delved and Eve span, who was then the gentleman?» («Когда пахал Адам и пряла Ева, где родословное стояло древо?») Н. Ляшко цитирует ее в приведенном виде. См. РГАЛИ. Ф. 1747. Оп. 1. Д. 145. Л. 15.

415

См. также: Друг народа. 1915. № 2. С. 16.

416

См.: Думы народные. 1910. № 4 (20 февраля). С. 1–2.

417

Впервые роман А. Бибика «К широкой дороге» («Игнат из Новоселовки») был напечатан в журнале «Современный мир» в 1912 году. См. также [Ганьшин 1912b].

418

См. также: Голиков И. К., «Бог в помощь» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 41. Л. 15).

419

Эта фраза, часто ошибочно приписываемая М. Горькому, прозвучала в рассказе В. Короленко «Парадокс», написанном в 1894 году Она принадлежит безрукому персонажу и представляет иронически-горький парафраз изречения из латинского текста Библии: «Homo ad laborem nascitur et avis ad volatum», что можно перевести двояко: «Человек рождается для страдания, а птица – для полета», или же: «Человек рождается для (тяжкого) труда, а птица – для полета». – Примеч. пер.

420

Помимо многочисленных примеров и цитат, приводимых в главе 4, см. стихи А. Маширова «Ручьи», «На рассвете весенней зари», «Гребцы», «Весенний дождь», – большинство из которых было опубликовано в газете «Правда» за1912и1913 годы; перепечатано в [Эвентов 1967: 218–219, 304], а также [Зайцев 1911с; Поморский 1913d; Александровский 1913g].

421

См. также: Нечаев И., «Старик» [Нечаев 1914: 96–97]; Голиков И., «Бог в помощь» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 41. Л. 15).

422

См.: О. Р-н. Из ссылки // Единство. 1909. № 4. С. 3.

423

Неопубликованное стихотворение М. Герасимова (РГАЛИ. Ф. 1374. On. 1. Д. 6. Л. 10).

424

См. также стихи В. Вегенова, публиковавшиеся в «Новом печатном деле» в 1911 и 1912 годах; Ганьшин С. «Тяжко на душе». Рукопись, присланная М. Горькому (Архив А. М. Горького. РАВ-ПГ. 37-13-1). В. Королев – член союза печатников Ярославля, который издавал и распространял его стихи во время Первой мировой войны и после революции 1917 года.

425

См.: Нечаев Е. О свободе (1907) [Нечаев 1914: 94–95].

426

Похожее стихотворение есть у С. Ганьшина, см.: Народная семья. 1912. № 3 (16 января). С. 1.

427

См. стихотворения «В бессонницу», «Старик», «В трюме» в [Нечаев 1914: 96–98, ПО]. Перепечатано в [У истоков 1965: 93, 94, 97].

428

См.: Народники. 1912. № 1. С. 2.

429

См.: Ганьшин. К… Рукопись стихотворения, присланного Горькому в 1914 году (Архив А. М. Горького. РАВ-ПГ. 37-13-1).

430

См.: Ганьшин. «Орел». Рукопись, присланная М. Горькому в 1914 году. Архив А. М. Горького. РАВ-ПГ. 37-13-1 [Ганьшин 1917d: 2].

431

С. Ганьшин также воображал себя метеором: «я сын степей, рожденный в поле, я метеор во тьме людской…. Я буду петь не умолкая, на бой со тьмою звать народ!» [Ганьшин 1917].

432

Перепечатаны в [Пролетарские поэты 1935–1939: 89–90]. См. там же стихотворение 1912 года «Гребцы» [Пролетарские поэты 1935–1939: 87].

433

См.: Печатное дело. 1912. № 5 (май). С. 9.

434

Здесь я имею в виду тенденции в движении рабочего класса, особенно связанные с французским и итальянским синдикализмом, известными как ouvrierisme и operaismo, которые делали упор на том, что только рабочие должны руководить движением и определять его идеи и ценности.

435

Настоящее имя скульптора – Иван Иванов, он родился в семье плотника.

Юношей сменил множество занятий, а в свободное время писал картины, пока дума его родного города Шадринска не выделила ему субсидию для учебы в художественных заведениях сначала в России, потом в Италии [Воронова 1969; Воронова 1978: 47–63].

436

Творчество. 1918. № 5. С. 21–24.

437

Там же. С. 21.

438

См. об этом [Curtis 1953; Pospielovsky 1987; Stites 1989: 105–109; Young 1997; Peris 1998].

439

См.: Истинная свобода. 1920. № 1. С. 2.

440

Революционные всходы. 1920. № 3–4. С. 3–4.

441

См. об этом в [Абросимова 1994: 176–177; Колоницкий 1994: 199–200; Figes 1997: 327–329, 332, 335, 344; Figes, Kolonitskii 1999: 75, 84, 145–146, 150–151; Steinberg 2001].

442

См. письмо военному министру Гучкову от солдат 64-го пехотного полка действующей армии, 13.04.1917 г. [Гапоненко 1958:497–498]; письмо крестьянина Семена Мартынова, август 1917 г. (ГАРФ. Ф. 1778. Оп. 1. Д. 234. Л. 88-89об); песня заводского рабочего, март 1917 г. (ГАРФ. Ф. 1244. Оп. 2. Д. 31. Л. 14); письмо крестьянина Николая Бурсакова в газету «Известия», 30.03.1917 г. (ГАРФ. Ф. 1244. Оп. 2. Д. 5. Л. 3-3об). Эти тексты приводятся в [Steinberg 2001].

443

См. [Coleman 1998: chap. 5].

444

Вестник теософии. 1917. № 2. С. 5–6. Цит по: [Carlson 1993: 172].

445

См.: Истинная свобода. 1920. № 1. С. 2.

446

См.: Истинная свобода. 1920. № 2. С. 27–28; Истинная свобода. 1920. № 4.

С. 31; Сборник Костромского Пролеткульта. 1919. № 1. С. 13; А. Ш. Л. Н. Толстой // Революционные всходы. 1920. № 7–8. С. 10–11.

447

См.: Революционные всходы. 1920. № 3–4. С. 16.

448

См. [Stites 1989:109–123; Geldern 1993; Bonnell 1997; Tumarkin 1983], а также: Рабочий клуб. 1924. № 2 (февраль). С. 35. Большинство цитат взяты из следующих произведений: Рабочий А. Румянцев. В. И. Ленин // Творчество. 1918. № 7 (ноябрь). С. 22; С. Обрадович. Трубы // Красноармеец. 1920. № 21–22; А. Платонов. Ленин // Красная деревня. 1920. 11 апреля; В. Казин. Да здравствует В. И. Ленин // Кузница. 1920. № 1 (май). С. 3; И. Филипченко. Ленин // Рабочий журнал. 1924. № 1. С. 59.

449

См.: Иоанн 8: 32; а также: Исайя 65: 16; Иоанн 16: 13.

450

В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб., 1881. Т. 2. С. 60; Т. 3. С. 379. Псалтирь (84: 12) гласит: «…истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес».

451

Этот народный сакральный язык на конкретных примерах рассматривается в [Steinberg 2001], особенно на С. 30–32.

452

См.: Революционные всходы. 1920. № 5–6. С. 14.

453

В 1918 году А. Белый пишет «Христос воскрес», А. Блок – «Двенадцать». Эта тема обсуждается в [Geldern 1993: 63–71, 79–81; Bergman 1990: 236–245; Williams 1977: 138; Rosenthal 1980: 105–139; Спасский 1919: 63–67].

454

См.: Гудки. 1919. № 5 (май). С. 25. См. также ответ неизвестного рабочего, участника Съезда пролетарских писателей 1920 г., который назвал обязательное чтение Евангелия своим литературным предпочтением (РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 3. Д. 4).

455

См.: Пролетарская культура. 1919. № 5. С. 43–44. Впрочем, у П. Орешина были и защитники, которые считали, что критики исходят из узкого и ложного понимания коммунизма. Было даже высказано мнение, что религиозно мыслящий человек способен быть революционером, а атеист может оказаться контрреволюционером: «Можно быть религиозно-мыслящим революционером и атеистом контр-революционером» (РГАЛИ. Ф. 1600. Оп. 1. Д. 19. Л. 1–2).

456

Ссылки на мемуарные источники приводятся в главе 6; примеры из художественных текстов см. [Герасимов 1918d: 11; Головин 1918:9; Обрадович 1919: 6-16; Обрадович 1920: 20–21; Нечаев 1924: 61–77].

457

См.: М. Герасимов, «Мы» [Завод 1918: 19].

458

См. также: Гришкин. Нечто о боге // Революционные всходы. 1920. № 3–4.

Октябрь. С. 3–4. Автор – крестьянин, член пролетарского клуба.

459

См.: Соколов, «У казарменного окна» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 152. Л. 10).

460

Стихотворение Н. Рубацкого цитируется и анализируется И. Садофьевым, см.: Грядущее. 1920. № 12–13. С. 17.

461

См. также: Рабочий. Пороховик // Грядущая культура. 1919. № 3 (январь). С. 13.

462

См. также: В. Кириллов, «Мы» [Кириллов 1918с]; статью К. Озоль-Преднека

о И. Садофьеве в: Мир и человек. 1919. № 1 (январь). С. 13–15; А. Крайский, «Через труп» [Крайский 1921].

463

См. [Hubbs 1988]; М. Epstein в [Rosenthal 1997: 332–335]. О восприятии в России в 1920-е годы образов мужского и женского см. [Naiman 1997; Borenstein 2000]. В главе 5 [Borenstein 2000] дается глубокий анализ неоднозначного отношения А. Платонова к гендеру и того, как он переосмысляет мифологию вечной женственности.

464

См.: Гудки. 1919. № 5. С. 25.

465

См. сборник «В буре и пламени», изданный Союзом печатников Ярославля, особенно с. 3–4, 45, 57, 58.

466

См. фотографию в [Baschet 1978: 220–221].

467

См.: Творчество. 1918. № 5. С. 21. И. Халфин в [Halfin 2000: 96–94] также рассматривает советский дискурс, трактующий страдания пролетариата как путь к спасению, а пролетариат – как мессию.

468

У Коненкова есть также ряд и дореволюционных, и послереволюционных работ с более выраженными религиозными отсылками, хотя в советское время их не показывали публике. В 1991 году некоторые из этих работ экспонировались в Студии-музее Коненкова в Москве.

469

Фотография приводится в [Guerman 1979: 7, 282]. Другой проект, предложенный Гюрджяном, также представлял ангела в виде женщины с обнаженной грудью, парящей над революционными массами. См.: Творчество. 1918. № 7. С. 27. Крылатые женские фигуры встречались и в других декорациях, предназначенных для празднования первой годовщины Октября [Guerman 1979: plates 179, 180, 182].

470

См.: Луначарский А. В., «Воспоминания о Ленине» (1933); цит. по: Ленин о литературе и искусстве. М.: Художественная литература, 1967.

471

См. также: Путь коммунизма. 1921. № 1 (январь – февраль). С. 54; Железный путь. 1923. № 1.

472

См.: М. Герасимов, «Осень в окопах» [Завод 1918: 61–62].

473

См. также [Александровский 1920с: 7–9; Обрадович 1920а: 21]. Стихотворение И. Садофьева «Крылья» было прочитано в 1919 году на воскресном собрании литературной студии Пролеткульта в Москве, о чем сообщается в: Гудки. 1919. № 5 (май). С. 28.

474

См. также [Садофьев 1919b: 4].

475

Александровский несколько раньше сравнил революционную Россию с ковчегом, см.: Кузница. 1920. № 1 (май). С. 5. Образ Ноева ковчега как символ надежды на мессианскую роль революции использовал в 1918 году Владимир Маяковский в пьесе «Мистерия-буфф», а в 1919 году – Александр Блок в статье «Крушение гуманизма»; см. [Rosenthal 1980: 125].

476

Помимо примеров, приводимых ниже, см.: И. Садофьев, «Сильнее смерти» [Садофьев 1921а: 14].

477

См. также: «Поход», «Вселенной» и «Мысль» [Платонов 1922а: 5, 6, 13].

478

См. также: Ясинский И. // Мир и человек. 1919. № 1 (январь). С. 2.

479

См., например, стихотворения А. Платонова «Христос и мы», «Богомольцы», «В эти дни земля горячее солнца» в [Платонов 1922а: 5,6,13]; стихотворение В. Королева [В буре и пламени 1918:45]; С. Обрадовича «Отец» (Гудки. 1919. № 4 (май). С. 12); С. Устинова (Гудки. 1919. № 5 (май). С. 25).

480

Например, «Красная молния» И. Новинского (1919 г.) или «Большевик» Б. Кустодиева (1920 г.).

481

См., например, П. Арский, «Песня о молоте» в [Арский 1918]; В. Кириллов, «Железный мессия» в [Кириллов 1918е]; М. Герасимов, «Мы» в [Герасимов 1919е]; В. Королев, «Творец-пролетарий» в [Королев 1918]; Самобытник, «Машинный рай» в [Самобытник 1920а]. П. Бессалько пересказывает древние мифы и легенды о героях: П. Бессалько, «Алмазы востока» в [Бессалько 1919а]; «Хромоногий Гефест» в [Бессалько 1918g].

482

Перепечатано в [Кириллов 1918а: 15–17].

483

См. также: А. Платонов, «В эти дни земля горячее солнца» в [Платонов 1922а: 51].

484

В других стихах, опубликованных в восьмом номере журнала «Грядущее», посвященном годовщине Октября, также говорится о мессиях и чудесах.

485

См.: Кирюшкин М., «Страна родная» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 72. Л. 7).

486

См. также: Садофьев И. «Мы идем» [Садофьев 1918а: 5–6]. Критик К. Озоль-Преднек охарактеризовал образ, предложенный Садофьевым, как «коллективного Прометея», который несет «новое Солнце» новому человечеству; см.: Озоль-Преднек К. // Мир и человек (Колпино). 1919. № 1 (январь). С. 13–15.

487

Андрей Белый, который читал лекции в литературной студии Московского Пролеткульта, считал, напротив, промышленную цивилизацию демонической – см. [Rosenthal 1980: 119, 136].

488

См. А. Луначарский «Новая поэзия» (статья для «Известий») (РГАЛИ. Ф. 279.

Оп. 3. Д. 7. Л. 5), а также [Литературная энциклопедия 1939,5: 501; Воронский 1924: 137, 141].

489

См. [Герасимов 1918о: 37; Герасимов 1918b: 17; Ерошин 1918b: 48; Ерошин 1918е: 17; Кириллов 1920b: 3; Королев 1918: 45].

490

См. [Кириллов 1918f: 3; Герасимов 1920с: 10–11; Уральский 1920: 12–13].

491

См. [Герасимов и др. 1919: 24–25; Садофьев 1921а: 27; Кириллов 1918е: 3].

492

См. [Borenstein 2000].

493

См.: Пролетарская культура. 1920. № 17–19 (август – декабрь). С. 93. В. Фриче более терпимо относился к популярности «гордого, свободного покорителя вселенной, устроителя космоса, человека-титана, человека-бога, сына светоносца Прометея» [Фриче 1918: 6].

494

См.: Матф. 10: 34.

495

См. цитаты, приводимые в статье П. Бессалько «Пролетарские поэты» в [Бессалько 1919с: 12]. Юмористически-сказочная версия этого мотива, когда поэт-рабочий воскрешает мертвого, коснувшись его могилы, предложена А. Крайским [Крайский 1920: 3–5].

496

См. [Rosenthal 1980:105–139; Williams 1995; Halfin 2000]. Библейским источником подобных образов и тем служит Откровение Иоанна Богослова, особенно гл. 6-10, 12.

497

См.: Кирюшкин, «Страна родная» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 72. Л. 7); [Ерошин 1918f: 19; Герасимов и др. 1919: 24–25].

498

См.: А. Платонов, «Поход» [Платонов 1922а: 5]; В. Александровский, «Тобой мы распяты, город» [Александровский 1923: 19–20].

499

См.: Откр. 12: 1, 5.

500

См.: Рабочий журнал. 1924. № 1. С. 54–65, 79.

501

Санников – представитель нового поколения рабочих поэтов, в биографии которого отразились особенности времени. Сын ремесленника, санных дел мастера из маленького города, он в 1917 году поступил в Народный университет Шанявского, встретил революцию совсем молодым человеком. В отличие от рабочих писателей старшего поколения, у него почти не было рабочего стажа до того, как он стал профессиональным партийным работником и писателем. Следует отметить, что в детстве он пел в церковном хоре. См. РГАЛИ. Ф. 1624. Оп. 1. Д. 193. Л. 6–7; Ф. 1638. Оп. 4. Д. 6. Л. 26; Ф. 2504. On. 1. Д. 119. Л. 1.

502

См.: Рабочий журнал. 1924. № 1. С. 130.

503

Впервые напечатано в газете «Знамя труда», органе Центрального комитета левых эсеров, 18 февраля (3 марта) 1918 г.

504

Впервые стихотворение Кириллова было напечатано в газете «Знамя труда» 8 (21) февраля 1918 г. под псевдонимом «Поэт-пролетарий», называлось «Поэтам революции» с указанием «Посвящается А. Блоку». Стихотворение Кириллова появилось за полторы недели до публикации поэмы Блока в той же газете. Возможно, Кириллов был знаком с поэмой Блока и откликнулся на нее.

505

Слова из Откровения Иоанна Богослова звучат иначе: «И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякие свободные скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца, ибо пришел великий день Гнева его, и кто может устоять» (см. Откр. 6: 15–17).

506

Один из наиболее активных пропагандистов такой идеологически детерминированной пролетарской эстетики – П. И. Лебедев-Полянский, чей авторитет неуклонно возрастал, и его рецензии регулярно публиковались в теоретическом журнале Пролеткульта «Пролетарская культура».

507

См. [Гастев 1919d: 44], а также поэму А. Гастева «Башня» [Гастев 1917: 4–6]; последующие переиздания [Гастев 1918а; Гастев 1918f: 11–12].

508

Лебедев-Полянский также утверждал, что непролетарий не может выразить чувства пролетария (см. «Кузница», 1920, № 2, с. 28), но ирония заключается в том, что он, сам не будучи пролетарием, постоянно учил пролетариев, как им надлежит чувствовать и какие чувства являются подлинно пролетарскими.

509

См.: Богданов А. А., «Пролетариат и искусство» (1920) в [Богданов 1990:421].

510

А. М. Селищев в своем исследовании языка революционной эпохи делает вывод, что широко распространенное использование языка и образов религии в 1917–1926 годах объясняется именно этой их функцией – повышенной способностью выражать эмоции [Селищев 1928: 126, 133].

511

См.: Рабочий журнал. 1924. № 3–4 (март – апрель). С. 133.

512

См. также: Санников Г. В. // Рабочий журнал. 1924. № 3–4. С. 236.

513

О распространенности романтического и мифологизированного стиля письма даже в провинции см. [Лебедев-Полянский 1919а: 4].

514

См. также: Лебедев-Полянский П. И. // Пролетарская культура. 1918. № 4 (сентябрь). С. 38; Лебедев-Полянский П. И. // Пролетарская культура. 1919. № 9-10. С. 65–66.

515

См. также рецензии П. И. Лебедева-Полянского в: Пролетарская культура. 1919. № 6 (февраль). С. 38; Пролетарская культура. 1920. № 17–19 (август – декабрь). С. 93.

516

Так Лебедев-Полянский выразился в своей рецензии о П. Орешине: Лебедев-Полянский П. И. // Пролетарская культура. 1919. № 6. С. 43–44. Похожие оценки по поводу религиозных образов и настроений он высказывал в своих многочисленных рецензиях на произведения пролетарских писателей; см., например: Пролетарская культура. 1919. № 9-10 (июнь – июль). С. 65; Пролетарская культура. 1920. № 17–19 (август – декабрь). С. 93.

517

См.: Протоколы Первого Всероссийского совещания пролетарских писателей, 10–12 мая 1920 // РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 3. Д. 1. Л. 1об.-2. Кроме того, Богданов критиковал Герасимова в журнале, см.: Пролетарская культура. 1920. № 15–16 (апрель – июль). С. 91–92.

518

См.: Рабочий журнал. 1925. № 1–2. С. 262. Схожие соображения он высказывает в своей рецензии на «Горн» [Лебедев-Полянский 1918b: 42–43].

519

См.: Протоколы Первого Всероссийского совещания пролетарских писателей, 10–12 мая 1920 // РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 3. Д. 1. Л. 1об.-2. Невольно задаешься вопросом, вменялась ли в вину Герасимову эта отповедь, как и его «туманная» поэзия, вызвавшая дискуссию, когда в 1937 году он был арестован в качестве врага народа. Мне не удалось получить материалов следствия. Сотрудники архива сообщили, что протоколы допросов и другие следственные документы были уничтожены после смерти Герасимова в 1939 году.

520

Полные ссылки на источники приводятся в библиографии. Кроме того, привлекалась библиографическая информация о публикациях и архивные документы о членстве в различных организациях.

521

См. [Родов 1925: 6–7; Русские писатели 1994,1:137–155; Заволокин 1925:105], а также РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 4. Д. 6. Л. 2. (Анкета 1924–1925 гг.).

522

Другие довольно известные прозаики-рабочие – Николай Ляшко (о нем см. ниже), Михаил Сивачев (1877 г. р.), Михаил Волков (1886 г. р.), Сергей Малашкин (1890 г. р.) и Николай Кочкуров (Артем Веселый) (1899 г. р.).

523

По этой причине в большинстве биографий А. Бибика указан 1877 год рождения.

524

См. РГАЛИ. Ф. 1849. Оп. 1. Д. 1. Л. 8 (автобиография, написанная, очевидно, после 1917 г.).

525

См. [Лидин 1926: 31–36; Львов-Рогачевский 1927b: 216–220; Литературная энциклопедия 1939,1:476–478; Русские советские писатели 1972,1:224–234; Краткая литературная энциклопедия 1978,1: 592; Modern Encyclopedia 1989, 2: 238–239; Русские писатели 1992, 1: 263–264], а также: Львов-Рогачевский В. Л., предисловие к роману А. Бибика «К широкой дороге» в [Бибик 1914]; РГАЛИ. Ф. 1849. Оп. 1. Д. 1. Л. 6–8 (автобиография); РГАЛИ. Ф. 341. Оп. 3. Д. 58. Л. 1–3 (копия); Музей истории Гулага. URL: https://gmig.bm. digital/author/370330439400841216/bibik-aleksej-pavlovich (дата обращения: 22.02.2022); Егорова Е. Б., Сыпина Л. И. Родился Алексей Павлович Бибик//Ставропольский хронограф на 2002 год. Ставрополь, 2002. С. 174–181.

526

См.: Архив А. М. Горького. КГ-НП/а. 7-11-3 (письмо от 07.01.1918).

527

См. [Заволокин 1925: 174–175; Эвентов 1967: 470; Русские писатели 1992, 1: 522–523], а также: Архив А. М. Горького. КГ-НП/ф. 7-11-1-2; РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 34. Л. 6-13; Живое слово. Москва, 1911–1914.

528

См. [Львов-Рогачевский 1927а: 350–366; Johansson 1983; Литературная энциклопедия 1939, 2: 403–405; Modern Encyclopedia 1989, 8: 122–124; Эвентов 1967: 470–471; Русские писатели 1992, 1: 530–531; Русские писатели 1994, 5: 344–361], а также ГАРФ. Ф. Р-7927. Оп. 1. Д. 59. Л. 1-26.

529

См. [Краткая литературная энциклопедия 1978, 2: 129–130; Львов-Рогачевский 1927а: 350–366; Литературная энциклопедия 1939, 2: 468–471; Эвентов 1967: 471; Родов 1925: 241; Русские писатели 1992, 1: 540–541; Русские писатели 1994, 5: 388–419], а также РГАЛИ. Ф. 1374. Оп. 7. Д. 13. Л. 1-22 (фрагменты автобиографии, 1916 г.); Ф. Левин, предисловие [Герасимов 1959:7-10].

530

См. [Краткая литературная энциклопедия 1978, 9: 296; Эвентов 1967: 472], а также РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 56. Л. 4–6, 14 (автобиография 1919 г. и переписка последующих лет); РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 3. Д. 4. Л. 13-1 Зоб (анкета 1920 г.).

531

См. [Полянский и др. 1920: 5-16; Краткая литературная энциклопедия 1978, 3:324–325; Литературная энциклопедия 1939,5:63–66], а также: Пролетарская культура. 1921. № 20–21 (январь – июнь). С. 47–48.

532

В автобиографии 1925 года В. Кириллов указал, что родился в 1889 году [Родов 1925: 317], а в автобиографии 1932 года – что в 1890 году; см. РГАЛИ. Ф. 1372. Оп. 1. Д. 1. Л. 1. В справочной литературе фигурируют обе даты, хотя в последнее время предпочтение отдается второй.

533

См. РГАЛИ. Ф. 13772. Оп. 1. Д. 1. Л. 4.

534

См. [Полянский и др. 1920: 5-16; Краткая литературная энциклопедия 1978, 3: 324–325; Литературная энциклопедия 1939, 5: 63–66], а также РГАЛИ. Ф. 1372. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–6 (автобиография 1932 г.)

535

Двухклассное начальное училище – школа повышенного типа с пятилетним обучением. Первые три года считались первым классом и соответствовали курсу начальной школы, четвертый и пятый год составляли курс второго класса.

536

См. [Литературная энциклопедия 1939, 5: 698; Краткая литературная энциклопедия 1978, 3: 864], а также: Печатное дело. 1910. № 16 (4 февраля). С. 11; Рабочая мысль (рабочий журнал). Петроград, 1917–1918.

537

См. [Краткая литературная энциклопедия 1978, 4: 482–484; Лидин 1926: 175–176; Литературная энциклопедия 1929–1939,6: 675–680; Родов 1925:403; Русские советские писатели 1972,2: 797–811], а также РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 2. Д. 21. Л. 11–18 (заявление о приеме в партию, 1930 г.); РГАЛИ. Оп. 4. Д. 6. Л. 16 (анкета 1924 г.).

538

См. [Краткая литературная энциклопедия 1978,6:635; Эвентов 1967:478–479; Родов 1925: 548–557; Русские писатели 1994,15:4-22; Заволокин 1925:26–28], а также РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-13 (автобиография 1934 г.); РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Д. 1. Л. 15–16 (анкета 1933 г.); РГАЛИ. Ф. 1230. Оп. 1. Д. 669. Л. 27 (руководство Пролеткульта); РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 97 (оригинал автобиографии, опубликованной в [Заволокин 1925: 26–28]).

539

См. [Литературная энциклопедия 1939, 8: 31]. Некоторые литературоведы, однако, отказывали ему в этом звании, поскольку он был связан с Суриковским кружком, а это показатель его «непролетарских» убеждений.

540

См. [Фриче 1919: 58–66; Родов 1925: 432–436; Заволокин 1925: 3–5; Литературная энциклопедия 1939,8: 31–32; Бихтер 1965:18–21; Краткая литературная энциклопедия 1978, 5:251–252; Русские писатели 1994,16:39–62; Русские писатели 1992, 4: 291–292], а также: И. Н. Кубиков. Предисловие к [Нечаев 1928]; РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 4. Д. 6. Л. 19 (анкета «Кузницы», декабрь 1924 г.); URL: https://rvb.ru/20vek/silver-age/ 1890-е/03/016-egor-nechaev.html (дата обращения: 22.02.2022).

541

Во всех источниках указывается, что он родился 2 сентября, однако сам он в заявления и автобиографиях всегда указывал 1 сентября.

542

Об этом факте не упоминается в биографических очерках советского времени, возможно, потому, что Суриковский кружок считался непролетарским по своей идеологии. Однако в личном архивном деле С. Обрадовича хранится его членская карточка; см. РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 479. Л. 1.

543

См. [Краткая литературная энциклопедия 1978, 5: 363; Литературная энциклопедия 1939, 8: 173–175; Родов 1925: 446–447; Русские писатели 1994, 16: 63–88; Заволокин 1925: 75–77], а также РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 183. Л. 1–2 (автобиография 1932 г.); РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 184. Л. 1-60 (автобиография 1908 г.); РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 185 (военный дневник); РГАЛИ. Ф. 1874. Оп. 1. Д. 477,478,479,488, 683 (разные материалы); РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 4. Д. 6. Л. 20 (биографическая анкета 1924 г.).

544

См. [Самосюк 1964; Краткая литературная энциклопедия 1978, 5: 458–459;

Литературная энциклопедия 1939, 8: 313–314; Русские писатели 1992, 4: 444–445; Русские писатели 1994, 17: 4-61], а также РГАЛИ. Ф. 1305. On. 1. Д. 79 (Известия, критика 1929 г.); РГАЛИ. Ф. 1600. Оп. 1. Д. 19 (Московский союз советских журналистов); РГАЛИ. Ф. 1600. Оп. 1. Д. 19. Л. 1–6,12, 20,22; РГАЛИ. Ф. 2222. Оп. 1. Д. 63. Л. 1–5 (критика 1923 г.).

545

См. автобиографию от 29.09.1924; воспроизводится в [Иноземцева 1971:100].

546

См. [Корниенко, Шубина 1994; Лангерак 1988; Seifrid 1992; Иноземцева 1971;

Эйдинова 1978; Юнгер 1922; Краткая литературная энциклопедия 1978, 5: 790–792; Литературная энциклопедия 1939, 8: 688; Русские писатели 1992, 7: 19–56].

547

См. РГАЛИ. Ф. 1641. Оп. 1. Д. 38. Л. 1 (автобиография Чернышевой-Леоновой);

Балалайка. Народный сатирический журнал. Москва, 1910–1911.

548

Имеются в виду сборники [Заволокин 1925; Родов 1925].

549

Переписку Витковской с Заволокиным см. РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 27. Л. 1–4. Возможно, ситуация осложнялась тем, что Витковская была еврейкой.

Content

Марк Стейнберг
Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910-1925

Благодарности Предисловие для русского издания

Введение

Личность

Модерность

Сакральное

Интерпретация культурных практик

Маргинальность

Эмоции, субъективность, воображение

Амбивалентность и неоднозначность

Глава 1 Культурная революция: становление пролетарской интеллигенции

Определение рабочей интеллигенции

Построение народной культуры

Самоорганизация и самовыражение

Движение «Пролетарская культура»

Значения пролетарской культуры

Глава 2 Познание личности

Личность: ее представление в русской гражданской культуре

Пролетарский «Культ человека»

Моральная поэтика страдания

Культура и личность

Чужие

Поэтика гения

Неоднозначенные идентичности и эмоции

Глава 3 Пролетарское «Я»

Революционная философия коллективизма

«Мы»: чувство своего «Я» в другом

Эпические герои коллективизма

Самореализация

Интимное «Я»

Чувство трагического

«Не наш язык»

Эпилог: одна фантазия

Глава 4 Моральный ландшафт современного города

«Прекрасный город-зверь»

«Гимны машиные»

Современный ад

Ностальгия по природе

Истина природы

Выхода нет

Глава 5 Недовольство революционной модерностью

«Железные цветы»

Свет и тени

«Многоглавый, яркоглазый дракон»

Городские мадонны

«Грохот железа»

Пролетарская пастораль

Муки раздвоенности

Глава 6 Переживание сакрального

Религиозный подъем периода Fin de Siècle

«Цепь страданий»

Проповедь и поучение

Спасение

Культ чувства

Глава 7 Сакральное мировоззрение и революция

Религия и революция

Моральная страсть

Крестный путь

Воскрешение и спасение

Титаны, боги, мессии

Апокалипсис

Эмоция, фантазия, мечта

Заключение

Приложение Биографические очерки

Василий Дмитриевич Александровский (1897–1934)

Алексей Павлович Бибик (1878–1976)

Сергей Евсеевич Ганьшин (1878–1953)

Алексей Капитонович Гастев (1882–1939 или 1941)

Михаил Прокофьевич Герасимов (1889–1939)

Иван Евдокимович Ерошин (1894–1965)

Федор Иванович Калинин (1882–1920)

Владимир Тимофеевич Кириллов (1890–1943)

Иван Николаевич Кубиков (1877–1944)

Николай Николаевич Ляшко (Лященко) (1884–1953)

Алексей Иванович Маширов (1884–1943)

Егор Ефимович Нечаев (1859–1925)

Сергей Александрович Обрадович (1892–1956)

Петр Васильевич Орешин (1887–1938)

Андрей Платонович Платонов (Климентов) (1899–1951)

Илья Иванович Садофьев (1889–1965)

Мария Матвеевна Чернышева (1873-?)

Список иллюстраций

Библиография

Неопубликованные источники

Опубликованные источники

Сборники рабочих писателей

Справочники и словари

Статьи и монографии

Примечания