Микола Олейник

ПРОЛОГ

КНИГА ПЕРВАЯ

ТУДА, ГДЕ БОЙ

Часть первая

I

Проселочной дорогой, по колоти, брели четверо. Двое впереди и двое позади. Передние были в яловых сапогах, густо припорошенных пылью, в поношенных пиджаках и широких, навыпуск, штанах из домотканого полотна; блеклые, утратившие свой прежний вид фуражки свидетельствовали о принадлежности к ведомству, но к какому именно, определить было трудно; под мышками несли небольшие, наспех связанные узелки.

Шедшие на некотором расстоянии были конвойные. Один — сотский, другой — крестьянин в простой, но добротной одежде.

Путники, видимо, прошагали немало верст и теперь устало передвигали ноги. Разговаривать им уже не хотелось или было не о чем, все же изредка они перебрасывались словами.

— А сапоги-то у них ничего, — обратился к своему напарнику крестьянин, — видать, неношеные.

— Говорю же тебе, никакие это не пильщики, прикидываются ими, — вполголоса ответил сотский. — Пропагаторы они. Очень может даже из господ.

— Еще чего!

— Вот те и «чего». Нынче так повелось — с мужиком быть запанибрата, в народ ходить. Мужик, ясное дело, не пойдет, куда ему, темному, а эти, — он кивнул в сторону арестантов, — или скубенты, или из чиновных. Говорят, отставные офицеры среди них случаются. А кто они? Из господ, ясное дело.

Конвойные умолкли.

Прошли еще несколько десятков шагов, и сотский, толкнув локтем своего напарника, так же тихо продолжал:

— Нет, ты посмотри: похожи они на мужика или хотя бы на ремесленника?

— Одежкой-то вроде похожи.

— Одежкой. А ты копни глубже, послушай, об чем они да по-каковски судачат.

— Не приводилось.

— Будто не слыхал, что нынче в селах творится.

— А что?

— Мужики бунтуют, грозятся землю у господ отобрать.

Крестьянин резко остановился.

— Вот-те крест святой — не слыхал.

— Ну и простофиля! — все более возбуждался сотский. — Ты, может, не слышал и того, что андрюшенский помещик Ярцев чуть ли не задаром землю свою крестьянам отдал?

— Про Ярцева слышал. В позапрошлую неделю в Торжке на ярмарке говорили.

— В позапрошлую. Этак ты и конец света прозеваешь, — засмеялся сотский.

— Ну, уж это меня не минует, — ответил крестьянин. — Откуда же оно все идет, не пойму?

— Чего не поймешь?

— Да того, что ты говоришь... Бунты, Ярцев...

— Все от них, — кивнул на шагавших впереди. — От пропагаторов. Ходят по селам, кому книжечку подсунут, кому слово скажут. В Алексейкове, говорят, читали о какой-то такой земле, где все живут как в раю. И царь у них выборный, ну, к примеру, как наш староста... И еще слух идет, будто наши мужики много податей платят, и повинности всякие их заедают, и, стало быть, у них потому мало земли, что вся она кругом господская.

— Дела-а...

Солнце клонилось к закату, длиннее стелились по земле тени от деревьев, а дороге не было видно конца.

— Долго нам еще брести по этой колоти? — обратился к конвойным один из передних, широкоплечий, среднего роста крепыш.

— Ступай, ступай, — ответил сотский. — Ваше дело шагать.

— Но ведь мы не арестанты.

— Раз под конвоем, значит арестанты. И разговаривать с вами не велено.

— Не торопитесь, господин сотский, еще неизвестно, кто из нас окажется в арестантах. — Скупо улыбнувшись, крепыш многозначительно посмотрел на конвоира, поправил узелок, то и дело выползавший у него из-под руки.

— Оставь, Сергей, — сказал вполголоса шедший рядом с ним молодой человек чуть повыше ростом. — Зачем злить?

— Да мы разве что? — уже миролюбивее произнес сотский. — Велено доставить к волостному — и крышка. Там пусть разбираются. Мы — служба.

— Эх, служба, служба! — сокрушенно проговорил тот, которого назвали Сергеем. — А все-таки скоро передышка будет, а?

В его тоне не чувствовалось резкости, скорее приязнь, и конвойные смягчились, расстояние между ними и арестантами заметно сократилось.

— Как только доберемся до ближайшей деревни, — ответил сотский, — так и отдохнем. А что, притомились?

— Еще бы. Верст двадцать, поди, отмахали.

— Двадцать с гаком. Сразу видно, что пешком мало ходите, сапоги-то у вас совсем не истоптаны. Как же это вам так удается? В одном месте пилите или...

— Всяко бывает, — перебил его Сергей. — А ходим мы больше в лаптях, потому и сапоги целые. Вот так, — подмигнул сотскому и рассмеялся.

Конвойные переглянулись, подобие улыбки искривило их рты.

— Это правда, что вы пропагаторы?

Вопрос прозвучал неожиданно. В нем не чувствовалось ни провокации, ни сугубо служебного, официального тона.

— Конечно, правда.

— Не мели глупостей, — прервал Сергея приятель.

— Почему же? Если считают нас такими... Только как это понимать? — Сергей даже остановился, повернулся к конвойным. — Разговаривать с нами не велено, а вы...

— Идем, идем, — вмешался его товарищ. — Из этих шуток добра не будет.

Миновали лесок, и за густой порослью елок, орешника и осинника показалось село, лежавшее в разлогой балке.

— Вот здесь, кажись, и заночуем, — проговорил сразу оживившийся сотский.

Село тянулось вдоль долины, серело потрескавшимися от времени тесовыми кровлями.

Кое-где над хатами из труб вились дымки и таяли в холодной осенней синеве. Возле крайних дворов было безлюдно, пусто, за изгородью отлеживалась скотина, лениво побрехивали на путников собаки, зато дальше по улице — очевидно, в центре — толпился люд. Похоже, там было гулянье.

— Какой, кстати, сегодня день? — спросил Сергея товарищ.

— Не воскресенье ли? — ответил тот, отсчитывая в уме дни. — Так и есть — воскресенье.

Их, конвоиров и арестантов, праздничная толпа уже заметила, притихла и с любопытством поджидала.

— Присядьте-ка вон там, — указал сотский на лежавшие у плетня бревна, и задержанные свернули в сторонку, утомленно сели на старые, покрывшиеся мхом колоды, с удовольствием вытягивали гудевшие от усталости ноги, распрямляли плечи, пристально смотрели на крестьян. Те быстро оживились, окружили конвоиров, расспрашивали их о чем-то, в чем-то убеждали. Конвоиры отнекивались, жестикулировали, громко говорили с обступившими их людьми до тех пор, пока из ворот не вышел плотный, по-праздничному одетый человек.

— Что тут за оказия? Кто такие? Откуда и куда? — нарочито громко обратился он к неизвестным. Крестьянин явно был подвыпивший, а точнее сказать — пьян, как, впрочем, и все остальные. Он часто переступал с ноги на ногу, лицо его было не в меру красным, почти бурякового цвета, и слушал он сотского не очень внимательно, только так, для порядка.

— Видимо, староста.

— Возможно, — перебросились словами арестованные.

— Вот здесь бы нам, Митя, поработать. Хотя бы с недельку.

— Да. А ты все же будь поосторожнее, Сергей. Разве можно так с конвоирами?

— Да ну их к черту, — махнул рукой Сергей. — Думаешь, старшине доложат? Послушают, пораскинут мозгами, а доложить побоятся.

— Однако не следует рисковать. И так неизвестно, избавимся ли мы от этой беды. Дело, видишь, принимает серьезный поворот. Иначе не препроводили бы нас к становому, не вели бы в такую даль.

Спор в толпе тем временем поутих, староста уже похлопывал конвоиров по плечам, на какое-то время те даже затерялись среди мужиков, но вот снова показались, направились к арестантам.

— Вот что, — сказал сотский, — здесь будем ночевать. Вас определят в сарай, там есть сено, выспитесь к утру. Да смотрите мне! — решил пригрозить на всякий случай.

— Бедняги. Такие молодые. За что же их? — спрашивали крестьяне.

— Это не наше дело, за что, — вмешался староста. — Разберутся. Наше дело — накормить, ночлег дать, а там — с богом.

Путников ввели в просторный, поросший густым, поблекшим от ранних заморозков спорышом двор, в глубине которого виднелся сарай.

— Входите в дом, — распоряжался староста. — Сегодня у нас престольный праздник святой Параскевы, не грех и выпить. — Он казался щедрым, гостеприимным, этот столп местной власти. Его словам не перечили.

Конвоиров и задержанных посадили за стол, пододвинули к ним еду, наполнили крепкой брагой большую глиняную чашку и поставили перед старостой.

— Ну, — сказал староста, поднимая обеими руками чашку, — перед всевышним все мы равны, все одинаковые, так что... с богом! — Отпив немного, он передал ее соседу, а сам взял ломоть ржаного хлеба, с наслаждением понюхал и потянулся к яствам.

Выпили и подорожные. За столом стало оживленно, глиняная посудина то и дело наполнялась хмельным напитком, ходила по кругу. Когда она пошла в очередной раз, сотский наклонился к старосте и заплетающимся языком сказал, кивая на арестованных:

— Может, им хватит?

— А это уж как они захотят, — стоял на своем староста. — Если они честные люди, то почему же с ними не выпить? А если тово... То тюрьмы им не миновать. А пока что пусть погуляют. Правду я говорю, а? — Он обвел посоловелым взглядом присутствующих. — Так-то. Пейте, ребята, да ума не пропивайте. Конь о четырех ногах и тот спотыкается. А вы... тово... всякое случается.

«Ребята» прикладывались к чашке с брагой, с аппетитом настоящих пильщиков налегали на разные яства, громко нахваливали хозяев да благодарили за угощение, изредка пристально поглядывая на своих заметно хмелевших конвоиров.

Ужин затягивался, уже сгустились сумерки, а крестьяне ели, пили, охрипшими голосами пели, обменивались солеными шутками, дымили едким самосадом.

— Известить бы своих, — улучив момент, шепнул товарищу Дмитрий.

— Надо бы, — согласился Сергей. — Но через кого?

— А наши стражи уже пьяненькие, — добавил многозначительно Дмитрий.

Радовались каждому очередному глотку браги, которую не переставали глушить конвоиры, а сами лелеяли тревожные мысли о побеге. Сидели смирные, спокойные, чтобы ни жестом, ни словом не вызвать подозрения; слушали пьяную болтовню, отвечали на вопросы любопытных, назойливых, старались казаться подвыпившими, — думали же только о том, как бы улучить момент да вырваться из лап, так внезапно их схвативших. Знали, что со времени своего исчезновения из Петербурга, как только пошли «в народ», их разыскивают и, видимо, теперь напали на след. А это означает — если попадут в руки жандармов, уйти вряд ли удастся. Единственное спасение — побег. И незамедлительный, потому что завтра, когда препроводят и сдадут становому, когда за ними захлопнется железная дверь тюрьмы, будет поздно.

Сельчане, сидевшие у старосты, уже не могли больше пить, многие из них клевали носом, все же еще раз пустили по кругу чашку с брагой и лишь после этого начали расходиться.

Когда в хате осталось совсем мало людей, староста тоже встал и, придерживаясь за край стола, встряхивая головой, словно отгоняя от себя какой-то призрак, провел широкой ладонью по влажному лицу, окинул мутным взором пространство и решительно сказал:

— А теперь... спать! Вы, — кивнул на конвоиров, — здесь, на полу, ложитесь... Их, — это уже относилось к задержанным, — отведите в сарай. Сторожами будете... — он назвал по именам нескольких из оставшихся в избе крестьян. — Разделите меж собою ночь и... смотрите! Головой поплатитесь, если...

Мужики попытались было возражать, но староста стукнул кулаком по столу, нашумел на них, и те, уладив меж собой, кому когда становиться на стражу, двинулись с арестованными к выходу. Но когда те переступили порог, сотский вдруг крикнул:

— Стойте! Останетесь здесь. Будем все спать на полу. Внесите им охапку сена, — сказал крестьянам.

Ледяным холодом повеяло в души задержанных, их сердца тревожно сжались. Нехотя вернулись, положили под скамьи свои узелки.

Вскоре принесли сено, разбросали по полу, сверху постелили рядно.

— Вот здесь и ложитесь.

— Ладно, пусть по-вашему. Да только из сарая они тоже никуда бы не ушли, — сказал староста.

Он еще немного потоптался и вышел во двор. С ним удалились и остальные гости. В хате сразу стало непривычно тихо, отдавало винным перегаром, висел густой табачный дым, пахло потом. Кто-то открыл окно, со двора повеяло свежестью, послышался шелест опавших листьев.

Сергей и Дмитрий легли, подложив под головы узелки, и притихли, а стражники все еще вертелись, поудобнее устраиваясь на скрипучем полу, пьяно перешептывались, и нетрудно было понять по отрывкам их разговора, что они делают это для того, чтобы не заснуть.

А ночь наступала, немела, умолкли улицы и дальние околицы села, долго шумевшие по случаю праздника, небо прояснилось после вечерней мглистой дымки, показались крупные осенние звезды.

Друзья лежали тихо, не смежая век, хотя усталость и сон давно одолевали их. Эта внезапная перемена с ночлегом, на который они так рассчитывали, разрушала прежние планы, и теперь надо было обдумывать новые варианты побега. Неужели те, лежащие на полу, так всю ночь и не заснут? Неужели чувство служебного долга возьмет верх над усталостью и опьянением? Выпили же, окаянные, крепко!

Прислушивались, мерно дышали, делали вид, что давно спят, а конвоиры нет-нет да и перемолвятся словом, скрипнут половицами, повернутся с одного бока на другой... А сон их одолевает, давит, сковывает руки, ноги, мысли, тяжело опускается на лица, на глаза, и сдерживать его становится все труднее.

Наконец стражники умолкли. Друзья полежали еще минуту-другую, не выказывая никаких признаков своего присутствия, а когда услышали мерное похрапывание, слегка пошевельнулись, один из друзей даже приподнялся, сел, осматриваясь. Конвоиры действительно спали.

Сергей встал, подошел к окну, выглянул. Кажется, во дворе никого нет. Ночь, осень, звезды. Окно выходит прямо в сад. Главное — выскочить, проскользнуть, никого не разбудив, а там... Он обернулся, Дмитрий уже был наготове.

— Иди первый.

Прихватив узелок, Сергей влез на подоконник, на какой-то миг его фигура заслонила собою темно-синий просвет, затем исчезла...

Бежали огородами, иногда спотыкались, путались в бурьянах, а грудь распирала волнующая радость. Ушли! Спаслись! Конвойные, староста, все, что их ожидало, что их караулило, — позади... Вот и окраина села, дорога, по которой они входили в село... Вдруг подняли лай собаки, беглецы застыли у плетня, прислушались, — кроме лая, ничто, кажется, не тревожило ночь, — и они пошли дальше. На холме, где начиналась опушка леса, перевели дух, в последний раз взглянули на село, где крепко спала их незадачливая стража. Собаки перестали лаять. Кругом была торжественная тишина.

— Ну, дружище, — сказал Сергей, — кажется, вырвались. Перед нами теперь одна дорога. Поклянемся же, что никогда с нее не свернем, будем идти честно и победно.

Они обнялись, расцеловались.

— А теперь — вперед. Подальше от этих мест.

— До железной дороги, пожалуй, верст двадцать.

— Мелочь. Главное — мы на свободе... К утру доберемся до какой-либо станции, а там — в Москву, к друзьям.

Отдохнув после бешеного бега, друзья углубились в лес и, плутая меж деревьями, пошли в юго-западном направлении. Где-то там была железная дорога.

II

Москва встретила беглецов беспокойной оживленностью. Спустя несколько дней после их исчезновения Третье отделение его императорского величества канцелярии тайным циркуляром известило жандармские управления о бегстве из-под ареста двух опасных государственных преступников — Сергея Кравчинского и Дмитрия Рогачева. Друзья своевременно узнали об этом, и как только двое появились в меблированных комнатах на Моховой, их сразу же предупредили о грозящей опасности.

Итак, они раскрыты. Полиция, жандармы напали на след и конечно же приложат все силы, чтобы схватить их. Положение осложнялось. Москва наводнена агентами, шпиками, долго засиживаться здесь нельзя.

Прежде всего надо незамедлительно поменять паспорта. Леонид Шишко, друг Кравчинского по Орловской гимназии и так же, как он, отставной артиллерийский офицер, совсем недавно прибывший из Петербурга, сразу же связался с Порфирием Ивановичем Войнаральским. Последний, бывший слушатель Московского университета, высланный за участие в студенческих волнениях сначала в Вятскую, а позднее в Вологодскую губернию, недавно освободился из-под надзора полиции, жил на Тульщине, в имении своей матери. В Москве же, видимо, для конспирации, Войнаральский держал маленькую мастерскую. С революционно настроенной молодежью связей не порывал и поэтому охотно выполнил просьбу — снабдил беглецов паспортами.

Москва. Страстной бульвар

— Поймите, — убеждали их друзья, — в Москве вам оставаться невозможно. Езжайте куда-нибудь, пока хоть немного спадет эта горячка.

— Напрасные надежды, — спокойно отвечал Кравчинский, отныне семинарист Свиридов. — Нелепо ожидать какого-то спада. Народ пробуждается, и реакция будет все более свирепеть. Я остаюсь здесь! Будем готовить новых посланцев в народ. Он ждет нас, и наша священная обязанность помочь ему прозревать. Знали бы вы, друзья, как добр наш народ, как гостеприимен и доверчив. Мы побывали в самых отдаленных и глухих местах — и всюду, старые и молодые, тянулись к нам, расспрашивали... Нам нужно больше пропагандистов. И пусть наше товарищество здесь, в Москве, станет центром их подготовки.

Дмитрий Рогачев все же внял советам друзей и выехал. Порфирий Иванович, раздобыв для него фальшивый паспорт, подыскал какое-то место...

Собирались в меблированных комнатах на Моховой. Таня Лебедева, учительница одного из благотворительных заведений, — с ее семьей Сергей познакомился еще во времена учебы в московском Александровском училище, — содержала здесь студенческую библиотеку, которая постепенно становилась местом полулегальных студенческих собраний.

Стояли трескучие рождественские морозы, Москва цепенела от холода, пряталась в особняки, в квартиры, в ночлежки, а в библиотеке по вечерам было всегда людно. Студентов и курсантов, слушателей Петровской земледельческой академии, находившейся в десяти верстах от города, в бывшем дворце графа Разумовского, влекли сюда непринужденность и какой-то своеобразный уют. Здесь можно было встретиться с единомышленниками, поделиться новостями, наконец, правда, не всем, а только доверенным, выдать интересную книгу. Даже не дозволенную цензурой, нелегальную.

Сюда, в библиотеку на Моховой, стекались самые разнообразные известия. Сегодня они были неутешительными. На широких просторах империи бушевал голод. В Петербург, в Москву, в другие крупные города тянулись многочисленные вереницы голодающих.

— Мы не можем быть к этому равнодушны, — горячился Кравчинский. — Надо поднимать народ. Научиться жить его болями, завоевать его симпатии, помочь забитому труженику осознать свои права, силу и свою историческую миссию — вот в чем наша первейшая обязанность, наш священный долг.

Кравчинский говорил пламенно, и не слушать его было невозможно. Открытое лицо с несколько неправильными, апропорциональными чертами, буйные русые волосы и черные, разделенные двумя глубокими вертикальными складками брови, крутой подбородок придавали Сергею вид энергичного и крайне решительного человека. Казалось, он только что вернулся с поля битвы, с баррикад, и несет в себе неостывшее пламя боя.

Сергей Степняк-Кравчинский

А всего-то было ему лишь за двадцать, и позади расстилались бескрайние, покрытые легкой дымкой просторы Херсонщины, где протекал могучий, воспетый в песнях и легендах Днепр, Тарасова могила на высокой Чернечьей горе да еще широкие луга и темные боры Орловщины, Москва, Петербург, Михайловское артиллерийское училище... И книги, книги. Возможно, прежде всего им обязан он рождением своей жизненной мечты. Рахметов стал его другом. Он готов был повторить его путь. Да что повторить?! Он готов к более серьезным испытаниям, к самым настоящим боям не на жизнь — на смерть. Смерть ради общего счастья... И он станет одним из героев, чьим именем, чьей кровью освятится занимающийся рассвет нового дня. Все — во имя этого. Долой трусость, унижение, собственное благополучие! Да здравствует прометеизм, одержимость!

Решили к весне подготовить как можно больше желающих примкнуть к массовому походу в народ. На тайных сходках читали-перечитывали «Положение рабочего класса в России» Берви-Флеровского, «Что делать?» Чернышевского, пламенные статьи «Колокола»...

Волновали молодую кровь публикации в журнале «Вперед!», издававшемся нелегально Петром Лавровым в Лондоне.

Петр Лавров спорил с Бакуниным, идеологом анархизма, таким же, как он сам, политическим изгнанником, эмигрантом. Бакунин призывал к немедленному восстанию. «Не учить народ, а бунтовать!» На родине у него были сторонники, горячие головы, готовые в любую минуту идти на штурм. Лавров называл их слабосильными, а их тактику — революционной чесоткой.

И тот и другой считались авторитетами, к мнению обоих прислушивались, они имели — не только в России — своих горячих сторонников и противников.

На один из вечеров кто-то привел совсем еще юного, зеленого гимназиста по фамилии Морозов. Рассказывали, что он очень начитан, интересуется литературой и природоведением и хочет связаться с революционерами. Ходили слухи, что он издает нелегальный рукописный журнал.

Сергей смотрел на новичка — худой, в очках, в хорошо отглаженной гимназической форме — и мысленно дивился его увлечению. «Достанется бедняге, — думал о гимназисте, — но ничего, пусть закаляется».

Говорили о нечаевцах. Кажется, Таня Лебедева сообщила, что их новый друг является автором статьи «В память нечаевцев», помещенной все в том же рукописном журнальчике.

— Хлюпики ваши нечаевцы! — бросил резкие слова один из присутствующих на вечере. — Интеллигенты! Нам с ними не по дороге. Надо забыть все, что до сих пор вбивали в наши головы высокообразованные мужи, и идти на выучку к народу.

Грубость говорившего несколько шокировала Морозова. Он чувствовал себя неловко, зачем-то снял очки и начал протирать стекла, часто моргал глазами.

— А разве... — проговорил он робко, собравшись наконец с мыслями, — разве образование вредит прогрессу? И, я прошу извинить меня, разве среди образованных людей не было настоящих подвижников?

— Исключения, — огрызнулся спорщик.

— Однако исключения встречаются всюду, — увереннее продолжал гимназист. — Мне кажется...

— Перекреститесь, если вам что-то кажется!

Юноша помолчал, затем без тени раздражительности продолжал мысль:

— Мне кажется, что грубость и бестактность никогда не были проявлением высокого интеллекта. Прежде чем что-то отбрасывать, чему-то возражать, надо уяснить его сущность, его влияние на окружающее... на общественное бытие. Вы отрицаете науку, — встал, обратился непосредственно к своему оппоненту, — отбрасываете ее как таковую, стало быть, отбрасываете мысль, мнение. Что же тогда остается? Манекены? Бездушные, послушные существа?.. И с ними вы рассчитываете совершать революцию, создавать новый строй?.. По меньшей мере странно. Прошу прощения.

Морозов прошел в самый конец комнаты, сел и больше в споре не участвовал.

Кравчинский, молча и с интересом следивший за словесным поединком, сказал:

— Наш юный друг целиком прав. Отбрасывая все, можно остаться без какой-либо почвы под ногами, без определенных методов. Во имя кого и чего нужна тогда революция? Для развлечения? Для фарса? Нет, этот выбор не для нас. Люди науки — украшение нации, движущая сила прогресса, создаваемого наукой. Я полностью разделяю ваши взгляды, — обратился он к Морозову.

— Они только отпугивают народ своим незнанием жизни, — возразили ему.

— Это не так! — горячился Сергей. — Жизнь они знают. А чего не знают, тому научатся. И мы, большинство которых из интеллигентных семей, за широкое сотрудничество с каждым, кому дороги интересы народа, кто готов отдать за него все, даже жизнь.

Кто-то захлопал в ладоши. Сергей взглядом отыскал гимназиста, подсел к нему.

— Ну, попало вам, Морозик? — сказал и пожал ему руку.

Юноша смутился. Он уже слышал об этом человеке, знал, что фамилия его совсем не такая, как ему назвали. Правду говоря, он не рассчитывал на поддержку.

— Не думал, что вы такой, — проговорил Кравчинский.

— Какой? — поднял голубые глаза Морозов.

— Задиристый.

— Как же иначе? Грубиянам надо давать сдачи.

— Молодец, — сказал Кравчинский и положил свою большую, широкую ладонь на руку гимназиста. — В нашем деле это важно. Придется еще не раз выдерживать атаки, давать сдачи... Пойдем пройдемся, — предложил неожиданно.

— С радостью! — воскликнул юноша.

Улица уже спала. Правда, в некоторых окнах рубленых домов еще горел свет, однако нигде не было видно прохожих. Ветер гнал легкую поземку, качал фонари, и в такт им медленно покачивались тени.

— Вы довольны вечером? — спросил Кравчинский...

— Очень! Спасибо вам. И за поддержку, и за...

— И еще за что? — Сергей приостановился, посмотрел на товарища.

— За это... милое... Морозик, — смущаясь, добавил юноша.

Сергей улыбнулся.

— Нет, правда. Мне очень нравится: Морозик. Отныне так меня и называйте. Это будет моя вторая фамилия. Кличка.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Если вам нравится, пусть будет Морозик. — Вдруг он умолк, какое-то мгновение раздумывал, а потом сказал: — Кстати, товарищи говорили, что ваш отец крупный землевладелец, помещик. Это верно?

— Да. Хутор Борок Ярославской губернии — наше родовое имение. Но я готов от всего этого отказаться, — торопливо заявил гимназист. — Буду как все. Откажусь...

— Погодите, погодите, — прервал его Кравчинский. — Я не об этом. Наоборот, надо воспользоваться случаем и создать в имении крестьянскую организацию, оттуда наладить пропаганду революционных идей. Как вы думаете, удастся там что-то сделать?

Морозов остановился. Его поражало бесстрашие шедшего рядом с ним человека. Только что вернулся из тяжелого и опасного «плавания» в народном море, его разыскивают жандармы, а он снова готов на подвиг.

— К сожалению, — ответил Морозов, — имение на отлете, плохо связано с соседними селами. Вероятно, ничего не выйдет.

— Жаль. Мы бы туда кого-нибудь послали.

— Там все на виду, ничего не утаишь, не спрячешь.

— Плохо, — сказал Кравчинский.

Помолчали. Из-за поворота вылетел и промчался мимо извозчик, тонко скрипнул под полозьями снег, и снова стало тихо.

— Ваш отец кто? — неожиданно спросил Сергей. — Реакционер?

— Нет, — поспешил заверить Морозов, — он противник реакции, но... не представляю, что бы он сделал, если бы в своем имении обнаружил пропагандиста.

— М-да... И как же вы в таком положении собираетесь идти в народ, в революцию?

— Я уже сказал: порву со своими... как Корвин-Круковская[1], или...

— Будет трудно, опасность подстерегает нас на каждом шагу, — прервав его, продолжал Кравчинский. — А там тюрьма и, что греха таить, каторга, может, и виселица... Вы над этим думали?

— Напрасно вы меня отговариваете, — ответил юноша. — Решение мое не легковесное. Я всегда помню о судьбе декабристов.

— И не жаль вам своей юности... своего положения? — Кравчинский, не ожидая ответа, добавил: — Мы должны быть ригористами, если хотите — альтруистами в полном смысле этих слов! Иначе дело, за которое взялись, за которое боремся, не будет иметь успеха.

Гимназист слушал не прерывая. Когда Сергей закончил, спросил:

— Сказанное в одинаковой мере касается всех или только меня?

В его тоне Кравчинский уловил легкую иронию, усмехнулся, с приязнью посмотрев на собеседника. Мог бы и не отвечать — оба понимали, зачем и почему это сказано, — все же ответил серьезно:

— Всех.

— Я вот и думаю: меня пугаете, а к вам это как будто и не относится. Будто вы намного старше меня.

— На несколько лет, а все-таки старше, — поднимая воротник пальто, рассудительно проговорил Сергей. — И, как старший, должен вас предупредить.

— Спасибо. Я понимаю.

Уже была поздняя ночь, лишь кое-где светились одинокие окна.

— Вам далеко до дома? — поинтересовался Морозов.

— Вы спросите, есть ли он у меня, этот дом.

— Я имел в виду квартиру... временное помещение.

— Живу где придется. Как заяц, запутываю следы.

— Тогда, может, пойдемте ко мне? — предложил юноша. — Пока я не порвал со своими, у меня еще есть пристанище, — добавил полушутя.

Сергей, однако, не принял шутки, молча положил ему на плечо руку, и они пошли назад.

III

Олимпиада, Липа, жена богатого, но психически безнадежного больного тамбовского помещика Алексеева, снимала в одной из московских гостиниц роскошный салон. Комнаты, обставленные мягкой мебелью, рояль, дорогие ковры и гардины создавали атмосферу уюта, располагавшую к непринужденным беседам. Миловидная и обаятельная хозяйка обладала сильным контральто и часто по просьбе собиравшихся пела песни, множество которых знала наизусть. В этом жилище всегда было многолюдно. Даже в поздний вечер здесь можно было встретиться с веселой молодежной компанией. Гостиничная прислуга, которая поначалу дивилась поведению знатной дамы, в конце концов привыкла к ее чудачеству.

Богатым да еще красивым все позволено.

Между тем посетителям салона Олимпиады далеко не всегда было весело. Весельем только прикрывались, маскировались от посторонних глаз события, которые здесь происходили. Салон был местом нелегальных встреч, явкой, куда стекались посланцы петербургских, киевских и некоторых других кружков.

Часто скрывались, дневали и ночевали в салоне те, кого усиленно разыскивала полиция, кому негде было остановиться, найти хотя бы какой-нибудь ночлег. Случалось, что таких набиралось десяток и больше, но гостеприимная хозяйка все равно всех размещала, всем давала пристанище. Устраивались на стульях, в креслах, на диванах, а то и просто на полу.

Время от времени наведывался к Липе и Кравчинский. Сергею импонировали самопожертвование и отвага этой женщины. Приятно было слушать ее мелодичный голос, который успокаивал и напоминал ему что-то далекое, едва уловимое, в чем слышался голос его матери, видеть две большие, сбегавшие по плечам темно-русые косы, чем-то напоминавшие материнские...

Он пытался не думать об этом, приглушить схожесть, чтобы не жгла, не волновала душу, а все же — чувствовал — приходит сюда не только по обязанности, по необходимости встретиться с друзьями, единомышленниками.

Липа увлеклась идеей организации мастерской, где будущие пропагандисты, те, кто весной должен был идти в народ, обучались бы какому-либо ремеслу. Так, мол, лучше, безопасней, будут основания странствовать от села к селу и останавливаться там на нужное время. Большинство, с кем она советовалась, было за сапожничество.

— Да, но ведь на хорошего сапожника долго учиться, — возражали некоторые. — Пошить красивую обувь не так-то легко. Не лучше ли выбрать что-либо попроще?

— Крестьянину лишь бы крепко, чтобы носилось. Красота ему не столь важна, — убеждал Сергей, тоже склонившийся к мысли о сапожничестве. — Да и времени тоже много до теплых дней, научимся.

Олимпиаде и Николаю Морозову, который, кажется, влюбился в эту женщину, потому что при встречах с нею смущался, краснел, поручили подыскать помещение для мастерской, а учителем Кравчинский посоветовал пригласить знакомого еще по Петербургу близкого к их кругам сапожника-финна. Шишко надлежало связаться с ним, предложить ему эту работу.

После долгих поисков помещение наконец нашли. И, к большой радости Морозова, приятной для него неожиданности, под объявлением о сдаче помещения он увидел подпись: «Госпожа Пичковская».

— Чудеса! — чуть было не воскликнул Николай. — Да это же мать моего товарища Феди Пичковского! Почему я его раньше не спросил?

— А вы и не могли его об этом спросить, — заметила Олимпиада. — Это же дело тайное. Ваш вопрос мог его насторожить. Между прочим, он как, надежный человек?

— Да. Правда, я ни о чем таком с ним не говорил, но впечатление он оставляет хорошее.

Дом Пичковских находился в глухом переулке на Плющихе, вдалеке от центра, за высоким старым забором. Чтобы попасть в дом, надо было войти в калитку, миновать заваленный разным хозяйственным хламом дворик и по низеньким ступенькам подняться на крыльцо.

— Да мы здесь не то что мастерскую — целую кооперацию откроем, — шутили друзья.

— Правда, липовую, — намекали на имя основательницы.

— Это уж как для кого.

Несколько небольших комнат на первом этаже, окна которых выходили на все стороны, целиком их устраивали. Отсюда в случае надобности сравнительно легко можно было улизнуть незамеченным и задворками выйти куда угодно.

Предстояло еще купить инструмент, кожу, но с этим задержки не было, на базарах довольно быстро приобрели все необходимое. Неизвестно по каким причинам задерживался только мастер-финн. Деньги на дорогу ему должны были дать петербургские товарищи, адрес сообщил Шишко еще в первом письме-шифровке... В чем же дело? Ведь все сроки прошли.

Разгадка пришла неожиданно. В один из дней, разуверившись в приезде мастера-сапожника, друзья засели за работу сами. И вдруг Таня Лебедева, оставшаяся в Липиной квартире на дежурстве, — там на случай чьего-либо приезда всегда кто-то оставался, — привела в мастерскую высокого белокурого человека в коротком, ладно пошитом тулупчике и в шапке-финке.

— Айно! Дружище! — бросился к нему Кравчинский. — А мы тебя ждем. Вот видишь, уже сами начали. В чем дело? У вас все благополучно? — забросал гостя вопросами. — Как Перовская?

Айно медленно разделся, потер озябшие на холоде руки и лишь после этого проговорил:

— Перовскую освободили. В связи с отсутствием улик. Она теперь вместе с матерью в Крыму. Зато схватили Кропоткина. В Петербурге поголовные аресты.

Известие, хотя его и нельзя было назвать неожиданным, ошеломило.

— Жандармы и агентура шныряют по всем уголкам, — продолжал Айно. — На вокзалах усиленные патрули. Из города не выбраться. Вынужден был ехать на возах с дровосеками до станции Тосно, а потом уже пересел на поезд.

— Кто-то еще арестован?

— Кажется, взяли одну из Корниловых. Страдают более всего «Долгушинцы»[2]. У них полный провал. Разгром... Но хватают всех, — добавил Айно.

Рассказ потряс Кравчинского, будто что-то погасил в нем; молодой высокий лоб покрылся резко очерченными морщинами, брови нахмурились.

Арестован Кропоткин, лучший друг и соратник. Талантливейший человек! Молод, а сколько успел сделать для науки... Объездил Сибирь, Китай, Европу... Такой человек! С его мнением считались даже светила. Потомок Рюриковичей, которому они, друзья, бывало, говорили в шутку, что он имеет больше прав на русский престол, нежели Романов... Сергей помнил его лекции по истории Интернационала — там, в Петербурге, в Александро-Невской части. С ним часто приходилось дискутировать, но не любить, не уважать Петра Алексеевича было невозможно. И вот его взяли, бросили в каменный мешок Петропавловки, бесследно поглотившей десятки, сотни лучших из лучших...

— Расскажи подробнее, как было с Кропоткиным, — попросил Сергей финна.

— Выследили. Вы же помните лекции Бородина («Конспиративная фамилия Кропоткина», — вспомнил Сергей), они имели большой успех. Дошло до полиции, начали разыскивать, выслеживать. Кропоткин прекратил чтения, даже не появлялся в доме, где ранее выступал. Он должен был вскоре «пойти в народ». Но не успел. Полиции удалось подкупить одного из рабочих, и тот начал блуждать по городу, чтобы встретить Бородина. И наемнику повезло. Он встретил Петра Алексеевича в Гостином дворе и тут же сообщил в полицию. Вот и все, — сокрушенно вздохнул Айно. — Правда, Кропоткин долго не называл себя, может быть, это бы и помогло, но, на беду, хозяйка квартиры, где он проживал, встревожилась и заявила в полицию, что пропал ее жилец, князь Кропоткин. Устроили свидание, и женщина опознала Петра Алексеевича...

Сергей стоял у окна, неотрывно смотрел на заснеженный дворик, на палисадник, низенькие крыши домиков, над которыми поднимались, горбились другие, более высокие... Сколько же будет еще жертв? Может быть, действительно выход только в восстании, во всеобщем бунте, к чему призывает Бакунин... Однако ж... народ не готов, его надо обучить, убедить в необходимости бороться вместе со всеми, кому ненавистен самодержавный строй...

Айно, обогревшись, начал осматривать мастерскую.

— Так что же, вы здесь без меня начали? — расспрашивал. — Показывайте, показывайте... Инструмент приобрели хороший. А кожа так себе, жидковата. — Взял в руку и мял пальцами кусок.

— Это мы для пробы, — пояснял Морозов. — Козья. Чтоб подешевле.

— Ну, для пробы подходящая... А что делают у вас женщины? — спросил вдруг, поглядев на Олимпиаду.

— Это наша хозяйка, владелица мастерской. А остальные готовят дратву, гвозди...

Сергей краешком уха слушал, а мыслями был там, в Петербурге. Хотелось расспросить о типографии, которую осенью привезли из Швейцарии, однако сдерживал себя: не время, пусть потом, когда останутся наедине... «Наверное, до сих пор не оборудовали, — рассуждал, — Айно ведь ничего не привез. Жаль».

...Приближался вечер. Солнце, в течение дня так и не пробившееся сквозь толщу низких свинцовых туч, тусклым кругом опускалось за Плющихой, за причудливым рельефом крыш, дымоходов и труб. Город был серый, неприветливый, холодный. Кто-то в нем умирал, кто-то рождался, кто-то погибал от холода и голода, и кто-то объедался, млел в роскошествах; где-то там, в самых отдаленных уголках, скрытые от лихого глаза, работают товарищи — такие же, как они, люди, без колебания отдавшие себя борьбе с тиранией. И пусть они друг друга не знают, пусть никогда не видятся и, возможно, не увидятся, но сознание того, что рядом друзья, единомышленники, утраивает силы. А то, что они есть в Москве, ему известно. Мастерская Войнаральского, типография Мышкина, где налажен выпуск революционной литературы, и еще кое-что вызревающее, что в нужный момент выйдет на поверхность... А там «Киевская коммуна», кружки Одессы, Минска, Саратова...

— Друзья, — вдруг ворвался в его раздумья голос Олимпиады, — довольно грусти. Для нее еще будет время. Не так уж плохи наши дела, и не стоит, Сергей, тосковать!

Вот натура! Вулкан радости, смеха, шуток. Оставить все домашнее, ввергнуть себя в вечное беспокойство, в опасности — и, кажется, без тени печали, тоски, раскаяния.

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно...

Олимпиада пела приглушенно, лицо ее светилось бодростью, вдохновением. Постепенно в песню вплетались и другие голоса, звучали дружнее, согласованнее.

IV

Зима проходила относительно спокойно, если, конечно, не считать постоянного чувства тревоги. Кравчинский знал, предостерегали и петербургские товарищи, что жандармы не прекратили поисков, что его выслеживают полиция и тайные агенты, филеры. Он понимал: дьявольски трудно избежать ареста, в любую минуту на улице или дома его могут схватить, — но осознание опасности порождало в нем не страх, не бездеятельность и уныние, а отвагу и решимость, презрение к угрозе ареста. Некоторые считали такое поведение Кравчинского позерством, сначала за спиною, а потом и открыто называли его мальчишкой, — Сергей же преспокойно делал свое.

Как-то возвращаясь из Петровской академии, где он встречался с руководителем тамошнего кружка Михаилом Фроленко, Кравчинский инстинктивно почувствовал, что за ним следят. Человек в черном пальто и глубоко сидевшей на его голове шляпе такого же цвета, с саквояжем, который обычно носят врачи, вошел с ним в конку еще на окраине Москвы, и всю дорогу Сергей время от времени ловил на себе его внимательный взгляд. В том, что этот взгляд не случайный и человек в черном также не обычный попутчик, он лишний раз убедился, когда сделал вид, что хочет выйти на следующей остановке. Агент обеспокоенно засуетился, начал пробираться к двери, но поскольку Сергей не вышел, филер тоже остался в конке. Теперь они стояли совсем близко, почти рядом, имея возможность хорошо рассмотреть друг друга. Шпик был старше Сергея лет на десять, крепкого телосложения, видно, хорошо натренированный в своем деле; он старался держаться, однако, простачком, таким себе заурядным человеком, совершенно далеким от каких-либо заговоров, выслеживаний, неожиданных стычек. «Как же от тебя избавиться? — соображал Сергей. — Узнал или что-то заподозрил?» Кравчинский понимал, что нерешительность, колебания, чрезмерная осмотрительность в такой ситуации узнаются агентами безошибочно. Многих товарищей, например, выдали частые оглядывания на улице. Опытный филер, заметив подобное, настораживается, и попробуй тогда ускользнуть от преследования.

Тем временем они приближались к Страстному монастырю, где Сергею действительно надо было выходить. «Если он, — думал Кравчинский о шпике, — ведет меня оттуда, где я садился, когда ехал на Петровку, то я должен сойти здесь. Если же нет, то все равно, на какой станции от него отделаться». Пассажиры толпились возле двери, готовились к выходу, а он так и стоял неподвижно, внешне равнодушный. Кажется, кто-то спросил его, не выходит ли, и он молча посторонился, дав место впереди себя, кто-то толкнул его ненароком, на что он вовсе не отреагировал...

Конка замедлила ход, остановилась. Несколько пассажиров сошли на заснеженный тротуар. Вслед за ними стремительно вышел и Кравчинский. Вещей у него не было, и он, подняв воротник казенной, железнодорожного ведомства, шинели, сунув в карманы руки, быстро пошел по тротуару. Вечерело, мороз крепчал, по улице гулял порывистый ветер. Кравчинский ускорил шаг. Позади и впереди него шли прохожие, и трудно было определить, преследуют его или нет. Чтобы убедиться, Сергей свернул в аптеку и оттуда через витрину оглядел улицу. Так и есть! Филер в черном, раскуривая папиросу, стоял у двери. Ясно, за ним следят. Опасность буквально за плечами. Давно ли? И откуда? От Петровки или ранее, еще по дороге туда? Хотя... но их инструкции один и тот же агент не должен долго вести преследование, филеры время от времени должны меняться, «передавать» свою жертву — до тех пор, пока ее не накроют, не схватят. Этот же тянется за ним черт знает откуда. И никак не отрывается, не «перепоручает» другому. Значит, взял «на глаз» совсем недавно. «Что ж, тем лучше, — думал Сергей. — И тем скорее надо от него отделаться. Не вести же его до самого дома».

Купив какую-то мелочь, Кравчинский спокойно вышел из аптеки, миновал агента, отвернувшегося на мгновенье, затем быстро юркнул за угол, в переулок. Впереди, шагах в пятидесяти, стояли извозчичьи сани, сам извозчик, видимо высадивший только что пассажира, уже подбирал вожжи. Что-то словно подхлестнуло Сергея, он почти пробежал это расстояние и вскочил на подножку, когда они тронулись. Успел заметить, как на углу заметалась черная фигура шпика. «Дудки, господин филер, — торжествовал Сергей, — мы ведь не лыком шиты». На одной из улиц Кравчинский пересел в другие сани и, покружив немного по улицам, помчался на квартиру Олимпиады.

У Олимпиады Григорьевны, как всегда, было шумно. За длинным столом, стоявшим посреди гостиной, сидело человек пятнадцать знакомых и незнакомых молодых людей. Таня Лебедева, студент Сашко Лукашевич, Леонид Шишко, Наталья Армфельдт, дочь недавно умершего профессора, выделявшаяся своим гигантским ростом и необычайно красивым лицом, здесь же были Морозов и Клеменц.

Клеменц также проживал по фиктивному паспорту под вымышленной фамилией Ельцинского. Полгода тому назад он с подложными документами на имя инженера-геолога капитана Штурма поехал в Карелию, в Пудож, где отбывал ссылку нечаевец Тельсиев. Своими учеными затеями и разговорами инженер-геолог вскружил голову местному начальству и, прихватив с собою, якобы для работы, ссыльного, благополучно возвратился в Петербург.

Дмитрий носил засаленную фуражку, ходил в черном кафтанчике, в густо смазанных дегтем сапогах — плод этакого симбирского мастерового. Сейчас он сидел в синих полосатых брюках, в темном, с начищенными до блеска медными пуговицами жилете, из-под которого выглядывала пестрая — навыпуск — сорочка. Небольшая бородка, редкие, прямые волосы, подстриженные по-мужицки в скобу, обрамляли его лицо.

Дмитрий Клеменц

Друзья ужинали. Посреди стола, на скатерти, лежал нарезанный толстыми ломтями черный хлеб, в полумисках — огурцы в подсолнечном масле, колбаса, сыр.

Олимпиада предложила Сергею сесть рядом, между нею и Шишко.

— Как тут у вас, тихо? — спросил, усаживаясь, Кравчинский.

— Слава богу, — смиренно ответил Клеменц. — Все, как видишь, на месте. При деле. — Голос у него скрипучий, тон рассудительный, как и подобает солидному человеку.

— А я только что оторвался от шпика.

— От шпика? — с тревогой спросила Лебедева. — И долго он тебя преследовал?

— От Петровки, а может, и раньше.

— Как же ты ушел? Расскажи.

— Так и ушел.

— Да как же, как?

— Сначала на одних санях, потом пересел на другие...

— Как это все легко и просто! — сердилась Таня. — Слова из тебя клещами не вытянешь.

— Не удивительно, если бы он тебя и зацапал, этот шпик, — сказал Шишко. — Ты же наверняка по дороге кого-то агитировал. Я тебя знаю. В Петербурге как-то, — обратился он к присутствующим, — Сергей, видя, что опаздывает на собрание, во весь дух пустился по Литейному. Да не как-нибудь, а посередине, где нет прохожих. Полы развеваются, сапожищи стучат — ну ни дать ни взять мужик. И летит, как оглашенный. «Тебя же могли схватить, как обычного воришку», — говорили мы, а он: «Ничего, не схватили же».

— Подтверждаю, — улыбнулся Сергей, — не схватили.

— Вот-вот, это его оправдания, аргументы. Мальчишество, и ничего более.

Таня, глядя на Сергея, осуждающе покачивала головой.

— А у нас гости, — поспешила перевести разговор на другое Липа.

Кравчинский уже заметил на себе пристальный взгляд двух незнакомых девушек, сидевших рядом с Армфельдт, то и дело расспрашивавших ее о чем-то.

— Кто они такие? — поинтересовался.

— Вера Фигнер и Софья Бардина.

Незнакомки приветливо кивнули.

Сергей уже слышал о них. Обе дворянского рода, с институтским образованием, они несколько лет назад добровольно поехали в Швейцарию, в Цюрихский или Бернский университет, пополнять свои знания, а заодно и показать свое правдолюбие. Это были годы активного брожения общественной мысли, вызванного несогласием с деспотическим строем, недовольством, значительно усилившимся под влиянием революционных событий во Франции.

Молодое поколение упорно искало выхода, настороженно прислушивалось к громовым раскатам, клокотавшим над Западной Европой, оно готово было броситься навстречу буре, в любой водоворот.

Студенты посещали заседания Интернационала, слушали выступления выдающихся прогрессивных деятелей, усваивали революционные идеи. Юноши и девушки возвращались в Россию с твердым убеждением необходимости борьбы против царского деспотизма. Во многие города непрерывным потоком шла запрещенная в России литература.

Напуганный ростом революционных идей, царь под страхом объявления вне закона велел всем приехавшим из России покинуть Швейцарию и вернуться домой...

Кравчинский знал, что Софья и Вера под вымышленными фамилиями работают на ткацкой фабрике, работают по пятнадцать часов в сутки, что живут они в грязных и холодных бараках. Грязь, насекомые, приставание пьяных, окрики мастеров, управляющих — все это они терпят ради того, чтобы после работы иметь возможность поговорить с рабочими, рассказать им о необходимости борьбы за улучшение условий труда и жизни, за политические права.

— Вера и Софья хотят вступить в наше общество, — шепнула Олимпиада. — Пора бы уже их принять.

Кравчинский и сам понимал, что девушки этого заслуживают, однако свое мнение высказывать не торопился. И по довольно простым, но, как ему казалось, серьезным соображениям. В Москве, считал он, есть немало кружков. Их же кружок особенный. Если другие объединяют просто недовольных, то их кружок — убежденных революционеров, борцов. Следовательно, прием в кружок тоже должен быть особым, чтобы люди, которым придется осуществлять его программу, могли без колебаний идти на самопожертвование и в случае необходимости даже на смерть. И, естественно, он имеет основания не сразу согласиться с желанием двух еще очень юных существ, никто не дал ему права рисковать их жизнью. Возможно, они еще передумают, обстоятельства изменятся, и жизнь продиктует им другие желания...

«Что касается Бардиной и Фигнер, то они уже прошли хорошую школу, их решительности и мужеству можно позавидовать», — рассуждал про себя Кравчинский, как бы соглашаясь с предложением друзей.

— Скажите им, пусть задержатся, — шепнул на ухо Алексеевой.

Когда многие разошлись и в салоне остались ближайшие друзья, Сергей обратился к девушкам:

— Товарищи говорят, что вы хотите стать членами нашего кружка. Мы будем рады видеть вас в своих рядах. Но... — он сделал паузу, пристально взглянув на Веру и Софью, — должен вас предупредить: принадлежность к нашему обществу — дело очень серьезное и опасное. Больше, чем это вам может казаться.

На какое-то время в комнате установилась тишина.

— Наша программа изложена в статьях и листовках, — продолжал Кравчинский, — надеюсь, она вам известна.

— Расскажи им историю нашего кружка, — отозвался Клеменц. — Обязательно расскажи, потому что некоторые все еще называют нас «чайковцами», а мы уже ушли далеко вперед.

— Верно, — подтвердил Сергей. — Наша сегодняшняя деятельность отличается от того, с чего мы начинали. Главным тогда считалось распространение революционной литературы. Мы не имели с чем идти в народ. Книг не хватало, приходилось переводить иностранных авторов или самим писать популярные брошюры. — Сергей улыбнулся. — Французу Ламенне даже и не снилось, сколько ночей я потратил на перевод его «Слова верующего». Кое-что в его текст и дописывать приходилось, переделывать на наш лад... Тихомиров дал тогда «Сказку о четырех братьях», Шишко — «Что-то, братья, плохо живется народу на святой Руси». Иванчин-Писарев напечатал свои первые рассказы.

— Себя, себя не забывай, — отозвался Шишко. — Свою «Правду и кривду»...

— Грешен, — в тон ему ответил Сергей. — Писал. И пишу. Что из этого выйдет — увидим. — Он не сказал, что рукописи двух его сказок уже давно отправлены за границу, в Женеву, и вот-вот должны появиться в России напечатанными. — Наконец, — продолжал Кравчинский, — хочу порадовать вас — в Женеве начала работать наша типография.

Сообщение вызвало оживленное одобрение.

— На какие же деньги?

— Общество существует на взносы, — ответил Сергей. — Каждый вступающий отдает ему не только жизнь, но и собственность. Основу фонда создали Кропоткин и Лизогуб, студент, помещик из Черниговщины.

Девушки покраснели. Что они смогут отдать в фонд общества? Копейки, которые получают за свой каторжный труд? Мозоли?

Их смущение, вероятно, заметил Кравчинский, потому что сразу же сказал:

— Перед вами небольшая группа нашего общества. Мы боремся за то, чтобы оно пополнялось и существовало в каждом городе. Пока что это удалось сделать в Петербурге, Москве, Киеве и Одессе. Петербургское, как самое большое и самое активное, является вашим центром. — Сергей умолк, внимательным взглядом окинул присутствующих и закончил: — Мы рассказали вам все, у общества нет тайн и от своих членов.

Вера и Софья поблагодарили, начали было заверять в своей решимости и неотступности, но Шишко прервал их.

— Не верили бы вам, — сказал, — не было бы этого разговора. Принцип единогласия у нас непременен. Обязателен.

В честь новичков Олимпиада предложила чай, однако девушки заторопились: им далеко добираться, а ранним утром надо на работу. Все же остались, наспех выпили по чашке чая и распрощались. Шишко и Морозов пошли их провожать. Возвратились часа через полтора и с весьма неприятной вестью: возле дома прохаживаются двое подозрительных, видимо, шпики. Они торчали на противоположной стороне улицы, когда Шишко и Морозов выходили с девушками, и сейчас толкутся на том же месте. Однако никого не тронули.

— Дела неважные, — проговорил Кравчинский. — Надо немедленно разойтись.

— Поздно ведь, — возразил Шишко. — Если бы они хотели накрыть нас сегодня, то сделали бы это раньше, когда все были в сборе.

— Расходиться и немедля, — с нескрываемым раздражением настаивал Кравчинский.

— На тебя это не похоже. Ты же всегда такой...

— Я могу быть каким угодно, если опасность касается только меня одного, — прервал Сергей товарища, — но сейчас — никаких пререканий. Расходиться — и все. — Он начал одеваться. — У кого есть безопасное место?

— Я знаю человека, который сможет нас принять, — сказал Морозов.

— Далеко? Кто этот человек?

— Возле Рязанского вокзала. Инженер Пичковский, брат того, о котором я уже говорил.

— Что ж, пойдем, Липа, — обратился Сергей к Олимпиаде, — в случае чего подайте сигнал: вот на этот подоконник поставьте вазон... А сейчас выходить поодиночке, — предупредил товарищей. — Соберемся за углом, на улице.

Впервые расходились торопливо, без горячих рукопожатий.

V

Типография Вильде и Мышкина помещалась на Тверском бульваре, в длинном, приземистом двухэтажном доме № 24. Государственный стенограф, солдатский сын Ипполит Никитович Мышкин вошел в компанию с собственником предприятия недавно, однако успел уже незаметно для компаньона наладить выпуск нелегальной литературы. Чтобы избежать каких-либо недоразумений с Вильде, человеком лояльным, далеким от их взглядов, Ипполит при распределении обязанностей уступил напарнику, согласившись оставить за собой книжный отдел, и теперь распоряжался в нем по своему усмотрению. За короткое время типография выпустила в свет сотни экземпляров написанных членами организации брошюр: «Сказка о четырех братьях», «Степан Разин», «Крестьянские выборы» и другие.

Кравчинский знал и высоко ценил Мышкина. Сергею импонировала самоотверженность, с которой тот брался за дело. И когда кое-кому не нравились резкие суждения Ипполита, его требовательность и порой нравоучения, в чем иные усматривали высокомерие и даже эгоизм, — он понимал Иппа и поддерживал его как человека действия, легко воспламеняющегося, нетерпимого к пустословию и демагогии.

Мышкин требовал немедленной перестройки революционной работы. Нужна партия! Одна, единая, общая для рабочих и крестьян, способная возглавить массы, повести их правильным путем.

Конечно, в его взглядах много неясностей, даже противоречий, но мнение Мышкина, в руках которого сосредоточено издательское дело всей организации, игнорировать невозможно.

Сергей торопился на Тверской бульвар, рассчитывая договориться с Ипполитом Никитовичем об издании нескольких брошюр, с которыми надо будет идти в народ. В их число входила и его «Мудрица Наумовна».

«Мудрица Наумовна» не сказка, не притча, скорее всего аллегорическое повествование о простом человеке, его жизни, о царстве будущего. Года полтора тому назад он прочел «Капитал», книгу немецкого социалиста Карла Маркса, изданную на русском языке. Книга увлекла, и Сергей начал вынашивать мечту о пересказе «Капитала», пересказе на свой манер, чтобы всем людям было понятно. Идею, мысль, заложенные в книге, он «покажет» на конкретных героях. Например, любовь меж людьми он назовет Любочкой, Любкой, разум — Наумом, а его дочку Мудрицей Наумовной, — это уже как итог, вытекающий из книги. Конечно, он все пояснит в присказке, раскроет созданный им мир аллегорий...

За воротами, на которых красовалась золотыми буквами вывеска, Сергей на мгновение остановился и быстро осмотрелся. Никого. Никто его не сопровождает. Опустив воротник пальто, решительно подошел к обитой черной клеенкой двери, открыл ее и очутился в полутемном коридоре. Широкие, пологие ступеньки вели на второй этаж. Кравчинский не спеша поднялся, без стука вошел в небольшую светлую комнату.

Мышкин сидел за столом, просматривал гранки. Он настолько был увлечен работой, что или не услышал, или не обратил внимания на гостя, и Сергей, улыбаясь, так и стоял у порога, любовался роскошными черными кудрями, которые Ипполит в раздумье поглаживал рукой.

— Ипп, — наконец тихо окликнул Сергей, — здравствуй!

Ипполит вскочил.

— Сергей! Здорово, друг!

Стройный, крепкий в руках, он подошел, обнял Кравчинского, усадил в старенькое, потертое кресло.

— А я, видишь, увяз по самые уши... Сижу день и ночь... То гранки, то верстка, то так... Мороки до чертиков... Не успеваем переплетать книги. Надо что-то придумать. Не хватает людей. Да и места мало... тесно. А время такое...

— Сочувствую, — искренне проговорил Кравчинский. — С радостью помог бы, но меня гоняют, как зайца, не дают нигде засиживаться.

— Знаю, дружище, знаю. — Мышкин ослабил галстук, расстегнул воротничок. — Вот послушай, что я придумал. В. Саратове, Пензе, Калуге есть замечательные люди. Мастера. Что, если договориться с Порфирием Ивановичем и взять в аренду те мастерские? Будем посылать туда оттиски — пусть брошюруют, переплетают... Это нас очень разгрузит.

— Пересылка? — в раздумье молвил Кравчинский. — Но ведь это же не одна книжка — десятки. Могут раскрыть.

— А мы будем маскировать. На дно ящиков положим книги, а сверху кожаную обувь. Другого выхода нет.

— Посоветуйся с Порфирием Ивановичем, — порекомендовал Кравчинский. — Он в этом деле имеет опыт.

Зашла Фрузя. В рабочем фартуке, руки черные — наборщица.

— Видишь, — обратился Ипполит к гостю, — даже жену эксплуатирую. Мало того, что сам здесь погибаю, еще вот и ее привлек, заставил.

— Ипп, как тебе не стыдно? — укоризненно сказала Фрузя. — Не верьте ему, Сергей, я добровольно нанялась.

Это была правда. Полгода тому назад Фрузина Супинская, дочка богатого польского помещика Винцента Супинского, лишенного всех прав и имущества и высланного в Россию за участие в восстании 1863 года, вместе с четырьмя своими подругами, две из которых тоже были польки, появились в кабинете Мышкина и предложила свои услуги. Что они умеют делать? Они наборщицы. К тому же их рекомендуют Войнаральский и Берви-Флеровский, с которыми они сдружились на севере.

Ипполит Никитович оставил всех пятерых и ни разу не сожалел — девушки были образцовыми работницами. С Фрузей, светловолосой, нежной и веселой «полькой из Архангельска», Мышкин особенно сдружился, а вскоре она стала его женой.

На старых, с усохшими верхушками липах возились грачи, с крыш текли струйки от таявшего снега.

— Весною веет, — сказал Мышкин, раскрывая окно. — Скоро в народ, а мне...

— То, что ты делаешь, не менее важно, — сказал Кравчинский. — Дела твои, как сказано в святом писании, не забудутся в веках. Кстати, наше товарищество просит тебя, дорогой Ипполит Никитович... — и Сергей пояснил цель своего визита, назвав, сколько и какой литературы им понадобится в ближайшее время.

— У вас люди... много людей, а я задыхаюсь без них, — вернулся к предыдущему разговору Мышкин. — Понимаешь? Я не могу здесь развернуться. Здесь, на глазах у Вильде, под самым носом у Слезкина[3].

Договорились, что Сергей в ближайшее время свяжется с надежными людьми на периферии, в некоторых городах побывает сам и выяснит возможность организации переплетного дела.

На этом и разошлись. Однако вечером случай свел их снова. Выходя от Мышкина, Кравчинский встретил в коридоре Войнаральского, который обрадованно воскликнул:

— А я вас разыскиваю, молодой человек! Не сможете ли вы прийти ко мне вечером? Дело есть. Только непременно.

— Для дела я всегда готов, — ответил Кравчинский. — Обязательно буду.

До вечера оставалось несколько часов, и Сергей, чтобы не тратить времени попусту, взял пролетку и поехал к Пичковскому, у которого жил после той тревожной ночи. Там он и работал. «Что могло случиться? — соображал. — Почему Порфирий Иванович приглашает к себе? Может быть, по поводу того самого леса?»

Вспомнилась недавняя история. Неподалеку от села, в котором помещалась усадьба Войнаральского, был бор, ставший предметом спора между помещиком и крестьянами. В конце концов суд, очевидно подкупленный богачом, признал бор собственностью помещика. Крестьяне взбунтовались, начали грозить поджогом. Угрозы дошли до станового пристава, и он заявил на сходе, что в случае пожара погонит всех крестьян тушить его. Крестьяне в ответ грозились встретить представителя власти кольями...

Войнаральскому, давно ждавшему повода поднять народ на восстание, пришла в голову идея воспользоваться этой ситуацией. Более того, не будучи уверенным, что крестьяне выполнят свою угрозу, он задумал сам поджечь бор и, когда завяжется стычка, повести массы на разгром помещичьего имения. Но для осуществления замысла ему нужен был фосфор, чтобы разжечь пожар одновременно во всех концах леса.

С такой просьбой — достать фосфор — он и прислал к Сергею своего доверенного. Кравчинский посоветовался с товарищами и заявил, что они поджогами не занимаются, борются с враждебными идеями, а не с полезными растениями...

Затея Войнаральского, ясное дело, не удалась. Он, кажется, обиделся на Кравчинского и долго ни по каким вопросам к нему не обращался, избегал встреч.

И вот... Как только стемнело, Сергей свернул свои писания и поторопился на Арбат, к дому № 5, где Порфирий Иванович снимал квартиру. Там же, кстати, проживал и Ипполит.

Дверь открыл сам хозяин. В комнате, куда Кравчинского пригласили, уже сидели за столом Ковалик, Мышкин, Шишко и еще несколько человек. Перед ними стоял самовар, лежали на тарелках бутерброды.

— По какому случаю? — поинтересовался Сергей.

— А хотя бы по случаю того, что я на вас, молодой человек, гневаюсь, — сказал Войнаральский, когда гость сел.

Кравчинский обвел взглядом присутствующих и, не заметив на их лицах ни осуждения, ни поддержки, спокойно ответил:

— Если вы имеете в виду историю с лесом, то согласитесь, Порфирий Иванович, что из этой затеи ничего существенного не получилось бы. Кроме, разумеется, кровопролития. Мы к восстанию еще не готовы...

— Слышал, слышал! — замахал руками Войнаральский. — «Мы еще не готовы... не дозрели...» Тысячи «не»! А скажите, молодой человек, где межа этой готовности? Где та грань, достигнув которой народное терпение должно лопнуть? Ответьте: где?

— Да не горячитесь вы, бога ради, — молвил Ипполит. — И так голова трещит.

— Пусть лучше трещит сейчас, нежели потом будет лежать на плахе. Или раскачиваться в петле, — хмуро бросил Шишко.

— Но поймите же: восстание, в основе которого лежит не убеждение, не идея, а только ненависть, месть, ничего не даст, — стоял на своем Кравчинский.

— Вам бы все сразу. И царя, и помещиков, и капиталистов — весь строй.

— Только так.

— Как же тогда понимать Французскую революцию? Разина? Пугачева? Гайдамаков?

— История, дорогой Порфирий Иванович, полна неожиданностей, противоречий. И мы должны не фиксировать их, а учиться и идти дальше.

— Гениально, мой друг!

— Не знаю, как относительно гениальности, но к социальному перевороту наш народ пока не готов. Все остальное — все эти попытки насолить пану помещику, пустить ему красного петуха — не что иное, как фейерверки. Вспыхнет, заискрит, поблестит. А дальше? Тюрьмы, каторга, виселицы... Нет! Экспериментам пора положить конец. Мы не можем так просто, по собственному капризу, рисковать жизнью многих людей. Своей — можно, но не чужой.

Они умолкли, и тогда послышался тихий, усталый голос Мышкина:

— Порфирий Иванович, мы же собрались не для того, чтобы портить друг другу нервы.

— Да, да, конечно, — спохватился Войнаральский. — Горяч вы, молодой человек. — Подошел и близоруко всмотрелся в Кравчинского.

— Таким уж родился.

— Разумеется, — подтвердил Порфирий Иванович и добавил: — Собрались мы вот по какому делу: время пришло подумать о ближайшем нашем друге Петре Кропоткине. Он в Петропавловке, здоровье его ухудшилось. Необходимо вырвать его оттуда.

— Каким образом? — поинтересовался Кравчинский.

— А вот поразмыслим. Что касается материальных затрат, пусть это вас не тревожит.

«Странно, — раздумывал Сергей, — почему в таком случае молчат петербуржцы? Почему никто из товарищей, оставшихся там, уцелевших после погрома, даже не намекает об освобождении Кропоткина? Да и как его оттуда вырвать? Петропавловка — это же каменный мешок, который недремно охраняют десятки глаз. Да еще теперь, когда в Петербурге аресты, когда все явки под наблюдением, везде ловушки, только и ждут, чтобы кто-нибудь попался... Наоборот, оттуда предостерегают, чтобы не ехали, переждали какое-то время. Нет, Порфирий Иванович снова что-то затевает, не терпится ему».

— Думать, конечно, полезно, — отозвался Шишко, — но одно дело — думать, чтобы думать, а другое — думать и действовать.

— Что же сдерживает нас? — Войнаральский нацелил на него стекла легохоньких, казалось совсем невесомых очков.

— А то, Порфирий Иванович, — ответил за друга Сергей, — Что замысел этот, во всяком случае сейчас, нереален.

— Почему же, почему? Скажите на милость, — горячился Войнаральский. — Дерзкий налет на крепость. Прекрасно!

— Боюсь, что Кравчинский прав, — сказал Мышкин. — Кропоткин человек решительный, но на такой риск даже он не согласился бы. Очень уж большими могут оказаться жертвы.

— А где вы видели борьбу без жертв? — раздраженно вмешался Ковалик.

— Нигде, Сергей Филиппович. Однако идти на жертвы — да еще такие! — и не быть уверенным в успехе, простите, нецелесообразно.

— Надо связаться с Питером, узнать намерение товарищей, — предложил Шишко.

— В центре никого не осталось, — настаивал на своем Войнаральский. — Вся надежда на нас.

— Петербуржцы разгромлены, это верно, — сказал Сергей, — но там есть еще сила, и мы с нею должны считаться. Я за предложение Шишко. Тем временем подумаем, как помочь Мышкину расширить типографию, как лучше ее законспирировать, ведь человек задыхается от перегрузок. А дело делает большое.

Мышкин встал, прошелся, остановился перед столом, за которым сидели друзья.

— Слушаю я эти наши пререкания и думаю: вроде бы к одному стремимся, идем к одной цели, а все как-то по-разному. Словно в той басне о лебеде, щуке и раке. Вот вы, Порфирий Иванович. Ну, подняли бы крестьян, а дальше? Дальше что?

— Известно, если будем такими осмотрительными, то ничего, — обиженно проговорил Войнаральский.

— Минутку, — прервал его Мышкин. — Я имею в виду город, рабочих. На их поддержку вы рассчитывали?

— Рабочих горстка, бессмысленно на них ориентироваться.

— Наша опора в деревне, — добавил Ковалик.

Мышкин будто пронзил его взглядом.

— До каких пор будем держаться за соху?! Капитализм рождает новый класс — пролетариев, рабочих. Сбрасывать их со счета — бессмыслица.

Все были ошеломлены неожиданной вспышкой Иппа. Видно, это давно в нем тлело, накапливалось и только сейчас взорвалось.

Никто уже не вспоминал, по какому поводу они собрались. Даже Порфирий Иванович умолк. Сидел, нервно поправлял очки, часто почему-то сползавшие с переносицы.

— Начали за здравие, а кончили, можно сказать, за упокой, — бросил Шишко.

Вечер явно был испорчен. Правда, ни Мышкин, ни Кравчинский так не считали. И не без оснований. События вскоре подтвердили их предвидение.

VI

Они сидели у Олимпиады, делились впечатлениями от только что прослушанной «Мудрицы Наумовны».

Неожиданно вошла Лебедева.

— Вот хорошо, — сказала, даже не поздоровавшись.

— Что хорошо? — с удивлением взглянул на нее Кравчинский.

— Что вы здесь и что вас так мало. — Девушка наконец отдышалась. — Телеграмма из Петербурга. Нате, читайте.

Сергей торопливо развернул листок бумаги:

— «На Алексееву заявлено».

— Донос? — спросил Морозов.

— Несомненно.

Наступило молчание.

— Что же делать? — спросила взволнованная Олимпиада.

— Во-первых, без паники, — сказал Сергей. — Во-вторых, вам, — обратился к женщинам, — подготовиться к обыску.

— Мне-то зачем? — удивилась Таня.

— Наивный вопрос! Вы что думаете, телеграмма пришла без ведома полиции?.. Но довольно разговоров! — Сергей становился резким. — Липа, все, что у вас в доме есть компрометирующего, надо собрать и унести... и немедленно.

— Книги... — неуверенно проговорила Олимпиада. — Хотя среди них ничего запрещенного, кажется, нет.

— У меня есть брошюры, — сказала Лебедева.

— Я пойду заберу, — вызвался Морозов.

— Идите, — распорядился Сергей. — Сюда вот-вот может нагрянуть полиция. Мы утром наведаемся. Если все обойдется, Липа, раздвинете занавески. До завтра.

Вышли все вместе, однако на улице Олимпиада увидела только Сергея. Кравчинский шел быстро, стремительно, не оглядываясь.

Ночь была тревожной. Николай вернулся поздно, принес несколько десятков брошюр, и они прятали их, рассовывая куда попало. Потом пытались заснуть, хотя каждый понимал, что это напрасно, что достаточно закрыть глаза и в воображении возникает Липа, ее двое детей, милые, наполненные страхом Танины глаза...

Были минуты, когда Николай порывался бежать туда, в гостиницу. Они, кажется, неравнодушны друг к другу, Морозов и Липа, думал Сергей. Он всячески отговаривал товарища. Дескать, какие же мы конспираторы, если среди ночи летим на опасность, как мотылек на свет. Здесь надо сжаться и выжидать. Такова уж судьба подпольщика — один погибает, спасая других...

Под утро встали, оделись и, как только рассвело, помчались на Моховую. Извозчика отпустили за несколько кварталов до гостиницы.

— Я пойду первым, — сказал Сергей. — Проследи, не увяжется ли за мною филер, потом поменяемся.

В такую раннюю пору прохожие встречались редко. Не успели они сделать и нескольких шагов, как заметили знакомую фигуру. Это была Дубенская, двоюродная сестра Лебедевой. В кружке она не числилась, хотя несколько раз и приходила с Таней на вечера. Очевидно, сейчас ее послали разузнать, что там у Липы.

— У Тани обыск, — сообщила. — Я чуть было не попала в западню.

— Когда?

— Только что. Подхожу к воротам, а оттуда полицейский. И дворник. И еще какие-то господа, видимо, шпики.

— А Таня? Ее не видели?

— Нет. Дворник подал мне знак, и я прошла мимо.

— Лучше бы вы немного подождали, — досадовал Кравчинский. — Ну ладно. Сейчас пойдете последней, за ним, — кивнул на Николая.

Сергей вышел на тротуар. На противоположной стороне, у дверей продуктового магазина, стояли две женщины; солидный, с большой медной бляхой на груди дворник счищал лопатой намерзшие за ночь ледяные наплывы; по улице, наполняя ее гулким цокотом копыт и колес, не торопясь, ехал извозчик; поравнявшись с Сергеем, замедлил ход, но Кравчинский не обратил на него внимания, и тот поехал дальше.

...Вот и гостиница. Второй этаж. Одно, второе, третье... четвертое окно. Занавески раздвинуты! У Олимпиады благополучно!.. Еще несколько минут, и они осторожно, чтобы не всполошить в такую рань жильцов, постучали в дверь. Но что это? Похоже, что здесь был погром. Вещи, книги, бумаги — все на полу, все перемешано... Отдает пылью...

— Что же вы? — смеясь, встретила Липа. — Разве это такая уж неожиданность? Садитесь, сейчас подадут чай.

— Когда это случилось?

— Почти всю ночь шарили. И ничего не нашли. Даже мелочи какой-нибудь.

Вошла Дубенская, замерла возле порога.

— Это они, наверное, отсюда отправились к Тане, — сказала. — Надо бы удостовериться, как там и что.

— Нет, — категорически возразил Кравчинский, — всякие посещения сейчас отменяются. На квартирах могут быть засады. Боюсь, что нам вообще придется разъехаться, оставить Москву раньше, нежели мы предполагали. И вам, Липа, тоже. Хотя бы на время.

— А дети?

— Отвезите в деревню.

Олимпиада помрачнела. Очевидно, возвращение к своим было для нее большим мучением.

— Ну, начинается, — тихо проговорил Морозов.

VII

Москва не служила больше пристанью, где хотя бы временно могли укрыться застигнутые внезапным штормом молодые труженики народного моря. Она становилась ловушкой, из нее надлежало как можно быстрее уходить.

Аресты свидетельствовали о том, что от слежки Третье отделение перешло к активным действиям, что над каждым из них навис дамоклов меч и увернуться из-под него на этот раз будет чрезвычайно трудно.

Прежде всего надлежало позаботиться о товарищах. Уже в конце апреля в Москве не оставалось ни одного члена кружка. Все они, прихватив готовую к тому времени литературу, разошлись и разъехались по селам соседних губерний, некоторые проникли даже на Поволжье. Морозова и Олимпиаду (детей она так и не отправила) пришлось устроить у одного из сочувствующих им курских помещиков. Не удалось уберечь только Таню. Она задержалась по каким-то причинам, а может, и ради него, — для этого тоже, кажется, были основания, — и ее арестовали средь бела дня на улице — выследил филер.

Сергей остро переживал арест Лебедевой. Эта черноглазая, всегда спокойная девушка, оказывается, была ему далеко не безразлична. «Странно, — размышлял он, — иногда то, что нам дорого, близко, мы оцениваем только после его утраты». Любит ли он Таню? Во всяком случае, до сих пор он не задумывался над этим. Он c горечью ощущал, что ему теперь не хватает ее горящих глаз, следивших, бывало, за ним украдкой, ее тихого слова... И, может быть, одной из причин, вынудивших Кравчинского остаться в Москве, была надежда освободить Таню.

Доподлинно известно только одно: государственный преступник № 1 (Бакунин и Лавров были в эмиграции, Кропоткин — в каземате) Сергей Кравчинский (он же пропагандист Сергей, гимназист Михайлов, студент Свиридов, князь Шершевадзе, иностранец Роберт Плимут и в конце концов Марк Волохов из «Обрыва» Гончарова — так он назвался в книге приезжих в одной из центральных гостиниц) еще около двух месяцев безвыездно проживал в Москве. На его имя, то есть на имя вышеперечисленных лиц, поступала корреспонденция, он поддерживал связь с Петербургом и с другими организациями, писал своим адресатам длинные шифрованные письма, о которых позднее, будучи известным беллетристом, шутя скажет, что они, эти письма, фактически сделали его писателем...

При Кравчинском и, видимо, не без его помощи Ипполит Мышкин открывает 4 мая собственную типографию в доме № 5 на Арбате, где в разгул реакции под самым носом полиции печатались произведения Лассаля, Чернышевского, «Книга для чтения рабочим», «Историческое развитие Интернационала» и другие крайне нужные книги; он принимает деятельное участие в организации сапожных (в действительности переплетных) мастерских для этих изданий в Пензе и Саратове, подыскивает для них людей; он, наконец, становится свидетелем разгрома типографии и ареста Фрузины Супинской-Мышкиной...

Уедет за границу Ипполит, избежавший ареста только благодаря сообразительности Фрузи, окажутся в тюрьмах десятки виновных и невиновных, а он безбоязненно будет находиться на своем революционном посту. Покоя у него не будет, обстоятельства вынудят его часто менять квартиры, недоедать, недосыпать, но Кравчинский сохранит твердость духа, активность борца.

VIII

В Москве продолжались аресты. Каким-то чудом проник сюда Клеменц. Сергей встретил его на одной из конспиративных квартир на окраине города. Они обрадовались встрече, проговорили чуть ли не всю ночь.

— Что делать дальше? — спрашивал Кравчинский.

— В народ. Другого выхода сейчас нет. Только там мы можем уберечь свои силы и принести пользу общему делу. — Клеменц прибыл из Петербурга, из центра, слова его были приказом. — Нас осталось мало, мы не должны идти на слепой риск. В деревнях безопаснее. И там нас ждут.

— Знаешь, Дмитрий, иногда приходит в голову такое, что страшно говорить. Правильно меня пойми...

— Что же именно?

— Что все эти наши хождения, пропагаторство — зряшное дело.

— Не говори глупостей! Не ты ли первым пошел в народ и агитировал идти других?

— Поэтому и говорю, — продолжал Сергей. — Не хочу отбрасывать хорошее, полезное, что дает хождение, не буду отрицать его целесообразностей, по крайне мере сейчас... Но подумай: сколько в этом деле пустого, бесплодного, сколько раз натыкались мы на равнодушие, даже... Да что говорить! Разве не встречали нас недоброжелательство, враждебные взгляды...

— Если бы все были сознательными, — убеждал Клеменц, — то и говорить было бы не о чем. На то мы и народники, революционеры, чтобы учить массы. Революция призвана переделать сознание масс, вырвать все отжившее, старое.

— Это я знаю, — не унимался Кравчинский. — Ты мне объясни: почему нас не воспринимают, почему в народе нас считают не друзьями, а врагами?

— Чего-то я тебя не узнаю, Сергей, — удивлялся Клеменц. — Что случилось? Ты устал?

— Ничего со мной не произошло, но могу же я поделиться с тобою своими сомнениями? В принципе?

— Конечно. Хотя — не тебя в этом убеждать — сомнение рождает пассивность, апатию.

— Со мной этого не случится. Однако последняя моя поездка полна разительных фактов. Прискорбно. Мы рискуем, лучшие наши товарищи в тюрьмах, им угрожает смерть, а так называемые массы пьянствуют, дерутся и боятся даже свидетельствовать в каком-либо деле. — И Сергей рассказал о случаях, виденных не в одной деревне и не на одной волжской пристани.

— Пороки, очевидно, будут и при социализме, — спокойно ответил Клеменц, — но это не значит, что от него надо отречься, перестать за него бороться.

Сергей нервно ходил по комнате, старенький дощатый пол жалостно поскрипывал под его ногами. Конечно, Дмитрий прав, он и сам это прекрасно понимает, но... Волховский, Таня, Кропоткин и еще десятки товарищей сидят в тюрьмах, а крестьяне, за которых они страдают, — боятся... Почему так? Почему Мышкин, этот умный прекрасный человек, должен бежать за тридевять земель, а его жена — гибнуть в расцвете сил и красоты?.. Неужели только для того, чтобы отвлечь мужика от водки и заставить задуматься над собственной жизнью? Не слишком ли? И нельзя ли совершить все это значительно проще, ценою меньших жертв? В конце концов, почему он, мужик, вечный страдалец, сам не может понять итого? Сам! Разве ему не ясно, что его обманывают, обворовывают, считают ничем? Ясно же! Зачем тогда такие тяжкие жертвы?

Кравчинский сам удивлялся нахлынувшим собственным мыслям, чувствовал поспешность некоторых своих суждений, однако остановить этот поток не мог.

Видимо, все же сказывались усталость, постоянные тревоги и раздумья о судьбе ближайших друзей.

— Извини, — сказал он, подойдя к Клеменцу, — кому-нибудь другому подобного я не сказал бы и не скажу, а перед тобой вот... разоткровенничался.

— Знаю, — ответил Дмитрий. А теперь собирайся. Куда? Туда же! В массы, к мужику. Скоро рассвет. До восхода солнца мы должны быть за городом.

...Месяц или больше они блуждали по Тульщине. Стояла ранняя погожая осень, с полей свозили последние копны, над землей плыло, цепляясь за ветви деревьев, за желтеющий бурьян, щедрое бабье лето. На лугах косили отавы, и пьянящие запахи привядшей травы густо бродили в воздухе.

Работы не было. Кравчинский и Клеменц ходили от деревни к деревне, однако охотников нанимать их не объявлялось. Можно было бы податься на заготовку дров, но сейчас это не подходило. Во-первых, все время в стороне от людей, в лесу; во-вторых, заработок мал, десять — пятнадцать копеек в день, из них половина на питание.

— Дьявол с ней, с работой, — говорил Кравчинский, — больше будем ходить — больше будем общаться с людьми.

— Двое молодых здоровяков слоняются без дела от села к селу, глаза людям мозолят, — неизвестно кого упрекал Клеменц. — Так и остановить могут. Нарвемся на служаку старосту...

— Что же ты предлагаешь?

— Во всяком случае, скорее приобщаться к какому-либо делу.

...Как-то шли по дороге, поднимаясь на небольшое с глинистыми выбоинами взгорье, и услышали, что их догоняет подвода.

— Смотри, еще и подъедем, — обрадовался Сергей.

Дмитрий оглянулся, посмотрел на подводу.

— Нас только там и не хватает.

Лошаденка действительно еле тащила не в меру большой, видимо пароконный, воз. На возу сидела девушка-подросток, а рядом с нею на сене белел туго набитый мешок муки. Обок подводы, помахивая кнутом, шел хозяин, человек лет пятидесяти, в опорках, в сером зипуне и вылинялой смушковой шапчонке. Путники поздоровались с крестьянином, тот поклонился.

— Далеко до села? — спросил Клеменц.

— Версты четыре.

— Без лишку?

— Смотря куда. До крайней хаты, к примеру, без лишку... А вам в какое место?

— Да нам лишь бы работа, где угодно остановимся, — сказал Кравчинский. — Не слыхали — никому не нужны пильщики или плотники?

— Кто его знает, — задумался крестьянин. — Лесов, видите, поблизости у нас нету...

— Может, кто строится, — добавил Клеменц. — Хату или хлев

ставит.

— Село большое — разве все узнаешь, — пожал плечами крестьянин. — Но не больно в наши времена разгоняются на хаты да на хлева... Недород у нас. Как бы самому не довелось на заработки подаваться.

— А что же помещик? Разве не поможет?

Крестьянин взглянул на них подозрительно, гикнул на коня, поправил вожжи и ответил:

— Помещик как помещик. Слово его теплое.

— Богатый?

— Ничего себе. Н-но! Только нам-то что из его богатства?

— Вот у нас хотят делить помещичью землю, — продолжал Сергей. — Чтобы всем поровну.

Крестьянин подобрал вожжи, подогнал уставшую лошаденку. Она еле перебирала ногами, тяжело ходили ее бока, на ребристом крупе проступал пот.

— Подождем, пусть отдышится, — сказал Дмитрий.

Однако хозяин не послушался, хлестнул кнутом по лошадиной спине, сердито нокнул. Подъем как раз был на изломе, хотя до конца его оставалось еще несколько десятков шагов, и подорожные взялись подпирать воз. Силы им занимать не приходилось, и лошаденка потянула веселей. Вскоре выбрались на гору, впереди замаячило село. Сергей и Дмитрий поправили фуражки, съехавшие было набок, пошли рядом с возом.

— У нас, говорю, делить помещичью землю собираются, — продолжал прерванный разговор Кравчинский.

Крестьянин натянул вожжи, раздраженно сказал:

— Забирайте свои узлы.

— Подождите, дядька, — удивленно проговорил Сергей.

— Некогда мне тут с вами растабаривать, забирайте! — Он ударил клячу кнутом, воз резко рванулся вперед.

Клеменц едва успел схватить узлы. Подвода отдалялась. Сергей и Дмитрий провожали ее долгим, несколько удивленным взглядом.

— Вот так поагитировали, — сквозь смех сказал Клеменц. — Теперь в селе и не показывайся. Перехитрил нас дядька.

— Та-ак, — протянул Сергей. — А что я тебе говорил в Москве, помнишь?

— И кого же он перехитрил? От кого убежал? Жалко его.

Они стояли, пока подвода совсем не скрылась из виду, затем, подавленные случившимся, побрели дальше.

И все-таки им посчастливилось. Однажды утром, когда Кравчинский и Клеменц, только-только выбравшись из копны сена, где ночевали, умывались над небольшим извилистым ручейком, на лугу остановилась пароконная подвода. Увидев разбросанное сено, двоих незнакомых, хозяин подошел, кивнул, здороваясь, и недовольно проговорил:

— Сразу видно — не хозяйские дети.

— Из чего же это видно? — отозвался Дмитрий, вытирая раскрасневшееся от студеной воды лицо.

— Сено поразбросали, поздно встаете...

— Что поздно, это верно, — взглянул на солнце Клеменц, — а про сено вы напрасно.

— А если б дождь? За это вас и отругать не грех.

— Ругайте, дядька, ругайте, — весело подхватил Сергей, — только скажите: нет ли в вашем селе какой-нибудь работы? Потому что мы, грешным делом, уже целую неделю без дела слоняемся. Не подскажете чего-нибудь?

Дядька пососал короткую глиняную трубку-носогрейку, прищуренным взглядом окинул работников и, видимо оставшись удовлетворенным, скупо усмехнулся.

— И что же вы умеете?

— Все, — в том же тоне продолжал Сергей. — А лучше всего — есть и спать.

Дядька и вовсе рассмеялся. Видимо, ему свойственно было чувство юмора, любил побалагурить.

— Привел однажды цыган своего сыночка внаймы и говорит хозяину: «Вы работать его не очень-то заставляйте, а если к обеду запоздает, то и побить можете».

Все рассмеялись, Дмитрий закурил, свернув козью ножку из дядькиного самосада.

— Вы, наверное, еще и не завтракали? — посочувствовал крестьянин.

— Что нет, то нет, — вздохнул Кравчинский. — Но не в этом беда. Хуже, что нечем завтракать.

— Поможете наложить воз — гляди, и завтрак найдется, — сказал дядька.

— Да мы с радостью, — в один голос ответили путники. — Хотя поначалу, конечно, надлежало бы позавтракать, а потом уже работать, но мы не гордые.

...К обеду дотянулись до села. Хозяйство крестьянина — звали его Устином, Устином Хрущем — на пригорке, который, облепленный хатками, хлевами да сараями, широченной шапкой возвышался в центре села. Не бедняк Хрущ, но и не богач. И что больше всего обрадовало Сергея и Дмитрия — это недостроенная хата, зиявшая пустыми проемами окон и дверей, выпиравшая голой крышей. Они чувствовали, что дядька не случайно пригласил их, по дороге все уточнял, умеют ли они плотничать и вообще не из мастеровых ли. Надежды оказались не напрасными. За обедом Устин Хрущ сказал:

— Видели, хлопцы, непокрытую хату? Так вот, покроете — будем сватами, а нет — обедайте, могу чего-нибудь и на дорогу дать — и с богом.

Нанимавшиеся переглянулись.

— Надо посмотреть.

— Пойдите посмотрите. За работу спрошу, люблю, чтобы аккуратно.

Пообедав, пошли на огород, где стояла новая хата, долго осматривали ее, прикидывали.

— Правду говоря, страшновато, — сказал Сергей. — Никогда не приходилось крыть, да еще дранкой.

— Научишься. Я немного смыслю в этом деле, — успокоил его Клеменц. — Запросим с него не очень много, согласится. И доволен будет. А человек он, видно, хороший, сговорчивый. Лучшего не найдем.

На том и порешили.

— Вот вам инструмент, вот материал, с утра и начинайте, — сказал Хрущ.

Пока примеривались, было как-то боязно, вроде неловко, а как приступили к работе, откуда взялись сообразительность и уменье. Правда, если бы не Дмитрий, Сергею не справиться бы с этой мудреностью. Вроде ничего сложного, а возьмешь дранку, вертишь ее, не знаешь, какой стороной положить, как подогнать и прибить, чтобы не лопнула, не раскололась. Дмитрий же будто всю жизнь только это и делал. Золотые руки! Даже хозяин — на что уж придирчив — и тот похваливает. Придет, посмотрит — и языком прищелкнет. Ничего, мол, не скажешь, работа на совесть.

Сергей стоял на выстеленном глиной чердаке, высунувшись сквозь густо набитые слеги, — любовался побратимом.

— Из тебя, Дмитрий, хороший вышел бы мастер.

— Почему вышел бы? Может, я уже мастер?

— Не-ет, умение еще не искусство. Для мастера многое требуется. Нужна большая любовь... к людям, их обычаям... А мы с тобой ремесленники... Жить бы нам где-нибудь в селе. Строили бы хаты — высокие, с широкими окнами, резными крылечками.

— Подавай живее дранку, — не поддержал его мечтаний Клеменц. — Да и сам подключайся к укладке.

— Это на меня, видишь ли, высота действует, — продолжал свое Сергей, глядя задумчиво на старые, замшелые крыши, на осеннюю позолоту садов, за которыми начинались и тянулись вдаль, в безграничные просторы, поля. — Как чудесен мир! Сколько красок, голосов, какое небо!.. Слышишь, жаворонок... Поздний какой-то... У нас в Таврических степях их тысячи. От них весной, бывает, небо звенит.

Клеменц отложил молоток, закурил.

— А я любил блуждать по берегам Волги! Дом наш стоял неподалеку, и мы, мальчишки, целыми днями пропадали на реке. Вот где птицы! Весною или осенью, когда перелет, тучами вьются над плесами и камышами. А крику, писку!.. Будто в каком неземном царстве. — Он немного задумывается, смолкает, в глазах его светится легкая грусть. — Люблю осень. Такую, как вот сейчас. — Обводит взглядом окрестности. — С бабьим летом, листопадом и с ветерком... Чудесно! Идешь, а листья под ногами шу-шу... И падают тебе на плечи, на голову... А небо чистое-пречистое, совсем прозрачное...

— Как думаешь, Дмитрий, — вдруг прерывает его Сергей, — нашему хозяину можно довериться? Можно с ним откровенно?

— По-моему, да.

— Он, кажется, догадывается, что никакие мы не работники. Думаешь, случаен тот намек на соседнего помещика, которого арестовали? Испытывает нас, пробует. Надо бы с ним завести разговор. Не пойдет же он сразу к старосте. А в случае чего убежим. Ищи ветра в поле.

— Пожалуй, надо, иначе мы и в самом деле превратимся в отхожих промысловиков.

Искать повода для такого разговора не приходилось. Почти каждый вечер, когда не было никаких неотложных дел, хозяин подсаживался к работникам на завалинку или на бревна, для начала заводил разговор о погоде («Хотя бы успеть покрыть хату до дождей»), о том о сем, а потом будто ненароком касался, как он говорил, «щепетильных делов». Подходил к ним по-своему, издалека, чтоб и подозрения не вызвать, и кое-что выведать. Рассказ про соседнего помещика, которого арестовали, он начал так: «Купил вот овес на семена». — «Хороший?» — «Не так, чтоб очень. У нас только у одного человека хороший овес, но не продает, боится конкуренции». — «У кого же это?» — «Э-э, был такой, да сплыл. Сосед нашего помещика... Вот это овес». — «А что же с ним?» — «С кем?» — «Да с помещиком, соседом вашего помещика». — «Э-э, долго рассказывать...»

Сегодня хозяин пришел к сараю, где Сергей и Дмитрий ночевали, сел на охапку сена, помолчал, подумал, а потом сказал:

— Ну, ребята, как хотите, за четыре дня, до воскресенья, надо закончить работу. Бабка Овдя предсказывает — дожди начнутся.

— Если так, постараемся, — ответил Клеменц.

— Вот, ребята, бабка так бабка! Ей, может, лет сто, но уж как скажет, будто в воду глядит. Еще когда реформа намечалась, так она и говорит: прислушивайтесь, люди добрые, великое писание будет вам от самого наместника божьего. Оно, мол, давно уже должно быть, да господа держат его под семью замками... Теперь и докажите, что бабка Овдя неправду говорит.

— Все это выдумки, — возразил Сергей. — Никто ничего не прятал. Только царь да помещик — два сапога пара. Они-то и сделали так, чтоб и после реформы земля в их руках осталась.

Хрущ поднял голову, долго молча смотрел на холодные звезды, потом повернулся к Кравчинскому и вдруг спросил:

— А все же как оно будет? По-вашему или по-господски, а?

Друзья переглянулись. Вот, мол, и шило в мешке! Мы присматривались да приглядывались к хозяину, а он уже давно нас раскусил.

— По-нашему, старина, по-нашему, — весело ответил Клеменц.

— И по-вашему, — добавил Сергей. — Конечно, не сегодня, и не завтра, даже и не послезавтра. Для этого, возможно, понадобятся годы, чтобы земля-кормилица перешла в руки тех, кто ее лелеет, кто на ней трудится...

Ночь наступала. С окрестных полей и лугов тянуло прохладой, запахами свежих паров, подопревших листьев и повысохших трав; на селе неистовствовали собаки, одинокий молодой голос звенел над притихшими кровлями хат и ждал отклика. Узкий двурогий месяц поднялся из-за садов и повис, зацепившись за ракиту...

— Но ведь у господ, черт их дери, богатство, — вслух размышлял хозяин. — А у кого богатство, у того и сила. Вот оно, ребята, как получается. Да еще ж, заметьте, солдатня у них.

— А солдатня из кого? — спросил Дмитрий. — Из того же мужика, из народа.

— Э-э, дети, народ, народ... А что народ, когда он темный и глупый, как эта ночь?

— Ну, это вы напрасно.

— Как же, напрасно. Мужикам покажи палку, стрельни перед ними из какой-нибудь паршивой пукалки, и разбегутся они, как мыши...

— Не все и разбегутся, — возразил Кравчинский. — Да и куда бежать, если всюду то же самое? — И спросил вдруг: — Вы, дядька, грамоте знаете? Читать можете?

— Через пятое-десятое.

— Дадим вам книжицу, там обо всем этом и говорится. Сами прочитаете и другому кому дадите.

— За это, говорят, и помещика взяли.

— Может быть.

— Я сразу заметил, что хлопцы вы не лыком шиты, — продолжал дядька. — Ну, смотрите. Я вас не знаю, вы меня тож. Вы мне кроете хату, я вам плачу за работу. И все. Потому что по нынешним временам в тюрьму угодить — раз плюнуть.

Прошло еще несколько дней, кровлю закончили, пора собираться и в дорогу. Вечером, когда встали из-за стола и вышли во двор, хозяин словно между прочим сказал:

— Вы тово... не думайте, что я какой-нибудь... Книжку обещанную давайте. Мы ее здесь гуртом, помаленьку...

Сергей дал Хрущу две брошюры, поблагодарил за гостеприимство, и они попрощались. Хозяин пошел в дом, работники — в сарай, где спали все эти дни, где густо пахло сеном, шуршали мыши, а в щели заглядывали высокие осенние звезды.

IX

В конце сентября, после долгих летних блужданий, друзья вернулись в Москву. Клеменц сразу же выехал в Петербург, а Сергея ждали неотложные дела. Прежде всего Волховский. Его несколько месяцев тому назад арестовали, и он, казалось, бесследно исчез, но жена сообщила, что Феликс наконец нашелся, что он в Москве, в одиночной камере на Басманной, под особым надзором. Жена сообщила также, что он ежедневно выходит на прогулку в какой-то задний дворик недалеко от пруда.

— Я знаю это место! — радостно воскликнул Морозов. Он также вернулся из летних странствий. — Там поблизости живет мой товарищ по гимназии, а отец его, кажется, служит в полиции.

— Ничего себе товарищ, — улыбнулся Сергей. Но не порывай с ним, пригодится. А тем временем надо обследовать местность, составить план, иначе мы будем тыкаться во все дыры, не зная, откуда и как подступиться.

— Позволь мне заняться этим делом, — напрашивался Николай, — завтра же план будет готов.

«Соскучился по настоящему делу», — радовался за товарища Кравчинский.

— Что ж, действуй. Но смотри не торопись, ничего там не перепутай. В таком деле нужна математическая точность.

Феликс Волховский

На следующий день Николай положил на стол лист бумаги с набросанным планом Басманной части.

— Вот на этом месте стоит дом, где содержат Волховского, — пояснил он, — здесь дворик, он небольшой, обнесен высоким дощатым забором, вот так идет улица, здесь сад... А в этом месте удобнее всего перемахнуть через забор.

— Легко сказать — перемахнуть. Какова высота?

— Примерно сажень.

— Не одолеет Феликс, повиснет, и там же его пристукнут.

— Нет, — горячо доказывал Морозов, — я предусмотрел, предлагаю просверлить в заборе дыру, а в нее просунуть палку для опоры. Просто и надежно.

— А подъезд туда каков? — уточнял Кравчинский.

— Нет подъезда.

— Ну вот, уже не годится. Нужно будет бежать, а Волховский не сможет, он ослабел.

— Да пойми же ты, Сергей, лучшего места и лучшего случая не представится. Главное, здесь глухо. По берегу озера за несколько минут доберемся вот сюда, к пекарням, к дровяным складам, там легко спрятаться. Надо только предупредить Волховского, пусть готовится. Армфельдт имеет там какие-то связи.

— Какие?

— С одним жандармским унтером. Он в нее, кажется, влюблен, передает записки, однако, проклятущий, берет по рублю за штуку.

— Но когда Волховский убежит, унтер догадается и выдаст Наталью, — возразил Кравчинский. — Этого допустить нельзя.

— Не сделает он этого, потому что и себя под удар поставит.

— Его заставят. Вот что — сам попробую связаться с Феликсом.

— Как?

— Попробую проникнуть туда.

— Тебя же схватят, Сергей! — ужаснулся Морозов.

— Не схватят. Постараюсь, чтобы не схватили.

И на следующий день в дозволенное время госпожа Волховская пришла в тюрьму для свидания с мужем. Сутулый, заросший мужичок следом за нею тащил огромную корзину.

— А это что? — кивнул на корзину и на мужика стражник.

— Передача, господин стражник, — ответила Волховская.

— Вижу, что не корова. Мужик зачем?

— Руки у меня больные, господин стражник, мужика наняла.

— Не дозволено.

— Не могу я одна.

— Сказано — нельзя.

— Иди домой, Никита, — распорядилась Волховская.

— Я подожду, госпожа, — смиренным голосом ответил мужичок и поплелся во двор.

Вечером, когда они собрались вместе и Волховская рассказала об этой попытке, Морозов резко сказал:

— Что с него возьмешь? Мальчишка. — И обратился к Сергею: — Ты когда-нибудь доиграешься, вот увидишь...

— Ну хватит, хватит, — прервал его Кравчинский и подошел к Армфельдт. — Наташа, познакомь меня со своим унтером.

— Это опасно.

— Не буду же я ему, черт побери, отрекомендовываться, — ответил Сергей. — А в лицо он меня, надеюсь, не знает. Назовусь двоюродным братом Волховского.

Спустя несколько дней, перед вечером, в один из трактиров на Цветном бульваре вошел хорошо одетый, в цилиндре и с тростью под рукой господин. Он вежливо поздоровался с хозяином, медленно подошел к столику, за которым сидел высокий жандармский унтер-офицер. Увидев господина, унтер нервно заерзал на стуле, зачем-то переложил с одного стула на другой свою фуражку.

— Возле вас свободно? — вежливо спросил господин жандарма.

— Пожалуйста, — буркнул тот.

Господин сел, заказал стакан чаю, достал из кармана газету, развернул и, просматривая ее, непринужденно заговорил с соседом по столику. Унтер опомнился и, отхлебывая из своего стакана, с независимым видом поддержал разговор. Говорили они недолго, во время разговора господин, будто предлагая собеседнику взглянуть на какое-то интересное фото в газете, подсунул ему аккуратно сложенный листок бумаги, унтер сразу же накрыл его перчаткой, потом заглянул в газету, покачал головой, улыбнулся и начал прощаться. Вставая, он вместе с перчаткой прихватил записку, привычно сунув ее в верхний карман, надел фуражку, пристукнул каблуками и вышел. Через минуту за ним последовал низенький, в очках гимназистик, сидевший до этого за самым отдаленным столиком.

Допив чай, господин подозвал полового, небрежно бросил ему на поднос пятак, снова поклонился хозяину и, привычно помахивая тростью, вышел...

В тот же день они собрались на квартире у Натальи.

— Ловко ты его! — рассказывал Морозов. — Прекрасно! Ты, Наталья, извини... Видимо, дьявольский трусишка этот унтер.

— Напрасно ты, Коля, так говоришь, он человек хороший, не каждый из них пойдет на такое, — возразила девушка. — А то, что побаивается, это естественно, кому же не страшно? Не все же такие, как вы...

— Ну, хорошо, хорошо, — прервал их Кравчинский, — смеяться, шутки шутить будем потом. Ты проследил, куда он пошел? — обратился к Николаю.

— Да, проводил его до самой казармы.

— Хорошо.

— Что ты написал Феликсу? — спросила Армфельдт.

— Так, всякую чепуху. Что же я мог написать ему в первый раз? Вот проверим твоего унтера, тогда и более серьезный разговор поведем.

— Как все это долго, — не терпелось Николаю. — Страшно долго!..

— В этом деле поспешишь — людей насмешишь.

— Будь она неладна, эта поговорка. Здесь каждый день, каждый час дорог. Его же могут перевести в другое место. А если что пронюхают, то немедленно переведут.

— И все же торопиться не стоит. Пусть Феликс хоть немного окрепнет. Где гарантия того, что, даже перебравшись через забор, он здесь же не упадет от слабости? И что тогда? На руках далеко не унесешь.

Резон в этих словах, конечно, был, и Морозов не стал больше настаивать на немедленном побеге Волховского. А через неделю их ошеломило известие: Феликса перевели в Бутырки, посадили в знаменитую Пугачевскую башню, в каменный мешок, где в свое время держали наводившего ужас атамана казацкой вольницы.

— Вот и дождались, — говорил Морозов, досадуя и чуть ли не бешенствуя.

Потеря была действительно большая. Сергей это понимал, болезненно переживал, но даже и теперь он не соглашался с тем, что надо было действовать немедленно, без надлежащей подготовки. Но все же... До сих пор он видел какую-то перспективу, видел хоть маленькую возможность, а теперь... Из Бутырок, из каменной башни, бежать очень трудно. Но можно ли оставлять Волховского на произвол судьбы? Отказаться от задуманного? Сложить руки, признать себя побежденным?.. Нет, нет и нет! На это никто не пойдет, этого не позволят ни совесть, ни чувство долга перед друзьями. Действовать! Настойчиво, неотступно — действовать!

Кравчинский сам побывал возле Бутырок, долго ходил под высокими каменными стенами, стоял перед башней, где бесстрашный Пугач ждал своей смерти, где гибли десятки лучших людей, где ныне сидел Волховский. Каково же ему, получившему записку, знавшему, что готовится побег, каково ему теперь чувствовать себя в каменной крепости? Может быть, действительно, ты, Сергей, виноват во всем этом? Может, здесь ты не проявил необходимой решительности и находчивости?..

Потом он одиноко сидел на скамейке в сквере, сидел долго и думал, думал. Было досадно и горько, что все так вышло...

— Ты еще долго будешь мозолить глаза жандармам? — спросил неожиданно подошедший Морозов.

Оказывается, он все время наблюдает за ним, оберегает его от разных случайностей! Сергей искренне обрадовался появлению Николая.

— Знаешь, Морозик, что я надумал, — сразу же начал он. — Будем отбивать Феликса. Как только его начнут возить на допросы. Налетим, сомнем жандармов — и айда. На лошадях.

— Среди бела дня?

— Да, именно так, днем, когда кругом толпы людей.

— Сколько же на это уйдет времени, денег, — сокрушенно размышлял Морозов.

— Много. Пусть даже месяцы понадобятся на подготовку.

— Ты меня знаешь, Сергей, я готов. Жаль только, что так нелепо получилось... Но я согласен. Я буду ждать, делать все, что от меня зависит.

— Мне очень больно, — сказал Кравчинский. — Я не могу спокойно смотреть на Волховскую, на ее мученья, но ошибки нашей здесь нет. Вины тоже. Так сложились обстоятельства. И не надо грызть самих себя. Тем более что мы должны будем расстаться, — добавил он.

— Ты куда едешь? — насторожился Николай.

— Нет, на этот раз дорога предстоит тебе, дружище. — Сергей крепко сжал руку товарища. — Пойдем поговорим.

Они пошли по дорожкам скверика, припорошенного ранним снежком, над стенами Бутырской тюрьмы с криком летала стая галок.

— Тебя вызывает центр, поедешь за границу, — просто, будто речь шла о каком-то обычном деле, сказал Кравчинский.

— За границу?! — удивился Морозов. — А как же с Волховским?

— Сами будем вырывать. А там сейчас нужны литературные работники. Гольденберг один не справляется.

— Вы специально отправляете меня, — сказал Николай, — считаете...

— Не выдумывай, — спокойно прервал его Сергей. — Сам понимаешь, литература нам нужна позарез. Кстати, и мое кое-что с собой прихватишь для издания. «Мудрицу» я уже закончил.

Морозов обиженно молчал.

— Эх, махнуть бы сейчас и мне с тобою, — похлопал его по плечу Кравчинский. — Повидали бы свет. Женева, Альпы...

— Так поезжай вместо меня, — с оживлением предложил Морозов.

— Легко сказать. Дорога выпадает тебе. И не вешай нос, Морозик, мы еще увидимся.

Спустя несколько дней Морозов уехал, и Кравчинский сразу же почувствовал его отсутствие. Группа и так переживает недостаток в людях — и вдруг лишиться одного из самых активных ее членов. «Положение не из лучших, — размышлял Сергей, — особенно не размахнешься. А действовать надо».

Главное сейчас состояло в налаживании связи с Волховским. С тех пор как его перевели в Бутырки, никаких вестей от него, кроме единственного письма к жене, получить не удалось. А без переписки о подготовке к побегу не могло быть и речи. Действовать односторонне, без ведома заключенного, — напрасная, никому не нужная затея. «Но как установить связь? — ломал голову Кравчинский. — Может быть, снова прибегнуть к помощи того же унтера? Надо спросить у Армфельдт». И он спрашивал, но Наталья в ответ пожимала плечами, говорила, что давно с ним не встречалась. «Вот это и хорошо, — радовался Сергей. — Есть повод».

Вскоре Наталья встретилась с офицером, а вечером рассказывала: унтер сам, будто бы между прочим, завел разговор о Волховском. Наталья сделала вид, что это мало ее интересует, что брат Феликса будто бы уехал, правда, просил ее при случае навещать арестованного. «У меня там есть свои ребята, — сказал унтер, — при надобности через них кое-что можно сделать». Кравчинскому пришелся по душе такой поворот дела. «Обнял бы тебя, Наталья, да расцеловал, но не дотянусь, — шутил. — Что ж, сделаем так, будто бы брат, то есть я, прислал письмо и просит детальнее выяснить состояние здоровья Феликса и вообще просит чаще узнавать о его самочувствии. На этот раз переписка будет идти через тебя, Наталья. Мы с Лукашевичем займемся иным».

Офицер действительно не отступил от своих слов, но загнул куда большую цену — пять рублей за записку. Мол, несколько рук, в каждые что-то надо положить.

— Черт с ними, с рублями, — сказал Кравчинский, — только бы честно выполнял наши поручения.

В третьей записке, зашифрованной Сергеем, они сообщали Волховскому о готовящемся побеге, для которого ему необходимо сделать предварительное заявление будто бы о желании дать новые показания. Тогда его станут вызывать в следственную часть, по дороге в которую они и попробуют отбить его у конвойных; сообщали, что необходимо запастись табаком, чтобы во время побега сыпнуть в глаза жандармам... В записке-ответе Феликс благодарил, обещал сделать все как надо.

— Теперь о лошадях, — торопился Кравчинский. — Лошади в этом деле — главное. На них вся надежда.

— Ты уверен, что его удастся отбить? — не без скептицизма переспрашивал Лукашевич.

— Уверен. Такого еще не было, а мы совершим. Во внезапности и необычности залог нашего успеха. Ты вот что, Сашуня, теперь твое место возле жандармского управления. Понял? Нам необходимо установить, когда и в какие часы туда возят на допрос. Переодевайся как хочешь, прикидывайся кем хочешь, но не возвращайся, пока не будешь иметь точных данных. — Сергей нервно шагал по комнате, время от времени запуская широкую пятерню в густые вьющиеся волосы, взлохмачивая их. — Я тем временем займусь лошадьми. Где бы их купить? И кому поручить покупку? Нам — ни мне, ни тебе — нельзя, мы на примете. Надо кого-то подыскать. Но кого?

К середине октября нагрянула ранняя зима, с морозами, снегами, метелями. Москва густо задымила трубами. Потянулись в город возы с дровами, появились на улицах с выкриками угольщики, а на вокзалах, в непрекращавшейся толчее, холодал, бедствовал люд, просили подаяния старцы, валялись пьяные... Империя жила своей обычной жизнью.

Однажды, когда Кравчинский почти потерял всякую надежду найти человека, который мог бы купить им лошадей, Саша Лукашевич, новоявленный московский бродяга, сорвиголова, привел Воронкова, давнего и верного друга Кравчинского еще по Михайловскому артиллерийскому училищу.

— Дружище, милый! — бросился к Воронкову Сергей. — Тебя нам сам бог послал. Ты даже не представляешь, как ты нам сейчас нужен. — И он здесь же начал ему объяснять план освобождения Волховского, не преминул пожаловаться на нехватку людей, на аресты и облавы, забирающие у них все новых и новых товарищей. — Ну, так как? — допытывался. — Ты же артиллерист, понимаешь в лошадях, сделай доброе дело.

— Да уж куда от тебя денешься, — сдался гость, — рискну.

— Вот и хорошо! — радовался Кравчинский. — По такому случаю... будем пить чай. Я сейчас... — Он вышел, попросил хозяйку поставить самовар и вскоре вернулся, по-детски сияющий, будто дело, которым они жили, было уже осуществлено по крайней мере наполовину, словно перед ними не высились непоколебимые стены Бутырок.

Лошадей они вскоре приобрели. Четырех! Правда, Воронков, чтобы обошлось дешевле, купил молодых, совсем еще необъезженных, и теперь, кроме разных ежедневных забот, они должны были приручать эти буйные, непослушные существа. В тетерсале, где временно стояли лошади, наездникам за отдельную плату выдали седла и уздечки, и они, одевшись спортсменами-жокеями, каждый вечер выводили на прогулку своих рысаков, пугали прохожих бешеным галопом, от которого у самих кружились головы, часто гарцевали на площади перед Бутырской крепостью. Случалось, что кони выходили из повиновения, вставали на дыбы и, закусив удила, мчались по улицам, по тротуарам. В такие минуты Сергею и его товарищу только и оставалось следить, чтобы не зацепиться ногой или головой за какое-либо препятствие и не искалечиться. После каждого такого случая, поставив в стойло своего Люцифера, Лукашевич говорил:

— Ну и звери! Если не сломаем себе шеи, то непременно накличем на свои головы полицию. Подумать только — двое молодцов носятся самыми людными улицами на бешеных лошадях, словно им другого места нет.

— Ничего, Сашуня, — успокаивал его Кравчинский, — все обойдется.

Ежедневно после полудня, когда московская знать еще сидела в своих теплых комнатах, готовилась к вечерним балам, приемам и к посещению театров, они выезжали за город и по нескольку часов занимались верховой ездой — то мчались по заснеженному тракту, то ехали нога в ногу, как на параде. Лица наездников горели от встречного ветра, ноги и поясницы ныли от продолжительной езды, но настроение было радостное, потому что все шло, как им казалось, хорошо.

...Неожиданно из Петербурга приехали Клеменц и Всеволод Лопатин, близкий друг и соратник Феликса по «рублевому» товариществу[4]. Дмитрий приехал с поручением Петербургской организации поинтересоваться ходом дела освобождения Волховского, которое затянулось и забрало довольно много денег.

Выслушав Кравчинского, Клеменц ужаснулся:

— Это миф. Как вы можете? Средь бела дня, кругом шпики, полиция... Наконец, толпа. Вас сомнут, не дадут ступить и шагу.

Всеволод сказал коротко:

— Я отказываюсь от какого-либо участия в этой авантюре.

Сергей, Лукашевич и Воронков стояли на своем. Мол, они уже давно ездят самыми людными улицами и площадями на глазах у полиции, однако никто серьезно к ним не придирался, не имел претензий; если бы хоть в чем-либо заподозрили, их бы уже давно схватили.

— Нет и нет! — возражал Клеменц. — Рисковать сразу всей организацией — этого тебе, Сергей, не разрешат. И не уговаривай, и не настаивай. Если так, я завтра же возвращаюсь в Петербург и докладываю про все ваши авантюры.

На этом спор был закончен. Клеменц сразу же выехал, а через несколько дней пришла телеграмма: Сергея вызывали в Петербург.

X

Это была тяжелая поездка. Он никогда не возвращался в Петербург — в город своей юности, мечты, молодых увлечений — таким морально подавленным. И не только потому, что всю дорогу не выходили из головы Волховские, — ему горько было сознавать, что не встретит многих своих друзей, не поедет с ними, как бывало, за город, не выйдет на Невский, не пойдет в Эрмитаж, в Александринский театр... Не встретит Кропоткина, томящегося в тяжких подземельях крепости, не обнимет Морозова, не увидит еще многих своих друзей. Там сейчас шпики, полиция, всюду расставлены жандармские ловушки — ждут, чтобы схватить, заковать в цепи, отправить в небытие...

И все же, вопреки тоске, первая встреча с друзьями была радостной.

Им было что рассказывать, чем делиться — каждый прошел за это время пусть не длинный, но содержательный отрезок жизни, прошел через сложные испытания и гордился содеянным.

Вот Лизогуб — их только что познакомили. Высокий, худощавый, просто одетый. Он помещик, которому принадлежит огромное количество земель и лесов. Никто и не подумает, что средствами этого удивительно спокойного, с мягкой, детской улыбкой человека, годами пользуется их организация, что все свое имущество и самого себя этот человек полностью отдал революции. И — какая трагедия! Постоянный строжайший надзор, установленный за ним после доноса кого-то из близких, зарящихся на его богатство, не позволяет ему по-настоящему развернуть деятельность, потому что тогда — арест, полная конфискация имущества и, значит, банкротство с таким трудом созданной организации. Воистину подвиг! Бескорыстный, самоотверженный. Наверное, отсюда и эта постоянная глубокая опечаленность, и невысказанная душевная боль, думал Сергей. Ни семьи, ни каких-либо иных личных увлечений. Борьба — и только. В ней он весь, до капельки, до самой маленькой клеточки своей души, борьба — его суть, его нынешнее и будущее... Рассказывают, что весь его парадный костюм составляют цилиндр и пепельного цвета перчатки. Да и то приобретенные «принудительным порядком», из-за необходимости визитов к начальству, точнее — к черниговскому губернатору, в ведении которого находится имение Дмитрия Лизогуба. Перчатки и цилиндр надеваются при входе в канцелярию и снимаются сразу же, как только их владелец оказывается по другую сторону порога. После этих посещений, в которых ему приходится играть роль дворянина, Лизогуб облачается в свою обычную, будничную одежду и лишь тогда чувствует себя нормально.

Мелким энергичным шагом вошла невысокая, стройная белокурая девушка. Широкое открытое лицо, внимательные голубые глаза, полные, четко очерченные губы.

— Соня!

Софья Перовская. Одна из тех, кто не мыслит себя вне борьбы, для кого собственная жизнь, собственное благополучие ничего не стоят. Она тоже из знатного рода, берущего свое начало от Алексея Розума — обыкновенного реестрового казака из Козелецкого уезда той же Черниговской губернии. Розум благодаря своим интимным связям с императрицею Елизаветой получил графский титул, большие земельные наделы и крепостных; дочь петербургского губернатора, человека жестокого, деспотичного, Софья рано порвала со своей средой, сошлась с революционно настроенной молодежью, которая, собственно, и положила начало кружка, члены которого до сих пор официально именуются чайковцами, хотя в действительности кружок перерос в совсем иную, по характеру деятельности, разветвленную подпольную организацию.

Софье двадцать лет, с виду и того меньше. В прошлом году, во время осенних арестов, ее схватили, несколько месяцев держали под следствием, выпустили на поруки из-за отсутствия улик. Отец послал ее вместе с матерью в Крым, в Симферополь, позаботившись, разумеется, о пристальном полицейском надзоре. Как и Лизогуб, Софья не имеет права ни свободного выезда, ни права заниматься какой-либо пропагандистской работой. Даже скрыться, перейти на нелегальное положение ей нельзя, потому что тогда начнутся преследования других освобожденных и взятых на поруки ее товарищей...

Одна из двух дочерей фабриканта Корнилова, в доме которого революционеры собирались, что-то шепнула Софье, и та рассмеялась звонко, неудержимо. Она смеялась, закидывая назад красивую голову. Смех утих так же внезапно, как возник. Быстрыми шагами Перовская направилась к Кравчинскому. Сергей пошел ей навстречу.

— Здравствуй, Сонечка. — Крепко обнял ее худенькие плечи. — Думал, не узнаешь.

— Тебя не узнать! Объятья, как у медведя. Так что вы там натворили?

Кравчинский махнул рукой:

— Уже ведь знаете. Скажи лучше, как ты сумела приехать?

— Официально — к отцу. — Поправляла волосы, улыбалась, обнажая ослепительно белые зубы.

«Какой же ты ребенок!.. И причесана как девочка, и пухлые розовые губы, и этот воротничок... И платьице...»

К ним подошел высокий чернявый юноша с роскошной бородой.

— Познакомься, — сказала Сергею Перовская. — Александр Михайлов.

Михайлов крепко пожал протянутую ему руку.

— Откуда приехали? — поинтересовался Кравчинский.

— Из Киева. В последнее время был там, — сдержанно ответил Михайлов.

Едва успели поговорить о том о сем, как вошел Клеменц, и Софья потребовала общего внимания.

Слово взял Клеменц, он изложил суть дела.

Установилась тишина. Каждый понимал, что в плане Кравчинского таится огромный риск, что на этот риск он идет не ради какой-то корысти, но по чувству долга.

— Иного выхода у нас нет, — резко нарушил молчание Сергей. — Покажите мне другой, более безопасный путь, и я откажусь от этого.

— Если нет иного, а этот, извините, сумасбродный, то не лучше ли отказаться от него? — так же резко сказал Клеменц. — А деньги? Вы уже потратили около двух тысяч рублей. Двух тысяч! А конца не видно...

Напоминание о деньгах задело за живое Кравчинского. Он побагровел, заерзал в кресле.

— Деньгами вы меня не попрекайте, — проговорил хмуро. — Мы их на ветер не пустили. При первой возможности я их верну.

— Деньги мы обязаны расходовать экономно, — задумчиво проговорил Лизогуб. — Но люди для нас важнее денег.

— Отказаться от плана, — продолжал Сергей, — легче всего. Но ни ты, Дмитрий, ни я, ни кто-либо другой из нас на это не пойдет. Волховский знает, что готовится побег, со дня на день ждет этой минуты... Он, наконец, болен. Мы обещали ему помочь.

— Тогда придумай что-то более реальное, — стоял на своем Клеменц. — То, что ты предлагаешь, — это авантюра, донкихотство. Как ты этого не понимаешь?

— Согласен, что мой план рискованный, могут быть жертвы, но другого выхода я не вижу. Да его, поверьте, и нет. Мы продумали много вариантов...

— Вы все увлечены, и море вам по колено.

Присутствующие зашумели, стало ясно, что пререкания сейчас неуместны.

— Друзья, — тихо отозвался Лизогуб, — давайте подумаем. На освобождение Волховского затрачено много сил, много, как здесь говорилось, денег. Стоит ли продолжать это дело?

— Стоит, — послышались голоса.

— И мне кажется, что стоит, — продолжал Лизогуб. — А если так, то не кому-нибудь, а именно Кравчинскому и его друзьям следует заняться им. Сергей, сколько вам еще нужно, чтобы довести дело до конца?

— Мне ничего не нужно, — зло ответил Кравчинский.

— Ну, это напрасно. Обида здесь ни к чему. Тысячи хватит? — спросил Лизогуб.

Кравчинский поднял взлохмаченную голову, с удивлением взглянул на Лизогуба.

— Спасибо, — невольно сорвалось с его уст. — Спасибо, Дмитрий. Я немедленно возвращаюсь в Москву... Уверен — все пройдет хорошо.

— Погоди, Сергей, — вдруг отозвался Михайлов, — подумай, кому можно поручить выполнение этого дела. — И на немой вопрос Кравчинского добавил: — Тебе, видишь ли, вернее, вам обоим — Клеменцу тоже — придется на время скрыться.

Кравчинский вскочил.

— Мне поручено организовать ваш отъезд, — досказал Михайлов.

— Далеко? — спросил Кравчинский.

— За границу, в Швейцарию.

— Вот те, бабушка, и Юрьев день! — проговорил Клеменц. — Напрасно мы с тобой, Сергей, горшки били.

— Пока не освободим Волховского, никуда я не поеду, — сухо бросил Кравчинский.

— Дело в том, Сергей, что от тебя это не зависит, — отозвалась Перовская. — Вы нужны организации, и организация не может рисковать вами.

— А другие что, не нужны? Волховский пусть догнивает в Бутырках?

Установилась мертвая тишина. Кравчинский быстро вышел.

А тем временем события развивались невероятным образом. Пока Кравчинский был в Петербурге, Волховская, не дождавшись его возвращения, известила мужа, что замысел с побегом рухнул, что она теперь сама наняла извозчика, который в намеченный час подхватит его и отвезет в условленное место. Больной, уставший от ожидания Феликс потребовал немедленного вызова на допрос. На улице, увидев извозчика и свою жену, он сыпнул горсть табака жандарму в глаза, выпрыгнул из тюремной кареты и едва успел вскочить в ехавшую следом за нею бричку, как другой жандарм крепко схватил его за полы тюремного халата и стащил на землю. Феликс отчаянно отбивался, пытался вырваться, на какой-то миг это ему удалось, и он снова бросился к извозчику, но тот, испугавшись, хлестнул лошадь и умчался... Как раз в это время по улице, где разыгралась трагедия, проходил Всеволод Лопатин. Заметив, что творится нечто необычное, Всеволод подошел к толпе и был потрясен, узнав в человеке, которого били, мяли, волокли, Волховского. Лопатин бросился спасать товарища, но подоспевшие жандармы снова схватили Феликса, бросили в карету и повезли назад в тюрьму. Лопатин еще мог затеряться в толпе и скрыться, но, подавленный, медленно пошел по тротуару, и не помышляя о бегстве. Отправив Феликса, жандармы задержали и его.

Когда спустя несколько дней обо всем этом рассказали Кравчинскому, он словно остолбенел, какое-то время не мог сдвинуться с места, молвить слова, а потом упал на кушетку и беззвучно заплакал. Это был конец, конец его замысла. Было нестерпимо жаль и Феликса, и Лопатина, и затраченных усилий. Неимоверно жаль.

Часть вторая

I

Кончилась зима 1875 года. Уже несколько месяцев пребывал в Германии Клеменц, из Женевы пришла «Сказка о копейке» с какими-то непонятными, досадными правками, выпустили на поруки некоторых товарищей, а Кравчинский все еще медлил с отъездом. То надо помочь Волховской, — изнуренную болезнью и горем, ее отправили за границу, в Италию, — то необходимо закончить еще какое-то неотложное дело, — только бы не ехать, не бежать, как он говорил, от опасностей.

Предел этому наконец положил «Список лиц, привлекавшихся к следствию и еще не разысканных», напечатанный в лавровском двухнедельнике «Вперед!». Черным по белому там были обозначены имена опаснейших государственных преступников. Первым значился Рогачев, вторым — Сергей Кравчинский — «...отставной поручик артиллерии. Роста высокого, сложения крепкого, лет 26, брюнет, волосы вьющиеся, носит бороду и усы; черты лица очень крупные и выразительные; лоб большой, развитой; разговаривает высоким, несколько писклявым тенором. Называет себя Сергеем Михайловым; носит разную одежду и имеет фальшивые паспорта».

— Может, ты хоть теперь одумаешься? — говорила Сергею Перовская. — Ведь ясно, к чему идет дело. Список разослан по всем полицейским участкам. Тебе надо немедленно скрываться.

— Сонечка, милая, никакой черт меня не возьмет.

— Я тебе в таком случае не Сонечка, — сердилась Перовская. — Имей в виду: сейчас не поедешь — пеняй на себя.

Софья Перовская

Настаивала и Фанни Личкус, Фаничка, с которой он недавно познакомился у Корниловых и уже успел сдружиться.

— Вижу, не отвертеться мне, — сокрушенно говорил Сергей, — те с одной стороны, ты — с другой. Пусть будет по-вашему, поеду. Организую журнал, передам потом кому-нибудь, тому же Коле Морозову, и вернусь.

А вскоре пришло известие, что Николая Морозова арестовали при переходе границы, когда он возвращался из Швейцарии.

Активнейшие действия полиции, арест ближайшего друга ускорили отъезд. Сергей вместе с Фанни побывал у ее подруги Анны Эпштейн и, заручившись рекомендательным письмом к студенту Кенигсбергского университета Зунделевичу, имевшему большие связи в приграничном районе и ведавшему переправкой на «ту сторону», утром следующего дня оставил Петербург.

Была середина марта, над Петербургом висело низкое, свинцовое небо, падал снег, через Неву со стороны Финского залива в город врывался штормовой ветер, буйно кружил по проспектам и, обессиленный, затихал где-то в грязных улочках и закоулках. Иногда с ветром долетал чем-то напоминавший о свободе солоноватый привкус близкого моря и сразу же растворялся в терпких и резких запахах базаров, мусорных ям, кухонь. Позднее, через многие десятки верст, когда за вагонными окнами потянулись бескрайние леса и болота, где-то за Лугой и Псковом, Сергей понял, что ему очень жаль расставаться с Петербургом, мысленно вновь и вновь возвращался к его просторным проспектам, тенистому Летнему саду, к тем дням, когда он, сын военного врача, коллежского советника Михаила Кравчинского, выпускник Орловской гимназии, впервые ступил на петербургские улицы, стал слушателем Михайловского артиллерийского училища. Никогда не забыть первых знакомств, первых встреч и бесед со студентами, рабочими, юнкерами, такими же, как он, будущими офицерами.

Не забыть и знаменитого Дудергофского озера... Там, на его берегах, возле Красного Села, они летом не раз собирались, говорили о борьбе, о будущем своего народа. Сколько там произнесено пламенных слов! Им самим, его друзьями. Правда, не все из тех, кто выступал тогда, любил говорить, пошли потом в народ, стали борцами. Все же немало влилось в их ряды... Прекрасная, незабвенная юность! Вот ты уже и кончаешься, отходит твоя дивная пора. Но ты никогда не покинешь нас, будешь жить в снах, в горьких и сладостных воспоминаниях, будешь хранить мечты и замыслы, свершенное и оставшееся в благих порывах.

В Вильно, где проживал Зунделевич, Сергей приехал поздно ночью. Оставаться на вокзале до утра небезопасно, это могло привлечь внимание шпиков, которые наверняка шарят здесь, и Кравчинский, окликнув извозчика, поехал искать нужную квартиру. Город спал. Ехали полутемными улицами, на перекрестках тускло светили фонари, гулко цокали по мостовой подковы, слегка покачивался возок. Сергея начало клонить ко сну. Пытаясь преодолеть это коварное состояние, он стал напряженно думать.

О чем можно думать глухой ночью в незнакомом городе? Кравчинскому запомнились рассказы друзей о Вильно, о пребывании здесь великих Мицкевича и Словацкого, Тараса Шевченко. У Шевченко даже стихотворение есть — «В Вильно, городе преславном...». Впрочем, как ни старался, а возродить в памяти Тарасовы строки ему не удавалось, и Сергей оставил это занятие, поднял воротник пальто, поудобнее умостился на сиденье.

Колеса прогрохотали по мосту (он забыл название протекающей здесь реки), затем проехали еще несколько улиц и очутились почти на окраине города.

— Где-то здесь, — сказал извозчик. Он остановился, помедлил, очевидно припоминая, где именно нужная им улица, затем дернул за вожжи, и лошадь повернула налево.

Проехали еще немного.

— Вот, — ткнул кнутовищем в серую темень возница.

Сергей увидел штакетник, за палисадником деревянный дом, за ним небольшой сарай. Все приметы сходились.

Несмотря на то, что Сергей поздно лег, проснулся он вместе с хозяевами, рано. В комнате никого не было. Но едва он поднялся с постели, как дверь отворилась и на порог ступил молодой человек. Он был немного выше среднего роста, с рыжими курчавыми волосами. Звали его Ароном. Кравчинский виделся с ним несколько лет тому назад в Петербурге, но встреча была короткой, после нее прошло много времени, и они, разумеется, немного призабыли друг друга.

— А ты не изменился, Сергей, нисколечки, — сказал Зунделевич.

— Изменился, дружище, изменился. Видишь, и бежать уже вынужден, — ответил Сергей.

— Только бы и беды! Здесь ежедневно, знаешь, сколько убегает? Ты не горюй. Скоро вернешься. Только дай знать — Арон тебя встретит, и все будет зер гут.

— Спасибо, дружище. Тяжело покидать родную землю. А как подумаешь, сколько товарищей остается здесь, никуда не хочется уезжать.

— Ну, с такими мыслями каши не сваришь. Айда умываться. Позавтракаем — и в дорогу.

Наскоро поджарили яичницу, выпили кофе — и на вокзал. До прусской границы надлежало проехать еще несколько станций, а там, рассказывал Зунделевич, они пересядут на лошадей, приедут в село, где он и передаст Кравчинского знакомым евреям-контрабандистам.

— Люди надежные? — невольно вырвалось у Сергея.

— О чем разговор?! Недавно из моих рук они приняли человек двадцать. Ни одного провала. — Арон вдруг рассмеялся. — Знаешь, как они Морозова переправили? Никогда не догадаешься. Переодели в женское платье. Такая милая девушка получилась! Прелесть!

— За решеткой Морозов, — сказал Сергей. — Схватили его где-то возле Вержболова, когда возвращался.

— Жаль, очень жаль, — проговорил Зунделевич. — Душа человек.

Позднее, встретившись с людьми, о которых говорил Арон, Сергей убедился, что тот нисколько не преувеличивал, это были настоящие мастера своего дела. Они загримировали Кравчинского под местечкового еврея, посадили с собой в сани и повезли только им одним ведомыми дорогами. За время езды Сергей не видел ни одного патруля, ни одного «стража порядка». А когда начало рассветать и впереди из серой мглы показались строения, старший из перевозчиков сказал:

— Теперь господин может не бояться, граница уже далеко позади. Сейчас позавтракаем, выпьем магарыч, и будьте мне здоровы.

Проехав еще около двух верст, остановились у массивных ворот с большой деревянной аркой, и тот, который первым сообщил Сергею о благополучном переезде границы, начал энергично дергать за цепочку звонка. Во дворе отозвалась собака, а через несколько минут послышался успокаивающий мужской голос. Кравчинский выбрался из саней, отряхнулся от мелких стеблей сена и осмотрелся. На востоке, там, откуда они только что приехали, далеким розоватым заревом занимался рассвет.

II

Чужбина...

Где-то там, по ту сторону границы, осталась Россия — такая родная и такая неуютная нынче земля, остались — на воле и в неволе — товарищи, десятки друзей, честных, милых, благородных... Где-то там, в степной, милой сердцу Херсонщине, вдали от проезжих дорог, бегает до сих пор цыганистым мальчишкой его босоногое детство, а он, всем сердцем любящий свое отечество, вынужден здесь, в чужом неприютном краю, искать пристанища, защиты.

Поезд проезжал по Восточной Пруссии. Бежали мимо чуть-чуть заснеженные весенней порошей полустанки, станции, села, хуторки... Они почему-то напоминали ему литовские края, где вчера проезжал. Может быть, близость моря, дыхание которого чувствовалось в холодных северных краях, или небольшие безлесые просторы, словно усеянные валунами, были этому причиной, но Сергей, неотрывно смотревший в окно, время от времени ловил себя на этом сравнении и чувствовал — оно импонирует ему, его настроению. Трудно было объяснить — почему. А впрочем, все оставленное в последнюю — перед далекой дорогой — минуту долго еще живет в нас, как воспоминание, как неугасимая дума о Родине.

За Кенигсбергом, ближайшим к русской границе форпостом Германии, поезд погрузился в сумерки. Сергей, не выходивший до сих пор из-за опасности наткнуться на шпика, сейчас вышел в тамбур и долго стоял там, всматриваясь в наступающую ночь. По обеим сторонам железнодорожной колеи, как тени, мелькали телеграфные столбы, расплывчатые силуэты деревьев, ползла черная, уже бесснежная, чужая земля. Вернувшись в купе, Кравчинский долго укладывался, но еще дольше не мог заснуть — наплывали мысли, одна беспокойнее другой...

В Берлин прибыли в полдень. Поезд, который должен был доставить эмигранта в Брюссель, отходил через несколько часов, и Сергей, сдав свой небольшой груз на хранение, пошел осматривать город.

Где-то здесь Клеменц. Писал, что увлекся наукой — слушает лекции знаменитого Гельмгольца, освоил закон сохранения энергии... Жаль, что не было возможности известить его о своем приезде, — не знал, когда и как переберется через границу.

Блуждая по улицам, Кравчинский зашел в бар — как не попробовать знаменитого немецкого пива! Бар маленький, несколько человек, сидевших там, почти заполнили его. Сергей с трудом нашел место. Подросток, подававший пиво к столу, в мгновение ока поставил перед ним массивную кружку с белой пенистой шапкой. Пиво действительно было очень хорошее. Сергей не торопясь потягивал его, рассматривал помещение, посетителей. Люди входили, стоя выпивали одну-две кружки и быстро исчезали. Те же, которых он застал, все еще сидели за столиками и, видимо, не собирались расходиться. Разговор, который с появлением иностранца — определить это по одежде Сергея не составляло труда — немного притих, вскоре продолжался с прежней оживленностью. Кравчинский невольно прислушивался к нему, с трудом улавливая слова, из которых понял: обсуждается то насущное, что бывало предметом споров и среди них, что заставляло его бродить по дорогам империи, а сейчас привело и сюда. Революция... Социализм... Но как здесь открыто, просто!

Хотелось подойти, поздороваться с ними. Но кто знает, как это могло быть воспринято. Поэтому Сергей не стал задерживаться и, рассчитавшись, поспешил на вокзал. Спустя некоторое время поезд увозил его в Брюссель. Путь лежал через Магдебург, Дортмунд, Кельн, Аахен и Льеж...

...Улица Невроман, которую ему надлежало разыскать, оказалась поблизости, и Кравчинский легко нашел ее. В доме 49, куда постучал, дверь открыл пожилой, в пенсне и в широких подтяжках мужчина.

— Простите, — извинился Сергей, — мсье — Иванчин-Писарев здесь проживает?

Видимо, его французский язык был далеко не совершенен, потому что хозяин, впуская гостя в дом, прежде всего поинтересовался, откуда он, а уж потом сказал, что их квартирант на несколько дней выехал. Кравчинский стоял и не знал, что дальше делать, мысленно укоряя себя за то, что не предупредил товарища и так осложнил свое положение.

— Когда он приедет? — спросил наконец.

— Завтра, самое позднее — послезавтра, — ответили ему. — Вам негде остановиться?

Сергей развел руками.

— Я впервые в вашем городе...

— Вот его комната, можете устраиваться, — предложил хозяин. — Мсье Иванчин предупреждал, что к нему должны приехать.

Кравчинский не знал, как благодарить за такое гостеприимство.

— Вы пока умывайтесь, — продолжал хозяин, — располагайтесь, а я живо приготовлю кофе.

За чашкой кофе мсье Максимилиан не мог нахвалиться своим постояльцем.

— Вы тоже литератор? Что вы пишете? — допытывался. — Мсье Иванчин бредит своими мужиками, будто больше в мире никого и ничего не существует.

Сергей поддакивал, чтобы не разрушить вдруг возникшее между ними чувство приязни. Однако было не совсем кстати неожиданно подвергнуться даже такому допросу, и он попытался перевести разговор на другое.

— Город ваш очень красив, — сказал. — Какое богатство архитектуры!

— О-о! — восторженно воскликнул мсье Максимилиан. — Красив не то слово. Прекрасен! Я покажу вам такие места, что вы умилитесь, залюбуетесь. — Он тут же проявил готовность сопровождать гостя.

Допив кофе, они вышли.

Над Брюсселем висело грязноватое — в дымах и низких, лохматых тучах — небо, чем-то напоминавшее петербургское, только оно не веяло холодом, а было по-весеннему теплым. Деревья уже покрылись молодой зеленью, на клумбах — они встречались здесь чуть ли не в каждом дворике — распускались ранние тюльпаны.

— С чего начнем? — остановился мсье Максимилиан.

— Не знаю, — улыбнулся Кравчинский. — Пойдемте просто так.

— Нет, нет!..

— Тогда, с вашего позволения, на Большую площадь, — попросил Кравчинский.

На Большой площади, в доме «под лебедем», заседал когда-то конгресс Интернационала. Это было еще в пору учебы Сергея в Петербурге, в начале их пропагандистской деятельности. Все они внимательно следили тогда за работой первой международной ассоциации пролетариев, он даже написал о ней в своей «Мудрице Наумовне».

Они смотрели на дом — обыкновенный, внешне ничем особенным не примечательный, разве что каменным лебедем, застывшим с распростертыми крыльями на фронтоне здания, — но Кравчинскому казалось, что он видел, как подходит к дому человек с роскошной бородой и не менее выразительной пышной шевелюрой (его Наум Мудрец), как величественно поднимается он по ступенькам в небольшой зал, где его ждут десятки единомышленников...

— Обратите внимание, мсье, дом ратуши.

Да, да, ратуша, гильдии, конторы товариществ, банки... Деловой центр, деловое лицо города. Здесь скрепляются подписями и печатями соглашения, творится политика, куются цепи, которые несут потом, как свой крест, обреченные коварной судьбой. «Столицы всех держав начинаются с ратуши. Они поднимаются над серостью кварталов, как символ вечности и нерушимости, хотя...» — Кравчинский чуть было не сказал, что на свете ничего нет вечного, что все течет и все изменяется, однако промолчал.

Затем осматривали старинный собор св. Гудуллы, острыми шпилями, казалось, пронизывающий серое фламандское небо, блуждали по набережной Сенки, и Кравчинский, несколько рассеянно слушая нудноватые комментарии добровольного чичероне, все чаще возвращался мыслью к цели своей поездки. Теперь, оказавшись за многие сотни верст от зловещего Третьего отделения, можно было все спокойно обдумать, взвесить, наметить основные вехи своей будущей деятельности. Прежде всего — сколько времени придется здесь пробыть? Неделю, две... месяц? Трудно сказать, все будет зависеть от того, когда пришлют вызов и деньги на проезд. Потому что с теми деньгами, которые у него есть, далеко не уедешь.

Итак...

— Месье, видимо, утомился?

— Очень уж много впечатлений,

Прогулка продолжалась несколько часов. Уже начинало стучать в висках, слегка шумело в голове. Сергей раздумывал над тем, что, пожалуй, пока суд да дело, стоит списаться с Клеменцем и Гольденбергом, известить их о своем приезде, а также договориться о дальнейших — единых — действиях. Они, безусловно, информированы петербуржцами об идее создания народного журнала, но он, как ответственный за это дело, должен представить свои соображения.

Письмо, которое Сергей писал Гольденбергу в Женеву в тот же вечер, четко определяло направление нового издания, его основные принципы.

«I. Передовая статья... общий взгляд на историю, так сказать, философия истории...

II. Ученая статья о разных вопросах... Теория Маркса в наипростейшем виде.

III. Беллетристика...

IV. Хроника русская.

V. Хроника заграничная».

Он понимал, что первые номера придется писать почти что ему одному, поэтому извещал, что уже сейчас готовит для них материалы, послать которые, однако, не может, потому что «...они так торопливо написаны, что необходимо их до последней возможности исправлять». И, наконец, — как ни горько было писать! — «денег посылайте, потому что у меня и на 100 верст отъехать не с чем».

Письмо получилось длинное, с многими повторениями, перечитывая его, Кравчинский дополнял еще и еще, писал по краям, поперек.

В конце заметил: «Мое пребывание за границей не должно быть никому известно». Надеялся быстро наладить дело, передать его кому-нибудь из друзей, а самому назад, на родину.

...С возвращением Иванчина-Писарева жизнь почти не изменилась. Разве что близость друга, своего человека, немного придавала уверенности, развеивала тоску, а все остальное было однообразным, серым, скучным. Серое, однообразное небо, уличная суета, ежедневные разговоры мсье Максимилиана.

— Занесло же тебя, — укорял Иванчина. — Пропасть от тоски можно.

— Думаешь, мне нравится? — отвечал Иванчин. — А что поделаешь? Должен сидеть. И ты будешь сидеть, никуда не денешься.

— При первых же деньгах сбегу, — грозился Кравчинский.

— То-то и оно, при деньгах. При деньгах и я бы не сидел.

Проходили дни, недели, а денег не было. Не присылали ни Клеменц, ни Гольденберг. Но Кравчинский, проклиная день, когда поддался воле товарищей и уехал, все же старался не тратить попусту времени, пытался хотя бы письменно завязать отношения с людьми, с которыми потом придется работать, вести дело. Клеменц в письме советовал воспользоваться близостью — от Брюсселя это действительно было недалеко — и связаться с Лавровым. Петр Лаврович со своей редакцией «Вперед!» находился в Лондоне, дела его шли хорошо, кроме журнала он наладил в последнее время издание газеты и другой литературы.

— Дмитрий рекомендует отдать «Мудрицу» Лаврову, — делился с Иванчиным.

— А что? Возможностей у того значительно больше, нежели у Гольденберга.

— Так это же вроде своя типография.

— Разве тебе не все равно, где выйдет? Только бы вышла. Лавровская фирма даже солиднее.

Проходил апрель, душистым цветением садов начинался май, изменений не происходило. О нем словно забыли. Только и того, что Клеменц из Берлина подаст кое-какую весточку. Может, действительно написать Лаврову? Попросить, чтоб быстрее выпускали отправленную им «Мудрицу» и — чего греха таить! — выручили какой-нибудь копейкой.

Петр Лаврович обрадовался своему новому корреспонденту. Это было видно из незамедлительного, бодрого по тону ответа. Старый мигрант интересовался всем, что только мог знать Кравчинский; он уже прочитал «Мудрицу» и подвергал ее детальному анализу. Кравчинский писал ему длинные письма, благодарил, спорил, доказывал, просил совета, книг и... если можно, денег. Он так хотел побывать в Лондоне, пожать честную руку старшему коллеге, наконец, привезти готовые свои писания, потому что в душу уже вкрадывается сомнение, хоть он его никому и не высказывает, — кто знает, появится ли вообще их журнал...

А май буйствовал, деревья шумели зеленой листвой, город купался в цветах. Кравчинскому казалось, что не будет конца этому его почти добровольному изгнанию, душа его рвалась к друзьям, к делу — пусть самому опасному, самому рискованному. Он горячечно искал средств — хотя бы на проезд в Лондон — и не находил... В отчаянии бродил по улицам чужого города, и все более он становился неприятнее, нестерпимее — своей удушливостью, претенциозностью, которой хотелось бросить вызов...

— Не знаю, как ты, Саша, а я, кажется, выкинул бы что-нибудь такое, чтобы мир закачался. Сколько во мне злости! — делился с Иванчиным.

— Ничего, обомнешься. Не ты первый, не ты последний.

Нетерпение рвало его душу. Гольденберг ничего не писал о деньгах на издание. Похоже было, что его обманули, послав с этой миссией, ничего здесь не выйдет, потому что ни людей, ни — проклятие! — финансов...

Только в начале июня пришла незначительная сумма. Кто, откуда ее прислал, мог лишь догадываться. Но — какая разница? Главное, теперь он сможет вырваться, бросить этот опостылевший ему Брюссель.

Лавров встретил гостя в наборне.

— А-а, Мудрица приехала! — Оторвался от кипы бумаг, вышел из-за столика. — Рады видеть вас в своем монастыре.

— Почему в монастыре?

— Помещение наше, говорят, какого-то монастырского происхождения. Но мы революционный монастырь, — рассмеялся, довольный собственной шуткой.

Лавров был относительно высок, не по годам строен, хотя и с некоторой сутуловатостью, волосы гладко зачесаны набок, крупные черты лица, широкая, густая борода. Большие, внимательные глаза, мягкий голос говорили о чуткости и доброте этого человека.

— Ну и как? — спросил, когда они наконец сели, с интересом рассматривая друг друга. — Не удержались и вы, довелось бежать?

— Довелось, — с горечью признался Кравчинский. — Но знал бы, что такое эмиграция, не поехал бы. Разве что под конвоем.

— Э-э, да вы еще не отесались! Лопатин то же самое говорил и говорит, а куда денешься? Так дела сложились. Свыкнетесь, Сергей, свыкнетесь. Вот только с жильем у нас не очень, — сокрушался. — Придется на диванчике.

— Спасибо, мне приходилось по-всякому ночевать. И там у себя, и здесь.

— Вот и хорошо, считайте, что с этим уладили.

Вечером работники «Вперед!» собрались в одной из комнат, и Кравчинский по их просьбе рассказал о событиях на родине. Не обошел и того, как помогал им журнал, с каким упорством спорили они по поводу положений «лавристов» относительно поступательности революционного движения.

— Вы все еще за хождение в народ, Сергей? — спрашивал Лавров. — Эти ваши брошюры, статьи...

— От недостатка литературы, Петр Лаврович, — прервал его Кравчинский. — Идти к мужику или к тому же городскому пролетарию с пустыми руками, с одним только словом, — полдела. Народ больше верит печатному слову. Относительно хождения скажу откровенно: все больше убеждаюсь в бесполезности этого дела. — И приводил примеры из собственной практики, убеждающие в нецелесообразности траты времени, усилий, в конце концов в потере людей, явной ограниченности влияния пропагаторства.

У него было время поразмыслить над этим. Ощутил: что-то надломилось в нем, надломилось еще там, дома, — но заявить о своих сомнениях товарищам он не успел, события развиваются стремительно, за ними трудно угнаться.

— И все же, — настаивал Лавров, — без пропаганды не обойтись. Даже анархиствующий Бакунин прибегает к ней. Революция должна развиваться, так сказать, в геометрической пропорции.

— Очевидно, все зависит от обстоятельств. И цели.

— Цель оправдывает средства? — рассмеялся Лавров.

— Методы, отвечающие партийной тактике.

— А вот в вашей «Мудрице»... — И Лавров долго, придирчиво листал рукопись сказки, выискивал места, ему не нравившиеся.

Присутствующие хотя и не вмешивались в беседу (Петр Лаврович был сторонником строгой дисциплины во всем — привычка, видимо оставшаяся со времени преподавания в военных училищах), но все же проявляли к ней интерес.

— ...И почему вы думаете, что люди не поверят во всеобщее благо? — возражал Кравчинский. — Мы, социалисты, предсказываем общество, в основе которого будет артельный труд. Такая система обеспечит каждому рабочему доходы по потребности.

— А не рано ли об этом говорить? Еще пирог не испечен, а мы уже начинаем его делить.

— Будущий потребитель должен знать, сколько и чего именно надлежит ему от этого пирога, Петр Лаврович. Общие слова словами и останутся, доходчивее пропаганда конкретная, так сказать, в образах. Видимо, Чернышевский мог бы и логическими параграфами изложить суть нового общества, однако он нарисовал ее посредством сна Веры Павловны. Согласитесь, что это понятнее.

— Мне известно ваше увлечение Чернышевским, — заметил Лавров. — Кстати, как он? Какие оттуда новости?

— Николай Гаврилович тяжело болен, — ответил Кравчинский. — Имя его под запретом.

Лавров на какой-то миг оторвался от рукописи, словно ждал еще какой-либо вести, но Сергей умолк, и он, остановившись на последней странице «Мудрицы», сказал:

— Относительно «Присказки». Не кажется ли вам, милый друг, слишком категорическим ваше утверждение, будто все написанное здесь, — прижал ладонью рукопись, — точно по Марксу?

— Я думал над этим после вашего замечания в письме, — ответил Кравчинский. — Видимо, действительно не надо прибегать к столь твердому заявлению.

— Хорошо, что вы хоть в этом уступчивы, — удовлетворенно отметил Лавров.

— К собственным писаниям я беспощаден, — сказал Сергей. — Малейшее замечание вызывает у меня желание изменить, переделать.. Работаю, как кузнец в придорожной кузнице, — каждый, кто идет, может заглянуть, поинтересоваться... Это, вероятно, от неопытности.

— Скорее от натуры, — поправил Лавров. — Я знаю людей замкнутых, скрытных — они и в творчестве ведут себя так же.

— Насколько я понимаю, без постороннего слова автору не обойтись. Критическое слово — это тот молот, который выковывает вещь. Так что, дорогой Петр Лаврович, критикуйте. Критикуйте строго, без каких-либо скидок.

— Хорошо, хорошо, учту вашу просьбу, — пообещал Лавров. — А сейчас прекратим нашу дискуссию. Александр Логвинович, — обратился он к одному из сотрудников, — помогите нашему другу устроиться.

III

Лондонское лето было в разгаре. После многочасового сидения — Сергей правил «Мудрицу», писал «Слово» (почему-то все больше напрашивалось к нему название «Из огня да в полымя!»), много читал, пользуясь лавровской библиотекой. Комнатка, где он работал, была маленькая, в ней не хватало воздуха, и он время от времени выходил прогуливаться. Иногда к нему присоединялся Петр Лаврович, а по воскресеньям, бывало, и Линев Александр Логвинович. Лавров, проживавший в Лондоне уже несколько лет, охотно рассказывал о достопримечательностях города и связанных с ними исторических событиях.

— Вам бы написать свою историю, Петр Лаврович, — предложил однажды Кравчинский.

— Что вы имеете в виду?

— Историю вашей жизни. Ведь в ней столько интересного!

— Делать из себя музейный экспонат? — удивился Лавров. — Извините, но я еще не собираюсь...

— Почему же музейный, почему экспонат? — возразил Кравчинский. — Нам нужно воспитывать молодую смену штурманов революции, воспитывать на конкретных примерах. Ваша преданность революционному делу заслуживает того, чтобы о ней знали широкие массы.

— Петр Лаврович даже нам редко об этом рассказывает, — вмешался в разговор Линев.

— Что ж говорить, друзья мои, — вздохнул Лавров, — жить надо не прошлым, а настоящим. Пока наше с вами настоящее — чужбина, лоскут бумаги, чернильница... Но и это может окончиться в один прекрасный день, как было с Бакуниным, когда его выдали в руки самодержавия, или как сейчас с Кропоткиным.

— Все может быть, Петр Лаврович, — поддержал Кравчинский. — Но ведь волков бояться...

— Это я знаю, дружище, не в боязни дело. Я не из робкого десятка, только того, о чем вы говорите, чего-то выдающегося в себе, не вижу.

— Одно ваше участие в борьбе парижских коммунаров свидетельство тому, — добавил Линев.

— Единственный, кто имеет право учить других, — это Маркс, — но обращая внимания на его слова, сказал Лавров. — Только Маркс поднялся до уровня учителя, только его писания пророческие. И оставим этот разговор. — Он поздоровался с каким-то прохожим и спустя минуту продолжал: — Сожалею, что его сейчас нет в Лондоне, а то бы я вас, Сергей, познакомил.

— Был бы весьма рад увидеть человека, овладевшего общественной мыслью, — сказал Кравчинский.

— Маркс удивительно прост, — продолжал Лавров, — у него часто собираются самые разнообразные люди. Здесь живет и его друг Фридрих Энгельс, правда, он, кажется, тоже в отъезде.

— Летом Лондон становится беднее на великих людей, — сказал Линев. — Кто имеет возможность, выезжает к морю или куда-нибудь в горы, потому что сами, вероятно, чувствуете — воздух здесь даже горьковат от копоти.

— Домик Мавра мы все же посмотрим, — сказал Лавров. — Мавром называют Маркса домашние и близкие друзья, — пояснил он.

Петр Лавров

Омнибусом добрались на Мейтленд-парк род, 41, и Кравчинский долго всматривался, любовался беленьким домиком, за которым сразу начинался роскошный парк.

«Нет худа без добра», — подумалось, и Сергей улыбнулся.

— Если бы не мой побег из России, — сказал он, — кто знает, довелось ли мне увидеть этот дом, где живет великий мыслитель.

— Верно, — согласился Лавров.

Время проходило довольно однообразно, если не считать, что Клеменц и Иванчин перебрались в Париж. Никаких вестей из Петербурга, никаких распоряжений. Кравчинский чувствовал, как изо дня в день идея создания журнала рушится. Досадно и жалко было хоронить еще не рожденное, во имя которого, считай, он забрался в эти далекие края. Однако приходилось мириться, идти и на эту жертву. Понимал, что там о нем не забыли, не могли забыть, и если молчат, то, видимо, так складываются обстоятельства. Все же что-то подтачивало душу, высасывало из нее живительные соки надежды. Разумеется, работа найдется и здесь, без дела он сидеть не будет, но сомневался в правильности решения отправить его сюда, грыз себя за то, что не отказался наотрез от этой затеи.

Лавров, видимо, понимал его внутреннее состояние, все чаще приглашал к разговору, предложил учиться ремеслу наборщика, печатника — мол, когда-нибудь пригодится.

Среди людей Кравчинский чувствовал себя лучше, их внимание на какое-то время отвлекало от гнетущих мыслей, от удрученного состояния, которое с каждым днем становилось нестерпимее.

Однажды вечером, когда Кравчинский вошел в типографию, Линев подал ему свежий оттиск только что сверстанной «Вперед!».

— Обратите внимание на «Новую песню», — сказал.

Сергей подошел ближе к газовому рожку, вчитался.

Отречемся от старого мира!

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры;

Ненавистен нам царский чертог!

Мы пойдем в ряды страждущих братий,

Мы к голодному люду пойдем;

С ним пошлем мы злодеям проклятья,

На борьбу мы его позовем...

От волнения у него перехватило дух. Вот так песня!

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врагов, брат голодный!

Раздайся крик мести народной!

Вперед!

Взгляд метался от строки к строке, кровь прилила к вискам и стучала, стучала.

...Не довольно ли вечного горя?

Встанем, братья, повсюду зараз!

От Днепра и до Белого моря,

И Поволжье, и дальний Кавказ!

Это же то, что так необходимо сейчас! Как народу не хватает ее, этой песни, этих могучих слов!..

...Сгинет ложь, сгинет зло навсегда,

И сольются в едино народы

В вольном царстве святого труда!

Кравчинский подбежал к Линеву, схватил его за руку.

— Скажите, кто автор этой чудесной песни? Где он? Я его расцелую!

— Надо у Петра Лавровича спросить, — уклончиво ответил Линев.

— Надо как можно скорее переправить «Песню» нашим! Вы не представляете, какой это будет эффект.

— Представляю.

— Трудно представить!.. Такая песня! — Он снова и снова перечитывал слабо оттиснутые на клочковатой бумаге строки, радовался им невероятно. — Это бомба, самая настоящая бомба, если не больше.

— То-то же, а вы думали, мы здесь напрасно хлеб едим?

— «...И сольются в едино народы в вольном царстве святого труда!» Прекрасно! Словно выхвачено из наших уст, из наших бесед.

...Этой ночью он почти не спал, просматривал свои статьи, пробовал даже сам писать стихи. Но все казалось слабым в сравнении с этими могучими стихами, и Кравчинский отложил бумаги, вышел и до рассвета бродил притихшими улицами.

IV

Дмитрий Клеменц проживал в Париже по улице Бертоле, 4, в квартире, которую нанимал Гольдсмит, редактор и издатель петербургского журнала «Знание».

Стояла теплая погода, хозяева выехали на дачу неподалеку от Севра, попросив своего бездомного земляка постеречь их очаг. Сюда, на Бертоле, 4, в один прекрасный день и прибыл утомленный дорогой, а еще больше мытарствами Сергей Кравчинский. Не успели друзья поговорить толком, как в дверь настойчиво постучали.

— Это Успенский, — сказал Дмитрий. — Узнаю его по стуку.

Клеменц открыл дверь, и в комнату энергичным шагом вошел стройный, с бородкой мужчина. Он был в сером, слегка помятом костюме и такого же цвета шляпе. Шляпу он сразу снял, небрежно бросил на диван. Большой белый лоб, густые русые волосы, широко расставленные, глубокие глаза.

— Сидят здесь... чаи распивают, — проговорил Успенский. — А вы кто будете? — вдруг спросил Кравчинского.

Сергей поднялся, не зная, как ответить этому странному и очень, кажется, знакомому человеку.

— Это наш гость, мой хороший товарищ, Сергей Кравчинский, — отрекомендовал Клеменц. — Недавно из России.

— Кравчинский?! Постойте, постойте... Да ведь я вас знаю!

— Конечно, — подтвердил Сергей. — И я вас помню, Глеб Иванович. В Петербурге знакомились.

— Да, да, да. — Успенский пристально всматривался в гостя, тонкими нервными пальцами теребил кончик бородки. — Недавно, говорите, оттуда? — Темно-карие глаза его сразу погрустнели. — Вы приехали, — взглянул на Клеменца, — Иванчин-Писарев, теперь Кравчинский... Плохая примета, господа, плохая! Оставляем народ на произвол судьбы... Дайте хоть чаю! — вдруг скомандовал он.

— Садитесь, Глеб Иванович. Я сейчас. — Клеменц вышел на кухню, зазвякал там посудой.

Успенский сел, закинув ногу на ногу, достал папиросу, раскурил не затягиваясь, запыхкал дымком.

— Курите? — протянул Сергею пачку.

— Изредка. Но сейчас, спасибо, не хочу...

— Закаляете волю? А я, volens-nolens, и пью, и курю... и жену мою ужасно ревную. — Горестно усмехнулся. — Кто знает, от чего помрем. — Он замолк, потупился, что-то внезапно потрясло его до глубины души, и Сергей не решался нарушить это молчание, сидел, припомнил подробности их первой встречи. «Как он изменился, — размышлял, — постарел, стал еще более нервным...»

— Вы почему затосковали? — спросил вошедший Дмитрий. — Сейчас будет чай.

— Как теперь на границе, — вдруг спросил Успенский, — перебрались без приключений?

— Благополучно, — ответил Кравчинский.

— А провалы бывают? Кого-нибудь из ваших поймали?

— Морозова схватили. Когда назад возвращался, из Женевы.

— Этак они всю интеллигенцию уничтожат, — вскочил Глеб Иванович. — Бакунин, Лавров, Кропоткин, Лопатин... Цвет народа! Одни на каторге, другие в изгнании... Позор такому строю! — Он снял с папиросы картонный мундштук, достал другую и каким-то необычным способом молниеносно насадил на нее окурок. — Так где же чай? Пить хочется. — И резко остановился перед Кравчинским: — Как вы думаете, найдется для меня в России работа?

— Смотря какая, — ответил Сергей.

— Все равно. Рублей на сто. Я поеду. Брошу к черту это заграничье — Женевы, Парижи — и поеду. Тоска заедает. — Два пальца Успенского легли на грудь, как раз против сердца. — Поверьте, надоело все, домой тянет, писать не могу.

Дмитрий поставил печенье, стаканы, разлил чай. Сергей пил с удовольствием.

— А там меня не арестуют? — снова спросил Успенский.

— За что же, Глеб Иванович? — удивился Клеменц.

— Да хотя бы за связь с вами. С тобой, с Кравчинским... Вы ведь на заметке, заодно и меня схватят.

— Гарантировать, конечно, нельзя, — сказал Сергей. — Но, насколько мне известно, ваше имя нигде не упоминается. Значит, ничем не скомпрометировано.

— Разве что пьянством, — грустно добавил Успенский.

— Зачем на себя наговариваете? — возразил Дмитрий.

— Хотя, заметьте, пьяницы хорошие люди, — не обращая внимания на его слова, продолжал Глеб Иванович. — Якушкин, Решетников... Пьют не от хорошей жизни — от боли душевной. Да за пьянство не преследуют. — Он снова нарастил папиросу, сделав ее еще более длинной, сел к столу. — И я благодарен вам, молодым, — коснулся двумя пальцами груди, — вы спасли меня. От пьяной гибели. В вас я увидел что-то светлое, вы вселили в меня надежду...

Успенский говорил тихо, задумчиво, смотрел то на одного, то на другого собеседника, а в глазах проступала глубокая душевная боль.

— Выбраться бы мне отсюда. Чувствую себя ребенком, оторванным от материнской груди. Словно силою взяли да и оторвали. — Он умолк, то и дело попыхивал дымком. — Вот возьму да и опишу вас. Всех. Лаврова, Лопатина, Фигнер, вас обоих... Что, не верите?

— Почему же, Глеб Иванович?.. Но пейте, пейте, чай ведь остывает. — Клеменц пододвинул стакан.

— Да, да, — кивнул Успенский. Он взялся было за стакан, хотел поднять его, но вдруг резко отдернул руку. — Пять лет прошло, а преследования коммунаров не прекратились. Франция! Вершина цивилизации!.. Это же разбой! На людей только за то, что они добиваются свободы, устраивают облавы. Позор!.. — Он все же отхлебнул из стакана и, вероятно, обжегся, потому что нервно отодвинул его, снова потянулся к папиросе. — Вы читали мою «Большую совесть»? — обратился к Кравчинскому. — Ну и как? Впечатляюще? Иначе, батенька, нельзя. Кое-кто обвиняет меня в натурализме, в воспевании стихии. А какой, скажите, здесь натурализм, если войска версальцев расстреливают женщин, детей, младенцев? Это правда! И я показал ее так, как надлежит. Мы должны учиться... Вы должны учиться, — поправился. — Подумайте только — они гибнут, их расстреливают сотнями, у них не хватает даже винтовок, а в арсеналах полно оружия! «Банк де Франс» набит деньгами — там, оказывается, лежало три миллиарда франков, — а им не на что было купить еду. В Версале, под боком, группируются вражеские силы — они же ни шагу за черту Парижа... Что это такое? Если все революции будут такими гуманными... — Он не выдержал, вскочил, подошел к окну, обернулся. — Вот в чем суть. Если бы в этих стаканах была отрава, должен был бы я об этом сказать? То-то же. И «Нравы Растеряевой улицы», и «Будка», и все мои писания — все правда. Не натурализм, а чистая правда. И пусть мне говорят что угодно, я знаю свое.

— Вы правы, бесспорно, — сказал Кравчинский. — И относительно правды, и о той науке, которой надо учиться революционерам. Кровь коммунаров — это наша кровь. Даром проливаться она не должна.

— Как вам Венера Милосская? — вдруг спросил Глеб Иванович, это была привычка — легко переходить от одной темы к другой. — Еще не видели? Не успели? Ай-я-яй... Дмитрий, свертывай это свое угощение — и айда в Лувр. Этой святыне поклоняются первой.

— Он с дороги, пусть отдохнет, — отговаривал Клеменц.

— Какая дорога, какой отдых?! Грешно ложиться спать, не увидев такой красоты. А вдруг она куда-нибудь исчезнет! Вдруг поблекнет, выцветет... Поехали сейчас же, немедля!

Клеменц все же отговорился, а Глеб Иванович и Кравчинский, взяв извозчика, вскоре прибыли в Лувр.

Гигантский дворец поражал, восхищал своими великолепными архитектурными формами, накопившимися в нем за века ценностями. Здесь царило величественное спокойствие. Словно и не гремели вокруг недавние революционные грозы, не лилась кровь, не падали десятками коммунары...

— Лувр! — восторженно проговорил Успенский. — Это величайшая целитель. Я хожу сюда чуть ли не ежедневно. Красоты здесь — смотреть да смотреть... Правда, и дряни много. Например, голых баб в разных позах. Одна лежит, другая стоит, прикрывает грешное тело рукою. Мерзость! И чем ближе к современности, тем этой мерзости больше. Провинциальщина выпирает. Показывают девушек, которые нашептывают на ухо сатиру что-то, вероятно, постыдное, потому что тот подло-преподло усмехается. Клоака! Вот увидите. Только в другой раз, сами, а сейчас я провожу вас прямо к ней... А вон то, — кивнул в сторону, — остатки дворца Тюильри. Говорят, прекрасное было сооружение. Восставшие разрушили. Не одобряю. Дворцы нужны не только буржуазии. Они нужны и народу.

Долго пробирались полутемными коридорами с множеством стоявших по сторонам маленьких скульптур — «венерок», как их называл Успенский, проходили большие и малые залы, пока не очутились в просторной, с тускловатым освещением комнате.

— Закройте глаза, — шепнул Глеб Иванович. — Сейчас свершится чудо. Вот оно. Взгляните... Венера Милосская. Сколько достоинства в ней и сколько простоты. А лицо — обратили внимание? — какое глубокомыслие, спокойствие... Ничего вульгарного. Даже вокруг статуи, — открывал в ней все новые и новые детали. — Это такое лекарство. Настоящее. От всего гадкого, уродливого, чем так насыщена наша жизнь. Признаться, я ее сначала не понимал. Зато потом понял: это святыня. Мастер пытался показать не красоту форм, не прелести маленьких «венерок», а благородство души — вот что его волновало. Гармония тела и духа. Перед нею только исповедоваться.

Успенский волновался — достал папиросу, мял, нюхал, глаза у него болезненно блестели.

— И один — великий из великих — исповедовался, — продолжал. — Знаете кто? Гейне. Перед смертью пришел, чтобы увидеть ее. Вон красный диванчик, — он взял Сергея за локоть, подвел к небольшому потертому дивану, отгороженному от публики, чтобы никто не прикасался, черным шелковым шнурком. — Он здесь сидел. Ежедневно. И плакал... Больной, почти слепой... приходил...

Глеб Иванович умолк, как завороженный смотрел на Венеру, будто и сам поверял ей свою нелегкую, повитую терниями жизнь. Слабое освещение слегка затеняло его лицо, оно казалось серым, землистым, только глаза, как всегда, блестели возбужденно.

Кравчинский подумал, что его необычному гиду тяжело от нахлынувших внезапно чувств, и предложил выйти на воздух. Они сам начинал чувствовать утомленность.

Как только они очутились во дворе, Успенский нетерпеливо закурил, глубоко затянулся.

— Великий Гейне! — продолжал он, все еще пребывая в плену предыдущего разговора. — Знал столько женщин, а перед этой безрукой раскаялся. Вы читали его «Путевые картины»? — вдруг спросил. — Это сплав лирики и публицистики.

— Ваши «Нравы Растеряевой улицы» чем-то близки к ним, — заметил Кравчинский.

— Это правда? — остановился Глеб Иванович. — Вам так кажется? Спасибо! Чем-то близки... Конечно же не художественностью. Скорее всего публицистичностью. Как художнику мне с ним не сравниться.

— А зачем непременно сравниваться? — сказал Сергей. — Вы своеобразный писатель...

— Потому, голубчик, что все познается в сравнении, — категорически высказался Успенский. — Все. Даже мы с вами.

Сергей улыбнулся.

— Это верно. Но все же, чтобы понять вас как художника, не обязательно с кем-то сравнивать. Вы сам по себе.

Успенский не поддержал его, он уже был во власти каких-то других мыслей.

Они вышли на берег Сены, направились по тенистой аллее. Наступал вечер. Город после дневной жары заметно оживал, становилось многолюднее на улицах, в парках, скверах, многие торопились в театры, кафе и рестораны.

— Вы очень устали? — спросил Успенский.

— Как сказать... Еще держусь, — ответил Сергей.

— Не оставляйте меня, — вдруг попросил Глеб Иванович. — Мне так одиноко и тоскливо. Так мне все надоело. Эта толчея, это многолюдье. Забраться бы сейчас куда-нибудь за Волгу, где ни души, ни звука...

— В прошлом году мы с Клеменцем бродили по Тамбовщине... — начал было Сергей, но Успенский прервал его:

— В Кропивне, Тульской губернии, где мне довелось учительствовать, чудесный лес. Я пропадал там целыми днями. Медвежий угол! Войдешь — и только птицы. Ни одного людского голоса. Как там думалось! Как хорошо там работалось! Не знаю, что вы скажете, а для меня деревня — место благодати. Власть земли — самая справедливая власть. В городе не то. В городе свои законы. Город — рассадник всякой нечисти. Что, не согласны? Не торопитесь возражать. Пока не было городов, люди жили дружнее, их не разъедали пороки цивилизации. Верьте мне. Я прошел эту клоаку.

Он снова умолк, время от времени нервно поглядывая на собеседника, что-то мучительно обдумывая. Казалось, не замечал ни окружающей суеты, ни великолепных архитектурных ансамблей, весь был сосредоточен на чем-то ему одному ведомом. «Возможно, так выглядят люди, разочарованные жизнью, — глядя на Успенского, думал Сергей. — Но ведь он не разочарован. Он просто придавлен ею».

— Вам, Глеб Иванович, действительно необходимо возвращаться на родину, — сказал. — Ностальгию переносят по-разному, вы же, как мне кажется, ее не вынесете.

— Э-э, голубчик, то, что заметили, полбеды. Заглянули бы вы в мою душу, — не сразу ответил Глеб Иванович. — Там иногда такое творится... такие вихри взметаются, что удивляюсь, как они до сих пор не разнесли меня.

— Но ведь в Париже столько своих, — проговорил Сергей. — Неужели в таком обществе трудно найти утешение для себя, для своей души?

— Какое, к черту, общество! — махнул рукой Глеб Иванович. — Каждый знает свое, сидит в своей скорлупе. Правда, «Русскую библиотеку» организовали, только и всего. — Он остановился, засмотрелся на воду. Сена текла тихо. Закованная в каменные берега, она все же не потеряла своего величия. — Вот перед нами вода, — продолжал Успенский, — сколько в ней общности, даже согласованности. Так просто ее не возьмешь, не одолеешь. А люди? Как им далеко до единства! Высшая форма живой материи, совершенство мысли... Живут же, простите, как кроты. Где красота человеческая? Нет ее. Это моя, голубчик, скорбь, моя стигма. От этого я нигде не спрячусь, никуда не убегу.

Сергей соглашался, хотя, разумеется, не во всем. Он говорил о закономерностях развития человечества, о цивилизации как о неминуемом результате этого развития, о том, что разделение на классы ведет к классовой борьбе и что с годами эта борьба будет нарастать, ожесточаться. Успенский слушал, много курил, привычным жестом надрывая мундштуки недокуренных папирос и насаживая на них новые. При этом Сергей заметил, как две морщинки у его переносицы то углублялись, то разглаживались.

— Знаете что? — вдруг прервал он речь Сергея. — Хотите, поведу вас на Монмартр? На Монмартре много кафе и танцевальных залов. Народ там собирается простой.

Кравчинский заколебался. Пойти на Монмартр — это на целый вечер, а ведь он так устал с дороги...

— Лучше я провожу вас домой, Глеб Иванович. Столько впечатлений в один день... А на Монмартр пойдем в другой раз. Между прочим, до вашего дома отсюда далеко?

— Отейль. Два шага от Булонского леса. Я там часто прогуливаюсь.

— Не знаю, к сожалению, — развел руками Кравчинский. — Ни Отейля не знаю, ни Булонского леса.

— А зачем? Зачем знать? Я туда не тороплюсь, вот что. Александра Васильевна, жена, журит меня, ругает... Несправедливо, незаслуженно ругает. Будто я виноват, что нет денег, что не пишется, не издается... Если бы не Сашурочка, сынок... Не тороплюсь я туда... Зайдемте лучше освежимся. Каким-нибудь слабеньким, красным. Здесь прекрасные вина! Чудодейственные! — Глеб Иванович, словно боясь, что его собеседник уйдет, судорожно схватил Сергея за рукав, чуть ли не потащил за собою.

Вскоре они очутились в небольшом уютном винном погребке, заказали графин красного вина. Пока Кравчинский смаковал его, Успенский залпом выпил один за другим два вместительных фужера и умиротворенно затянулся папиросным дымком.

— Давно так славно не пил, — сказал он. — Все меня сдерживают, оберегают. А того не знают, что никакие отговоры мне не помогут, не остановят меня, пока я сам себя не сдержу. Поверьте, это стоит немалых усилий.

Во время одной из встреч у Клеменца разговорились о политической литературе. Повод дала «Мудрица», которую в конце концов прислал Лавров. Успенский доказывал, что публицистика сейчас самый важный жанр.

— Народу нужно точное слово, а не мудрствование от лукавого, — объяснял он.

Никто не возражал против этой мысли, хотя высказывались соображения о нужности и художественной прозы. Вспомнили Тургенева.

— Барин он! — вскипел Успенский. — Не наш брат. Третью неделю никого к себе в дом не впускает. Закрылся, заказал специальный стол... Нашли пример. Аристократ!

Нервно ходил по комнате, бросал короткие едкие фразы.

— Кстати, — обратился к Кравчинскому, — я прочитал вашу «Мудрицу Наумовну». Volens-nolens, должен сказать: она мне не понравилась.

— Видимо, не на ваш вкус, Глеб Иванович, — ответил Сергей. — Все же интересно знать — почему?

— Погодите, погодите, не торопитесь. — Подошел и пристально посмотрел в глаза Сергею. — Карла Маркса надумал в сказку переделать! Хитрец!

— А почему бы и нет? — проговорил Сергей. — Главное — доходчиво, понятнее изложить людям его идеи.

— Мужик или тот же пролетарий лучше понял бы идеи Маркса, если бы вы изложили их обычным языком, не одевали бы, не рядили бы в одежды фантазии. Поверьте, — коснулся пальцами груди, — я не собираюсь вас обижать.

— Народ любит сказку, — продолжал отстаивать свою точку прения Кравчинский.

— Да, но он любит, чтобы в сказке все было на месте, правдиво. Он допустит, к примеру, семь голов на шее, а приставьте их к ногам — не примет, не одобрит.

— Головы-то здесь при чем?

— Да при том, что у вашей Мудрицы неизвестно сколько ног. Да, да! Удивляетесь? По болоту она бежит, будто сороконожка. А будь у нее, как у всех нас, грешных, две ноги, увязла бы... — Он засмеялся. — Не заметили?

— Придирки, право...

— Не обижайтесь. Правда жизни — это дамоклов меч, вечно висящий над писателем. Погрешить перед правдой — она же тебя и накажет. Ту же Венеру возьмите! Как будто есть лучшие, более совершенные, а она веками привлекает к себе. И чем? Простотой, правдивостью. Гейне раскаивался перед нею.

— И все же наши политические сказки делают большие дела, — вмешался в разговор Клеменц. — Побольше бы их.

— На безрыбье, говорят, и рак рыба, — не сдавался Успенский. — Не я выдумал, не осудите. — И вновь обратился к Сергею: — Если вас интересует мое мнение вообще, то слушайте: вы — талант! Пусть не сформировавшийся, не созревший, но талант. И дай вам бог преодолеть все тернии, которыми так густо утыкан наш путь. Я верю в вас.

V

Это было в середине июля. Кравчинский и Клеменц сидели в мансарде дома на рю Бертоле, как вдруг появился Иванчин-Писарев.

Гость был взволнован, в руке держал смятую газету.

— Война, — сказал, не поздоровавшись. — На Балканах война. Босния и Герцеговина восстали против турок.

Сергей и Дмитрий вскочили, выхватили из рук гостя газету. Крупные заголовки въедались в глаза, кричали на весь мир о чрезвычайном событии: хорошо вооруженный гайдукский отряд Пери Тунгуза напал на турецкий караван у подножия горы Бишин на шоссе Мостар-Невесины, в Герцеговине. Сообщалось о первых успехах повстанцев, о том, что в Болгарии и Сербии началось движение за поддержку справедливой борьбы угнетенных.

— Это просто восстание недовольных племен, ничего общего с революцией там нет, — сказал Клеменц.

— Даже и в таком случае мы не можем оставаться равнодушными, — возразил Кравчинский. — Надо ехать. Народ поднялся на борьбу. И нам стыдно смотреть со стороны. Место революционера в бою. Сидя в Париже, ничем не поможешь, даже не будешь знать, что там происходит и как идет борьба.

— Что ж, поезжай, посмотри, — тем же тоном продолжал Клеменц. — Я лично ехать не намерен.

— И это говоришь ты... Дмитрий, я не узнаю тебя. Первым пошел в народ, по бездорожью, в холод и в зной исколесил половину империи. Ты или шутишь, или...

— Не шучу я, Сергей. Вместо того чтобы бросаться в воду, не зная броду, лучше заняться чем-то более определенным. Я должен дослушать лекции Бертрана. Кто знает, когда еще выпадет такой случай. И потом... чужая земля...

— Чужая... Что ты говоришь? Как у тебя язык поворачивается? — горячился Кравчинский. — Это же счастье, что мы имеем такую возможность. Опыт, приобретенный в Герцеговине, мы перенесем в свое отечество. Мы выйдем из этой борьбы практически обученными и подготовленными к бою с царизмом. Ты понимаешь?

— Я все понимаю, дружище. И не будем дискутировать. Мне действительно — кстати, тоже для отечества, для его науки, — необходимо дослушать Бертрана.

Кравчинский с недовольным видом отвернулся к окну, в комнате наступила тишина. Сцена, разыгравшаяся только что, была для всех троих неожиданностью.

— Может быть, действительно нет смысла отправляться всем сразу, — отозвался Иванчин-Писарев. — Пусть поедет кто-нибудь один, узнает обо всем и напишет или протелеграфирует.

— О чем узнавать? — резко обернулся Сергей. — Сколько убитых, раненых, взятых в плен? Сколько семей невинно пострадало? Ведь война началась, она идет. Народу нужна помощь... Он ждет... Вы как хотите, а я поеду.

В тот же день Сергей написал Лаврову. Ему нужны адреса товарищей, с которыми он смог бы связаться сразу по прибытии в Белград, вообще ему необходимо посоветоваться. Ответ не задержался. Лавров охотно сообщил адреса, но, к большому удивлению, рекомендовал не торопиться, поскольку, мол, ходят слухи, что борьба сербов далека от революционной. «Как же так? — недоумевал Кравчинский. — Здесь какая-то путаница, кто-то, вероятно, дезинформирует». Он связался с Лавровым снова, настаивал на целесообразности поездки и горячечно к ней готовился, изучал историю пребывания турок на Балканах, интересовался бытом и обычаями народов, поднявшихся на борьбу. Вместе с тем он внимательно следит за газетами и... кажется, еще больше теряется: с одной стороны, его захватывает мужество повстанцев, и он готов немедленно влиться в их ряды, с другой — есть сведения, что в рядах инсургентов неразбериха, что будто бы речь идет не об освобождении, не о борьбе за независимость, а о какой-то провокации.

Противоречивость, неясность ситуации все же не останавливает Кравчинского, он заканчивает приготовления, рассылает товарищам письма, призывает следовать за ним. В один из таких дней Сергей встретился с Михаилом Сажиным, известным под фамилией Арман Росс. О Сажине Кравчинский слышал еще на родине, мечтал с ним познакомиться. Его привлекали в этом человеке бесстрашие и постоянная готовность к самопожертвованию. И еще романтический ореол, каким была овеяна его жизнь. Сын мелкого купца из местечка Сажино, Вятской губернии, Михаил за активное участие в революционных беспорядках был уволен из Петербургского технологического института, выслан в Вологодскую губернию, откуда летом 1869 года бежал в Америку. Вскоре он появляется в Швейцарии, знакомится с Бакуниным и становится его пламенным последователем. Легендарную страницу биографии Сажина составляет его участие в Парижской коммуне. Среди эмигрантов о нем говорили как о герое, имя его ставили рядом с Домбровским.

Арман Росс прибыл в Париж, чтобы разузнать о настроениях своих соотечественников-эмигрантов, сагитировать их на участие в восстании. Кравчинский с его непоседливостью целиком воспринимал доводы Росса в пользу участия в борьбе, и они договорились ехать сразу же, немедленно, но в последнюю минуту Сергей вспомнил, что ему необходимо навестить жену Волховского, которая пребывает на лечении в Северной Италии. Сошлись на том, что он сделает это по дороге, после чего они встретятся с Россом в центре Герцеговины, в Загребе.

Волховская чувствовала себя плохо, оставить ее без помощи Сергей не решился. Несколько дней провел он у постели больной. Понимал, что на встречу с Россом уже опоздал, что тот не ждет его в Загребе, поэтому поехал прямо в Белград. Рекомендательные письма, присланные Лавровым, помогали Кравчинскому быстро завязать контакты с местными деятелями из Комитета повстанцев. Он сразу же оказывается в самом центре событий, становится как бы посредником между сербами и готовыми принять участие в их борьбе русскими эмигрантами. Однако вызывать их сюда, как условились, Кравчинский не торопится. Изучив обстановку на месте, он убеждается, что здесь в самом деле много неясностей, не все так, как он предполагал. Между повстанцами нет единства, отряды действуют разрозненно, возглавляют их нередко случайные лица... К тому же не хватает оружия, снаряжения, боеприпасов... «Ехать сюда нет смысла, — с горечью пишет Сергей друзьям. — Восстание затухает». Оно действительно угасало. Это видели все. Начавшись более-менее дружными выступлениями малочисленных, но боеспособных отрядов, восстание расползлось меж горными ущельями, рассеялось на мелкие группки, которые чем дальше, тем быстрее выходили из-под контроля Комитета, занимались чем угодно, даже грабежом. Кое-где, дезориентированные недальновидными вожаками, инсургенты поднимали австрийские знамена, монархические знамена. Таким образом, Лавров имел основание, предостерегая их, советовать не ввязываться в эту кампанию... Но нет и еще раз нет! Даже такое участие даст определенную пользу. Даже на ошибках этого выступления они многому могут научиться — и прежде всего организации масс, расстановке сил в бою, выработке единой тактики... Наконец, сама атмосфера, сам дух восстания зажгут сердца других, позовут их к борьбе там, дома, в отечестве...

Кравчинский ежедневно бывает в Комитете повстанцев, встречается с руководителями и рядовыми бойцами, все более сближается с ними. Идея освобождения славян увлекает Сергея настолько, что он подумывает о том, чтобы после войны поселиться в Сербии или Герцеговине, основать здесь журнал и заняться дальнейшей пропагандой социализма. Чего не удалось сделать в Швейцарии, он сделает здесь. У него есть опыт, он привлечет своих ближайших друзей, и журнал будет иметь успех. Его мысль нравится и белградским товарищам, они готовы предоставить ему всяческую помощь. Вот только закончится война. Однако война продолжается, требует новых усилий, новых контингентов. В Белграде десятки раненых, ежедневно по железной дороге и пароходами по Дунаю к месту боев отправляются отряды добровольцев; телеграф приносит разные — утешительные и прискорбные — вести...

Убедив товарищей не ехать сюда, Кравчинский решает выпить свою чашу до дна. Он знакомится с генералом-сербом Любибратичем, об отваге и авторитете которого слышал много, просится в его армию. Любибратичу понравились пламенность и самопожертвование политического эмигранта, его вообще восхищает отвага русских революционеров. К тому же образованных, теоретически подготовленных военных ему не хватает. Отставного офицера Сергея Кравчинского назначают главнокомандующим артиллерией. Правда, это звучит очень громко — вся артиллерия состоит из нескольких пушек, все же она есть, ее голос придает повстанцам мужество и отвагу, ее удары вынуждают врага останавливаться.

В начале августа Кравчинский в действующей армии. Теперь он может не только наблюдать события, но быть их непосредственным участником, видеть все, так сказать, с близкой дистанции. Прошел месяц войны, месяц неимоверных усилий горцев, а положение почти не изменилось. Фронты, если можно так назвать позиции отдельных больших и менее крупных отрядов, остались почти на прежних местах. Заинтересованные правительства, которые, казалось, должны были искать какое-то общее решение, упорствовали в своих прежних домогательствах... Что же принесло это вооруженное выступление народу? Неужели только разруху, грабежи и еще большую жестокость завоевателей? Вопрос мучит Кравчинского, и чтобы найти на него правильный ответ, он окунается в самую гущу событий. Да, условия, в которых борются повстанцы, действительно ужасающие. Чувствовалась острая нехватка оружия, амуниции. Снабжение армии не отвечало никаким уставным нормам, вернее, этим никто не занимался, а если и занимался, то от случая к случаю, без ощутимых результатов. Отряды обеспечивали сами себя, что нередко приводило к грабежам. Еще хуже было положение с обеспечением отрядов питьевой водой. Ее просто не было. Дни стояли жаркие, горные потоки повысыхали, о подвозе заранее не подумали. Пользовались озерной водой, добавляя в нее в целях дезинфекции водку, однако это не спасало положения. Среди бойцов начались болезни. Многие из них оставляли отряды и оседали в селениях.

Сергей знал, что где-то здесь, в этой армии, находится Сажин, однако встретиться с ним не удавалось. Армия действовала рассредоточенно, связь осложнялась горами и ущельями. Отлучаться же ему не позволяли положение и обязанности.

Однажды их отряд окружили. Это произошло ночью, когда бойцы отдыхали в блокгаузе, стоявшем на широкой горной поляне с небольшими кустистыми деревцами. Проснувшись рано утром, повстанцы увидели внизу, у подножья горы, вражеские пикеты. Турецкие солдаты вели себя спокойно, не наступали, считая, видимо, за лучшее занять надежную оборону. Пеко Павлович, командир отряда повстанцев, поднял всех по тревоге, приказал прорываться. Однако первые же цепи наткнулись на бешеное сопротивление. Враг полностью блокировал дорогу и подходы к ней, ожидая, очевидно, подкреплений. Как же они оказались окруженными? Почему своевременно не заметили врага? Пеко корил и себя, и младших командиров за беспечность, хотя понимал, что это случилось вследствие сильного переутомления людей. Видимо, дозорные не проявили надлежащей бдительности, рассчитывая на то, что турки побоятся действовать ночью. Так оно и было. Противник не решился подходить близко и расположился у подножия горы, однако это не меняло положения, отряд оказался чуть ли не в ловушке.

— Атаковать! — приказал Павлович. — Прорываться, пока есть возможность, пока к туркам не пришло подкрепление.

Безусловно, он имел все основания для отдачи такого приказа. Неподалеку был центр округа Требине, и турки наверняка уже сообщили об окруженной группе.

Пеко подтянул самые боеспособные силы отряда к месту прорыва, приказал сосредоточить здесь и огонь артиллерии. Кравчинский расставлял пушки, маскировал их, велел обкладывать камнями для защиты обслуги, но в душе ощущал какое-то недовольство. Очевидно, оно шло и от незначительного количества стволов, и от нехватки снарядов. Сергея поражали исполнительность и старание повстанцев, не всегда понимавших его, однако каким-то образом догадывавшихся о существе его распоряжений и делавших все с исключительной аккуратностью и точностью.

...Бой начался с восходом солнца, когда его маленький диск, совсем не такой, каким Сергей привык видеть его в своей равнинной стороне, показался над вершинами.

Перед атакой орудия дали несколько выстрелов по позиции врага, и штурмовые группы бросились на прорыв. Турки, которым выстрелы, видимо, не принесли ощутимых потерь, шквальным огнем отбросили атакующих, те откатились, в их рядах возникло замешательство, правда, ненадолго, — туда подоспел сам Пеко Павлович. Кравчинский приказал стрелять прямой наводкой, и ядра, чуть не задевая своих, начали разрываться в расположении вражеских солдат — противник смешался, ослабил огонь, и этим мгновенно воспользовался Пеко. Завязалась рукопашная схватка, турки явно не выдерживали ударов, понемногу начали отходить. Павлович уже дал команду двигаться всем отрядом, как вдруг от Требина показалась вражеская колонна. Подкрепление с ходу заняло позицию, развернуло гаубицы... Это была трагедия, предотвратить которую никто не мог.

— Шорго, стреляй! Шорго! — кричал ему Пеко, но Сергей мог выставить лишь одну-единственную уцелевшую пушку, выстрелы которой, однако, не в состоянии были остановить врага.

И все же надо было сражаться. Сергей уже не командовал, он сам вел прицельный огонь, он видел, как снаряд за снарядом разрываются в стане врага. Он так ждал этого часа, жаждал боя — туда, где бой! — и вот он, настоящий, горячий, смертельный бой за правду, за свободу, пусть чужую, не на родной земле, но желанную, выстраданную. Копотью покрылось лицо, стала влажной от пота спина, кровью налились глаза, но Сергей не обращал на это внимания, им владело только одно чувство — чувство боя, главным было пробить брешь, вырваться, не поддаться врагу...

Вдруг к нему подбежали, что-то крикнули. Повстанец, серб, куда-то звал его, на что-то указывал рукой. Кому и что, кроме выстрелов, надо в эту минуту? Ага, пушка? Они нашли пушку?.. Приказав продолжать огонь, Кравчинский побежал за сербом. Повстанец подвел его к блокгаузу, разбросал под стеною кострицу — под нею лежал ствол. Обыкновенный орудийный ствол. Кто его здесь оставил, когда, для чего — известно было, вероятно, только одному оставившему его здесь. Однако раздумывать не приходилось, бой продолжался.

— Бери, — приказал он сербу.

— Бери, — повторил тот, улыбаясь. — Бери...

Вдвоем они выважили ствол, кое-как очистили его от земли.

— Заряжать умеешь? — спросил Сергей.

Серб утвердительно кивнул, начал прочищать жерло. Он делал это с увлечением, явно радуясь и своей находке, и возможности ударить по врагу.

— Ну, заряжай. — Сергей по-дружески похлопал повстанца по плечу и поспешил к своему орудию.

— Живио юнаци соколови! — крикнул вслед ему серб.

— Живио!

Вражеская артиллерия во всю мощь вела огонь по их лагерю. Взлетали наспех сделанные укрепления, брызгали осколками камни, падая на повстанцев... И во всем этом водовороте, в этой пыли, в дыму, в грохоте блуждали с тоскливым ревом ослы, откуда-то появились овцы, которые с диким блеянием жались поближе к людям; доносились стоны раненых... Положение осложнялось, бой, по сути, был проигран. Из окружения они не вырвались. А тем временем враг почувствовал ослабление огня и начал наседать, местами переходя в атаку. Увеличивалось число раненых и убитых. Ждать помощи не приходилось, потому что другие отряды были далеко и не знали об их стычке. Оставалось одно: штурмовать гору — крутую, почти отвесную скалу, за которой можно было укрыться. Выход не из лучших, но спасительный. Надо бросать обоз, убогое снаряжение, убитых и подниматься. Пеко, кажется, уже принял такое решение, тем более что некоторые повстанцы, подобрав раненых, начали отступать. А как же быть с пушкой? Нести на себе? Но усталые, измученные люди не выдержат...

Оглушительный, похожий на громовой раскат взрыв прервал раздумья. Сергей оглянулся — взрыв произошел у блокгауза, где они только что налаживали найденный орудийный ствол. Но из-за пыли и порохового дыма трудно было что-либо разглядеть. Лишь спустя минуту, когда рассеялся дым и немного осела пыль, он увидел разорванный ствол и неподвижное тело серба-артиллериста. Это был его первый и последний выстрел в бою за свободу отечества. Кравчинский хотел подбежать к мертвому, но живые, которые сражались, не ждали, они требовали огня, и он, откидывая обкуренные пороховым дымом, лезшие в глаза волосы, стрелял и стрелял, будто в этих выстрелах был весь смысл его жизни...

Они начали отступать. Группы прикрытия сдерживали натиск ошалевших от предчувствия победы турок, а основные силы поднимались все выше и выше. Проходя мимо блокгауза, Кравчинский остановился. Серб лежал на спине, двумя руками поддерживал распоротый живот. «Живио юнаци соколови...» Сергей подозвал артиллеристов, они положили мертвого в неглубокую, образовавшуюся от взрыва воронку и завалили камнями. Еще одна безымянная могила... Сколько их на славянской земле! Праведных и неправедных, видимых и невидимых. Наверное, если бы собрать все могилы вместе, выросли бы горы. И, может быть, не ниже этих...

Сергей размеренно шел по твердой, уже прогретой солнцем тропинке, мелкие камешки, выскальзывая из-под ног, стремительно неслись вниз, где еще дрались друзья, где еще был Пеко. Странно — он совершенно спокоен. Поражение не вызвало в нем ни тревоги, ни возбуждения, тем более — отчаяния, словно он ждал, предвидел эту неудачу. Только одно — тоска. Щемящая, она разлилась в груди и жгла, подбиралась к сердцу. Было жаль павших, напрасно пролитой крови, усилий... Впрочем, напрасных ли жертв, напрасных ли усилий? Ничто в мире не исчезает бесследно. Голос погибших будет звучать среди живых, будет звать к мести, кровь раненых напоит новые всходы, заставит сильнее биться сердца будущих бойцов.

Подниматься становилось все труднее, гора была слишком крутой. Бой уже утих, Пеко с уцелевшими воинами догнал их, шагал хмурый, подавленный. Это совсем не шло к его прежнему воинственному виду, к его молодости и красоте. Недавно белая — стиранная матерью или любимой сербиянкой, — сорочка на правом плече была разорвана, окровавлена, руки в ссадинах, на скулах сочились кровоподтеки, и только в глазах, когда смотрел вокруг, оглядывая остатки своей вольницы, — только в них еще пламенели непокоренность, отвага, злость и жажда мести.

Артиллеристы, несшие единственный уцелевший и еще не остывший ствол, остановились, опустили на землю тяжкую ношу, прислонили к выступу скалы.

— Оставьте, — коротко приказал Пеко.

Воины быстро нашли ложбину, положили ствол, прикрыли хворостом. Они словно ждали этой команды, исполнили ее без единого слова, лишь вздохнув с облегчением. Все понимали, что это безысходность, что бросать орудие — чрезвычайный случай и что вряд ли они раздобудут другое, однако условия диктовали, и никто не стал жалеть этот не нужный теперь груз, осложнявший их движение.

Освободившиеся от пушки горцы пошли дальше, взбирались выше, вдруг Сергей почувствовал, что силы покидают его, — сказалась неприспособленность к высоте, к передвижению по крутым подъемам и спускам.

— Устал? — подойдя к нему, спросил Пеко. — Спасибо, друг Шорго, ты сделал все, что мог. — Он взял Сергея под руку, пытаясь помочь ему.

Так они шли — долго, молча, каждый думая свою горькую думу.

VI

Кравчинский встретил Сажина недели через три в штабе Любибратича. Росс не бросился его обнимать, поздоровался сдержанно, сухо, будто расстались они не полтора месяца тому назад, а всего лишь позавчера, словно не лежали между ними десятки смертей, не было горечи поражения и смертельных опасностей.

— Ты как хочешь, а я здесь не собираюсь оставаться, — сказал Сажин. — Это не восстание, не война, чертовщина какая-то, и ничего более. Быть свидетелем этого не лучшее, чем мы с тобой могли бы заняться.

— Что же ты предлагаешь?

— Уезжать отсюда.

— Куда?

— Ну, об этом спроси сам у себя. У меня один путь — в Лугано. Хочешь — поедем вместе, по дороге навестим Бакунина.

Наступила осень, в горах с каждым днем становилось холоднее, кампания сворачивалась. О свертывании военных действий им сказали в штабе, хотя они и сами хорошо это видели. Больше здесь и в самом деле им нечем было заниматься. Повстанцы понемногу расходятся, остаются лишь отдельные регулярные или подобные им постоянно действующие небольшие отряды, возможности которых весьма ограниченны. А увидеть Бакунина Сергей мечтал давно. Да еще с таким легендарным попутчиком!

Кравчинский согласился. Как ни грустно было расставаться с Любибратичем и Пеко, с многими сербскими друзьями, с которыми делил он и радость, и горе, и опасности, все же рано или поздно эта разлука должна была состояться. Он делал и сделал все, что мог сделать в этих условиях, никто из друзей не станет попрекать его. Теперь появилась возможность все обдумать, обмозговать, взять самое ценное из этого опыта, чтобы встретить подготовленным грядущие битвы с царскими сатрапами. Он увидится с друзьями в Париже, в Швейцарии — они ждут его. Ждет Россия, ждет Англия. Пора вырабатывать план общих согласованных действий. Вопрос свержения деспотизма, освобождения из-под ига тирании не снят ни с повестки дня, ни с их плеч. Они честно должны делать то, что определено их призванием, их революционной судьбой. Они будут звать к борьбе на Днепре, на Урале, в Сибири и на Волге, в больших городах и в селах — всюду, где есть рабочие и землепашцы.

Итак — решено ехать. Встреча с Бакуниным наверняка поможет в осуществлении мечты. А тем временем он напишет Лаврову, поделится с ним впечатлениями.

Возвращались через Северную Италию. Венецианско-Ломбардская низменность утопала в густой зелени лугов и небольших лесов, среди которых вились, поблескивая спокойными плесами, полноводные реки. Очевидно, в горах, где были их истоки, уже начинались осенние дожди, и реки бурлили, кое-где даже выходя из берегов.

Арман молчал. Его настроение, омраченное неудавшейся миссией к повстанцам, не улучшилось и с переездом границы. Сергей несколько раз пытался развлечь друга, растормошить, вызвать на разговор, но это ему не удавалось, может быть, потому, что и сам нес в душе тяжелую неудовлетворенность. Днем из вагонного окна он мечтательно смотрел вдаль, где проплывали городки и города, большие и малые села. Изредка друзья перебрасывались фразами, после чего надолго смолкали. А ночью, вернее, как только спускались сумерки, укладывались спать. По-видимому, это была реакция на усталость после суровых, бурных дней, упадок сил после невероятного нервного и физического напряжения...

За Миланом, в отрогах Бергамских Альп, похолодало. Низко над склонами гор, наплывая на них, висели тяжелые тучи, сеяли морось. Горы стояли пасмурные, казалось, между ними и настроением людей было что-то общее, — может быть, горы были опечалены смертью своих сыновей из Динарского нагорья, где только что проходили бои, может быть...

— Если с таким настроением приедем к Бакунину, то, пожалуй, не очень его порадуем, — сказал Кравчинский.

Росс взглянул на него холодно, поднял нахмуренные брови, отчего лоб его покрылся морщинами.

— К поражениям ему не привыкать, — ответил. — У него воловье сердце, выдержит. К тому же восстание не его затея. — Арман помолчал, наглухо прикрыл окно, чтобы капельки моросящего дождя не залетали в купе. — Думаешь, он ничего не знает? Он информирован лучше нас. Вот увидишь. Старик носа от газет не отрывает.

— Может, в этом единственное его утешение.

— Почему же? — возразил Росс. — Он еще рвется к лидерству. Много раз отрекался и каждый раз нарушает свою клятву. А сил уже — кот наплакал. Его песенка спета. Дряхлый орел из гнезда не вылетает.

Сергею было странно слышать такие слова. Росс никогда подобного не говорил о Бакунине. Очевидно, раньше скрывал свои чувства, а сейчас не сдержался, высказался, чтобы он, Кравчинский, не обольщал себя никакими надеждами. Дряхлый орел... И это о человеке, мужеству которого поклоняется по крайней мере полсвета, чье имя до сих пор явно беспокоит русских, итальянских, французских монархов... Нет! Слишком мы бываем бездушными, жестокими и недальновидными, обесценивая таких людей, слишком много в нас самих спеси и себялюбия.

— Но и выбрасывать его из гнезда только из-за того, что постарел, не следует, — ответил Кравчинский.

Росс усмехнулся.

— Не об этом речь.

— Извини, но мне так послышалось.

В купе были и другие пассажиры, и хотя друзья разговаривали на своем языке, люди все же могли уловить в их тоне признаки раздражения, пререканий, а этого ни тому, ни другому не хотелось. Все видели, что они иностранцы, волонтеры, относились к ним с подчеркнутым уважением, и разрушать это впечатление какими-то мелкими перебранками было бы неразумным. Сергей время от времени выходил, подолгу стоял в тамбуре, среди куривших, в тесноте, между вещами и корзинками с фруктами. Ему до тошноты хотелось есть, но денег ни у него, ни у Армана не было, они едва наскребли на билеты и на одну буханку хлеба, которую вчера вечером, в темноте, чтобы никто не видел их бедности, съели. Чтобы унять голод, он несколько раз принимался курить — пассажиры предлагали папиросы, однако от этого не становилось легче, наоборот, голова еще более тяжелела. «Видимо, правильно поступает Арман, — подумал Сергей, — он ни с кем не разговаривает, не выходит из купе. Разговоры тоже требуют усилий». И он возвращался на свое место около маленького плаксивого оконца, сидел, смотрел на осенние горные пейзажи, на маленькие озера, синевшие голубыми платочками в межгорьях, и от этого еще сильнее давила тоска... Домой, домой, домой — выстукивали колеса, и Сергею действительно вдруг захотелось домой, к родным, в степи Таврии, где тихо несет свои воды Ингулец, где так незаметно, быстро откуковали его детству кукушки и где неизвестная ему могила отца... «Как в тумане... А все потому, что и смерть отца, и переезды матери — все без меня, блудного, непочтительного сына... Где она, родная? Что с Дмитрием? Может, хоть он будет ее утешением...»

Истосковался по материнскому слову, материнской ласке. «Так, видимо, бывает с каждым, — думал Сергей. — После многих дорог и неудач хочется, чтобы взглянули на тебя любящие глаза». Нахлынувшее вдруг чувство было упорным, настойчивым, ранее Сергей отогнал бы его, считая сентиментальным, а ныне поддался ему. Он вообще стал замечать, что подобные воспоминания все чаще и чаще посещают его, появляясь совсем неожиданно, кстати и некстати, волнуют, будоражат его душу. «Все мы смертны, — вспомнилось сказанное кем-то, — бессмертными будут наши дела». Когда-то он иронизировал над этими словами, но сейчас согласился с ними.

...Бакунин как раз спал. Был полдень, а он имел привычку в это время отдыхать. Его жена — лет пятидесяти, с чистым белым лицом и беспокойными голубыми глазами — встретила гостей во дворе. Она сказала, что Бакунин спит, причем изрекла это безапелляционным тоном, сразу же отбившим желание что-либо у нее разузнать или чем-то поделиться с нею. Решили подождать, пусть проснется хозяин, а пока что устроились в небольшой, повитой виноградом беседке.

— Долго ждать не придется, — успокаивал Росс, — он ложится на час-полтора, не больше.

Арман заметно оживился, стал общительнее, будто одно лишь приближение к очагу великого Бунтовщика вселяло в него энергию, придавало сил. Да и высказывания его были осмотрительнее, сдержаннее, отличавшиеся по тону от тех, какие он позволял себе в дороге. «Видимо, не просто избавиться от влияния такой сильной личности, — подумал Сергей. — Одно дело говорить, подмечать чьи-то ошибки и совсем другое — завоевать сердца и умы, авторитет, да такой, чтобы даже ошибки воспринимались как чудо».

Вокруг виллы был довольно большой запущенный сад. Арман пошел и вскоре вернулся с корзиной душистых груш, за которые они тут же и принялись с жадностью голодных людей.

— Господин Росс, — послышался голос Бакуниной, — она, видимо, заметила, что они голодны, — я могу угостить вас чаем. Извините, вы очень изменились, и я не сразу вас узнала. — Женщина, казалось, хотела сгладить впечатление, произведенное своей неприветливостью, в глазах ее промелькнула улыбка, которая тут же погасла, но хозяйка уже была иной, более ласковой.

— Спасибо, Анастасия Ксаверьевна, — поблагодарил Арман. — Мы действительно очень изменились.

— Вы, кажется, собирались в Герцеговину?

— Мы как раз возвращаемся из этого похода, — болезненно усмехнулся Росс. — Возвращаемся бесславными, безденежными, без... Словом, без всего, чем должен жить нормальный человек.

— Знаю вас, знаю, — проговорила, нахмурив брови, Бакунина. — По своему знаю. А кто с кем поведется, от того и наберется. Так же, как ему ничего, кроме политики, не нужно, так и вам. Подождите, я мигом. — Она не стала больше разговаривать, быстро вошла в дом.

— Сердится, не понимает старика, — сказал Арман. — Польская кровь. Ее отец поляк, золотопромышленник. Михаил Александрович встретил ее в Сибири, когда был там в ссылке. Не мое дело, но я не потерпел бы ее ни одного дня, не посмотрел бы, что красива. Жена, не понимающая, не желающая понять увлечений мужа, его устремлений, его идеалов, — не друг, а враг.

— Не слишком ли ты в этом категоричен? — заметил Сергей. — Бакунину-то она нравится.

— Нравится. Да он просто не обращает на нее внимания. Ни в какие дела свои не посвящает. Это она к нам вдруг подобрела. Потому, может, что с далекой дороги. Обычно и близко никого не подпускает — ругается, гонит. Как цербер...

— Ну, хватит, хватит, — прервал товарища Сергей. — Быть в доме человека, пользоваться гостеприимством и хаять его по крайней мере неэтично.

— Если все сводить к этике, — возразил Росс, — то и получается, как нынче у нас.

— Видимо, это разные вещи, общественная борьба и семейные отношения.

— Семейные отношения такого человека — это и общественные отношения. И если в них впутывается недруг, от него необходимо избавиться. Ты не согласен?

— Частично.

Бакунина не заставила себя ждать. Вскоре перед ними шипела на сковороде яичница, в большом фарфором чайнике дымился чай, стояла тарелка с мелко нарезанным хлебом.

— Ничего другого сейчас нет, — словно извинялась хозяйка, — а яйца у нас всегда — Михаил Александрович любит.

Даже дух захватило! Яичница казалась необычайно праздничной — пищей богов, хотя ели они совсем не по-божьему, хватали, будто боялись, что вот-вот прозвучит сигнал тревоги, раздастся выстрел и надо будет все бросать, идти в атаку, в бой...

Прошло, вероятно, около часа. Путники успели перекусить, пойти к ручью, протекавшему в долинке за виллой, умыться, а хозяин все еще не показывался. Наконец, когда Сергей и Арман снова вошли в беседку и буквально впились в принесенные Анастасией Ксаверьевной газеты, на веранде послышались тяжелые шаги, рокочущее покашливание.

— Вот и Михаил Александрович, — сказал Росс. — Пойдем к нему...

Они вышли из беседки. Могучий человечище в огромнейших истоптанных сапогах, с небрежно заправленными в голенища широкими, неизвестно когда глаженными панталонами, большущей пятерней лохматил — будто вытряхивал — густую седую шевелюру. Крупная красивая голова его была немного наклонена вперед, глаза опущены — он не замечал гостей. Но вот Бакунин закончил свое странное занятие, выпрямился, взгляд его, тяжело уставившийся на двух молодых людей, вдруг вспыхнул, и хозяин, словно каким-то могучим толчком выведенный из оцепенения, раскинул для объятий руки и ринулся вперед:

— Господи!.. Михаил!

Голос его клокотал, как раскаты далекого грома, и сам он казался громовержцем, окончившим свои небесные дела и спустившимся на грешную землю.

Они обнялись, вернее, схватились, как борцы, расцеловались и некоторое время стояли недвижимо, глядя друг на друга. Это было удивительное зрелище, — вероятно, так встречал Тарас Бульба своих сыновей.

— Я знаю, — проговорил наконец Бакунин, видимо, уловивший в Армановых глазах осадок горечи, — хотя ты мне и не писал, все же знаю. — Толстые, будто налитые, руки его тяжело опустились. — А это кто же с тобой? — бросил взгляд на Сергея. — Кравчинский? Что-то вроде знакомое. Не Ковалик ли рассказывал о вас? Вы его знаете?

— Да, — подтвердил Сергей, — в Москве встречались.

— Рад вас видеть, — сказал Бакунин и вдруг, повернувшись к дому, загрохотал своим могучим голосом: — Тося! Чаю нам приготовь. Да вина для гостей.

— Мы уже пообедали, благодарствуем, — сказал Арман.

— Да? Прыткие же вы, — улыбнулся Бакунин. — Хозяин спит, они чаи распивают. Ну, коли так, то обождите, я пойду оденусь. — Он медленно повернулся и, тяжело ступая, пошел к дому.

— Что я тебе говорил? — обратился к Сергею Арман. — Ему все известно. И память же у него — дай бог каждому. Однако норовист! Вся Европа привыкла к моему псевдо, Арманом Россом называет, а он будто поклялся — Михаил да Михаил!

— Но не имя ведь красит человека, — не сдержался Кравчинский. Он все чаще стал замечать у своего друга нотки самовлюбленности, и это начинало его злить.

Возможно, их разговор стал бы более резким, но в этот момент появился Бакунин, и все внимание снова перенеслось на него.

Михаил Александрович был в пиджаке, надетом поверх нижней сорочки, на толстой шее алел плохо повязанный кусок красной материи, а голову покрывала невероятно изношенная, помятая, с обвисшими полями фетровая шляпа.

— Пойдемте, покажу вам свои владения, — сказал Бакунин. — Ты, Михаил, знаешь, а вот Сергей пусть посмотрит. Старику скоро каюк, так, может, хоть вспомнит когда-нибудь.

Возражать ему было бесполезно — Бакунин не слушал, говорил, говорил. Он не жаловался на жизнь, ни слова не обронил о своих болезнях, — просто, как водится между хорошо знакомыми людьми, рассказывал о себе, не требуя ни сочувствия, ни помощи.

— Человек живет один раз, — продолжал, — важно прожить эту жизнь не червяком, который вроде что-то делает, потому что по земле ползает, а орлом, рвущимся к солнцу, постоянно реющим в бурях, в молниях.

— Верно, — заметил Кравчинский. — Надо только, чтобы его полеты давали видимую пользу.

— В том-то и дело, молодой мой друг, что людям нужно не только видимое, но и духовное богатство — наша сущность, без которой мы ничто, черви. И кто знает, что ценнее — руки, создающие материальные блага, или мозг. — Он говорил искренне, убежденно, мысли его были четкими, в тоне, в манере изложения чувствовалась привлекательность. Со стороны казалось, что жизнь этого человека ничем не омрачена, гладкая, без крутых поворотов, взлетов и падений, но в ней же, размышлял Сергей, столько мучительных поражений, тяжелых провалов, роковых расхождений, что иной давно бы поставил на всем крест и замкнулся бы в себе.

— Странно, Михаил Александрович, — отозвался Росс, до сих пор слушавший Бакунина со скептической улыбкой, — странно слушать... Вы, утвердивший всей своей жизнью преимущество действия над теорией, вдруг говорите такое.

Бакунин остановился, вытащил из кармана потертый кожаный кисет, извлек из него трубку и начал набивать табаком.

— Мой принцип — действие, — проговорил он спокойно, — социальная ликвидация. Ликвидация всего — монархии, классов, чинов, привилегий — во имя построения нового царства. Мы, революционеры-анархисты, утверждаем: жизнь естественна и всегда предваряет мысль. Мысль — лишь одно из проявлений жизни, ее функция. И поскольку эта функция достаточно важна, мы не отбрасываем ее. Мы — за теорию, то есть за мысль, которая служит установлению теснейших мятежных связей между нациями. Заметьте: мятежных. Всякая иная пропаганда — пустословие, болтовня, насильное навязывание вычитанных из книг или вымышленных идей. Жизнь народа, его развитие — дело самого народа. Коммунизм исходит не из теории, а из практической необходимости, из народного инстинкта, а народ никогда не ошибается. — Он помолчал, потом добавил: — Вот это вам, пожалуй, последняя моя исповедь...

Прогулка продолжалась недолго, обошли виллу, полюбовались закатом, однако Бакунину и этого было достаточно, чтобы утомиться. Он тяжело дышал, широкое, обрюзгшее лицо покрылось потом. Михаил Александрович вытирал его висевшим на шее куском материи и непрестанно попыхивал трубкой.

Солнце зашло, с гор потянуло прохладой, и Бакунин пригласил гостей в дом. Он жил отдельно от семьи, в просторной — окнами на юг — комнате, в центре которой стоял довольно большой, заваленный газетами, журналами, книгами и пачками табака стол, у глухой стены — кровать, книжные полки, комод, стулья... У двери, на простенке, висели гигантских размеров пальто и такой же плащ, без рукавов, с одной-единственной пуговицей у воротника.

Внимание Сергея привлекла кровать. Она была старая, давно не крашенная, с пятнами ржавчины, а лежавший на ней потертый матрац-сенник краями свисал чуть ли не до пола; все это прикрывалось широким клетчатым пледом, вернее, двумя пледами, сшитыми в один, который служил и простыней, и одеялом одновременно, в изголовье же лежала маленькая ежистая подушечка — такая маленькая, что было непонятно, как может умещаться на ней огромная голова хозяина. Кравчинский слышал о скромности и нетребовательности Бакунина, однако не мог себе представить, что жизнь его доведена до крайности, граничащей с нищетой.

— Садитесь, — сказал Бакунин, — берите стулья и садитесь, как вам удобнее.

Аскетизм хозяина, обстановка его жилища произвели на Кравчинского гнетущее впечатление, и он опасался, что Бакунин может заметить его скованность, удивление и какую-то неудовлетворенность, внезапно шевельнувшуюся в душе. Он не хотел, чтобы даже малейшее облачко бросило тень на их первую встречу, на могучую личность того, с кем так страстно желал увидеться. Однако, и это явствовало из всего, опасения Кравчинского были напрасными. Поведение гостей не влияло на хозяина, он держался спокойно, уверенно, словно перед ним не гости, а его сыновья или близкие родственники, привыкшие видеть его именно таким, каков он есть.

Кравчинский сел возле окна. Отсюда ему хорошо была видна комната Бакунина, все, что в ней происходило. Росс устроился у края стола — перелистывая журналы, слушал и не слушал хозяина. Весь его вид будто показывал: говорите, говорите, я все это слышал, и не раз, я все это знаю... Михаил Александрович полуприлег на своей скрипучей кровати, подсунув под бок старенькую подушечку, тяжело дышал, покашливал. В наступившей паузе казалось, что он не проявлял никакого интереса к гостям, ни к кому не обращался, будто в комнате был он один, потом нащупал на столе табак, трубку, набил ее, раскурил и жадно затянулся. Все это делалось без каких-либо усилий, привычно. Несколько глубоких затяжек приостановили одышку и кашель, Бакунин пододвинул подушку повыше, поднял брови.

— Вот так, дети мои. Восстание в Герцеговине, да и многие другие народные движения, потерпело провал не потому, что более умелым или сильным оказался враг, — нет, силы народные неисчерпаемы и непобедимы. Причина была и остается другой: отсутствие революционного духа, страстности, уверенности. Да, да, старик еще не выжил из ума, я пришел к этому своим опытом. — Он говорил медленно, размеренно, в словах его не было пустот — в каждом чувствовались непримиримость и обеспокоенность, боль. — А если этого нет, если массы в душе не зажжены, не осознали крайней необходимости разрушения, никакие другие усилия не помогут. Видимо, эти времена прошли.

— А может быть, их и не было, — высказался Росс.

— Были, Михаил. Вспомним коммунаров. Но, возможно, еще не настала пора для победы, вполне возможно, что для этого нужно что-то большее, нежели обычные гнев и недовольство, на которые мы возлагали свои надежды.

Слушать Бакунина было интересно и вместе с тем тяжело, это был голос Титана, оторвавшегося от земли, на которой вырос, голос прозрения, за которым стояли десятки, сотни ввергнутых когда-то в безрассудство жертв. Сергею импонировали и это раскаяние, и осознание ошибок, очаровывало спокойствие Бакунина — величественное спокойствие! — человека, на которого молился и которого проклинал мир. Кравчинский не вмешивался в разговор, хотя внутренне поддерживал его, соглашался и не соглашался с мыслями Бакунина, в душе его творилось что-то такое, чего нельзя было сразу определить, объяснить, подчинить своей воле. Он слушал хрипящий голос, непринужденную исповедь, натужное дыхание, слушал молчание, нередко прерывавшее речь собеседника, а видел его на баррикадах Праги и Дрездена, в тюрьмах Саксонии, Австрии, в казематах Петропавловки и Шлиссельбурга, каторжником в Сибири, беглецом, гарибальдийцем. Перед Кравчинским проходила вся тернистая жизнь Бакунина — полная тревог, неудач, разочарований, но не отступлений, не жалоб, не отчаяния. Перед ним был апостол анархии, действия, борьбы. Уже старый, изболевшийся, но непримиримый, бескомпромиссный, не побежденный в своих — пусть и ошибочных — порывах. Словно угадывая мысли и чувства Сергея и отвечая им, Бакунин продолжал:

— Но знайте: настанет время — необходимая ситуация созреет, революция грянет. — Бакунин с трудом приподнялся на локоть, словно раненный на поле боя, могучая грудь клокотала, хрипела, разрывалась, будто извергался вулкан или бушевало землетрясение.

— Однако, Михаил Александрович, успокойтесь, — встревожился Росс. — Мы понимаем...

— Вы понимаете... — с горечью повторил Бакунин. — Что ты понимаешь, если вот так предостерегаешь меня? А знаешь ли ты, что единственная моя мечта, единственное мое желание — умереть на баррикаде, в бою, умереть обыкновенным бойцом? Никогда мне так этого не хотелось, никогда, — обратился он к Сергею. — Это страшно тяжело — чувствовать старость, немощь. Сколько раз я отрекался от своей борьбы, думал спокойно прожить остаток дней, а вот не могу, не могу... — Бакунин сел, кровать под ним глубоко прогнулась, жалобно поскрипывала. — Единственное, что меня утешает перед смертью, — это вы, молодежь. Мы свое отбыли — дело за вами. Ваше дело поднимать народ. Идите к нему, любите, будите — без народа нет жизни, нет борьбы, нет будущего. Забудьте все, бросьте все личное, — перед вами народ, история, и вы — их слуги. — Он протянул руку, снял платок со спинки кровати, вытер пот, вытряхнул трубку и снова набил ее дрожащими пальцами, однако не раскурил, сидел в раздумье, отяжелевший, неуклюжий, взлохмаченный. — Тося! — загремел внезапно. — Чаю!

Похоже было, что в душе его горит и он хочет крепким чаем погасить пламя, спасти душу от испепеления. Росс отложил журнал, освободил на столе место.

Принесли чай. Не самовар, как полагалось бы, а маленький фарфоровый чайник, простенькие стаканы... Анастасия Ксаверьевна была чем-то недовольна, молча все расставила, вышла, хлопнув дверью.

Бакунин поглядел ей вслед, махнул рукой.

— Не обращайте внимания. Она у меня с капризами, не разделяет моих взглядов. Зато хорошенькая и, как бы ни сердилась, добрая. И прекрасно переписывает мои работы. — Он налил полстакана кипятка, сыпнул заварки, выждал немного и отхлебнул. — Угощайтесь.

Они деликатно отказались. Росс сослался на то, что только что пил, Кравчинский просто поблагодарил. Сергея глубоко трогали каждое движение этого человека, каждая деталь его более чем скромного быта, он все вбирал жадным взглядом, умом, сердцем, будто чувствовал, что видятся они с Бакуниным в первый и последний раз... Поздно вечером, когда, наговорившись, начали укладываться спать, в дом постучали.

— Михаил, — обратился к Россу Бакунин, — поди-ка отопри. Анастасия Ксаверьевна, видно, спит. Поди. Это кто-то из наших.

Росс вышел. Вскоре он вернулся, пропуская перед собою невысокого смуглого человека.

— Карло? — проговорил, всмотревшись в вошедшего, Бакунин. — Вот уж не ждал. Спасибо, дружище. Познакомьтесь, — кивнул Кравчинскому.

...Итальянец Карло Кафиеро был ревностным сторонником анархизма и личным другом главного его идеолога. Разочаровавшись в легальных методах борьбы, Кафиеро стал активнейшим последователем Бакунина, помогал ему в создании «Юрской федерации» — основного опорного пункта анархистов, откуда они осуществляли атаки на Интернационал. Как и Лизогуб, Кафиеро пожертвовал на это все свое состояние, а недавно, год или два тому назад, отдал последнее, что имел, — виллу «Баронату». Чтобы замаскировать от властей эту акцию, Кафиеро договорился с Бакуниным о фиктивной купле-продаже усадьбы. На вилле, стоявшей обособленно на южном склоне горы Тичино, неподалеку от шоссе Локарно — Белинчона, — предполагалось — будет проживать Бакунин с семьей, главное же — там можно оборудовать типографию, создать склады оружия, устраивать встречи. Все обошлось хорошо, акцию оформили соответствующими документами, однако... вилла для этой цели оказалась маловатой. Решили неподалеку от нее соорудить еще один дом. Архитектор, взявшийся за это дело, убедил Бакунина в необходимости прорубить в скале дорогу. Михаил Александрович, плохо разбиравшийся в хозяйственных вопросах, со всем соглашался, на строительстве бывал редко, деньги тратились бесконтрольно. В результате работа, только-только набиравшая размах, прекратилась — денег уже не было. Мот архитектор сбежал. Не разобравшись в деле, Кафиеро обвинил Бакунина в бездумной трате капитала, чуть ли не в мошенничестве. Между ними начался разлад. Для Бакунина это было неожиданным и тяжелым ударом. Ему ничего не оставалось другого, как отказаться от виллы, возвратить ее Кафиеро. Так он и сделал, оформив все необходимым актом.

Это случилось год тому назад, прошлым летом. Длительное время мало кто знал о новом месте жительства Бакунина, он ни с кем не переписывался. Казалось, что наконец он решил сдерживать неоднократные свои обещания — отойти от участия во всякой борьбе и вдруг... все выясняется, Кафиеро во всем разобрался, приехал просить прощения, а заодно и поговорить о деле.

— Италия борется, — рассказывает гость. — Получено сообщение, что провинция Беневенто бунтует. Там горная местность, есть свои люди.

Была уже глубокая ночь. Михаил Александрович то и дело закрывал глаза, лежал недвижимо, будто дремал, но как только Кафиеро прерывал рассказ, он приподнимался, опирался на локоть, просил:

— Продолжай, продолжай!

— У нас есть оружие, — горячо говорил Кафиеро. — Мы не должны упускать момент, создадим боеспособный отряд, пойдем от общины к общине... — Он был пламенным, этот неказистый с виду господин Кафиеро, на его смуглом лице сияла решительность, он был готов немедля мчаться в Беневенто, поднимать восстание...

— По-моему, Карло имеет резон, — вмешивался в разговор Росс. — Пока в народе не угасла искра...

— Это верно, — проговорил наконец Бакунин, — все, друзья мои, верно, действуйте. Но только без меня. Мне скоро конец. Сил нет. Я уже не могу. Мой добрый друг, доктор Фогт, запретил мне малейшее напряжение. Но дело не только в этом: жизнь, силы мои угасают. Действуйте без меня... — Тяжелые веки снова сомкнулись, Бакунин откинулся на подушку. — Действуйте, не ослабляйте наступления. Разрушайте... Разрушайте все, что мешает нашей цели. Страстность в разрушении — это творческая страсть.

Его отречение, а еще больше весь его вид, этот ночной разговор действовали удручающе. Предчувствие чего-то страшного, непоправимого сковывало их беседу, их поведение. Окно дохнуло ночной свежестью, где-то в саду прокричала сова. От этого стало еще тоскливее, еще безрадостнее. Бакунин вдруг захрапел, голова его безвольно сползла с подушечки, весь он — в огромных своих сапогах, панталонах — застыл на постели, стал сразу будто не самим собою, не могучим Бунтовщиком, а обыкновенным старцем.

VII

В Женеву прибыли ранней осенью, как перелетные журавли, оборванные, голодные, усталые.

— Когда-то здесь у меня было пристанище, — сказал Росс, — но сейчас идти туда не очень хочется. Пошли на Терасьерку.

— Мне все равно, — ответил Кравчинский. — Там, кажется, гостиница...

— Дю-Нор?

— Да, да, Дю-Нор.

— Это единственное место, где наш брат может остановиться, во всех других нам не по карману.

Они пересекли площадь и очутились на мосту, соединявшем берега реки, вытекавшей из Женевского озера. Сергей невольно остановился: прямо перед ними, словно нависая над городом, поднималась гора. Широкая тень от нее падала на прибрежные воды, но дальше они яснели, переливались, играли голубизной, покачивая десятки легких, как чайки, лодок. Справа от них, посреди реки, в быстротечных ее волнах, виднелся островок.

— Обрати внимание, — кивнул Арман, — островок Руссо. Говорят, здесь великий философ часами просиживал в одиночестве.

— Изумительно красивое место, — сказал Сергей.

Гостиница находилась за мостом.

— Господа надолго? — спросил прибывших широколицый, с массивными очками на переносице хозяин.

— Месье Клеменц остановился здесь? — вместо ответа поинтересовался Кравчинский. Из письма, полученного им еще в Белграде, он знал о намерении Дмитрия переехать в Женеву.

Не успел хозяин просмотреть и нескольких страничек журнала регистрации приезжих, как на ступеньках послышались шаги, а еще через минуту друзья очутились в объятиях Клеменца.

— Дьяволы! — обрадованно обнимал обоих Дмитрий. — Почему же не написали?

— Кому и куда?

— Да хотя бы сюда. Мы бы знали, когда...

— Если бы мы сами знали, — сказал Росс.

— Ну ладно, ладно, — сказал Клеменц. — Устраивайтесь да пойдем завтракать. Вы же небось голоднющие.

Они сняли дешевенький номер, наскоро умылись, снова собрались вместе.

— Чем ты здесь занимаешься, Дмитрий? — спрашивал Кравчинский. — Не лекции ли какого-нибудь профессора слушаешь?

— Не только, — рассмеялся Клеменц. — Журнал лепим. Несколько номеров уже подготовлено.

— Интересно, — оживился Кравчинский.

— Увидите.

Они вышли на улицу, не очень чистую, с давними выбоинами на тротуарах.

— Зайдем в кафе, — предложил Клеменц.

— Если угостишь, — заметил Росс, — потому что у нас с Сергеем в карманах ветер гуляет.

— Разумеется, — засмеялся Клеменц.

Пройдя несколько кварталов, зашли в небольшой ресторан, над входом которого золотилась надпись: «Кафе Грессо». В глубине просторного, уставленного столиками зала виднелась открытая дверь в меньший зал или, вернее, комнату, в которой за столиком в уголке сидел склонившийся над кружкой пива мужчина.

— Мы немного запоздали, — сказал Дмитрий, — все уже позавтракали.

Мужчина, сидевший в углу, обернулся, поднял кружку.

— Салют, бульдожка!

— Уже нализался? — мимоходом бросил Клеменц, нисколько не обидевшись на такой бесцеремонный оклик. — Шел бы лучше спать.

— Спать, спать! — прогугнявил пьяный. — Все посылают спать. А сколько человек может спать, а?

— Оставь нас, — попытался урезонить его Клеменц.

— Это кто же? — спросил Кравчинский.

— Лисовский, поляк. Способный человек, пишущий, но видишь... И так ежедневно. Ностальгия.

— Ты не хочешь со мной разговаривать, бульдожка? — не отвязывался пьяный. — Напрасно. Вы еще увидите... — Он допил пиво, рукавом вытер губы. — Хорошо, не буду вам надоедать. Но дай взаймы... слышишь, займи два франка. Ты хороший человек, бульдожка, и мною не пренебрегай. Я еще...

Дмитрий достал несколько франков, молча положил их на край столика. Лисовский схватил деньги, зажал в кулаке и, пьяно вихляя, начал благодарить:

— Дзенькую бардзо, дзенькую.

— Оставь нас, Казимир, — умоляюще проговорил Клеменц, — ты же видишь — мы заняты.

— Пардон... До видзения, панове, до видзения...

Задевая столы, Лисовский вышел.

— Напрасно ты ему дал, — сказал Росс. — Сейчас пойдет и напьется еще больше.

— Что поделаешь, здесь много таких. Выдают себя за литераторов, пописывают, выдумывают разные небылицы, а главное — ловят новичков, берут у них взаймы и, разумеется, не отдают.

Встреча с поляком, беседа с другом рассеивали дорожные впечатления, возвращали к обычной эмигрантской действительности.

— В редакцию пойдем? — спросил Клеменц.

— Непременно.

— Тогда айда. Меня там ждет корректура, но это займет не много времени, потом прогуляемся по городу. Здесь есть что посмотреть.

Типография помещалась довольно далеко, на окраине. Старенький двухэтажный домик, заваленный всякой всячиной двор... Наборная, куда они поднялись, находилась на втором этаже. Она поражала убогостью — выцветшие, потрескавшиеся обои, ни стола, ни стульев или каких-либо других вещей...

Клеменц проводил гостей в соседнюю комнату, откуда доносились голоса. Здесь у самых окон ютились наборные стойки, в центре простенький стол, несколько табуреток... по углам вороха скомканной бумаги.

В комнате находились двое. Один — среднего роста, в сюртуке, очках и с шапкой черных вьющихся волос — стоял возле кассы, другой — сухой, смуглый, с впавшими щеками — сидел у стола.

— Дмитрий, почему ты запаздываешь? — не оборачиваясь, спросил Клеменца стоявший. — Гранки ждут.

— Друзья, — не обращая внимания на вопрос, сказал Клеменц, — знали бы вы, кто к нам пожаловал!

Наборщики оторвались от работы, с интересом взглянули на гостей.

— Михаил! — радостно воскликнул смуглый, встал из-за стола и поторопился навстречу Россу. — Вот так неожиданность!

Подошел и другой, поздоровался. Протягивая руку Сергею, сказал:

— А вы Кравчинский?

— Да. Как вы догадались? — удивился Сергей.

— Догадки просты: выше среднего роста, кудрявый, высокий лоб, поднятые брови — все точно по приметам Третьего отделения.

— В таком случае вы Гольденберг, — сказал Сергей. — Об этом тоже нетрудно догадаться по тем же приметам.

Все рассмеялись.

В комнату вошел худой, с бледным лицом блондин.

— Эльсниц, — сухо отрекомендовался.

— Не хватает Ралли и Жуковского, — сказал Гольденберг, — вся наша компания была бы в сборе.

— У меня к вам особый разговор, — сказал Кравчинский.

— У всех к Лазарю особый разговор, все чего-то требуют, — вдруг замахал руками Гольденберг. — А Лазарь один, у него две руки и одна голова, и та худая.

— Погодите, — едва прервал его Кравчинский. — Я по поводу поправок к «Копейке».

— Обращайтесь к Лопатину, это его вина. Скажите лучше, господин Кравчинский, почему вы не приехали помогать нам, а очутились в Герцеговине? — не без укора сказал Гольденберг.

— Захотелось подышать горным воздухом, — под смех присутствующих ответил за Сергея Росс. — Не на прогулку ведь ездил туда Кравчинский.

— Будто я говорю на прогулку, будто я что... — обиженно ответил наборщик.

— Многословен он, этот Гольденберг, — заметил Сергей, когда они вышли на улицу.

— Однако прекрасный специалист, — сказал Клеменц. — И кроме всего прочего секретарствует в секции Парижской коммуны, в Интернационале.

— Что ж, это делает ему честь.

По дороге Росс отлучился, а Кравчинский и Клеменц зашли в библиотеку. Эмигрантская читальня размещалась недалеко от вокзала, в переулке. В довольно просторной комнате собиралась присланная в адрес эмигрантов литература, изданная и за границей, и в империи. К тому же библиотека была своеобразным адресным бюро, где в специальном регистрационном журнале отмечались все прибывающие. Здесь всегда можно было узнать, где кто проживает, чем занимается вообще.

Немолодая, весьма приятная женщина в темноватом костюме, плотно облегавшем ее в талии, просматривала газеты.

— Наша хранительница фондов, — отрекомендовал Дмитрий.

— Мне о вас писали, — женщина протянула Сергею руку.

— Кто же, скажите на милость? — удивился Кравчинский.

— Софья Бардина. Мы вместе с нею учились в Цюрихе, в позапрошлом году она уехала.

— Ну и тесен же мир! Бардину я помню.

— Арестовали ее.

— Как? Когда?

— Недели три тому назад. Вот только на днях письмо пришло.

— Жаль, — сказал Кравчинский. — Может быть, и про Фигнер — они вместе с Бардиной приехали — что-нибудь известно?

— Нет, о ней не пишут.

В уголке комнаты, за большим вазоном-пальмой, сидел единственный посетитель. Кравчинский заметил его, как только вошел, даже что-то знакомое показалось ему в чертах лица этого человека, однако вспомнить, кто он, не смог. Когда же их взгляды встретились, посетитель резко встал и направился навстречу. В его походке, в крепкой фигуре чувствовалась уверенность.

— Герман! — воскликнул Дмитрий. — Как ты здесь оказался?

«Лопатин! — сообразил Сергей. — Герман Лопатин!.. Роскошная прическа, темная бородка, облегченная оправа очков...»

— Это кого же нам бог послал? — немного отступив, спросил Лопатин. — Кравчинского? Героя Балкан? Рад приветствовать. — Они пожали друг другу руки. — Лавров показывал мне ваши письма из Герцеговины. Вы поступили как истинно русский — никому не поверили, поехали и на месте во всем убедились сами.

— Считаю, что это наилучший метод, — ответил Сергей.

— И что же теперь? Кампания проиграна, армия разбрелась. Дальше что?

— Жизнь покажет, — уклонился от прямого ответа Кравчинский.

— Абстрактно. Что такое жизнь? Это мы с вами.

— А конкретно, если хотите, — бунтовать!

Заявление прозвучало неожиданно. Лопатин и Клеменц переглянулись.

— Сергей, — попросил Клеменц, — говори, пожалуйста, тише.

— Ничего, ничего, — сказал Лопатин и снова обратился к Кравчинскому: — Однако бунты еще к добру не приводили, только вызывали усиление реакции.

— Она и так не слабеет, — ответил Кравчинский. — Мы будем бунтовать. И как раз там, где еще живы традиции Разина и Пугачева, — на Урале, на Волге. И пусть восстание будет подавлено, оно даже наверняка будет подавлено, но пример его, боевой порыв принесут в результате больше пользы, чем годы самой активной, самой деятельной пропаганды.

— Ясно, — сказал и зачем-то собрал со стола журналы Герман. — Вы, если не ошибаюсь, вернулись вместе с Россом? И заезжали к Бакунину, да?

— Заезжали, — насторожился Сергей. — У Бакунина есть чему поучиться. Россия ждет искры, вспышки, но никак не вялой постепенности, которую проповедует Лавров.

— Напрасно вы смешиваете теорию развертывания политической борьбы — она, кстати, принадлежит Марксу — с тактикой постепенности Лаврова. В Лондоне вы, кажется, мирились с этим.

— Это было почти полгода назад. И мирился я не со всем. С тех пор много воды утекло. И крови.

— Лавровские позиции устарели, это факт, — добавил Клеменц.

— Вот-вот! — подхватил Сергей. — Не знаю только, почему он за них так рьяно цепляется. Ты, Дмитрий, очень удачно подметил это в своей эпиграмме: «Он сидит верхом на раке и кричит: «Вперед! Вперед!»

Герман Лопатин

Дмитрий улыбнулся. Лопатин молчал. То ли почувствовал настроение товарища, то ли не хотел омрачать неожиданную встречу пререканиями. Несколько минут он перетасовывал журналы, затем отнес их, а вернувшись, сказал:

— Что ж, действуйте... Расшатывайте империю бунтами. Пусть вам сопутствует удача... — И направился к выходу.

Только теперь Сергей осознал, что обошелся резковато, возможно, бестактно, и, догнав товарища, взял его под руку.

— Извините, пожалуйста, я, как всегда, погорячился.

— Идемте, идемте! Нечего извиняться, мы с вами не светские дамы. Поговорили — и ладно. Это же не в последний раз...

— Думаю, что нет, — улыбнулся Кравчинский.

Клеменцу надо было идти в типографию, и он откланялся.

— Красивый город, — сказал Лопатин, когда они остались вдвоем. — Хотите — пройдемся к озеру? Лучше бы в горы, но там снег. Или вы еще сердитесь?

— Сердился, — признался Кравчинский. — Только не за то, что вы имеете в виду. Вы помните свои поправки к «Копейке»? Вот за них я сердился.

— Тогда уж заодно, — добавил Герман. — Я прочитал вашу сказку о «Мудрице». На мой взгляд, вы слишком вольно обошлись с «Капиталом». Не думаю, чтобы это Марксу понравилось.

— Здесь мне возразить нечего. Хотелось сделать популярнее, понятнее для всех, да, видно, перестарался. После замечаний Лаврова я многое переделал...

— Мы должны проникнуться разумением того, что необходимо поднимать сознательность масс, а не приспосабливаться к ним, не плыть в русле их стихийных чувств, как Бакунин, — продолжал Лопатин. — Именно это и побудило меня взяться за перевод «Капитала».

— Вы часто встречаетесь с Марксом? — спросил вдруг Кравчинский.

— Когда бываю в Лондоне, часто. Это человек, которого хочется видеть постоянно, каждый день слушать его. Поверите, я шел к нему в первый раз, и боязнь, робость сковывали меня. Казалось, у меня не хватит знаний для разговора с ним. К счастью, все мои волнения оказались напрасными. Маркс прекрасный собеседник. Говорили мы с ним по-французски. Он владеет французским не в совершенстве, говорит медленно, и это оказалось кстати — я успевал полностью понять его мысли.

— Чем же он интересовался в беседе с вами?

— Всем. От политических событий в империи до рыночных цен. Это всеобъемлющий интеллект. Удивительно, как он успевает все охватить. Кажется, нет такой проблемы, такой стороны общественной жизни, куда бы не проник он лучом своего ума. А как высоко ценит Чернышевского! Называет его мыслителем оригинальным и сильным. И знаете, к какому я пришел выводу? Только Чернышевский с его авторитетом, знаниями и богатым политическим опытом, только он сумел бы объединить наши распыленные силы, положить конец раздорам.

— Не желание ли иметь именно такого вождя повело вас в Сибирь освобождать Николая Гавриловича? — спросил Кравчинский.

— Именно! — горячо ответил Лопатин. — И я добился бы своего, я уже почти держал Чернышевского за руку, как вдруг его начали перевозить в Вилюйск. Но и после этого мой план казался вполне реальным. Ради него я и проплыл тысячу верст по Ангаре, через пороги, рискуя попасть в тартарары, умереть голодной смертью... Даже поверил в добропорядочность генерал-губернатора и откровенно раскрыл перед ним свои карты, цель своего приезда.

Город остался далеко позади, тропинка, по которой шли, затерялась, а они шли и шли — не торопясь, забыв об усталости и времени.

Слева играло озеро, лизало гранитный берег, слегка пенилось, шуршала под ногами галька, но собеседники, казалось, ничего этого не замечали.

— Да и сейчас я все еще не оставил своего замысла, — продолжал Герман. — Рассчитываю этим летом снова поехать в Сибирь. Чернышевского мы обязаны вырвать из гибельного плена.

— Считал бы честью быть с вами в этом деле, — с готовностью сказал Кравчинский.

— Я высоко ценю ваш опыт, хотя, как видите, не во всем с вами согласен. Но мы уже начали подготовку с другим товарищем, — сказал Лопатин. — Вы его знаете, это Мышкин.

— Мышкин? — невольно вырвалось у Сергея. — Перед этим человеком я могу всем поступиться. Где он сейчас?

— В Лондоне.

— Кланяйтесь ему. Ипп столько для нас сделал!

...Они бродили до вечера, пока солнце не начало садиться и вершины гор не бросили на озеро свои устрашающие тени. Сергей был доволен встречей. Вернувшись в гостиницу, он не захотел больше ни с кем видеться, закрылся в номере и весь вечер, до возвращения Росса, обдумывал пережитое.

VIII

Кафе «Грессо», и до сих пор не отличавшееся тишиной, в эти дни было особенно людным и беспокойным. По вечерам сюда сходилась старая и молодая эмиграция, чтобы посмотреть на добровольцев повстанцев, послушать их рассказы. Первые встречи в какой-то степени удовлетворяли Сергея, он действительно считал полезным ознакомить соотечественников с событиями на Балканах, однако вскоре почувствовал, что эти разговоры превращаются в обычную болтовню, и всячески их избегал. Особенно же когда почувствовал расхождение во взглядах на Бакунина. Оказывается, немало женевцев, которые не пошли за Лавровым, не признавали и Бакунина, хотя и считали себя федералистами-анархистами.

Причиной послужило то, что Бакунин будто бы скрыл от них свои отношения с Кафиеро и с другими итальянскими революционерами. Сергей считал это ребячеством, однако переубедить ему никого не удалось, амбиция, присущая части эмигрантов, была настолько сильна, что никакие доводы или уговоры не действовали на них. Кравчинский не видел пользы в том, чем занималось большинство русских, не мог он примириться с постоянными дрязгами, бездельем и сплетнями, которые разъедали и без того обедненную жизнь эмигрантов. Из нескольких десятков русских активны только считанные, остальные же неисправимые говоруны, завсегдатаи кафе и ресторанов. Если бы не Лопатин, Росс, Клеменц да еще несколько товарищей, то хоть беги отсюда. Правда, говорят, появился очень интересный изгнанник из Киева — Драгоманов, но он живет в Кларане, у французского профессора Элизе Реклю[5], в Женеву наведывается редко.

Небольшой столик в комнате гостиницы Дю-Нор буквально завален конвертами, скомканными и порванными листами бумаги, письмами. Ежедневно отсюда в разные концы расходятся полные раздумий, планов гневные и мирные послания. Особенно оживленная полемика идет с Лондоном. Теперь Кравчинский полемизирует с Лавровым! Полемика острая, но всегда уважительная. Считать себя революционером, наставником молодежи и отговаривать от участия в восстании, где бы оно ни вспыхнуло, — не слишком ли? Не пахнет ли здесь демагогией? Не превращаемся ли мы, уважаемый Петр Лаврович, в болтунов, пустословов, политических слепцов, которые только и знают, что поют давно известные всем псалмы?..

Бакунин — вот кто по-настоящему предан борьбе! Ни поражения, ни болезни, ни старость, ни даже отречение друзей не останавливают его. Вечный бой! Вечное желание риска, опасности, бури... Досадно, что между ними годы, что не встретились они раньше, что время неумолимо разрушает здоровье этого великого Бунтовщика. С ним можно было бы творить дела. Не ныть, не прозябать, не чадить дымком в кулуарах, а бороться, сражаться, побеждать или умирать.

Ну, а что же пока? Пока что, volens-nolens, как говорит Успенский, будут сказки, точнее — окропленные живой водой художественности политические трактаты. «Правда и кривда», «Из огня да в полымя»... Они продолжают идеи «Мудрицы Наумовны», идеи «Капитала». События будут развертываться в России, Англии, в некоторых других землях, потому что всюду господствует неправда, всюду кривда и зло являются постоянными спутниками людского бытия. Пора наконец понять, что хозяином земли и всех ее недр является народ, что богатства должны принадлежать тому, кто их создает. Над трудящимися не волен стоять никто, тем более отнимающий у него содеянное. Труд — источник радости, счастья, морального удовлетворения. Для этого ему надлежит быть артельным, коллективным, где бы каждый выполнял работу по возможности, а получал по потребности.

Достигнуть этого мирным, законным путем невозможно. Цари, попы, помещики и капиталисты никогда добровольно не расстанутся со своими богатствами, не отрекутся от власти, — поэтому все надо добывать силой, оружием, революционным путем. Народ всегда готов к борьбе, в нем постоянно накапливается стихийная сила. Надо только организовать, направить эту силу в нужное русло. В этом первейшая обязанность революционера. Он — искра, брошенная в стог соломы, от которого запылает все поле...

Скоро, скоро проснется люд, и горе тогда тиранам!

Кравчинского радостно встречают на заседаниях секции Интернационала, которые проходят каждую субботу, сам Лефрансе, председатель ее, предлагает ему вступить в их ряды; несмотря на острую дискуссию, развернувшуюся между ними, Лавров по-прежнему ценит его и приглашает участвовать в журнале, его статей ждут в «Работнике»... Но Сергей не торопится. По его мнению, всякое членство связывает волю, сковывает инициативу, а революционер должен быть свободным, независимым как в действиях, так и в мыслях. Пламенные речи Шалена, одного из активнейших деятелей Коммуны и затем французской эмиграции, остаются только речами и все более убеждают Кравчинского в безрезультатности такой деятельности. Ораторы, как он заметил, повторяются, варьируют свои мысли, но чего-то нового, значительного и свежего в их выступлениях нет, кое-кто из ораторов любуется своим красноречием, позирует, особенно если в зале присутствуют дамы...

И все же ситуация настолько сложна, групп и группок так много, что быть равнодушным к их спорам, расхождениям, в основе которых лежат часто и принципиальные вопросы, по крайней мере не умно. Кравчинский выступает, отстаивает, как ему кажется, единственно верные мысли. Его выслушивают, иногда поддерживают, а далее — ни шагу. Да и сам Сергей понимает: все они, в том числе и он, обречены на безделье. Что такое эмиграция, он убедился на собственном опыте. Основать журнал не смогли, добиться чего-либо, на что он так надеялся в герцеговинской кампании, не удалось.

А отечество ждет. Там битва, хотя и скрытая, но самая настоящая битва. Там гибнут, там мучаются в тюрьмах и на каторге товарищи, их надо освобождать, надо спасать.

IX

В Петербурге назревали серьезные события. Вот-вот должны были состояться судебные процессы над участниками хождения в народ. Аресты начались еще несколько лет назад, продолжались они и сейчас; за решеткой оказались сотни людей, преимущественно молодежь. Немало арестованных без суда и следствия отправлены в ссылку, многие погибли, а томившиеся в тюрьмах ждали суда и приговора.

По возвращении в Петербург Кравчинский поселился у врача Ореста Эдуардовича Веймара, проживающего в центре, на Невском, в большом собственном доме, многие комнаты которого пустовали. Еще в начале народнического движения Веймар сблизился с революционно настроенной молодежью, всячески помогал ей. Личность его, как знакомого императрицы, была неприкосновенна. Царица в знак глубокой благодарности за совместную работу в лазаретах во время войны с Турцией подарила ему украшенный драгоценностями свой портрет.

Кравчинский встречался с Веймаром и ранее, в начале хождения в народ, но тогда настоящей дружбы между ними не установилось. Тем не менее сейчас они искренне обрадовались друг другу.

— Это прекрасно! Прекрасно, что вы возвратились, — приговаривал доктор, рассказывая о петербургских новостях. — Вы с нами, Сергей, и погорюете, и порадуетесь. Мы здесь одно интересное дело, великолепное, я сказал бы, дело совершили. — И он рассказал, как товарищи, оставшиеся на свободе, осуществили побег Кропоткина.

(Петр Алексеевич был арестован по доносу провокатора, затесавшегося в среду рабочих Александро-Невской части, где Кропоткин тайно читал лекции по истории Интернационала. Три года томился он в казематах Петропавловской крепости. Освободить его оттуда было делом маловероятным, однако друзья — Веймар был в числе ближайших — во что бы то ни стало решили добиться этого.)

— Насколько мне известно, — сказал Кравчинский, — до сих пор из Петропавловки еще никто не бежал.

— Верно, совершенно верно, Сергей, — продолжал Орест Эдуардович. — А мы рискнули. Сперва наладили переписку с Петром Алексеевичем, затем посоветовали ему требовать перевода из крепости в тюремный госпиталь.

— И это ему удалось?

— Да. Тюрьма настолько подорвала его здоровье, что он не мог даже ходить. А на второй месяц пребывания в госпитале он окреп. И мы начали разрабатывать план побега. Страшно жалели, что вас не было в Петербурге.

Сергею вспомнилась Москва, их скачки на лошадях по заснеженным улицам, когда они готовились отбить у жандармов Волховского...

— Смело, — заметил. — Что же дальше?

— Дальше мы действовали с Адрианом Михайловым. И другие, разумеется, помогали. Вспомнили вашу московскую историю с Волховским и перво-наперво купили рысака.

— Умопомрачительная затея! — восхищенно проговорил Кравчинский.

— Затем приобрели экипаж, сбрую, и почти каждый день Адриан приучал Варвара, как мы его назвали, к послушанию. Дело это оказалось нелегким, все же Адриан добился своего. Рысак присмирел, давался запрягать, позволял даже садиться на него верхом. Адриан часто выезжал на нем и целыми часами кружил узкими переулками, примыкавшими к Николаевскому госпиталю. Узнать его было невозможно — окладистая борода, вислоухая заячья шапка, тулуп, повязанный широким шелковым поясом, большие юфтевые сапоги. Мужик мужиком. Да еще если натянет вожжи и гикнет... Только ветер свистит в ушах! Да искры летят из-под копыт...

— Молодцы, — сказал Кравчинский.

— А спустя неделю получили от Кропоткина записку, в которой он извещал, что чувствует себя хорошо, готов к побегу и с нетерпением ждет сигнала, — продолжал Веймар. — Кроме того, «больной», чтобы подольше продержаться в госпитале, всячески симулировал, подчеркивал свое бессилие. В записке Петр Алексеевич сообщал, что тюремщики ежедневно начали выводить его на прогулку в довольно большой двор, безлюдный, но, как все тюремные дворы, обнесенный высокой каменной стеной. Одолеть стену без посторонней помощи он, разумеется, не мог.

— Были еще какие-нибудь варианты? — спросил Сергей.

— Были. Наиболее реальным, хотя и самым рискованным, обсуждался и такой: под видом больничной обслуги мы в момент прогулки заключенного подъезжаем к воротам, стучим, нам открывают — пусть даже калитку! — а далее само собой разумеется: часовой устранен, арестант, воспользовавшись замешательством, бежит к воротам, здесь друзья хватают его, втаскивают в экипаж и знакомым уже маршрутом мчатся в надежное место.

— По характеру это налет, — заметил Кравчинский.

— Да, причем требовавший определенного количества людей. Надо было по обоим концам улицы расставить наблюдателей, чтобы во время побега не вышло столкновения с другими экипажами. Да и возниц поблизости следовало бы нанять, чтобы преследователям не на чем было догонять.

— Даже по скромным подсчетам вам необходимо было иметь человек пятнадцать — двадцать, — снова заметил Кравчинский.

— Поэтому вариант и отклонили, — продолжал Веймар. — И кто знает, сколько времени длились бы поиски других вариантов, если бы «больной» снова не порадовал новинкой. Он писал, что в госпиталь начали завозить дрова, ворота часто остаются открытыми, охрана же не усилена. Кропоткин предлагал свой план побега: во время одного из заездов подвод во двор он, сбросив с себя тяжелый и длинный тюремный халат, попытается проскочить в ворота. Часовой, караулящий его, вряд ли решится стрелять, а догнать, схватить не успеет. Единственное, что, по мнению Петра Алексеевича, требовалось — это обеспечить сигнализацию, транспорт и место укрытия.

— Узнаю бывалого офицера! — сказал Сергей. — Точно и просто.

— Возможно, что именно в этом, в простоте, и лежал залог успеха. Во всяком случае, ухватились за него как за спасительную соломинку. Дольше ждать было нечего. Завоз дров могли прекратить, ворота снова закрыть на все замки и засовы, и тогда... Словом, мы начали активно готовиться к операции. Несколько раз «постовые» выходили на свои места, изучали маршрут. Подъезды к госпиталю необходимо было очистить, чтобы не допустить столкновения. Полицейский наряд, верховой казак или просто случайная подвода могли загородить дорогу, и тогда весь план проваливался. Конечно, для уверенности и удобства передачи сигналов не помешало бы еще несколько дозорных, однако людей больше не было. Решили ограничиться наличным составом.

Ежедневно в час дня по изогнутым улочкам мимо стен Николаевского госпиталя проезжал экипаж. Возле дома, двери которого находились против госпитальных ворот, бородач ямщик резко останавливал резвого, норовистого рысака, из экипажа выходил статный армейский офицер и, придерживая саблю, болтавшуюся сбоку, исчезал в подъезде. Пока офицер занимался своими делами, возница подремывал, откинувшись на сиденье, затем они быстро уезжали.

О том, что спесивый, самовлюбленный офицер был не кто иной, как ваш покорный слуга, — улыбнулся Веймар, — а плечистый возница — Адриан Михайлов, никто из посторонних, конечно, не догадывался.

— Ну и ну! — прихлебывая чай, восхищался Кравчинский. — Молодцы же!

— Не спешите. Были ужасные несуразицы. Хотя бы с шариком.

— Это еще что такое?

— Обыкновенный резиновый шарик. Его надо было запустить так, чтобы, поднявшись над тюремной стеной, он дал заключенному понять, что все готово. Купить его мы поручили Ольге Натансон. Все хорошо, но в день, когда все мы вышли на операцию, ветерок оказался слабым, и шарик не поднялся.

— Вот чертовщина! — воскликнул Сергей.

— Представьте, все объяснилось довольно просто: Ольга, не найдя обычного воздушного шарика, каким забавляются дети, купила резиновый пузырь. Его оболочка оказалась слишком тяжелой, чтобы подняться над стеной. Более того — позднее выяснилось, что это и к лучшему: в момент, когда Кропоткин должен был увидеть сигнал и выбежать из ворот, как раз там, где не было наблюдателя, показалась подвода с дровами. Подвода загораживала дорогу настолько, что беглецам, если бы они и вырвались, просто некуда было бы деваться.

— Действительно, роковое совпадение.

— Да, нарочно не придумаешь. И как нам было объяснить все Петру Алексеевичу? А он писал, торопил, опасаясь, что такая возможность вот-вот может быть утрачена. Решили выставить пятого сигнальщика, а с воздушным шариком не стали больше возиться.

— Конечно, совершенно лишняя возня.

— Тогда Адриан предложил в доме, возле которого всегда останавливался экипаж, снять комнатку, поселить туда — кого бы вы думали? — скрипача... Да, да, — подтвердил Орест Эдуардович. — Из окон дома видны были все улочки и даже тюремный двор, где прогуливался арестант. Человек, мол, который будет все видеть — и улицу, и двор, — скрипкой сможет подавать сигналы. Например, если все в порядке, скрипка играет, если что-то не так, молкнет.

— В самом деле...

— Вот и мы так подумали. Но встал вопрос: кто будет играть на скрипке? И тут все предложили: Зунделевич.

— Арон? — удивился Кравчинский. — Который меня перевозил?

— Он самый. Написали ему шифровку, сообщили Кропоткину. Прошло еще несколько дней, и вот мы снова возле того же дома. Из окна третьего этажа льется мелодия скрипки, на своих местах наблюдающие, но проходит пять минут, десять, проходит полчаса и наконец весь отпущенный для прогулки час, а Кропоткина нет, Кропоткин не появляется. Измученные напрасным ожиданием, чуть ли не в отчаянии, все вернулись домой. Записка, вскоре полученная от Кропоткина, несколько успокоила. Выяснилось, что в тот день, когда должен был состояться побег, Петра Алексеевича свалил очередной приступ болезни, он вынужден был отказаться от прогулки, что, разумеется, стоило ему огромных волнений. Заключенный просил «навестить его» через несколько дней, в ближайшую пятницу, к этому времени он надеется поправиться, полностью подготовиться к «свиданию»...

В пятницу, в два часа дня, у подъезда дома, как всегда, остановился экипаж. Офицер привычно соскочил с подножки, вошел в дом, оставив мешковатого бородача возницу с непослушным, нетерпеливым рысаком. Улица была почти безлюдной, единственное, что было необычным для нее, — это музыка. Тихая — то печальная, то исполненная бодрости — мелодия лилась из окна. Кто-то мастерски играл на скрипке. Ему не было никакого дела до суровых тюремных стен, хотелось только играть и играть, изливать свою печаль и радость. Мелодия то усиливалась, то вдруг умолкала, чтобы снова раздаваться, звучать, ласкать слух.

Вдруг она оборвалась, и в тишине, сменившей ее, сначала издалека, где-то за углом, а потом ближе послышался медленный цокот подков, стук колес по мостовой, поскрипывание груженых возов. Подводы приблизились — на них были дрова, — остановились перед госпитальными воротами, один из возчиков, покосившись глазом на своего коллегу с господского экипажа, постучал в ворота, и те как бы нехотя, медленно и тяжело раскрылись. Офицер, находившийся до сих пор в доме, торопливо вышел, вскочил на сиденье, однако не бросил кучеру: «Паняй», — оба взглядами прикипели к сгорбленной фигуре заключенного, который едва передвигал обутые в тяжелые ботинки ноги, и к часовому. Подводы въехали во двор, ворота так и оставили открытыми, и офицер вместе с кучером никак не могли побороть свое любопытство, наблюдая за неказистой жизнью госпитально-тюремного двора. Им было хорошо видно, как там, в глубине, разгружают дрова, прогуливается одинокий арестант, смахивающий на несчастного, идущего за гробом, стоит унылый одинокий человек. Часовому, видимо, надоело ходить взад-вперед за полуживым заключенным, он ждал — не мог дождаться конца этой утомительной для здорового человека процедуры.

А скрипка пленяла своей мелодией.

И вдруг арестант, до сих пор едва волочивший ноги, мигом сбросил с себя халат, изо всех сил метнулся к воротам. Часовой, ошеломленный действиями арестанта, сперва растерялся, затем кинулся, чтобы схватить беглеца, но тот успел отдалиться от него на несколько шагов... Буквально на несколько шагов. Держа винтовку в левой руке, часовой попытался изловчиться и правой схватить арестанта за ворот... Пробежав так несколько шагов, видя, что это ему не удается, солдат на ходу ткнул штыком вперед... (У офицера даже дух перехватило, как будто хотели проткнуть штыком его собственную спину!) Еще несколько шагов... Казалось, острие штыка вот-вот проткнет худые, костлявые плечи беглеца... Как же ему тяжело бежать, как подкашивались его ноги, побледневшее — от усталости или страха! — лицо напряглось каждой своей жилкой...

Побег уже заметили, на подворье выскочили еще несколько солдат, к ним присоединились возчики... Крик, сумятица, свистки... Наконец Кропоткин в экипаже.

Варвар рванул с места галопом. Что было за ними — стреляли или нет, — не слышали... Рысаку словно передалось волнение людей, глаза налились кровью, он уже не бежал, а летел стрелой. Возница то и дело подергивал вожжи, — видимо, ему хотелось, чтобы Варвар бежал еще быстрее, еще стремительнее... Поворот. Еще поворот... Бессчетное число поворотов — вправо, влево... Искры из-под подков...

Слава богу, окончились эти узенькие переулки, выехали на Невский. Широта, простор... Только слишком людно! Конки, экипажи, гуляки... Не очень здесь и разгонишься. Но Адриан теребил вожжи, подгонял. Вот и знакомый переулок, дом...

Адриан уехал, — закончил свой рассказ Веймар, — а мы с Петром Алексеевичем черным ходом пробрались в потайную комнатку ресторана Доминика. Кропоткин, едва сбросил с себя тяжелую офицерскую шинель, фуражку, как был в арестантской одежде, так и повалился на кушетку. Я испугался, подумал, что ему плохо, а он покачал головой, прошептал: «Мне хорошо, Орест. Я смертельно устал». Я торопил его, надо было помыться, переодеться. Но Петр Алексеевич лежал, на измученном его лице блуждала слабая улыбка, на дрожащих ресницах блестели слезы.

Веймар умолк, задумался, — видимо, собственный рассказ вновь вернул его к тем волнующим событиям.

— Такое случается однажды на веку, — тихо произнес Кравчинский и крепко сжал руку Ореста Эдуардовича.

X

Побег Кропоткина убеждал, что при определенной организации даже в нынешних условиях можно делать кое-что значительное. Как ни торжествовал царизм, посадив за решетки сотни лучших из лучших, все же вне тюрем оставалось много непримиримых борцов; притеснения и преследования их не гнули, а, наоборот, мобилизовывали, призывали к новым, еще более активным делам. Словно пружина, которая при сжатии увеличивает силу сопротивления, они, за кем днем и ночью по пятам следовала смерть, готовы были без раздумий и колебаний бросить все свои силы, свои жизни на свержение ненавистного строя.

Однако — и это теперь понимали все борющиеся — возникала необходимость в широкой, массовой, с подчинением единому руководящему центру организации. Одного только хождения в народ, «возрождения пропаганды» было недостаточно.

— Мы терпим поражение потому, что не занимаемся настоящим делом, — подчеркивал Кравчинский. — Бессмысленно агитировать за бунт — его надо организовать. В этом и состоит наша задача. — Сергей терпеливо отстаивал перед товарищами свое мнение. Ему казалось, и это было действительно так, что он, изведавший и хождение в народ, и невзгоды эмиграции, и побывавший в вооруженных смертельных схватках, — что он может советовать и даже имеет на это моральное право. Он не навязывает своих взглядов, однако, чтобы уберечь друзей от ошибочных шагов, поступков, чтобы совместно вывести революционное движение из блужданий на дорогу сознательной организованной борьбы, будет настаивать на проведении в жизнь собственных подкрепленных опытом убеждений и планов. Кто сам прошел по тернистым тропам, тот может указать путь другим.

Правда, принцип существования партии как административного органа противоречит характеру Кравчинского, его врожденному или воспитанному в себе стремлению к независимости (позднее он скажет об этом открыто), но во имя дела Сергей идет даже на такие жертвы. Единственное, чего он хотел бы от своих побратимов, — действия, дел. Не слов, а настоящих, видимых, ощутимых действий. Ведь ничто так не губит самые лучшие замыслы и планы, как пустословие, фразерство. И в конце концов не только планы, но и людей. В этом он убедился — и здесь, дома, и там, в эмиграции. Сколько их, лишенных возможности служить родному народу делом, слоняется, тратит энергию, ум, нервы на пустую болтовню за границей! Бродят, обрастают мещанскими привычками, многие спиваются... Выдерживают лишь самые стойкие.

Кстати, Плеханов. О нем сейчас много говорят. Молодой, начитанный, независимый во взглядах. Прекрасный полемист. Происхождением из мелких тамбовских помещиков. В Петербург прибыл слушателем военного — Константиновского — училища. Оставил его и поступил в Горный институт, который также оставил в этом году... В их взглядах немало расхождений, однако внутренне они тянутся друг к другу, чувствуют взаимную симпатию.

...Как-то — уже после приезда Сергея из-за границы — Кравчинский и Плеханов вместе возвращались с очередного собрания. Они неторопливо шли по набережной Фонтанки, два любителя вечерних прогулок, углубленные в собственные мысли.

Была поздняя осень. Над городом тяжело передвигались тучи, цепляли черными своими крыльями Адмиралтейский шпиль. Низовой ветер гнал осенние листья, сыпал легкой порошей.

— Каковы ваши впечатления о Герцеговине? — вдруг спросил Плеханов.

— Самые разнообразные, — не задумываясь ответил Сергей. — Хорошие и плохие, плохие и хорошие... Восстание, по сути, мало что изменило. В нем было достаточно много случайного, хотя оно показало возрастающий протест народа, его нетерпимость к угнетению. Времена, Жорж, меняются. Парижская коммуна, восстание горцев — все это звенья одной цепи... Я не каюсь, что поехал на Балканы. Хотя восстание и удивило меня своей неподготовленностью, отсутствием надлежащей координации действий, все же оно дало больше, нежели наши хождения, пропаганда и прочее.

— Ну, это вы преувеличиваете. Сами признаете, что восстание мало что изменило, а расцениваете его выше усилий сотен людей...

— На мой взгляд, хождение в народ если что и дало, то разве только понимание того, что ни крестьянство, на которое мы так рассчитывали, ни рабочие не верят нам.

— Об этом-то и речь. Нам суждено просветить их. На это уйдут годы...

— Чисто по-лавровски, — почти оборвал его Кравчинский. — Я верил Петру Лавровичу, ценил его авторитет, пока он не стал отговаривать меня от участия в балканских событиях. Как может революционер быть равнодушным к борьбе других народов? Не понимаю, не укладывается в моей голове.

— А разве он вам говорил, что равнодушен?

— Простите, а как иначе это понимать?

Сильный порыв ветра налетел, сыпанул в лицо порошей. Некоторое время шли молча.

— И теперь ваш кумир Бакунин? — снова спросил Плеханов. — Кстати, он умер. Слышали?

Кравчинский молчал. Шел, низко склонив голову, словно впереди везли его, великого Бунтовщика, везли в последнюю далекую дорогу, откуда нет возврата. В какое-то мгновение в памяти Сергея промелькнули те короткие часы, тот день, когда они вместе с Россом были у Бакунина... «Забудьте все, отбросьте все личное, — перед вами народ, история, и вы — их слуги». Как неумолима смерть. Как несправедлива судьба!.. Прошел всего год. Год жизни, мгновение истории.

— Умер несколько месяцев назад в Берне. — Плеханов поднял воротник, словно втиснулся в пальто. — Из наших последних бесед я понял, что он был для вас...

— Не только был, но и остается, — тихо, однако достаточно твердо сказал Кравчинский. — По крайней мере другого выхода я не вижу. Революция по Бакунину.

— Но ведь вы же сами только что отвергали...

— Я отвергаю медлительность. Мы пойдем на штурм стремительно, с динамитом, террором, пустив в ход все средства, которые могут привести к победе.

Плеханов слушал, задумавшись. Его высокая, стройная фигура, немного ссутулившаяся — видимо, от холода, — покачивалась в такт шагам.

— Боюсь, будем с вами, Сергей, ссориться, — сказал наконец. — Стихия никогда не приносила добра, если и имела успехи, то временные. Бакунин великий практик, но в теории он жестоко ошибался. Неужели вы этого не видите, друг мой? Неужели до сих пор не поняли? Чтобы поднять массы и добиться успеха, нужна кропотливая, длительная работа.

Мимо них продефилировал отряд конной полиции.

— Пока вы будете вести свою кропотливую работу, эти, — Сергей кивнул вслед таявшему в темноте отряду, — перехватают вас, как коршуны цыплят.

— Пусть часть из нас и погибнет, все же будет меньше жертв, нежели в открытых баррикадных боях. Разумеется, неподготовленных, — возразил Плеханов. — Не подумайте, я не против вооруженной борьбы!

— Трудно сказать, — вздохнул Кравчинский. — В сущности, сейчас наше товарищество разгромлено, работа почти приостановилась.

— А то, что мы с вами делаем, разве не в счет? А наша группа, — кстати, знаете, как мы хотим ее назвать? «Северная революционно-народническая группа», — разве это не проявление борьбы?

— Нет, конечно. Вы сами понимаете, что это только зародыш, прообраз или еще что-то в этом роде. Группка людей, единомышленников...

— Согласен. Мы должны возродить организацию, вернее, создать новую, более сильную и совершенную. Для этого прежде всего нам необходимо изменить свое отношение к рабочим.

— Создать, — в раздумье повторил Кравчинский. — А пока что сидеть тихо? Дать понять, что мы действительно разгромлены?

— Почему же?

— Да хотя бы потому, что за время так называемого возрождения в народе погаснет искра, которую мы зажгли огнем своих сердец, ценою жизни своих товарищей.

— А вы не очень наблюдательны, артиллерист Кравчинский, — изменил тон разговора Плеханов. — Сказывается ваша временная оторванность. Так вот, к вашему сведению: искра, о которой вы говорите, не только не гаснет, а, наоборот, разгорается.

— Что вы имеете в виду? — отстранился Сергей.

— Идемте, идемте, — взял его под руку Плеханов, — стоять холодно... Что я имею в виду? Похороны Чернышова, брожение рабочих Путиловского завода, массовые выступления на других предприятиях. Или вы считаете это случайностью? Я лично вижу в этих пусть кое-где и стихийных выступлениях назревание революционной ситуации, бури, которой мы так ждем, к которой стремимся.

— Не принимаете ли вы, уважаемый, обычное недовольство людей за революционность? Ведь с такими рассуждениями недалеко и до благодушия. Дескать, события разворачиваются, революция назревает...

— В том-то и беда, что нашему движению не хватает обобщения, теоретической основы.

— Однако увлечение этим приведет к схоластике. Как вы, тонко разбирающийся во многом, не можете этого понять?

— Очевидно, мы люди разной тактики, хотя цель у нас одна. Жизнь, надеюсь, убедит вас в ошибочности отбрасывания теории. Не хотелось бы говорить вам этого, но, простите, вынужден.

— Слушаю, слушаю, — насторожился Сергей.

— Слушайте же: человек без подготовки, без обдумывания бросающийся в драку, кажется мне — знаете кем?

Кравчинский громко рассмеялся.

— Донкихотом!

Плеханов промолчал.

— Что же, благодарю за комплимент, — сказал, перестав смеяться, Кравчинский.

— Извините, я вовсе не хотел вас обидеть, — оправдывался Плеханов.

— Я люблю откровенность. И не в обиде суть. Нам действительно надо искать общих путей, общих действий. За муки товарищей мы должны отомстить. И пока вы будете глаголить, я буду призывать к делу. Только так.

— Однако тише разговаривайте, — прошептал Плеханов. — Не забывайте, где мы. Посмотрите на ту сторону.

Сергей только теперь сообразил, что, увлекшись беседой, они не заметили, как подошли к самому Третьему отделению. Роскошный особняк виднелся по ту сторону реки.

— Понесло же нас, — буркнул Сергей. — Идемте назад.

— Напрасно, — успокоил Плеханов. — Может, так лучше. Меньше подозрения.

На мосту через Фонтанку маячили две фигуры. Пристальными взглядами они провожали запоздавших прохожих.

— Знали бы они, кто мимо них только что прошел, — полушепотом проговорил Плеханов. — Вам не боязно, Сергей? Подумать только: главный политический преступник разгуливает по улицам столицы! Каково?

Он явно переводил разговор на другое, и Кравчинский не перечил, не настаивал на продолжении полемики.

— Бывает и боязно, — сказал после паузы. — Особенно тогда, когда знаешь, что ничего стоящего не сделал, а сесть можешь. Так было в начале нашего хождения в народ. Схватили нас с Дмитрием, и я испугался... Остановиться на первом же шагу — вот что страшно. Вырвались мы тогда и так припустили, что за ночь добрались до самой Москвы.

— А на Балканах?

— Там другое, там было жаль людей, обманутых надежд. — Кравчинский потуже натянул на голову чуть было не сорванную порывом ветра шляпу, придержал ее рукой. — Сколько там прекрасных товарищей, людей, готовых на все. Я даже хотел было остаться в Белграде, основать там журнал...

— И что же?

— Деньги, дружище. И еще — наш замысел о восстании на Урале.

— Мифическая затея, скажу вам откровенно.

— Судить легче. Может быть, она потому и не осуществилась, что нашлось слишком много теоретиков... Прошу прощения, — спохватился Сергей, — я также не хотел вас обидеть.

— Ничего, — спокойно ответил Жорж. — Однако не кажется ли вам, что он, этот замысел, в самом своем зародыше был обречен?

— Не кажется. Я даже не спрашиваю почему.

— Уверен, вы прекрасно это понимаете.

Сергей замолчал. Молчал и Плеханов. Оба чувствовали неловкость. Вслушивались в ночь, в резкий посвист ледяного ветра, в далекий стук подков, одинокую перекличку паровозных гудков и какое-то глухое, не умолкающее ни днем ни ночью, будто подземное, громыхание. Город не спал, светился огнями и огоньками многочисленных окон, окошечек, витрин и фонарей... И сквозь все это со стороны западных окраин время от времени прорывались густые, басовито охрипшие голоса пароходов.

— Вот здесь мы и расстанемся, — сказал Кравчинский, остановившись возле крутых гранитных ступеней, спадавших вниз, к воде, — там покачивалась лодка.

— На лодке? — удивился Плеханов.

— Да. Люблю очищаться водой. По улице идешь и не знаешь, что там за спиной, следит за тобой кто-нибудь или нет. А здесь сразу все видно, что делается вокруг.

— Поздно ведь, — с некоторой опаской сказал Плеханов.

— Ничего, не впервые. До свидания. И не сердитесь, если что-то не так. — Кравчинский пожал Плеханову руку и быстро спустился по ступеням к лодке.

Небольшая посудина отделилась от причала и поплыла, легко покачиваясь на волнах. Плеханов постоял, пока лодка не слилась с темнотой, и, улыбнувшись какой-то своей мысли, пошел в противоположную сторону.

Стало известно, что рабочие задумали собраться на площади возле Казанского собора и во всеуслышание высказать свои требования об отмене штрафов, уменьшении налогов, о рабочем дне. Вопрос об участии в этой демонстрации был включен в повестку дня одного из очередных заседаний кружка, создаваемого Плехановым. У него и собрались. На Форштадтской, 35, где Жорж снимал комнату у какого-то отставного унтера. Подвернулся и случай — Жоржу как раз исполнилось двадцать лет. В обязанности хозяина, разумеется, входила слежка за квартирантом, поэтому сходились свободно, без конспирации.

После тостов в честь именинника, во время которых Жорж краснел и кривился, после скромного ужина заговорили о последних событиях в городе, о демонстрации.

— Какова цель демонстрации? — спросил Кравчинский.

— Всеобщий протест. Рабочие хотят открыто выразить свое недовольство существующими порядками.

— Необходимо поддержать, — сказал Плеханов.

Наступило молчание. Какое-то время Кравчинский сидел, опустив голову, затем резко поднялся.

— Человек может мыслить как ему угодно, так устроен ум, — сказал четко. — Я совсем не собираюсь нарушать принципы вашей группы, уважаемый Жорж. Я пойду вместе со всеми.

— Рад это слышать, — сказал Плеханов. — Но считаю, — обратился к присутствующим, — Кравчинскому не стоит появляться на митинге — его выслеживает полиция.

Сергей попробовал отмахнуться, однако товарищи одобрили предложение Плеханова.

Демонстрация началась недели две спустя. Студеное утро, иней осыпал ветви деревьев, белел на проводах, на парапетах... Был четверг, праздник Николая-чудотворца, в Казанском соборе шла служба, поэтому люди, толпившиеся неподалеку на площади, не вызывали беспокойства полиции.

Внимание выходивших из собора привлекло стечение народа на площади, где совсем недавно было безлюдно. Перед их глазами разворачивалась картина, которую не могло представить даже самое пылкое воображение. Вот на возвышение поднялся оратор — это был Плеханов. Его слова, хотя и недостаточно четко, слышала вся площадь — он говорил о людях, которые отдали и отдают свою жизнь за благо народа. Декабристы, Чернышевский, петрашевцы, герои последних событий... Он призывал учиться у них, наследовать их подвижнический пример... Засуетилась полиция, сообразив, о чем идет речь, начала разгонять собравшихся, но никто не отступил ни на шаг; послышались свистки, ругань, угрозы...

— Товарищи! — во весь голос призывал оратор. — Мы собрались, чтобы заявить перед всем Петербургом, всей Россией о нашей полной солидарности с героями. Их знамя — наше знамя! На нем написано: Земля и Воля крестьянину и рабочему...

Откуда-то вынырнуло и затрепетало на ветру красное полотнище с белой — большими буквами — надписью: «Земля и Воля».

— Да здравствуют Земля и Воля!

На свистки полиции сбежались дворники, людей начали теснить, но никто не побежал, наоборот, еще теснее оградили оратора и знамя, никого к ним не подпускали. Завязалась драка. Знамя то исчезало, то снова появлялось над толпой. Вдруг юношу, который держал его, подняли десятки рук, и знамя гордо заполыхало у всех над головами.

Земля и Воля.

Казалось, демонстрация растечется сейчас по улицам, в нее вольются сотни простых людей. Демонстрация. Впервые за все годы... Впервые за всю историю самодержавия рабочие организованно вышли на площадь, чтобы сказать свое «довольно!». Не солдаты и офицеры, как было в декабре 1825-го, не стихийно восставшие казацко-крестьянские массы, а простые люди!..

Издалека послышался цокот подков, он быстро нарастал, становился отчетливее.

— Да здравствуют Земля и Воля!

На площади завязалась рукопашная схватка. Подлетела конная полиция, замелькали нагайки... Рабочие, студенты, дворники, полиция, — все перемешались, завертелись, переплелись в один клубок...

— Земля и Воля!..

Мелькали нагайки, взметались кулаки, подкашивались ноги... Люди падали, поднимались и тут же снова бросались в драку... Некоторые пустились наутек...

Позднее, когда Кравчинский вернется в Петербург из какой-то недальней поездки, он все же будет жалеть, что не участвовал в демонстрации. Но очередная волна арестов, которая захватит и его ближайшего друга Дмитрия Рогачева, воля товарищей вынудят его срочно покинуть Петербург. Он должен будет подчиниться вновь. Сергей уедет, даже не попрощавшись с Фанни, и лишь через несколько недель она узнает, что ее любимый в Италии...

XI

Херсонский купец Абрам Рублев проявлял особенный интерес к общественной жизни Италии, прежде всего к Неаполю, где и проживал по улице Вендаглиере, 77. Правда, как иностранец — объявил в мэрии, — он прибыл на солнечный берег Тирренского моря не для коммерции, она осточертела ему и дома, — он рассчитывает поправить здоровье любимой жены и свое, подорванное в вечных хлопотах, неудачах и упущениях.

Ежедневно после полудня, когда солнце начинает свой путь к закату и со всей щедростью выплескивает тепло на воды Неаполитанского залива, его и ее можно было видеть на широкой набережной, равнодушными взглядами встречавших и провожавших корабли. Она — низенькая, хлипкая, с бледным, измученным лицом — всегда сдерживала не очень внимательного своего мужа, который в увлечении или просто в задумчивости мог ускорить шаг, вовремя не взять ее под руку; он элегантный, с бородкой и густой черной вьющейся шевелюрой, буйными прядями выбивавшейся из-под шляпы, больше отмалчивался, ему, видно, трудно было привыкнуть к безделью, на которое обрекает человека курорт; казалось, перед ним стояла вечная нерешенная проблема, и только здесь он наконец нашел ниточку, ведущую к нужному решению. Похоже было, что ни к чему купцу ни море, такое щедрое, богатое предвечерними красками, ни корабли, прибывающие издалека и приносящие с собой запахи дальних дорог, неведомых стран, ни золотые пляжи с повитыми зеленью побережьями, ни даже Везувий, — он тосковал, стремился к новым знакомствам, к интересным встречам.

В часы, когда они не были вместе, — видимо, жена отдыхала или принимала процедуры, — Рублев шел на почтамт, покупал газеты и тут же, где-нибудь в сквере, жадно вчитывался в них: нередко его можно было видеть возле грузового порта, в рабочих кварталах, а по вечерам — за бильярдом или на дружеских встречах.

С точки зрения блюстителей порядка, Рублев слишком уж быстро сошелся с двумя итальянцами — Кафиеро и Малатеста, особами именитыми, тоже недавно, какой-нибудь месяц до приезда купца, появившимися в Неаполе. Что их объединяет? Если коммерция, то ни тот, ни другой особенного интереса к ней не проявляли, скорее всего они политики, социалисты, приверженцы Гарибальди и этого — как его? — русского анархиста Бакунина. Итак... хотя спешить некуда, время все выяснит и покажет.

А время не торопилось. Прошел месяц, второй, они же, полицейские, если о чем-то и узнали, то разве только о том, что круг знакомства Рублева расширился, в него вошли еще Чезаре и Фарино — непосредственные и активные сторонники Гарибальди. А это уже не случайно, здесь чем-то попахивает, тут надо быть настороже. Недаром говорят, что в прошлом году осенью Малатеста и Кафиеро побуждали, подстрекали к вооруженным акциям, выступали за организацию отряда, довольно многочисленного, который мог бы держать в своих руках захваченную местность... Хотя заявление это сделано за границей, в Швейцарии, в каком-то социалистском «Бюллетене», осуществлять свой замысел они попытаются не где-нибудь, а здесь... Впрочем, не начали ли они уже осуществлять его, потому что очень уж часто куда-то уходят из города, появляясь, как доносят, в горах Матезе, провинции Беневенто. Ходят по селам, осматривают горы... Что бы это значило?

Служба порядка и государственности имела для подозрений некоторые основания. Ей очень скоро стало известно — пусть даже далеко не все! — о заговоре. Было ли причиной этого заявление Малатеста и Кафиеро в «Бюллетене Юрской федерации» или какие-нибудь другие побуждения, сказать трудно, но они насторожили полицию, спустя месяц-полтора после приезда Кравчинского она уже не сомневалась относительно какой-то антиправительственной акции. Полиции еще были неизвестны формы этой акции, цель и методы, но о содержании ее говорил сам состав участников. Господа Малатеста, Кафиеро и эти гарибальдийские сообщники затевают что-то не ради развлечения. Просто так, от безделья, человек не станет сбывать остатки своего имущества, Кафиеро же — граф! — это сделал и неизвестно во что вложил капитал. А там — тысячи...

Да, это была правда. На подготовку восстания, которое они рассчитывали поднять в провинции Беневенто, расположенной к северо-востоку от Неаполя и где осело немало бывших гарибальдийцев, нужны были деньги. Много денег. На вооружение, амуницию, питание. В фонде Бакунина их не было, как не было уже и самого Бакунина, у Кравчинского, Чезаре или Фарино также... Правда, узнав о благородном намерении, несколько тысяч дала Надежда Смецкая, русская дворянка, сторонница анархизма (она была давней их приятельницей, и они посвятили ее в свои планы). Однако этого не хватало, отряд собирался довольно большой (над его созданием уже работали доверенные люди в горах Матезе), немало требовалось и снаряжения. Тогда не долго раздумывая Кафиеро и заложил остатки своего имущества.

Теперь можно было думать о восстании конкретно. Его наметили на июнь, когда в горах растают снега, потеплеет. Уже подготовлены люди, частично закуплено оружие. Кафиеро и Фарино постоянно находятся в селах, подготавливают людей... Плохо — они не имеют представления о характере боев в горной и лесистой местности, сейчас бы им его балканский опыт... Но он, Кравчинский, отвечает за оружие, за арсенал, его место пока что здесь... А если выработать инструкцию?.. Размноженная, она, безусловно, окажет хорошую услугу.

Кравчинский садится за составление инструкции. Вот где пригодились его осведомленность, его опыт! Не там, у себя на Урале, как замышлялось, а за сотни верст, за другими горами и морями.

Он пишет инструкцию, правила ведения борьбы небольшими партизанскими группами, которые со временем должны разрастаться, становиться грозой не только в одной провинции, а в целой стране, по крайней мере в значительной ее части.

«Краткая инструкция для ведения партизанской войны», как он ее назвал, готова, ее надо напечатать. Для этого Сергей и Смецкая переезжают в Солопако — небольшой городок вблизи Неаполя — и, между прочим, уходят на время из поля зрения полиции. Однако события тем временем развертываются в совсем ином направлении. Кафиеро и Фарино, объезжавшие села, не поладили меж собой из-за роли в восстании, и последний, Фарино, обозлившись, оставил товарища, дав понять, что постарается им всем навредить. Это была измена. Предотвратить ее было уже нельзя — Фарино вернулся раньше, нежели Кафиеро. Единственное, что они могли еще сделать, — это собраться и принять общее решение. Так и поступили. Когда Кафиеро, рассказав об отступничестве, поставил вопрос: «Как быть? Начинать восстание или разбегаться?» — все единодушно ответили: «Начинать!» Тихие, сдержанные и от этого еще более твердые голоса были полны решимости.

— Начинать!

Начинать раньше намеченного срока, еще не закончив подготовку, не дожидаясь наступления тепла... Отступать от задуманного было уже невозможно, никто и мысли такой не допускал.

Не успев размножить «Инструкцию», Кравчинский вместе с Надеждой Смецкой в начале апреля срочно выезжает в городок Сан-Лупо, снимает на окраине домик. Местные жители принимают их за англичан, которые, налюбовавшись морем, захотели попутешествовать в горах, подышать целительным воздухом: прибывшие и сами вели себя таким образом, чтобы ни у кого не вызвать подозрения. В один из дней, вечером, к домику, приютившемуся у подножья горы, подъехала подвода. Возчики — их было четверо — и с ними постоялец сгрузили с подводы и внесли в помещение два тяжелых деревянных ящика. В ящиках было оружие: карабины, винтовки, сабли... Кравчинский с помощью итальянских товарищей закупил его еще в Неаполе и теперь срочно переправлял к месту событий. Хозяин домика, немолодой крестьянин, вдовец, и не подозревал, что его жилище превратилось в арсенал и что люди, пригретые им, — государственные преступники, общение с которыми грозит смертной казнью.

...Восстание должно было начаться со дня на день. Для этого на протяжении первой декады апреля всем участникам его необходимо было собраться в Сан-Лупо. Приехал Кафиеро, появился Леопольдо Ардинги — портной из Сесто-Фиорентино, Миссимо Инноченти — шляпочник из Флоренции, прибыли и другие повстанцы — студенты, каменщики, грузчики, ремесленники, списанные на берег матросы, бывшие гарибальдийцы... Все размещались в том же домике. Кравчинский отправляет Смецкую назад в Неаполь, провожает ее до ближайшей железнодорожной станции Солопако. Здесь он должен встретить одного из активных повстанцев — Гастано Грасси...

Появление неизвестных людей, подозрительная суета вокруг домика на окраине городка привлекли внимание полиции. Пятого апреля группа полицейских попыталась войти во двор, познакомиться с новыми жильцами, однако жильцы оказали вооруженное сопротивление. Во время перестрелки два полицейских были ранены. Повстанцы отбили нападение, однако силы была неравными, вражеские ряды многочисленнее и лучше вооружены... Когда наступил вечер, Кафиеро, командир отряда, отдал приказ отходить в горы. Ардинги и Инноченти он посылает в Солопако, чтобы обо всем происшедшем предупредить Кравчинского и Грасси. Это было в ночь на шестое апреля.

Накрапывал дождь, в Солопако все спали. Проводив Смецкую, Сергей и Грасси вошли в помещение вокзала, чтобы обогреться и дождаться утра. Здесь и нашли их посланцы Кафиеро, но не успели друзья поговорить, как в помещение вокзала ворвались карабинеры, приказали всем сидеть на месте, не двигаться. Дула карабинов угрожающе были направлены на заговорщиков и при малейшей попытке к бегству или к сопротивлению готовы были стрелять...

Во время ареста у них отобрали оружие — карабины и револьверы, у Рублева — бумаги. Много бумаг. Он прятал их в дорожном саквояже, который пытался незаметно оставить в помещении вокзала. Содержание бумаг давало основание характеризовать их как инструкцию ведения партизанской войны в горах. Согласно инструкции, борьба начинается небольшими отрядами, количество которых, непрерывно увеличиваясь, со временем должно привести к всенародной войне, к свержению существующего строя.

Задержанных сажают в беневентскую тюрьму. Полиция торжествует: бумаги купца Рублева свидетельствуют, что он не рядовой повстанец, а, очевидно, один из руководителей. Значит, схватили не за ниточку, прямо за клубок, за Рублевым пойдут и другие.

Через несколько дней Сергея и его сообщников переводят в тюрьму «Санта Мария Капуа Ветере», заведение более надежное, чем беневентское. Их пока еще не трогают, не мучают допросами, хотя большей, чем поражение, муки для повстанцев трудно и придумать. Затея их провалилась, потерпела крах. В тюрьму ежедневно привозят все новых и новых участников заговора. Единственное, что вселяет в них надежду, — это отряд Кафиеро. Карлу удалось вывести группу на вершину Матезе, оторваться от карателей-карабинеров, перейти в другую провинцию — Казерти. В городке Летино они даже захватили мэрию, сожгли списки должников, в Галло, как рассказывали схваченные, то же самое...

Но однажды, спустя неделю после их ареста, ворота «Санта Марии» раскрылись как никогда широко, принимая новую партию повстанцев. Среди них и Кафиеро.

Это была трагическая встреча. Друзья обнялись, долго стояли в объятиях друг друга. На покрасневших от бессонных ночей и усталости глазах Кафиеро сверкали слезы.

— Я ничего не мог, — едва сдерживая рыдания, говорил он. — Мы готовы были на все... На вершине Матезе нас поливали дожди, до костей пронизывал холодный ветер, но мы держались. Карабинеры не решались вступать с нами в стычку. Мы чувствовали силу, люди рвались в бой. Сергей, дружище, видел бы ты этих людей... Они достойны гарибальдийцев, с ними все можно одолеть... А потом подошли регулярные армейские части. С артиллерией... Нас окружили... Боеприпасы кончились... Повстанцы не хотели сдаваться... Они готовы были умереть... умереть в бою, как подобает солдатам... Но я понял, что это напрасно, не нужно... Я приказал сложить оружие, слышишь, Сергей? Я приказал... — Он все же не удержался, припал головой к его плечу и зарыдал.

Кравчинский не утешал друга, ему и самому хотелось плакать, чтобы хоть как-нибудь, чем-нибудь приглушить боль, отчаяние, которые разрывали его грудь...

Затем началось следствие. Их, тридцать человек, в том числе и русского подданного купца Рублева, обвиняли в антигосударственном заговоре и убийстве карабинеров. Ежедневно их вызывали на допрос, требовали новых признаний, новых свидетельств, уговаривали, запугивали, хотя все было ясно и понятно без этого.

Так продолжалось неделю, другую, месяц, два месяца, три... Этому, казалось, не будет конца, и они, привыкшие к постоянному дерганию, молча шли, молча входили в комнаты следователей и, не сказав ничего нового, молча возвращались в камеры.

Потом их стали вызывать реже и реже, — видимо, и самим следователям надоело с ними возиться, жизнь вошла в более спокойные берега. Троих из них — двух священников и крестьянина-проводника — освободили. Прошел слух, что скоро будет суд, приговор, а там... что кому выпадет. Возможно, и смерть. Цари и короли не любят бунтовщиков. Для непокорных у них всегда наготове виселица, гильотина или же каменный мешок, выход из которого один — на тот свет. Правда, ему, иностранцу, это не угрожает, к нему могут применить другое наказание — выдать русскому правительству, что равносильно смерти или пожизненному заключению в Петропавловке. Перспектива безрадостная. И ничего не поделаешь. Уже лето, самая его середина, а они сидят, их держат... Попытка организовать побег ничего не дала — «Санта Мария» охранялась по-особенному, более же всего охранялся блок, где помещались повстанцы. Итак, надо ждать. Ждать смерти, выдачи, каземата...

Но время идет. Его надо чем-то заполнить, потому что даже смертник томится от безделья. Сначала говорили о самом наболевшем, сокрушались, что так все получилось. Затем делились воспоминаниями... Им было о чем рассказывать! Бывшие матросы, не раз смотревшие в глаза смерти и побеждавшие ее, каменщики, военные, служители культа, чиновники... Люди отважные, у каждого за плечами большая жизнь.

Чаще всего вспоминали здесь о Гарибальди. Бывшие «краснорубашечники», как называли себя участники гарибальдийских походов, с гордостью произносили имя своего легендарного вождя, рассказывали о его отваге, жалели, что болезнь и старость не позволяют ему встать в ряды повстанцев, возглавить борьбу сейчас. Это была правда, которая не обижала ни Кафиеро, ни Кравчинского, ни кого-либо другого из руководителей восстания. Народу нужно было знамя, и он видел его в личности Джузеппе Гарибальди, своего сына, своего мессии. Он еще жил, обессиленный болезнью, ранами и прожитыми годами, доживал свой век на небольшом теплом острове Капрера, к нему, к его вилле, неслись мысли и взоры всех, кто боролся за новую — объединенную и независимую — Италию.

Кравчинский досадовал, что не знает языка, не понимает этих рассказов, просил Кафиеро толковать ему по-русски, объясняя свой интерес тем, что когда-нибудь он напишет о Гарибальди для своих соотечественников.

— На том свете? — в шутку говорил Кафиеро.

— Возможно, что и там, но все равно напишу, — отвечал Сергей.

В конце концов Кравчинскому надоели эти выспрашивания, и он, к удивлению товарищей, попросил обучать его итальянскому языку. Время есть, учителей вон сколько, — когда еще выпадет такая возможность?

И среди тюремного шума, жары, тесноты Сергей изо дня в день занимался изучением итальянского. Какой же он певучий и мелодичный! Язык Леонардо да Винчи, Джордано Бруно, Галилея, Данте, Петрарки, Боккаччо, язык Мадзини и Гарибальди... Язык, объединяющий его нынешних товарищей. Он овладеет им! Он выучит его, чтобы свободно общаться со своими новыми друзьями, быть вместе с ними в радостях и в беде. Вива Италия, дорогие побратимы! Вива вита нова — пусть живет, да здравствует новая жизнь! Осанна — слава — борцам!..

Следствие закончено, им разрешают связываться «с волей», и первой, кто отозвался, была Мария Волховская! Неутомимая, неугомонная Мария! Сколько мучений выпало на ее голову, какие недуги ломали ее, но не согнули, не одолели.

Оказывается, она так никуда и не поехала из Неаполя, все это время разыскивала его, Абрама Рублева. И ей повезло: начали принимать письма и передачи. Хотя ничего особенного передать она не могла, потому что сама бедствовала, все же знала — письма «с воли» много значат для заключенного. Правда, она и в этом, в писании писем, ограничена — руки ее из-за болезни стали непослушными, должна была кого-то приглашать и диктовать. А это, конечно, не то.

Письма от Волховской были сердечны, и хотя в них не сообщалось о событиях на родине, все же они кое о чем информировали. Через Марию Кравчинский налаживает связи с товарищами. Он узнает адрес Клеменца (Ленца, как начал называть его Сергей), пишет ему в Берн, просит прислать книги. Тюремная администрация делает Рублеву, как иностранцу, некоторые поблажки, и вот в руках у заключенного и его друзей «Капитал», книги Огюста Конта, Джузеппе Феррари. Есть литература, есть и слушатели. Ежедневно по нескольку часов изучают они «Капитал». Мысли, изложенные им когда-то в «Мудрице Наумовне», находят новых сторонников. Да иначе не может и быть! Правда везде одинакова — правда жизни, борьбы против тирании и эксплуатации. А гнет и бесправие здесь такие же, как везде, безработица, голод, непосильные штрафы, налоги... Чего только не придумано для ограбления рабочих! Бьется он в этих тенетах, проливает свой пот, свою кровь, а господа капиталисты еще и насмехаются. Крепкая у них власть, надежный заслон от разных неожиданностей, но время придет! Уже блеснули первые молнии на небосклоне, слышатся раскаты грома. Ветер крепчает, собираются тучи. Вот-вот разразится гроза! И разрушатся стены, падут оковы...

Итальянцы восхищены своим другом. Он и в деле горазд, и на слово остер. Слушаешь его — не наслушаешься. Лето проходит, уже и осень желтыми листьями кружит над стенами «Санта Марии», а он ждет, у него и терпение, и сила духа железные.

— Сергей, — признается ему наедине Кафиеро, — ты так прекрасно рассказываешь. Так прекрасно!

— Так в книге написано, дружище, — улыбаясь, отвечает Сергей.

— Книга книгой, но слово твое прелесть — точное, яркое, сильное.

Удивительный он, этот граф Кафиеро. Чем-то напоминает Лизогуба. Чем же? Возможно, самоотверженностью. И тот всего себя без остатка отдает революции, и этот. Богатые, а поглядишь — люди. Больше бы таких — и здесь, и там, — легче жилось бы на свете.

— Сергей, а твоя «Мудрица» — как родная дочь Марксова «Капитала».

— Так оно и есть, дружище. Моя «Мудрица Наумовна» целиком из «Капитала». Я и задумал ее как популярное изложение книги Маркса. Это словно вдруг вылетающий из кокона мотылек.

Задумался граф, хмурит свои густые брови.

— Мне очень хочется, чтобы эта книга была известна в Италии. До сих пор мы многое теряли, не зная ее! Шли будто на ощупь и приходили к тому, что уже раскрыто, найдено. Дай мне твою «Мудрицу», я переведу ее. Хотя нет! Лучше сделать по-другому — попробую сам изложить все так, как в твоей «Мудрице»... Ты поможешь мне в этом, Сергей?

— Услуга за услугу, — соглашается Кравчинский. — Я помогаю тебе переводить, ты обучаешь меня итальянскому языку.

— Хорошо. Только прости, что мы так неосмотрительно вовлекли тебя в эту кампанию.

— Не в прощении суть, — утешал его Кравчинский. — На ошибках мы учимся. Я верю — народ не позволит глумиться над собой. Ни ваш, ни наш. Рано или поздно он разобьет цепи рабства... А что касается меня, напрасно переживаешь. Не был бы я здесь, был бы в другом месте. Герцеговина, Италия... Жалею, постоянно жалею, что не довелось мне быть на баррикадах Коммуны.

Они подолгу сидели где-нибудь в уголке тюремного двора — их выпускали, когда немилосердно жгло солнце и в камере становилось нестерпимо душно, — обдумывали будущее, хоть и не знали, каким оно будет, долгим или коротким.

— Выйду отсюда — непременно поеду на Капреру, к Гарибальди, — сказал Сергей.

— Тягостное зрелище — старый, бессильный орел, — с грустью ответил Кафиеро. — Помнишь Бакунина? Я тогда смотрел на него, и душа болела. Как несправедлива судьба! Дряхлость уравнивает гиганта и карлика — того, кто ведет за собой в битвы и кто бесславно плетется позади.

— Жизнь. Зато у первого она как молния, как солнце, светящее, греющее, дающее силы другим, а у второго... Есть у нас в России человек, к которому тянутся взоры всех угнетенных. Он далеко, за Уралом, в Сибири, его запрятали власти за тридевять земель, но душа его, дух его — со всеми, кто борется, кто верит в лучшее будущее. Это Чернышевский. Он не побоялся сказать правду в глаза даже самому царю.

— Каждый народ, маленький или большой, имеет своего мессию.

— Однако дело не в нем, а в самом народе. Мессия — как знамя, а движущая сила — народ.

Их, в отличие от прочих заключенных, не брали ни на какие работы, они были изолированы от «обычных» арестантов, ограничены маленькой территорией камеры, в лучшем случае — двора, и все же они жили, боролись, действовали.

Вскоре в среде повстанцев — там же, в тюрьме «Санта Мария», — создается секция Первого Интернационала, секция Матезского революционного отряда. Во главе ее становится Кафиеро. От Клеменца получено известие, что в Генте, в Бельгии, должен состояться Общий социалистический конгресс, что русская эмиграция делегирует туда Кропоткина. Кравчинский одобрительно относится к кандидатуре давнего, испытанного товарища, в то же время он жалеет, что сам не сможет принять участия в конгрессе. По его совету тюремная секция Матезского революционного отряда тайно посылает одному из руководителей итальянского рабочего движения, Андреа Коста, мандат на право участия в международном собрании. В это же время в «Бюллетене Юрской федерации» печатается нелегально отправленный из тюрьмы призыв к Коста.

«Мы продолжаем борьбу словом, — пишут заключенные. — Сообщая тебе об организации здесь нашей секции Интернационала, пересылаем тебе мандат на социалистический конгресс, на котором ты должен от нашего имени поддержать идеи, выраженные на последнем конгрессе Итальянской Федерации.

Если не сможешь, передай это право другому, достойному».

«Санта Мария» становится одним из опасных очагов революционной мысли. Это замечает администрация и настаивает на немедленном судебном процессе, который положил бы конец новой небезопасной затее повстанцев. На помощь — и одним, и другим — приходит случай: 9 января 1878 года, на десятом месяце их заключения, умирает король Виктор-Эммануил II. Его преемник, Умберто I, объявляет амнистию. Восемь повстанцев, в том числе и Рублев, получают свободу.

Кравчинский выходит из тюрьмы морально окрепший, еще более закаленный, обогащенный знаниями итальянской истории, литературы и, главное, языка, который он успел освоить. На прощанье — как символ борьбы — друзья дарят ему кинжал.

XII

Оказавшись без каких-либо средств к существованию, Кравчинский вынужден был идти пешком из Италии в Швейцарию, в Женеву. Он обносился, измучился, изголодался. Выручают его в этой нелегкой дороге богатый опыт хождения в народ, умение экономить во всем и, конечно, знание языка. Местные жители охотно принимали необычного путешественника, делились с ним, чем могли, подвозили, направляли самыми короткими дорогами.

Около двух недель одолевал Сергей эту нелегкую дорогу и во второй половине января добрался до Женевы.

Террасьерка, кафе Грессо, библиотека...

Знакомые места, знакомые лица. Только — как мало их! Клеменц, Аксельрод, Жуковский, Ралли... Да еще Драгоманов... Непременно надо будет познакомиться с ним — земляк.

Куда-то исчез Лопатин.

А там, на родине, — доходят вести — в знаменитую киевскую Лукьяновскую тюрьму угодили Дейч, Стефанович и Бохановский. Чудаки! Именем царя, под видом врученной им «Высочайшей тайной грамоты», хотели поднять на восстание чигиринских крестьян... Результат? Сотни арестованных! Сотни!

Гибнут люди! Как острой косой, срезает их безжалостная рука самодержавия. Гибнут не в схватке, не в открытом бою, а в тюрьмах, без малейшей возможности защищаться, ответить врагу хотя бы одним ударом.

Чрезвычайным событием, о котором узнал Сергей в Женеве, был «Процесс 193‑х». Спектакль, готовившийся царизмом несколько лет, к которому были «привлечены» более тысячи «исполнителей», после столь длительной репетиции, во время которой не обошлось без жертв — семьдесят пять самоубийств, сумасшествий, — в конце концов начался. Перед высшим судом предстали 193 человека, обвиненные в государственном заговоре, терроре и всех других действительных и вымышленных грехах. 18 октября, когда Сергей был еще в тюрьме «Санта Мария», началось судилище, равного которому не знала империя. «Большой процесс» должен был засвидетельствовать, с одной стороны, непоколебимость самодержавных основ, с другой — обреченность каких-либо попыток расшатать их. Нечего было и говорить о демократичности и объективности суда. Письма товарищей из Петербурга рассказывали, что виновность обвиняемого и мера наказания определяются еще до слушания дела; арестованные протестуют, отказываются давать какие-либо показания; они разделены на группы, чтобы ослабить силу сопротивления; в зал заседаний никто не допускается, — процесс, по существу, закрытый.

Восхищение вызвало выступление Мышкина (Ипп нелегально вернулся в Россию и был схвачен), о нем больше всего говорили. «Существующий государственный порядок можно и необходимо свалить!..» Милый Ипп! В нем грешно было бы сомневаться. Перед лицом смертельной опасности он не побоялся во весь голос сказать правду... Ипполит Мышкин, тот самый, перед которым раскрывалась блестящая карьера придворного чиновника...

А несколькими месяцами раньше Петр Алексеев, участник другого процесса, рабочий, заявил: «Поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!»

Обыкновенный рабочий! Но какие слова!..

Кравчинский слушал, рассказывал товарищам об итальянском восстании, а у самого болело сердце. Что-то надо делать. Надо, надо, надо... Казалось, все было хорошо, борьба разрасталась настоящая, но... снова и снова поражение. Там, в России, и здесь. Что-то они недоделывают, в чем-то просчитываются... Где, в чем?! А может быть, действительно прав Плеханов? Может быть, берутся они не за тот рычаг, который в состоянии поднять массы?..

Эмиграция начала издавать журнал «Община», приглашает сотрудничать. Писанина! Пуля более действенна, чем слово. Или даже этот подаренный итальянцами кинжал... А может, в самом деле написать? О беневентских событиях. Конечно же надо подвергнуть их анализу. Борьба есть борьба, ее удачи и поражения поучительны и должны быть известны всем. У трудящихся общий враг — бедность, эксплуатация, бесправие, — стало быть, и методы борьбы общие. Идея восстания, пусть она не осуществилась, пусть светлые порывы народа потоплены в крови — не убита, она живет, раскаленным гвоздем сидит в головах трудящихся, напоминая о себе постоянно, ежеминутно.

Статья была написана в несколько ночей — днем, в шуме и суете, он не мог сосредоточиться. Правда, не закончил ее, продолжил в следующем номере, все же основные мысли относительно беневентской попытки (он так и назвал ее — «беневентская попытка») изложил. Это были размышления, основанные на непосредственных впечатлениях участника. Так же, как в предыдущих статьях и сказках, Кравчинский призывал не складывать оружия, оттачивать и закалять его, через успехи и неудачи идти дальше, вперед. Партия, если говорить о ней как об организаторе борьбы, должна быть примером, авангардом, боевой группой единомышленников, вооруженной мечом.

Раздумья над итальянскими событиями были прерваны приговором участникам процесса. Двадцать третьего, сообщали газеты, закончился суд «по делу революционной пропаганды в империи». Двадцать третьего, соображал Сергей, пять дней тому назад. Ипполит, Рогачев, Войнаральский, Ковалик осуждены на десять лет каторги с лишением всех имущественных прав... Синегуб, Шишко, Квятковский — по девять лет каторги... Несколько дней назад... Теперь они, видимо, уже на этапе, по дороге в Сибирь, их ожидает там смерть. Голодная, холодная смерть. Без родных, даже без близких. Смерть среди вечной мерзлоты, безмолвия, в необъятной тундре... Их необходимо освободить. Для этого надо ехать.

Кравчинский отодвинул сборник «Из-за крат», составленный недавно женевцами из стихов участников процесса, быстро заходил по комнате. Комната была маленькой, и он каждый раз на что-то натыкался, сердился, неустанно лохматил свою шевелюру...

Ехать, несмотря ни на что!

Заскрипели ступеньки, кто-то поднимался. Быстро, торопливо. Сергей прислушивался. Кажется, пробуют открыть. Он подошел к двери, повернул ключ — на пороге раскрасневшийся, задыхающийся от быстрой ходьбы стоял Клеменц.

— Закрылся? Все позакрывались, попрятались, сидим, как кроты в норах. А там...

— В чем дело, Дмитрий? Можешь сказать толком?

— Он еще спрашивает!

Сергей насильно усадил товарища, снял с него шляпу, стал против него, загородив проход меж столом и стеной.

— Ну, что случилось?

— Покушение на петербургского градоначальника Трепова.

— Как? Кто?

— Вот так! Вера Засулич. Девушка. Среди бела дня подошла, вынула из сумочки револьвер и выстрелила. На глазах у чиновников, у посетителей...

Кравчинский остолбенел. Девушка, днем... выстрелила...

— Ну вот, — проговорил глухо. — Позор! Девушки стреляют в градоначальников, рабочие произносят заупокойные речи самодержавию, а мы... революционеры, борцы... Позор! — Он снова начал быстро ходить по комнате, взгляд его остановился на кинжале, лежавшем на подоконнике, несколько мгновений задержался на нем. — Ей удалось бежать? — спросил.

Клеменц развел руками.

— Что ты предлагаешь? — спрашивал дальше Сергей.

Клеменц молча смотрел на него, в его взоре Кравчинский прочитал тот же вопрос.

— Во всяком случае, — продолжал, — так дальше нельзя. Слышишь, Дмитрий? Так дальше нельзя! Нас проклянут. И справедливо, заслуженно. Если до сих пор нам верят, то лишь за наше прошлое... за прошлые заслуги... А каковы они? Мизерные. Ничто по сравнению с выстрелом этой девушки. Надо возвращаться. Мы искали, вынуждены были искать боев на чужих землях, а они разгораются там, на родине, и туда надо торопиться.

Флигель Третьего отделения в Петербурге.

— Но...

— Никаких «но»! Довольно!

— Все же выслушай, — твердил Клеменц, — поехать не штука. Но доедешь ты только до первой пограничной станции. А там тебя схватят. Как Морозова, Синегуба, остальных. Ты этого хочешь?

— Не говори глупостей. Я хочу одного — борьбы! В конце концов, меня послали на время... Понимаешь, на время!

— Вот-вот. Послали! — вскочил Клеменц. — А сейчас даже тех, кто тебя послал... где они? К кому ты обратишься? Ни одной явки, ни одного места, где можно было бы остановиться...

— Что ж, по-твоему, ждать, пока все это появится, кем-то подготовится? «Добро пожаловать»? К черту! Кто создавал условия ей, Засулич, обеспечивал явки, квартиры?

— Это еще не известно. Ты пойми: она была там, а нам с тобой туда еще надо добраться. Это все равно что сразу же на границе добровольно протянуть руки для кандалов: непременно схватят в Вильно, Пскове или в Петербурге. Ты понимаешь?

Первый приступ недовольства собственным положением проходил, к Сергею понемногу возвращалось спокойствие.

— Необходимо списаться, — продолжал Клеменц. — Я не против возвращения, самому надоело здесь слоняться, но лезть в раскрытую пасть, в когти Третьего отделения... благодарю покорно, не вижу никакого смысла. Внезапный приезд сейчас ничего не даст, кроме лишних хлопот, которые принесем товарищам.

Да, он, пожалуй, прав, размышлял Сергей, торопливостью сейчас только напортить можно.

Значит, снова ожидание? Досадное, пассивное... Проклятье! Зачем он согласился на эмиграцию? Это, конечно, умышленно придумали... Умышленно, чтобы спрятать его, отвести от него удар... Сергей понимал друзей. Понимал. И сюда ехал не бездействовать — он не сидел здесь сложа руки, не наслаждался морским ветерком. Беневентская попытка, тюрьма многому научили... ему есть чем отчитываться перед товарищами. В бездеятельности его не обвинишь... И все же мучительно больно...

Ушел Клеменц, давно пора ужинать, а он все шагал и шагал по своей комнатушке. Он писал о подвиге Веры Засулич.

Милая девушка! Милая Вера! Ты даже не представляешь, какое громовое эхо во всем мире вызвал твой выстрел. Он пока еще одинокий, но пройдут годы, не много лет, и он умножится, сотнями, тысячами карающих выстрелов. Могучая рука рабочих поднимется, разнесет ненавистный трон, разнесет тюрьмы-казематы, вековые разорвет цепи. И потомки пропоют тебе славу, потому что среди подвигов, ценою которых будет добыта свобода, будет сиять и твой — один из самых больших и самых знаменательных.

Страшен и велик твой подвиг. Ты доказала, что тираны не всесильны, что издевательства не безнаказанны, не остаются неотомщенными. Ты не отступила перед явной смертью и поступком своим показала, что чувства чести и достоинства живут, не погибли в народе.

Имя твое будет высечено на скрижалях истории и с благоговением будет произноситься из рода в род.

Бессмертная в истории, ты будешь бессмертна в поэзии, потому что не одного великого художника будет вдохновлять твой образ...

В полночь вышел на улицу. Зимняя Женева казалась тихой, казалась местом, где можно отдохнуть от всего, забыться, уйти от всего, что назойливо лезло в голову. Только не от того, что делается на родине. Но пока он вынужден оставаться в этом добровольном изгнании, он сделает все, что в его силах. А в его силах, в его возможностях сейчас только слово. Воевать словом! Пусть порадуется Лавров, над которым он подтрунивал за «оракулство», пусть радуется Плеханов со своим теоретизированием, пусть! В общем-то он никогда не отказывался от слова, с него начал — в петербургских рабочих кварталах, в народе... Он только ставил его, слово, вслед за действием, за поступком, на второе место, отдавая преимущество живой борьбе, настоящей битве.

Сергей ходил по глухим окраинным улицам, чтобы ни с кем не встречаться, хотелось быть одному, наедине подумать и привести все к общему знаменателю. Он еще не успел привыкнуть после Италии к этому холодному нынче зимнему городу с ледяными горными ветрами и кутался, поднимая воротник легкого пальто, и ходил, ходил — долго, до полной усталости. Где-то за вершиной Монблана, в голубоватой, усеянной звездами мгле, потонула луна, на улицах пригас свет, на городской башне пробило...

Поздно. А идти домой не было ни малейшего желания.

Где-то звенели цепями осужденные товарищи...

...Где-то мучили Веру Засулич.

...Где-то в Сибири, больной, возможно, умирал Чернышевский.

...Где-то Кафиеро и другие друзья-итальянцы готовили новый заговор.

...Где-то...

Была полночь, глубокая полночь, когда Сергей постучался к Клеменцу.

Спустя некоторое время стали поступать подробности о процессе, о выстреле Веры Засулич. Стало известно, с каким достоинством вела себя арестованная. Засулич даже не пыталась бежать, бросила револьвер и сказала: «Это вам за Боголюбова...»

Оказывается, еще летом Трепов, обходя дом предварительного заключения, придрался к арестованному во время демонстрации у Казанского собора Боголюбову (в действительности это был Емельянов) за то, что он не снял перед ним шляпы, и приказал дать ему пятьдесят розог. Наказание производилось при всех, посреди двора, в назидание остальным заключенным.

Известие о самосуде быстро облетело Петербург и другие города, вызвало общее возмущение. Даже лояльная к правительственным кругам пресса высказывала недовольство по поводу акции петербургского градоначальника.

Тогда-то Засулич, высланная из столицы за участие в нечаевском кружке в Харьков, поклялась отомстить. Приговор 193‑м показался ей самым подходящим моментом. Никому ничего не говоря, никого не ставя в известность, дочь дворянина из Смоленщины поехала в Петербург, под видом обычной посетительницы зашла в кабинет градоначальника...

Рана, однако, оказалась не смертельной, сатрап поправляется. А девушке наверняка не избегнуть виселицы. Ужасно! Еще одной жертвой пополнится список утрат...

Сергей пишет о Засулич — для той же «Общины»; он говорит о ней самые заветные слова, он провозглашает осанну героям «большого процесса», умершим, живым, осужденным на каторгу.

Радуйтесь, дорогие далекие братья! По всему миру разошлась волнующая весть о вашей победе, о светлой победе духа над деспотизмом и грубостью. И услышали ее пролетарии в самых отдаленных уголках земли... С благоговением повторяют они имена ваши, с восхищением рассказывают о вашей героической борьбе, и, вдохновленные примером вашим, отовсюду сходятся борцы под прославленные вами знамена.

Да, они сходятся! Тирании придет конец. Пусть не сегодня, не завтра, но он придет — как приходит конец ночи, мраку. Скорее же туда, где пробуждается новый день!

XIII

На родине одно событие следовало за другим. Еще не успело умолкнуть эхо от выстрела Веры Засулич, как в Одессе во время ареста вооруженное сопротивление оказал Ковальский... До сих пор не известный Ковальский... Пишут, что он организовал там и кружок «Честные люди», и типографию...

А спустя месяц после акции Засулич, в конце февраля, Валерьян Осинский покушался на заместителя киевского прокурора Котляревского.

В Петербурге вспыхнула забастовка на новой бумажной и ткацкой фабриках...

Значит, честных людей не уменьшается, как этого хочет царизм. Несмотря ни на что, они существуют, борются, терпят поражения, однако не сдаются.

Скорее же к ним!

Кравчинский с нетерпением ожидал вызова, жил и бредил всем, что происходит на родине.

В начале апреля пришла весть о суде над Засулич. Известие это было не менее радостным, волнующим, нежели сам ее выстрел.

Веру оправдали! Справедливость победила! Оправдали вопреки самым смелым ожиданиям. Петербургский суд присяжных заседателей признал ее невиновной. Девушку, покушавшуюся на жизнь генерала, одного из столпов империи... Не верилось! Но пресса, шифрованные письма друзей приносили новые подробности, новые доказательства: присутствовавшие в зале аплодировали приговору; газеты, кроме самых реакционных, одобряли гражданское поведение судопроизводителей... Когда же полиция, получив тайный приказ сразу же после суда арестовать оправданную, попыталась схватить Засулич и отвезти ее в тюрьму, толпа бросилась отбивать ее, произошло столкновение. Девушку спасли, хотя многие и пострадали, поплатились кровью...

Кравчинский не находил себе места. Никогда не было так тревожно у него на сердце, так радостно и одновременно досадно. А тут еще Клеменц, который поехал туда, поехал на «разведку», молчит, ничем не дает о себе знать. Удалось ли ему благополучно добраться, обойти полицейские заслоны, или его схватили!.. Сергей писал — он так не любил шифровать! — просил, настаивал, а там будто сговорились, как воды в рот набрали.

Ехать без вызова, без предупреждения? Свалиться как снег на голову? Товарищи могут посчитать это нарушением дисциплины... Но что же делать? Как быть в ситуации, когда ничто иное не идет в голову, ни к чему другому не лежит душа? Ждать? Но сколько, до каких пор? Разве он брался за дело для того, чтобы слоняться по заграницам, сидеть в далеких швейцариях или германиях? Его же призвание — бой, борьба... Нет, после всего этого его никаким калачом в эмиграцию не заманишь, не завлечешь... Хватит!

Но в самом деле — что делать? Уже апрель, уже, кажется, закончились все судебные процессы, почему нет вызова? Что они там делают? Или они совсем о нем забыли?..

Сергей редко выходил из дому, почти ни с кем не встречался. Ему почему-то вдруг начало казаться, что на него могут смотреть как на беглеца, но не как на политического эмигранта, именно как на беглеца, который страшится разделить судьбу друзей, товарищей, прячется от опасностей. Он стал еще более замкнут, молчалив, иногда, сидя на осточертевших ему собраниях, вечерах, думал только о своем. Какая-то несвойственная ему апатия наплывала, подтачивала силы, оставляя разве что способность понимать безвыходность положения. Но и это, думал Сергей, быстро пройдет, и тогда... останется... Впрочем, петь отходную еще рано. Рано! Так просто он не сдастся. Не сдавались ведь Герцен, Шевченко, Бакунин. Не сдастся и он. Нет! Будут новые герцеговины, новые беневенто... Он еще найдет свое место, голос его еще услышат и друзья, и враги.

Вот таким, со своими отчаянно-безысходными раздумьями, и встретился он с Драгомановым. Был вечер, они пришли в читальню, много говорили, особенно о событиях на родине. Ностальгия донимала всех, у каждого — кроме общего, главного — было оставлено на родине что-то свое, личное, что не давало покоя, приходило в сны, виделось въявь, и они говорили об этом, воспоминаниями, чувствами бередили душевные раны. Им были приятны эти воспоминания, до боли радостные и близкие, потому что другого они не имели и не могли иметь.

Кто-то, кажется, Жуковский, — да, да, именно он! — рассказывал подробности суда над Засулич, в частности, как его брат, товарищ окружного прокурора, отказался принять участие в процессе; Кравчинский слушал, время от времени посматривал на человека, сидевшего неподалеку, в сторонке, и ждал конца собрания, чтобы встретиться, познакомиться, — твердо решил сделать это именно сегодня, без проволочек, не ожидая каких-либо особых обстоятельств. Вдруг заметил, что тот встал, на цыпочках, пригибаясь, пошел к выходу. Сергей тоже поднялся.

Драгоманов стоял в коридоре, прислонившись к дверному косяку. Бледный, с тяжелой усталостью на лице.

— Вам плохо? — подошел Кравчинский.

— Ничего, — тихо ответил. — Заболело... Сжало так, что...

— Может, подать воды?

— Спасибо, пройдет.

Несколько мгновений молчали, затем Михаил Петрович сказал:

— Вот и все. Отпустило.

— И так часто случается? — спросил Сергей.

— Когда как, — болезненно улыбнулся Драгоманов.

— Вы же еще молоды.

— Говорят, молодой да ранний... Пойдемте на свежий воздух, там легче. Или вы хотите вернуться?

— Пойдемте.

Предвечерье дышало весной, первой зеленью, пробившейся у самых заборов, на ветвях деревьев, на кустах.

— Вот мы и познакомились, — проговорил Михаил Петрович. — Я про вас много слышал. В героях ходите. Похвально.

— Да, да, в героях, — с иронией ответил Сергей, — в своем хозяйстве дом горит, а у чужого очага греюсь.

— Смотря какой дом и какой очаг. Что до меня, то пусть сгорит этот дом со всеми его хозяевами и хозяйками, царями и царевичами. Очаг же, около которого вы ходите, не такой уж и чужой. Я знаю ваши заслуги и — скажу чистосердечно — горжусь. Горжусь, имея такого земляка. Вы ведь с Украины?

— С Украины. Из Таврических степей. Есть там такое не большое и не малое село Новый Стародуб. Странное название, не правда ли? Новый Старо...

— В топонимике, как и в песнях, народ отражает самые яркие события и впечатления, — сказал Драгоманов. — Есть, к примеру, Веселые Терны. Скажите: где вы видели веселые тернии? А здесь... Что-то ведь таится в этих названиях. Как вы думаете?

— А знаете, во время цветения даже тернии могут казаться веселыми.

— Возможно, возможно, — в раздумье молвил Драгоманов. И вдруг спросил: — И вы считаете себя украинцем?

Кравчинский помедлил.

— Моя мать украинка, отец белорус, язык я знаю, люблю украинские песни. По натуре же я, видимо, запорожский казак, — сказал и рассмеялся.

Вышли на набережную. После зимнего безлюдья она казалась тесной.

— Пойдемте отсюда, — предложил Кравчинский. — Не могу спокойно смотреть на это многолюдие.

— Сейчас везде так. Весна, Сергей. А нервы надо беречь.

— Надо, но как? — И добавил: — Самое лучшее — забраться бы сейчас на островок, к Руссо, но это далековато.

— Лучшее, мне кажется, будет, если мы сейчас отправимся ко мне, — предложил Михаил Петрович. — Познакомлю вас со своей семьей.

Драгоманов проживал в небольшом деревянном особнячке по улице Шмен приве де Фуайе, в рабочем предместье Сешерон. Это было почти на противоположном — от Террасьерки — конце Женевы, добирались туда около часа.

— Хочу похвалиться вам одной своей работой, — сказал хозяин, когда они после скромного, но вкусного обеда перешли в небольшую, заставленную шкафами и полками с книгами комнату — видимо, рабочий кабинет хозяина. — Вот, пожалуйста, — подал Сергею брошюру, — это доклад. Должен прочитать его на международном литературном конгрессе в Париже.

— Созывается такой конгресс?

— И даже довольно скоро, в начале мая. Под руководством Виктора Гюго. Ему я также послал экземпляр. Наша болячка всем припекает.

В прихожей послышались голоса. Хозяин приоткрыл дверь, громко сказал:

— Сергей, входи!..

В комнату вошел среднего роста человек.

— Знакомьтесь, — улыбнулся хозяин. — Слышать друг про друга вы, наверное, слышали, а теперь обменяйтесь рукопожатием. Оба Сергея, а фамилии...

— Подолинский, — отрекомендовался гость. — А вас я знаю, мы встречались в Лувре. Не знакомились правда. Кто-то из наших назвал вас. — Он умолк, с любопытством глядя на Кравчинского, и, заметив в его руках брошюру, добавил: — А знаешь, Михайло, твоим докладом заинтересовался Тургенев. Собирается поддерживать.

Подолинский только что вернулся из Франции, рассказывал разные парижские новости.

— Вполне возможно, что Маркс тоже будет на конгрессе, — закончил он.

— Вам известно, Сергей, — обратился Драгоманов к Кравчинскому, — что ваш тезка лично знаком с Марксом?

— И с Энгельсом, — дополнил Подолинский. — Это ближайший соратник Маркса. Я познакомился с ними лет шесть назад в Лондоне.

— Марксов «Капитал» восхищает меня глубоким знанием законов развития общества, — сказал Сергей. Он поведал, как пытался в своих сказках популярно изложить «Капитал», как в тюрьме, в Беневенто, они изучали этот труд, а его друг, Карло Кафиеро, перевел отдельные главы на итальянский язык. — Очень хотелось бы познакомиться с автором «Капитала», — добавил.

— Поедемте с нами на конгресс, — предложил Подолинский, — там познакомитесь. Это будет самый подходящий случай.

Кравчинский отрицательно покачал головой.

— Нет. Уже твердо решено: ехать на родину. Довольно странствовать. Там сейчас как никогда нужны люди.

Сергей до боли в суставах сжал подлокотники кресла, резко встал. Спокойный разговор, уютная комната... Нет, нет! Это не для него.

XIV

Орест Веймар сидел в своем кабинете в доме на Невском, когда в дверь постучали.

— Доктор, к вам можно?

Элегантно одетый господин среднего роста перешагнул порог комнаты.

— Добрый вечер.

Углубленный в дела, Веймар ответил кивком головы и жестом пригласил сесть.

— Одну минутку, — проговорил, не глядя на посетителя, и тут же, словно его осенило, поднял голову: удивительно знакомый голос!

— Извините, что нарушил ваш покой...

— Сергей! — вскочил Веймар.

— Он самый.

— Вот так неожиданность!.. — всплеснул руками доктор.

Они обнялись и трижды поцеловались.

— А мы ждали вас еще на прошлой неделе.

— Пришлось немного попетлять, — ответил Сергей.

— Раздевайтесь. Давайте сюда пальто, цилиндр... Вас и не eзнать сразу...

— На это и надеемся. Кругом столько соглядатаев! Шпик на шпике и шпиком погоняет... И вообще довольно плебейства — отныне я князь. Да, да. Далекий отпрыск знаменитого грузинского рода.

— О-о! Ваше высочество... — поддержал шутку Веймар. — Рад видеть вас. Правду говоря, мы все страшно по вас соскучились.

— Это заметно, заметно. Запроторили к чертям на кулички и забыли... Багаж сдали и квитанцию выбросили. — Сергей был в хорошем настроении, острил, смеялся, что в последнее время случалось с ним очень редко, — видимо, благополучная дорога, встреча с другом содействовали этому.

— Еще с недельку прождал бы вызова, а там имели бы работу — свалился бы как снег на голову.

— Раньше никак нельзя было, Сергей, поверьте. Здесь такое заварилось... Думал, и меня на этот раз не обойдут голубые мундиры... Ну, садитесь, садитесь. Я сейчас... велю чай подать. — Хозяин вышел, через минуту вернулся. — А вы нисколько не изменились, — все еще приглядывался к гостю. — По крайней мере внешне.

— Внутренне тоже, — ответил Кравчинский. — Разве что злее стал.

— Это отчего же?

— Разве мало причин? Хотя бы от того, что неизвестные, почти подростки, стреляют в треповых, а мы, революционисты, разъезжаем по швейцариям, франциям да германиям. Или это, по-вашему, милый Орест, не причина?

— Конечно, причина, — в раздумье сказал Веймар. — Но у всякой причины есть своя первопричина. В наших рядах почти никого не осталось.

— Почти, — ухватился за слово Сергей. — А она, Засулич, пошла одна. Одна, понимаете? — Он снова насупил брови. — Я, когда услышал о ее выстреле, чуть с ума не сошел. На Засулич надо молиться только за то, что спасает наш престиж, своим поступком она подтвердила нашу силу, неодолимость.

— Пожалуй, резон в ваших словах есть.

Сергей помолчал некоторое время, рассматривая статуэтки полуобнаженных нимф, стоявшие на подставках по углам, скользил взглядом по висевшим на стенах этюдам.

— Кстати, где она сейчас?

— У Грибоедова. Несколько дней после того, как отбили ее у полиции после суда, жила у меня. Но почему-то не понравилось здесь.

Сергей поинтересовался:

— Как с апелляцией? Приговор не смягчили?

— Государь отклонил ходатайство. Приговор утвержден.

— Этого простить нельзя. Зло должно быть наказано. Месть, кровавая, беспощадная, отныне будет нашим лозунгом.

— А государственный совет, — продолжал Веймар, — одобрил проект закона об ограничении полномочий присяжных заседателей. Об этом позаботился министр юстиции Пален. Оправдание Засулич, видишь ли, им не по нутру. Присяжные теперь отстранены от рассмотрения политических дел.

— Вот-вот! С Палена и начнем, — горячо сказал Кравчинский. — Что с остальными участниками процесса?

— Выпускают. Кого на поруки, а кого из-за отсутствия прямых доказательств. На днях выйдет Морозов — отец за него поручился. Перовскую выпустили еще раньше.

— Прекрасно! — обрадовался Сергей. — Морозов, Клеменц, Михайловы, Натансон... Плеханов, Перовская...

— Нас двое, Малиновская, — дополнил Веймар.

— Теперь бы дела настоящего! — увлеченно продолжал Сергей. — Хотя бы освобождение товарищей. Освобождение и месть.

— В Петербурге это немыслимо. Петропавловка неприступна, — возразил Веймар.

— Но их должны куда-то перевозить. В Сибирь, на каторгу... Будем полными простофилями, если не воспользуемся этим. С Кропоткиным ведь сумели.

— Там особый случай, Сергей.

— Пусть особый. Но ведь удачный. Так и следует действовать, уверенно, убежденно.

Подали чай. Веймар налил коньяку.

— За ваш приезд, Сергей.

— За вашу искренность и доброту. Я часто вспоминал о вас. Вы даже не представляете, что такое эмиграция. Когда сидишь без писем, без денег да еще без вестей из отечества. Вспоминаешь все — хорошее и плохое, — но чаще всего друзей, тех, с которыми прошло детство, юность, с кем делил радости и печали. Счастлив тот, кому не приходилось покидать родную землю.

— Представляю, хотя сам этого и не испытал, — сказал Веймар. — А вас, Сергей, вызывали... Он запнулся, затем продолжал: — Я не состою в вашей организации, ее тайны мне неизвестны, все же кое-что знаю.

— Какие могут быть от вас тайны, дорогой Орест?

Веймар отхлебнул из стакана, неторопливо сказал:

— Предполагается издание газеты. Для этого, кажется, вас и вызвали.

Сергей взглянул на товарища с восхищением.

— Дельно! Я с удовольствием приму участие.

Софья Перовская проживала на Лиговке, в доме Фредерика, напротив Николаевского вокзала. Квартира ее состояла из двух комнат и скромно меблированной просторной прихожей, ставшей местом сборов уцелевших после процесса и арестов народнических сил, которые «перестраивались», организовываясь в новую группу. Участники собраний понимали, что от прежних их объединений остался разве только боевой дух, и если они хотят далее служить избранному ими общему делу, то надлежит создать новую действенную организацию. Некоторые, тот же Плеханов, считали, что она, то есть организация, должна стать преимущественно теоретическим центром революционно настроенных масс, другие — и таких было большинство — настаивали на активизации террористической деятельности. Физическое уничтожение самых злостных царских приспешников, да и самого «самодержца», доказывали они, будет достойным ответом на процесс, на преследования и притеснения.

Сегодняшнее собрание не было исключением. Плеханов рассказывал, какой переполох среди официальных кругов вызвала постановка «Булочницы», которой начала свои гастроли в столице одна из парижских комедийных трупп.

— Побег политического заключенного — в постановке есть такой эпизод — зрители встречают аплодисментами, — продолжал рассказывать Плеханов. — Не молчанием, не осуждением, а восторгом. И это в комедии, в простенькой комедии с традиционным любовным сюжетом. А показать бы драму, ну, хотя бы о Разине или Пугачеве...

— Сперва надо иметь такую драму.

— Да, но речь идет о смене настроений.

— Это прекрасно подтвердил случай с попыткой повторного ареста Засулич, когда народ оттеснил жандармов и полицию и не отдал им Веру.

Вошел Иванчин-Писарев — не так давно он тоже вернулся из-за границы, — неторопливо прихорашивался у зеркала.

— Что это ты сегодня такой загадочный? — спросил, подойдя к нему, Фроленко.

— А что, заметно? Причина, впрочем, есть.

— И скажи, пожалуйста, если не секрет, какая?

— Не секрет, но не любопытствуй, все равно не скажу, — ответил Иванчин и, наклонившись, шепнул на ухо: — Ждем важного человека.

— Кто же он? Кто-то из наших? Придет сюда?

— Придет. А кто — сам увидишь. — И лукаво подмигнул.

Допытываться у него было бесполезно. Фроленко и не стал более этого делать, подождал, пока тот приведет в порядок свою прическу, затем вместе подошли к столу, сели.

— Угощайтесь, угощайтесь, — приговаривала Софья. — Чай сегодня особенный.

— Сегодня можно было бы и чего-нибудь покрепче, — многозначительно сказал Иванчин.

— А что? — насторожилась Перовская.

Софья почти не воспринимала шуток, Иванчин это знал, но сегодня, видимо, не учел и теперь должен был выходить из положения. Любому из присутствующих он мог бы сказать что угодно, только не ей. Эта маленькая, внешне спокойная девушка имела над ним какую-то магическую власть. Перед нею, перед ее почти детской чистотой невозможно было покривить или слукавить душой.

— Почему вы молчите? — Большие светлые глаза Софьи пристально смотрели на Иванчина.

Вдруг в коридоре послышались голоса. Перовская перевела взгляд на дверь.

— Анна пришла, — проговорила одна из девушек. — Она не может быть тихой, всегда входит шумно.

— Вот теперь все и поймете! — обрадовался Иванчин.

Дверь раскрылась, в гостиную влетела Анна Эпштейн, бросилась целовать Софью, а за нею... спокойно, твердо вошел элегантно одетый, аккуратно подстриженный, напоминавший чиновника дипломатического ведомства человек. Он слегка поклонился присутствующим.

— Сергей! — не удержался Плеханов. — Вот комедиант! — И первым бросился здороваться с гостем.

— Ошибаетесь, уважаемый, — без тени улыбки проговорил с легким грузинским акцентом вошедший. — Князь Цицишвили. Проездом из Парижа.

Иванчин едва сдерживал смех.

— Проходите, ваша светлость, — пригласила Перовская. — Не угодно ли чаю?

— Предпочитаю вино. Чай вредно влияет на человека, расслабляет его, вино — другое дело.

— Да хватит тебе, — отозвался Иванчин.

— Ну и неугомонный же ты, Сергей! — подошла Перовская. — С благополучным возвращением. Мы все восхищаемся твоей храбростью.

— Не нужно лишних словес, — прервал ее Кравчинский. — Слова могут испортить дело. Все самое худшее в мире — от слов. — Он обвел присутствующих повеселевшим взором и сказал: — Рад видеть вас целыми и невредимыми.

— Нашему герою, нашему Гарибальди слава! — воскликнула Эпштейн, и все единодушно поддержали: — Слава! Слава!

Сергей смутился, укоризненно посмотрел на Анну, стоявшую в обнимку с Перовской, проговорил:

— Если и воздавать почести, так это им, героям, которые в эту минуту в неволе. И ей, Засулич, поднявшей карающий меч над убийцей.

— Сознание того, что в рядах борцов за свободу сербов и итальянцев был ты, наш побратим, вдохновляло нас, придавало нам сил, — сказал Александр Михайлов.

— И ты туда же? — посмотрел на него Кравчинский.

— Не отпирайся, Сергей, что правда, то правда.

Он даже не думал, что здесь о нем такого высокого мнения, что его жизнь кого-то вдохновляет, зажигает. Видимо, в этом своя закономерность. Люди всегда ищут героя. И если, — в конце концов, суть не в мессианстве, — если в его поступках есть какая-то притягательная сила, пусть она множится действиями этих новых борцов. Из искры — пламя! Пусть же поскорее запылает оно над миром, над империей, переплавит ее в качественно иной, монолитный сплав.

...Это был незабываемый вечер! Вспоминали друзей, эпизоды из прошлого, не умолкали споры... Сколько за это время утрачено! И сколько приобретено! Сколько людей отошло от них — вынужденно и по собственной воле. Нет Олимпиады, у которой когда-то собирались в Москве, Тани, Армфельдт, Шишко... Нет десятков других — одни погибли, другие гибнут в тюрьмах, на каторге, некоторые увлеклись семейным счастьем... А эти, которые приветствуют его?.. Многих он видит впервые, но должен верить им. Кто в бурю выходит в дорогу, тот не боится бури. В конце концов, им, старшим, более опытным, суждено вести молодых дорогой мужества. Возможно, потом появятся новые вожаки, но пока это должны делать они.

XV

Французы говорят: положение обязывает. Для конспирации Кравчинский вынужден был вести светский образ жизни. Пока что приходилось пользоваться помощью товарищей, главным образом все того же Лизогуба. А Дмитрий стал как никогда бережливым, — видимо, ресурсы его были на исходе, — отпускал деньги только на организацию побегов заключенных и на террористические акты. Впрочем, он нанял для Сергея хорошую квартиру на Петербургской стороне, на Лиговке, и выделил деньги на необходимые расходы. Кое-что, правда, Кравчинский зарабатывал сам — переводил, писал статьи по экономическим вопросам... Вот где пригодились его математические знания и способности. Он мог свободно полемизировать на эти темы и вообще представлялся специалистом по экономике. Это давало возможность вращаться в соответствующих сферах, посещать редакции журналов и вестников, что он и делал, готовясь к изданию их первого нелегального печатного органа. Надо было завязывать знакомства с различными редакционными и издательскими деятелями, приглядываться.

Чуть ли не каждый день у Кравчинского собирались деловые люди, играли в карты, пили вино, вспоминали заграничные вояжи и приключения. Хозяева квартиры гордились знатным своим постояльцем, а друзья, особенно Лизогуб, не на шутку тревожились, предостерегали от возможных провокаций.

Однако не только это было содержанием деятельности Сергея. И «Община», где он так и не закончил печатать свою «Беневентскую попытку», и Драгоманов, собиравшийся издавать «Громаду», ждали от него новейшей информации. Он-то знал, как всем им там, в Женеве, туго... И ежедневные заботы о заключенных. Решили освободить некоторых из них любой ценой. Находящиеся на свободе и заключенные в крепостных казематах неустанно искали пути и возможности для общения. В ход было пущено все — личные и служебные связи, подкупы и разные иные хитрости. И хотя желаемых результатов это пока не приносило, все же кое-что удавалось. Через одного из стражников, соблазненного золотыми рублями и ставшего невольным связным, «почтальоном», узнали, что по инициативе Синегуба осужденные составили обращение «К товарищам по идее». Обращение распространялось перестукиванием и было известно почти всем заключенным. Сергей настаивал на опубликовании его отдельной листовкой. Связались с Синегубом и вскоре получили несколько исписанных мелким почерком листков. Это был вызов царизму, призыв к непокорности. «Мы и далее остаемся врагами существующей в России системы — нашего несчастья и позора отечества», — заявляли осужденные.

Воззвание зашифровали и несколькими письмами переслали в Женеву, в «Общину». Восхищенный стойкостью товарищей, до предела возмущенный «милостью» Александра II, не обратившего внимания на хлопоты о смягчении участи 193‑х, Кравчинский пишет воззвание «По поводу нового приговора». Листовка показывала жестокость и антинародность самодержавного строя, призывала отдать все силы революционной борьбе.

Все силы! Их было мало, однако достаточно, чтобы осуществить задуманное. Перовская готовила группу боевиков для поездки в Харьков, откуда — в Ново-Борисоглебский централ — должны были перевозить доставленных по железной дороге арестантов, а он... он считал своей кровной обязанностью отомстить одному из самых злейших царских сановников.

Неожиданно появился Морозов. Чтобы не вызвать подозрений у хозяев дома, Александр Михайлов, ведавший конспиративными связями и за свою придирчивость и требовательность в этом деле окрещенный «Дворником», посоветовал ему не идти на квартиру, а встретить Сергея, будто случайно, на улице.

Николай выследил друга в воротах Летнего сада, выходивших на Неву. Кравчинский был задумчив. Безукоризненный костюм, цилиндр, на левой руке легкий дождевик, в правой трость... Золотое пенсне очень уж выделялось на смуглом лице, изменяло его, делало неузнаваемым. «Походка выдает», — заметил, глядя со стороны на товарища, Морозов. Он готов был броситься, обнять побратима, ощутить крепкое его рукопожатие, но кругом были люди, и Морозов негромко окликнул прохожего:

— Ваша светлость!

Кравчинский приостановился, с удивлением взглянул на исхудавшего, небрежно одетого человека в фуражке земледельческого ведомства. Вдруг глаза его засветились радостью.

— Николай! Морозик!

Они стояли посреди аллеи, не отрывая взгляда друг от друга.

— Высушили тебя... Пожелтел...

— Ничего, хорошо, что таким остался. Дворник не советовал заходить к тебе, вот я и подкараулил...

— Напрасно. Вошел бы, и все... А это у тебя откуда? — кивнул на фуражку.

— Один молодой землемер дал, встретились с ним у Дворника. Саша говорит — так будет надежнее.

Свернули на боковую дорожку. Было еще рано, солнце висело над макушками деревьев, отсыревший за ночь воздух охватывал неприятным холодком.

— На, надень, — Сергей подал Николаю дождевик. — К своим не заходил?

— И не буду заходить. Хватит с меня и одного раза. Послушался тогда, а все равно не помогло. Взяли, как видишь, ни на что не посмотрели.

— Могли и осудить.

— К этому шло. Думал, не отвертеться мне.

— Отец, наверное, помог?

— Вероятно. Уговаривает оставить все, заняться наукой. Не вернусь я к нему.

— Жаль, — сказал Кравчинский.

— Почему?

— Да потому, что своими возможностями ты мог бы оказать значительную помощь организации.

— Имеешь в виду материальную, финансовую помощь?

— И это. Одному Лизогубу трудно.

Помолчали.

— Тебе со мною здесь говорить небезопасно, Сергей. Может, сейчас лучше разойтись, а вечером встретимся?

— Пустяки. Ты вот что... — окинул товарища быстрым взглядом, — пойди сейчас к цирюльнику. Жду тебя возле вон той скамьи.

Через полчаса — Кравчинский за это время успел купить и просмотреть «Петербургские ведомости» — подошел чисто выбритый, с порозовевшим от массажа лицом Николай. Он теперь выглядел несколько пристойнее.

— Ну вот, — проговорил Сергей, — теперь все хорошо. К тому же пора, пойдем завтракать. Мой сан не позволяет мне питаться в столовых, рестораны же еще закрыты, поэтому поедем в кафе.

Они взяли пролетку, по Цепному мосту перебрались на другой берег Невы и остановились возле кафе на Пантелеймоновской. Посетителей почти не было. Сергей заказал завтрак.

— Как ты себя чувствуешь, Николай? — спросил, когда немного перекусили.

— Не блестяще, как видишь. С вами, надеюсь, поправлюсь. — На худом его лице заметно обострились скулы. — А было плохо, очень плохо. Думал — пропаду, сойду с ума. Одиночество, молчание, безлюдье — это ужас, невозможно даже представить. От этого человек сохнет, теряет чувство пространства, времени, всего окружающего, у него притупляется способность мыслить... Не говоря уже об элементарной способности двигаться, нормально питаться, спать. Сначала я писал стихи и выцарапывал их на стенах, потом создавал в своем воображении целые фантастические произведения, и вымышленное мною не давало мне покоя, преследовало, я жил в постоянном ожидании сумасшествия. Что это было за время! Сплошной страх. Особенно ночью. Казалось, терпение вот-вот лопнет, утратится контроль над собою, и тогда... Более всего боялся, чтобы во время припадка сумасшествия не выдать товарищей, не назвать их имен...

Николай умолк, задумался.

— Изобретательные на пытки наши палачи, — сказал Кравчинский. — Но они своего дождутся. — Резким движением руки он взял чашечку, допил остаток кофе.

— А как тебе жилось? — спросил Морозов. — Ты ведь тоже хлебнул горя.

— Хлебнул. На родине меня считают счастливцем, баловнем судьбы, но вот видишь, как получилось. В Италии, однако, было легче. Представь себе, в «Санта Марии» мы организовали секцию Интернационала, мой друг Карло Кафиеро переводил «Капитал», а я... Мне захотелось овладеть итальянским языком. За девять месяцев я его осилил.

— Книги, изучение языка, вообще какое-либо занятие — спасение для заключенного. Именно книгам я обязан своим выздоровлением. Когда стало невыносимо и я повторял самому себе: «Ты уже сумасшедший, сейчас начнется бред, убей себя!» — принесли Брет-Гарта «Искатели золота». Я набросился на книгу, как голодный на пищу. И — чудо! Приключения героев постепенно вытеснили из моей головы черные мысли. Мой мозг прояснился, нервы окрепли, я заказывал что-то новое и читал, читал... Никогда книги не были мне так близки и дороги. Я жил жизнью героев, думал вместе с ними, страдал, любил, ненавидел, я будто входил в другую жизнь.

— Ты в нее и вошел, мой друг, и в этом сила твоя и победа, — сказал Сергей. — Нет ничего страшнее неверия, утраты определенности. Тогда человек кончается. Остается его плоть, а душа, дух, интеллект летят в тартарары. Мы с тобою убедились в этом, будучи за границей.

...Просидели около двух часов. Уже прояснилось, исчезла надоедливая мгла. Где-то за окном, среди первой молодой листвы, попискивала синица. Николай даже потянулся к окну, да так и застыл, вслушиваясь в незамысловатое пение птицы. Встреча, дружеский разговор, выпитый кофе взбодрили его, влили свежие силы. Это был уже не тот бледный, с синяками под глазами незнакомец, что неожиданно встретился в воротах Летнего сада, а решительный, хотя немного и помятый жизнью, человек. Он был еще по-девичьи мил, но суровость борца явно светилась во всем его облике.

Кравчинский достал из нагрудного кармана часы, взглянул, молча положил назад.

— Ты торопишься? — спросил Николай.

— Скоро обед. Надо торопиться, чтобы не пропустить графа Палена.

— Зачем тебе граф Пален?

— Есть интерес. Хочешь, пойдем вместе.

— Не понимаю... Ты действительно с ним встретишься?

— Думаю, что да. Потом все поймешь... Потом. — Сергей подозвал официанта, рассчитался, небрежно бросив «на чай», и они оставили кафе.

— Пален — один из самых злостных наших врагов, — сказал Кравчинский уже на улице. — Это он настоял на применении к осужденным жестоких мер, добился отстранения присяжных заседателей от участия в политических делах. За это он должен поплатиться. И плату с него возьму я лично. Вот для этого я должен выслеживать зверя, чтобы знать его повадки.

— Что ты задумал, Сергей?

— Не догадываешься?

— Но учти ситуацию. Мне кажется, сейчас...

— Не будем об этом. Засулич не ждала подходящего момента, благоприятной ситуации, а нам и подавно не к лицу ждать. Иди отдыхай, встретимся вечером.

Николай не торопился.

— Ты на него пойдешь один?

— Еще не знаю. Наверное, нет.

— Возьми меня.

— Тебе хоть бы на некоторое время надо выехать из Петербурга. Займешься другим делом. Перовская собирает группу для освобождения заключенных, в нее и войдешь. Там как раз нужны люди.

— Ты поговоришь с ней? Твоя рекомендация много значит. Поговори. После стольких лет безделья хочется чего-то настоящего.

На всякий случай попрощались. Сергей остановил извозчика, ловко вскочил на подножку и поехал.

XVI

«Земля и воля», как они называли свою организацию, развертывала деятельность. Пополнив свои ряды, она решила сосредоточить силы главным образом на освобождении осужденных друзей-революционеров и на постановке типографского дела.

Прежде всего освобождение заключенных. Предлагалось вырвать их из рук жандармов во время перевозки. Группа Перовской буквально сбивалась с ног, чтобы не упустить момент. Специально подобранные, проинструктированные члены организации днем и ночью вели наблюдения за дорогой, ведущей к Петропавловской крепости, за ее воротами. Небольшие боевые группы были в полной готовности. Первым хотелось освободить Мышкина, выступление которого на процессе свидетельствовало, что в его лице организация располагает талантливым и смелым бойцом. Полиция каким-то образом выведала или догадалась о замыслах землевольцев и приняла меры предосторожности. Жандармы произвели несколько обманных маневров, дезориентировали наблюдателей и незаметно вывезли Ипполита.

Неудача вызвала у Софьи бурю негодования. Всегда спокойная и уравновешенная, она суетилась, упрекала непосредственных исполнителей замысла.

— Смыть этот позор можно только кровью, — говорила она, — другого выхода я не вижу.

Группа, в которую включился и Морозов, готовилась к срочному выезду в Харьков. Утратив надежду освободить товарищей здесь, в Петербурге, Перовская надеялась осуществить это по дороге в какой-либо централ, откуда обычно шли дороги дальше — в Сибирь, на каторгу. Подбирали оружие, изучали план города, расположение выездных дорог и прилегающую к ним местность, создавались «дружеские пары», которым поручалось заранее подготовить квартиры, приобрести лошадей и все необходимое.

В середине июня «освободители» скрылись. Их было не много, всего-навсего шестеро, поэтому из Одессы на подмогу к ним должны были приехать Фроленко и еще несколько человек.

Кравчинский тем временем усиленно готовился к своей акции, изо дня в день выслеживая Палена. Для этого также нужны были люди, здесь их тоже не хватало, каждый имел свой определенный участок. К тому же Плеханов категорически отказался поддерживать его замысел. Можно было воспользоваться присутствием Зунделевича, но тот дневал и ночевал в только что привезенной типографии, налаживал ее работу. Пришлось обратиться к самым младшим из членов организации — приближенным к Перовской курсисткам и Фанни. Фанни, однако, не отпускала его далеко, находила повод, чтобы постоянно быть с ним рядом. «Оно и к лучшему, — решил Сергей, — девушки вызывают меньше подозрений». Он расставил своих подопечных на главных пунктах ежедневного маршрута Палена — от его дома к месту службы. Раз или два в неделю они собирались, Кравчинский детально расспрашивал о наблюдениях. Ему уже был точно известен распорядок дня графа, его привычки, оставалось только умело всем этим воспользоваться. Сергей несколько раз доставал подаренный ему итальянцами кинжал, молча, задумчиво смотрел на холодную отточенную сталь. Конечно, он может прибегнуть к пистолету, убить этого душегуба выстрелом, но он замыслил совершить все по-своему, иным образом. Смерть палача должна быть особенной, такой, которая бы удивила царизм, вынудила бы его затрепетать, ужаснуться перед мужеством и отвагой мстителей. Он встретит графа один на один, лицом к лицу, и роковой удар нанесет не сзади, не из засады, а открыто — в грудь, в сердце.

Что потом? Потом — что будет. Наверное, его схватят, осудят, повесят. Но он свое сделает. На страх другим, в назидание всем.

Кравчинский делился своим замыслом на квартире художницы Малиновской. Присутствовавших было мало, кроме него и хозяйки — Плеханов, приятельница Малиновской, акушерка Мария Коленкина, Фанни.

— Жаль, что нет Дворника, — заметил Плеханов, — он бы камня на камне не оставил от вашего плана, да и вам бы, Сергей, досталось.

— За что? — удивился Кравчинский.

— Вы еще спрашиваете! Да хотя бы за позерство. Вы что же, считаете только себя способным на подвиг?

— Речь идет не о подвиге, о мести палачу, — пожал плечами Кравчинский.

— Тогда еще более непонятна такая позиция. Вы же знаете, что вас схватят на месте, не успеете даже отскочить.

— Так что же вы предлагаете, Жорж?

— Ребенок! Ей-богу, ребенок! — горячился Плеханов. — Я предлагаю позаботиться о самом элементарном прикрытии.

— Мне кажется, Жорж прав, — поддержала Малиновская.

— Согласен, но я не имею права рисковать жизнью товарищей, — вскочил, резко заходил по комнате Сергей. — И потом — кто прикроет? — обратился к Плеханову.

— Не вынуждайте меня, Сергей, повторять сказанное, — спокойно ответил тот. — Я считаю, что эта ваша затея не подготовлена. Знать распорядок, даже привычки врага — еще не значит победить. Подождите возвращения товарищей.

— Ты действительно не предусмотрел, как будешь уходить? — спросила Фанни.

— Предусмотрел. Отбегу, буду отстреливаться, затеряюсь в толпе.

— Нет, как хотите, — заявил Плеханов, — а я категорически против этого замысла. Сил у нас мало, единицы, и рисковать подобным образом... извините, Сергей, не знаю, как это и назвать.

Предостережения товарищей вынудили Кравчинского пересмотреть свой план. «Да, друзья правы, — размышлял он, — без надежного заслона не обойтись. А что, если воспользоваться Варваром? Говорят, он здесь, в тетерсале».

На следующий день Сергей был в манеже, так называемом тетерсале, где можно было подобрать для прогулок лошадей. Хозяин рекомендовал ему поочередно несколько рысаков, наконец дошло дело до Варвара.

— Он хоть и староват, — говорил хозяин, — но ход у него еще хорош. Впрочем, смотрите сами.

Кравчинский похлопал Варвара по лоснящейся шее. Конь покосился, встряхнул гривой, кожа его передернулась.

— Подойдет, — уверенно сказал Кравчинский. — Ишь, живости сколько!

— Прошу, прошу, пожалуйста, — засуетился хозяин. — На кого прикажете записать?

— Князь Цицишвили.

— Велите немедленно закладывать, ваша светлость?

— Подготовьте на завтра.

На следующее утро, «проводив» графа Палена к месту его службы, Кравчинский снова зашел к Малиновской. Художницы дома не было, поехала на дачу, оставив на хозяйстве Коленкину. Сергей не торопился, с интересом рассматривал этюдник: Мария вспоминала Киев, киевских «бунтарей», среди которых пробыла несколько лет.

Внезапный звонок прервал их беседу.

Мария поспешила к двери.

Вошел рассыльный в форме почтового ведомства, подал телеграмму.

Телеграмма адресовалась Малиновской, но Мария не задумываясь вскрыла ее и весело захлопала в ладоши, запрыгала, как ребенок, от радости.

Сергей смотрел на нее удивленно.

— Нет, вы только поглядите, — подала ему телеграмму. — «Родился мальчик: радуйтесь».

— И что же? — все еще стоял в недоумении Сергей. — Что здесь особенного? И какое отношение это имеет к вам?

— Ничего вы не понимаете! — радовалась Коленкина. — Какое отношение! Они бежали!

— Кто они? Откуда бежали?

— Стефанович, Бохановский и Дейч. Из Лукьяновской тюрьмы, из Киева.

Кравчинский еще раз пробежал телеграмму, будто за эти несколько минут будничный, обычный текст о «рождении мальчика» наполнился своим настоящим содержанием.

— Молодец Осинский! — никак не могла унять свою радость Мария. — Это он организовал побег. Через несколько дней они будут здесь.

— Известите меня, сразу же, как только они появятся, — попросил Кравчинский. Его охватывала двойная радость, — благополучного побега товарищей и предстоящего их участия в задуманном деле.

...Несколько раз Кравчинский видел Палена издали. А однажды это было в оперном театре, во время антракта, — их взгляды встретились. Граф не выдержал, опустил глаза. «Не бойся, сегодня я тебя не трону, — мысленно проговорил Сергей. — Да и свита у тебя здесь слишком велика, приспешников вон сколько. Встретимся в другом, более надежном месте». Он действительно уже выбрал это место, выбрал, как охотник для засады на опасного зверя. Они встретятся неподалеку от дома графа, в сквере, где часто любит прогуливаться их светлость. Это будет перед вечером, в воскресный день, когда на улицах многолюдно, когда приедет кто-либо из друзей-сообщников, когда...

Но все вышло иначе.

В один прекрасный день Кравчинский с досадой прочитал в газетах о добровольной отставке Палена с поста министра юстиции. Покушение: на него уже теряло всякий смысл, теперь нужно было выбирать другого, не менее жестокого палача.

Из Киева получена шифровка о выезде Стефановича и Дейча в Петербург. Беглецы вот-вот должны были появиться в столице. Кравчинский попросил товарища, которому поручалась встреча прибывающих на вокзале, привести Стефановича к нему на квартиру. Поезд приходил в десять утра, стало быть, соображал Сергей, пока гость переоденется с дороги и примет меры предосторожности, пройдет какое-то время. Однако день уже на исходе, наступает вечер, а Стефановича нет. Сергей начал волноваться. Он не мог читать — в голову назойливо лезла мысль о возможном аресте друга.

Поздно вечером вышел на улицу. Над Петербургом легким покрывалом висели белые сумерки. Закат и восход, казалось, слились воедино, образуя какую-то общую симфонию красоты; бледно-розовые, ультрамариновые, серо-голубые краски переливались, менялись, смешивались до каких-то фантастических отсветов... Как он любил когда-то эту пору! Любил блуждать поздними вечерами где-нибудь на окраине, в Лесном, или здесь, возле Летнего сада, любил иногда взять лодку и грести, грести, по Неве... Смотреть, как в таинственном, колдовском тумане громоздятся дома, строения, Адмиралтейский шпиль, прокалывающий насквозь прозрачное небо... Как в сказке.

Совсем ведь недавно, лет пять назад, они, юнкера, только вступали в жизнь. А он уже был участником событий, чреватых опасностями. Они уже тогда легли на его плечи! «Однако с чего это я ударился в воспоминания? — поймал себя на мысли Сергей. — Не от безделья ли? Товарища нет, может быть, он арестован, а я... как некая курсистка». Мимо него прошел, внимательно приглядываясь, какой-то тип, на противоположной стороне бульвара серым призраком возник околоточный... «Лучше уйти, — подумал Кравчинский. — Поздние прохожие, да еще одинокие, привлекают внимание. Пристанет, а потом доказывай, кто ты и что».

Кравчинский возвратился домой. Сон пропал, словно его унесло ветром. Прилег на кушетке, закинув руки за голову, и мысли — одна стремительнее другой — закружились в воображении. Вспоминалось давно прошедшее, наплывало сущее, сквозь страшное смутное прорывалось волнующе радостное, светлое... Припомнились встречи — здесь же, в Петербурге, когда учился в Михайловском артиллерийском, а потом, разочаровавшись в карьере военного, — в Лесном институте; Дудергофское озеро под Красным Селом, Выборгская сторона, Пески, Летний сад... Тайные сходки, пламенные речи... Стычки с полицией... Первые, писанные от руки листовки... Запрещенные книги... И первые порывы посвятить себя борьбе за правду, за новые, светлые, лучшие дни...

О, если б кто могучим словом

К сознанью долга нас призвал

И на пути тернистом, новом

Нас речью доброй поддержал!

О, если бы душа поэта

Явилась в наш суровый мир,

Чтоб песней смыть всю пошлость света,

Поднять поверженный кумир!

И если б, чудная, живая,

Та песня полилась рекой, —

Мы вновь воспрянули б, внимая

Глаголу истины святой,

И вновь воскресли б перед нами

Все идеалы прежних лет,

И перед нашими очами

Вновь засиял бы правды свет...

Давно написанные строки возникли в памяти удивительно четко. Сергей редко возвращался к ним, мало кому — и тогда, и позднее — говорил, что пишет стихи, но они вдруг пришли, вспомнились. Стихотворение, кажется, так и называлось «Желание». Желание возвеличить поверженный кумир, возродить идеалы великих людей, идеалы декабристов, Чернышевского, Шевченко...

Святая наивность! Как он это себе представлял?! «Могучим словом» и «песней смыть всю пошлость света»?..

Каким же он был простодушным!

Кстати, куда затерялась эта тетрадь со стихами, кому он ее передал, когда уходил в народ — по деревням Тверщины?

...А Стефановича все нет. Неужели, вырвавшись из одних лап, попал в новые? Нет и товарища, который должен был встретить его на вокзале. Сергей подошел к окну. Только ночь — белая, сказочная ночь... «Вовремя ушел в отставку Пален, — мелькнула мысль. — А то бы ему несдобровать... Теперь — Мезенцев, шеф жандармов. Жаль, что столько усилий напрасно потрачено на того. Все придется начинать сызнова... Хотя бы кто-нибудь возвратился из Харькова... А Плеханов и Малиновская правы — одному на такое дело идти безрассудно».

Тихо, уютно в квартире, но из головы никак не уходят воспоминания, и одно чувство — ожидание — владеет им безраздельно. Ожидание и ожидание. Оно уже становится нестерпимым, как нестерпимым бывает последний день в тюрьме, перед объявлением выхода на свободу.

Но вот до слуха донеслось какое-то металлическое звяканье, — там, во дворе. Сергей насторожился. Кто-то открывал калитку, ему хорошо знаком этот звук... Шаги... Конечно же это они! Вдвоем! Уже на ступеньках...

Кравчинский распахнул дверь, и тут же, без слов, друзья обнялись.

— Узнали? — взволнованно спросил Стефанович.

— Как забыть? Всем агентам розданы ваши фотографии.

Он поблагодарил товарища, который привел Стефановича, и тот ушел. Уединившись, изолировавшись от всего мира, они радовались удаче.

— Не думал, что встречу вас здесь. — Проговорил гость. — Мы были уверены, что вы до сих пор в Швейцарии.

— Там нечего делать, — хмуро сказал Кравчинский. — Уже месяц, как я здесь. — И сразу же перевел разговор на другое: — Как же вам удалось проникнуть сквозь полицейские заслоны? Вас разыскивают повсюду, на всех перекрестках.

Стефанович улыбнулся.

— А мы преспокойно загорали.

— Как? — удивился Сергей.

— Да так. Как только очутились за воротами тюрьмы, переодетый в офицерскую форму Осинский подхватил нас и повез на Днепр. Там уже стояла заранее приготовленная лодка, и мы, не теряя времени, поплыли вниз по течению. Днем плыли, а на ночь втаскивали лодку на берег и ночевали в ивняке.

— Хорошо придумали, — радовался Сергей. — И далеко вы так путешествовали?

— До Кременчуга. В Кременчуге нас встретил с паспортами Осинский, — добавил Стефанович.

Сергей восторженно смотрел на друга. «Ростом так себе, а ведь сумел тысячи мужиков поднять! Недоверчивых, упорных...».

— Валерьян рассказывал, что, пока мы плыли, полиция перевернула весь Киев. — Стефанович рассмеялся, показав при этом два ряда белых зубов.

— Хорошо то, что хорошо кончается, — проговорил Кравчинский. — Могло быть куда хуже. Эта ваша затея с царской грамотой...

— Знаю, знаю, — не дал договорить Стефанович. — Все это, мол, никуда не годится, самозванщина... — Взгляд его вдруг стал твердым и строгим. — А что, в конце концов, мужику за дело, как и каким образом дадут ему землю? Для него главное — земля. Земля и воля.

— И все же обманом этого добиваться нельзя. Народ должен убедиться в необходимости свержения царизма как власти паразитической, антигуманной. Народу нельзя подсовывать нового, лучшего царя, надо призывать к свержению монархии — вот в чем суть.

Стефанович замолчал. Стоял, крепко вцепившись пальцами в спинку кресла, смотрел в окно, где спокойно и равнодушно струились белые сумерки.

— Ну, и хозяин из меня! — вдруг спохватился Сергей. — Не успел ввести в дом, как набросился... Прости, Яков.

Они давно перешли на «ты», но ни тот, ни другой этого не замечали.

— Что теперь думаешь делать? — поинтересовался Сергей.

Стефанович оторвался от кресла.

— То же, что и все.

— По-моему, вам хоть на короткое время надо скрыться. В Петербурге весьма небезопасно.

— Конечно, другим, тебе, например, опасность не грозит, а нас, грешных, жандармы так и подстерегают, — не без иронии подтвердил Яков.

— Ваш побег — это нож в сердце Третьего отделения. Оно будет прилагать все силы, чтобы вас выловить.

— Что ж, — неуверенно сказал Стефанович, — это их дело, пусть ищут, но вперед загадывать не будем.

— Согласен.

Когда ложились спать, сумерки за окном заметно поредели, четче обозначились силуэты деревьев. В город просачивалось свежее северное утро.

XVII

Он давно ждал этой встречи, хотя — по соображениям конспирации — долго на нее не шел. Только теперь, когда побег из Лукьяновки несколько отвлек внимание полиции от Засулич и появилась реальная возможность отправить девушку за границу, Сергей решил навестить ее.

С Николаем Алексеевичем Грибоедовым, у которого скрывалась Вера, Кравчинский был знаком еще по Женеве, где тот был некоторое время в эмиграции. Николай Алексеевич служил в Государственном банке, а проживал в Песках. Туда Сергей и поехал в один из будничных дней, утром, когда люди заняты и меньше слоняется зевак. Провожала его Фанни, она после суда над Верой принимала участие в стычке с полицией, поэтому знала Засулич, знала и новое ее местопребывание.

Бричка весело неслась по утренним улицам города. Фанни молчала, слегка прижимаясь к Сергею. Кравчинский всем своим существом чувствовал, что все более скучает без этой девушки, что каждая их встреча оставляет в его душе что-то необыкновенно хорошее... Что же это? Может быть, чувство, которое он всегда гнал из сердца, хотя и понимал, придет время, и оно, это чувство, которому подвластны все, заполонит и его.

Ему двадцать семь. Вот-вот, на днях, тринадцатого, исполнится... Где-то Новый Стародуб — его колыбель, первая житейская пристань; Славянск с могилой отца, Михайла Фаддеевича; Кременчуг, где мать с внучками — детьми рано умершей Анны, сестры... Где-то брат Дмитрий... Как давно это было!.. Проведать бы, да все некогда...

Двадцать семь. Возраст зрелый. Сделано же — хотя и ценят его за что-то — мизерно мало. Надо торопиться. Она, думал о Засулич, сразу начала с того, к чему они никак не приступят. Убийство — преступление, но одних проповедей мало. Наступает время действия. Жестокость за жестокость, кровь за кровь. Палачи сами подводят себя к этому.

Солнце едва-едва пробивалось из-за туч, скупо освещало повлажневшие за ночь дома, мостовые. С Балтики веяло свежестью.

— Тебе не прохладно, Сергей? — спросила Фанни.

Удивительная вещь! Столько встречалось девушек, а почему-то таких чувств, как к ней, к Фанни, не ощущал. Она волнует. Волнует ее веселость, блеск глаз, улыбка...

Бричка подкатила к дому, остановилась.

— Нам выходить.

«Влекут ее доброта, искренность».

Сергей рассчитался с извозчиком, сошел, подал руку девушке.

«Кто знает, чем вызывается, из чего соткано это чувство», — подумывал.

Поднялись на второй этаж. В коридоре попахивало кухней.

Перед обитой старым одеялом дверью остановились. На звонок — его пришлось повторить несколько раз — вышла девушка.

— Вы к кому? — Большие, очерченные длинными ресницами серые глаза остановились на неизвестном, но сразу загорелись при виде его спутницы. — Заходите, заходите. Я одна, поэтому и не торопилась открывать, — сказала она, когда гости вошли в небольшую приемную. — Хозяйка пошла с маленькой к врачу, Николай Алексеевич на службе, а я...

Фанни их познакомила. Некоторое время они восторженно смотрели друг на друга, будто говорили: «Так вот вы какие!», затем Вера — Сергей сразу понял, что это была она, — сказала:

— Рада вас видеть.

— Благодарю, — ответил Сергей. — Я восхищен вашим мужеством.

— Это было, прошло... — холодно ответила Засулич.

— Вера хотела бы каждый день стрелять в треповых, — сказала Фанни, — а поскольку это невозможно, то настроение у нее неважное.

— Ты почти права, Фанни, — согласилась Засулич. — Если бы я была осуждена, в тюрьме, то в силу обстоятельств не могла бы ничего делать и не мучилась бы. Но теперь, вырванная вами из когтей полиции, я должна снова браться за дело, а это так сложно. Меня слишком оберегают, нянчат... Поверьте, — обратилась она к Кравчинскому, — оправдание на суде вызвало у меня не радость, а удивление, недоумение, странное чувство, схожее с разочарованием. Как так? Я стреляла, хотела убить самого градоначальника — и вдруг меня оправдали. Это не укладывалось в моей голове.

Разговор, думы, которыми она, видимо, жила все это время и которые вдруг нашли выход, пробудили в ней новые чувства, и девушка заговорила, давая им полный простор. Глаза ее вдруг потемнели.

— Надо радоваться, что все для вас так закончилось, — успокаивал ее Кравчинский. — Ваш выстрел прогремел на весь мир.

— Прискорбно, что Трепов остался жив, — вздохнула Вера.

— Прискорбно, — согласился Сергей. — Но отныне и Трепов, и другие поняли, что зло, чинимое ими, не безнаказанно. Возможно, что прогремит еще не один карающий выстрел... или взрыв.

Комната, в которой они сидели, была небольшая, и весь их разговор сопровождало громкое тиканье настенных часов, как бы утверждавших, что сказанное — так, так! — непременно сбудется, осуществится, что время работает на них, на революционеров.

— Я был в Женеве, когда узнал о вашем выстреле, — сказал Сергей. — Видели бы вы, какую радость вызвало это известие среди наших эмигрантов! После стольких лет молчания, арестов, преследований — как гром среди ясного неба... Если хотите, ваша акция ускорила и мой приезд. Спасибо вам, Вера.

Засулич смутилась, ее тонкие губы нервно передернулись.

— Страх что творилось, когда Веру выпустили после суда, — сказала Фанни. — На улице возле здания — народу! Ни пройти, ни проехать. Это, пожалуй, и помогло спасти ее. Когда жандармы бросились, чтобы схватить Веру, мы все нахлынули на них и оттеснили... Плотность толпы не позволила им пробиться к Вере, а тем временем ее увезли товарищи.

— Я сперва не сообразила, в чем дело, растерялась, — сказала Засулич, — потом, слышу, кто-то меня за руку тянет, вталкивает в бричку... Поняла, когда оказалась у Веймара.

— Почему вам у него не понравилось?

— Роскошь угнетала, — ответила Засулич. — Просторные комнаты, дорогая мебель...

— Напрасно. Там спокойнее.

— И здесь пока что тихо. К тому же проще. Я люблю простоту.

«Она совсем не обеспокоена своим положением, — подумал Сергей. — Между тем ее каждую минуту могут схватить».

Посидели около часа. Вера просила привлечь ее к какому-нибудь делу, не держать вот так вот в укрытии, тем более — не отправлять за границу. В словах ее было столько задушевности и искренности, что Сергею в какое-то мгновение стало жаль ее: представил ее там, среди ежедневных женевских дрязг, и сердце его сжалось. «Вот так и пропадают наши лучшие силы, — подумалось ему. — Одни в застенках и казематах, другие — в нудном до невозможности заграничье. А здесь они так нужны! Так нужны!»

...Потом Фанни пригласила его на обед. Уютная, скромная квартира на Лиговке, солидные родители, щебетунья сестричка Саша. Он и здесь, в гостях, разыгрывал из себя князька, правда, не весьма богатого, обедневшего, но еще довольно цепкого к славе, к популярности. И внимательного к дамам. И к таким девушкам, как Фанни. Она ему очень нравится, пусть не думают, что он какой-то соблазнитель, ловелас, — у него относительно Фанни серьезные намерения.

Сергей никогда не выступал в роли влюбленного, не говорил так велеречиво, изысканно. И когда закончился обед и они поехали в его бывшую альма-матер — в Лесное, Кравчинский, вспоминая всю эту домашнюю беседу, краснел, смущался, хотя и находил в ней для себя нечто приятное.

XVIII

Как ни тяжко было переживать утрату стольких верных товарищей, как ни болела по ним душа, все же и она прояснялась в минуты радости, вызванной пусть даже незначительной удачей. А им в последнее время действительно везло: оправдание Засулич, побег из Лукьяновки, организация подпольной типографии, где он, Кравчинский, уже сумел издать отдельным оттиском свою работу «По поводу нового приговора», отставка графа Палена, которую Сергей связывал с его страхом перед революционерами, и в конце концов благополучное возвращение в Петербург, его деятельность здесь... Что ни говори, а все это вместе взятое удачи, и немалые.

Сергей жил под впечатлением этих событий и усиленно готовился к своей главной, вымечтанной, без которой уже не представлял своего дальнейшего существования, акции. Мучитель и вешатель — шеф жандармов, генерал-адъютант Мезенцев, казалось, «доступнее» графа Палена. Этот и вел себя свободнее, и привычек он придерживался самых обыкновенных — любил покрасоваться и побахвалиться своей непосредственностью. Кравчинский довольно быстро узнал места прогулок генерала, распорядок дня, ему казалось, что самым удобным моментом для нападения явится время утреннего моциона Мезенцева, когда он заходил в часовню на Невском. Раз или два Кравчинский уже «примерялся» — встречался с генералом на Михайловской площади — и... и убедился: действительно, нужен заслон, нужен хотя бы один надежный товарищ. А положение таково, что даже кучера не из кого подобрать! Сергей злился, нервничал, ждал приезда кого-нибудь из группы Перовской. Они вот-вот должны были подать о себе весточку.

Как-то, будучи невдалеке от редакции журнала «Дело», Сергей зашел туда — рассчитывал напечатать в нем что-либо из своих переводов. В журнале работал его давний знакомый Константин Станюкович, много лет прослуживший в управлении железных дорог в Харькове. Украина была ему близкой и родной, и это когда-то сблизило его с Сергеем, случалось, что они вместе бывали на вечерах в «Деле», у них всегда были общие темы в беседах, общие интересы. Кость, как Сергей по-дружески называл Станюковича, был на семь лет старше его, однако это никак не влияло на их отношения. Станюкович уже печатался, увлекался поэзией Тараса Шевченко, даже перевел его стихотворение «Садок вишневый коло хаты...», что еще сильнее потянуло к нему Кравчинского. Позднее судьба повела их по разным путям-дорогам, надолго разлучила, но чувство приязни все же сохранилось в их сердцах. Недавно они встретились мимоходом; Константин Михайлович удивился было внешности и поведению давнего друга, который довольно ловко играл роль «кавказца», лишь в разговоре понял причину такого перевоплощения. Они условились встретиться еще раз. И вот теперь, увидев Кравчинского в дверях своего кабинета, Станюкович воскликнул:

— А-а, заходи, заходи! Есть новости. Думаю, это тебя интересует. — И подсунул гостю газету. — Читай вот здесь.

Сергей мгновенно пробежал взглядом корреспонденцию, которую показал Станюкович, и похолодел. Газета извещала о «наглой попытке» освоболить Войнаральского по дороге из Харькова в Ново-Борисоглебский централ и о провале этой операции. Писалось также, что один из нападавших арестован, однако ни фамилии, ни имени его не напечатано.

— Ну как? — спросил Станюкович.

— Как видишь, — мрачно ответил Сергей.

Он, разумеется, не сказал Станюковичу, что знал о замысле Перовской, что ожидал от нее весточки, хотя и не такой. Разговора на этот раз не получилось. Сославшись на занятость, Кравчинский быстро ушел и, дождавшись вечера, появился у Малиновской. Все уже знали о неудаче.

— Кого же схватили? — спрашивали друг друга.

Сергей сидел хмурый. «В чем же они просчитались? — размышлял он. — Теперь моя очередь. Я должен отомстить за всех. Будь что будет, а больше медлить нельзя».

Вскоре он поднялся — не мог слушать сочувственных вздохов и разговоров. Вышел и одиноко побрел тихой окраинной улицей. Не радовал его молодой месяц в синем небе, который, казалось, зацепился и недвижно повис на Адмиралтейском шпиле, не радовала теплынь, струившаяся отовсюду.

Он думал о том, что должен уничтожить шефа жандармов. Убить его во имя торжества жизни, справедливости, правды. Убить палача, одного из отъявленных мучителей... Негуманно убивать, но ведь Мезенцев не думает о гуманности, когда дает распоряжения пытать и убивать людей в жандармских застенках. Он и все другие должны знать, что за это они поплатятся своей головой. Палач будет уничтожен, если даже придется пожертвовать собственной жизнью.

...Прошло несколько тревожных дней. Можно было ожидать всяческих сюрпризов, поэтому они держались с особенной осторожностью. «Харьковчане» вскоре прибыли, вернее, приехала только часть, Перовская же и Александр Михайлов — Дворник — еще не вернулись. Все же стало полегче, горечь неудачи уменьшилась от сознания того, что хоть люди, исключая Медведева, остались целы.

Из рассказов участников нападения стало известно, что операция по освобождению была задумана и подготовлена хорошо — успешному ее исполнению помешали, как всегда бывает, мелочи.

Все шло по плану. Разбившись на «семейные пары», под предлогом поисков службы, выполнения разных служебных дел они благополучно добрались до Харькова, сняли квартиры, купили лошадей и с нетерпением ждали извещения об отправке арестантов из Петербурга.

В конце концов условленная телеграмма пришла. Осужденных вывезли из Петербурга вечером; таким образом, подсчитывали смельчаки, уже на следующий день они прибудут в Москву, а еще через два дня, если не задержатся где-то в дороге, приедут в Харьков. Все было поставлено на ноги. Телеграммы, приходившие из разных пунктов на адрес Перовской, сразу же становились известны всем участникам сговора. Шли последние приготовления... И вот Дворник всех предупредил:

— Сегодня в три ночи.

Разумеется, никто не спал. По указанию Перовской двое, чтобы не пропустить, не просмотреть тюремной кареты с заключенными, которых могли высадить не на пассажирской, а на товарной станции, отправились туда и залегли в придорожных кустах. Остальные участники собрались у Софьи. Шел дождь, ночь выдалась теплой, безлунной... Вот и три часа. Никакого сигнала, никакого известия... Неужели не привезли? И вдруг условный стук в окно. Квятковский!

— Ну что? — бросились к нему.

— Приехали. Поезд с арестантским вагоном прошел мимо товарной станции к вокзалу. Мы были там. Двоих не узнали, в сопровождении местного полицмейстера и жандармов их сразу же отправили в тюрьму, а двух — в почтовую контору. Пора действовать. Баранников уже побежал запрягать лошадей. Я с Медведевым сию же минуту отправлюсь на Змиевский шлях, — говорил Квятковский.

— А если их повезут по Чугуевской дороге? — заметила Перовская.

— Чугуевская тюрьма переполнена уголовными, — сказал Дворник, — а в Змиевской есть еще свободные места для политических. Надо ехать на Змиевскую дорогу.

С его доводами согласились, и вскоре запряженная тремя лошадьми бричка с замаскированным сундуком, в котором было необходимое для нападения — кинжалы, револьверы особого калибра и даже широкая морская сабля для рубки канатов, а ныне — постромок — вымчала на Змиевский шлях. На козлах кучером лихо сидел Адриан Михайлов, рядом с ним «денщик» — Михаил Фроленко, а позади переодетый офицером Баранников и гражданский — Морозов.

Рассвет моросил мелким дождем, дорога раскисла, из-под копыт летели брызги, комья липкой грязи.

Доехав до Роган, небольшой деревушки километрах в десяти от города, и никого не встретив, бричка свернула с дороги и остановилась на холме, откуда хорошо просматривалась вся местность. Прошел час, второй, ничего ожидаемого на дороге не появлялось, и сидевшие в бричке начали беспокоиться. Неужели действительно арестантов повезли на Чугуев?

Чтобы убедиться, снова послали Квятковского в разведку. Долго и тревожно прошел еще один час. Короткая летняя ночь уже давно растаяла. Вдруг на дороге появился всадник. Он помахивал красным платком — все хорошо, надо быть наготове.

Квятковский сказал, что в окне почтовой конторы видел Ковалика и жандармов. Вероятно, они ожидают карету...

Прошло еще два часа. Намокшие, изголодавшиеся, утомленные ожиданием, заговорщики решили, что арестантов повезли либо окольными дорогами, либо через Чугуев, и разочарованные вернулись в город. Значит, они проглядели. Невероятно, но проглядели.

День клонился к вечеру. В городе, таким образом, оставался один Войнаральский. Ночью его не повезут, отправят только на следующее утро. Этим утром они должны любой ценой освободить хотя бы его одного. Силы необходимо расставить так, чтобы мышь не проскользнула незамеченной.

— Наблюдательный пункт должен быть на развилке Змиевской и Чугуевской дорог, — настаивала Перовская, — чтобы в любую минуту наблюдатель успел сообщить тем или другим.

Она, безусловно, была права. Поэтому на рассвете следующего дня бричка с Баранниковым, Адрианом и Фроленко заняла место неподалеку от раздорожья Змиев — Чугуев. Один из всадников — Квятковский — наблюдал непосредственно за тюрьмой, другой — Медведев — за почтовой конторой...

Часа через полтора к бричке подлетел Квятковский.

— На Змиевский шлях! На Змиевский!.. — кричал он на скаку.

Адриан ударил кнутом по лошадям, и вскоре бричка выехала на дорогу, оказавшись впереди конвоя. Некоторое время так и ехали — необходимо было дождаться Медведева, потому что Квятковский один не смог бы сразу перестрелять жандармских лошадей. Но Медведев не появлялся, а впереди уже показалось какое-то село. Пришлось действовать имеющимися силами. Адриан придержал лошадей, Баранников и Фроленко соскочили.

— Стой! — крикнул офицер кучеру тюремной кареты. — Куда едете?

— В Ново-Борисоглебск, — по-военному ответил унтер.

Прогремел выстрел. Стрелял, как и было условлено, Фроленко. Однако промахнулся. Тогда выстрелил Баранников, и жандарм, сидевший рядом с закованным в кандалы Войнаральским, упал. Поднялся шум, испуганные лошади рванулись вперед. Баранников вскочил в бричку и погнался следом за каретой. Не успев сесть, изо всех сил бежал Фроленко. На ходу он еще дважды выстрелил — и оба раза напрасно. Квятковский, ехавший все это время впереди, повернул было назад, но лошадь его заупрямилась и понеслась в сторону. Тем временем карета с заключенным отдалилась. Справившись наконец с норовистой лошадью, Квятковский почти догнал ее, сделал еще несколько выстрелов, но подхлестнутые пулями жандармские лошади понеслись еще быстрее, и напрасно Адриан пытался их догнать... Расстояние между конвоем и нападавшими увеличивалось. Патронов не осталось... В надежде, что Войнаральскому в суматохе удастся выпрыгнуть, проехали еще несколько сот метров, но перед самым селом должны были повернуть обратно.

Разочарованию не было границ. Нетерпимая к неудачам Перовская напустилась на товарищей, на Медведева, который, как оказалось, просто сбился с дороги и своевременно не успел к месту события.

— Позор! Как можно промахнуться в стрельбе? — упрекала Софья. — Почему не гнались дальше, до последнего?

Упреки были справедливыми, все это понимали, но возникала потребность немедленно спасать самих себя, выезжать из Харькова.

— Я не поеду, — решительно заявила Перовская. — Всем скрываться немедленно, я остаюсь.

Возражать ей, уговаривать Софью напрасно. Двумя группами, побросав все приобретенное для организации побега, заговорщики начали выбираться из города. Первым посчастливилось, а Медведев, который и здесь проявил свою медлительность, был арестован на вокзале.

Не желая оставлять Софью одну, с нею остался в Харькове Александр Михайлов — Дворник...

Сергей слушал невеселый рассказ друзей, а сознание сверлила одна мысль: «Пора!..» Он так и заявил товарищам:

— Я уже выследил его. Каждое утро в сопровождении полковника, своего адъютанта, Мезенцев заходит молиться в часовню. Именно там, на дороге, он и будет наказан.

— Прямо на улице, днем?

— Да. На улице, днем, на глазах у публики. На всякий случай неподалеку будет стоять бричка, запряженная Варваром.

— Это тот, на котором бежал Кропоткин? — спросила Малиновская.

— Он самый.

— Счастливая примета! Варвар везучий.

— И даже в этом случае, — сказал Морозов, — затея очень сомнительна.

— Других возможностей нет, — резко сказал Сергей. — Меня удивляют твои слова, Николай. С каких это пор мы становимся такими осмотрительными? Я знаю, что меня ждет, но именно это и придает мне сил. Борьба — это всегда смелость и часто риск. И не вынуждай меня говорить то, чего не нужно. Лучше скажите: кто из вас пойдет со мной? Нужен кучер и еще кто-нибудь для прикрытия.

— Если нужно, пойдем все, — ответил Адриан. — Я уже имею опыт обращения с лошадьми. Доверь мне Варвара.

— В таком случае ты не сможешь быть без пассажира, — добавил Баранников. — Я готов, Сергей.

Баранников! Сергею нравился этот юноша — они знакомы с ним еще по Михайловскому училищу. Прежде чем стать нелегальным, Баранников симулировал самоубийство — оставил свои вещи у проруби на озере. С тех пор среди своих он стал «товарищем Порфирием»...

— Спасибо, друзья, — сказал Кравчинский.

Разошлись, исполненные новых надежд. Неудача «харьковчан» хотя и омрачила, но вместе с тем и мобилизовала товарищей. Кравчинский был рад такому повороту дела. Он уже чувствовал, представлял значение успеха — независимо от того, во что это ему обойдется.

На следующий день они с Адрианом обследовали путь, которым в последний раз пройдет Мезенцев, определили место стоянки Варвара, улицу, которой удобнее всего предстоит бежать...

А вечером, когда Сергей готовил свой костюм — на эту акцию он пойдет элегантно одетым, — к нему ввалились Стефанович, Дейч и Хотинский. Александр Хотинский также принадлежал к их группе, в харьковской операции участия не принимал, однако присутствовал при разговоре, во время которого Кравчинский излагал свой план.

— Неужели и вы пришли отговаривать меня? — удивился Сергей.

— Совсем нет, — ответил Стефанович.

— Ты не из тех, кого можно отговорить, — сказал Дейч. — Да и надобности в этом нет. Необходимо только обставить дело так, чтобы и акция удалась, и ты остался в живых.

— Интересно, — сказал Кравчинский, примеряя белые лайковые перчатки, — интересно, что вы предложите.

— Ничего особенного, вместо кинжала револьвер «Смит и Вессон». Ты его знаешь, это надежное оружие.

— Стреляешь ты, вероятно, метко, не промахнешься, — добавил Стефанович.

Сергей выслушал, затем достал из чемодана кинжал, попробовал лезвие.

— Этим. И ничем иным, — ответил он спокойно. — Ваши советы хороши, спасибо вам за них, но мне не хотелось бы оставлять ему шансы на спасение. Я встречу Мезенцева лицом к лицу, а потом уже буду думать о побеге.

— Потом будет поздно.

— Допускаю.

Они так ни до чего не договорились. Кравчинский твердо стоял на своем.

XIX

Начальник Третьего отделения его императорского величества канцелярии генерал-адъютант Мезенцев имел привычку ежедневно меж девятью и десятью часами утра выходить на прогулку; во время этого моциона его неотступно сопровождал полковник Макаров. Прогуливаясь, Мезенцев не упускал возможности свернуть в часовню, стоявшую как раз по дороге к Невскому, и в окружении святых хоть минуту-две подумать о сущности бытия.

В погожее июльское утро на Большой Итальянской улице, находившейся неподалеку от Невского, остановилась бричка; один из пассажиров (их было только двое) — молодой, элегантно одетый, высокий брюнет, — ловко соскочив с подножки и мельком сказав что-то вознице, четким шагом пошел по проспекту.

Была половина десятого, солнце уже поднялось над высокими заводскими трубами и щедро залило улицы, глубокие узенькие дворики меж домами.

Дойдя до угла, откуда спокойная и тихая Итальянская вливалась в бурный с самого раннего утра проспект, брюнет свернул вправо. Он был в цилиндре, пенсне, в хорошо отглаженном темно-сером костюме и легком плаще, на руках у него были белые лайковые перчатки. Шел твердо, уверенно, как идет деловой, озабоченный, однако спокойный в своем преуспевании человек. Его не интересовали встречные прохожие, не трогала, не радовала взор приятная утренняя свежесть, — он шел, слегка наклонив большую, с клинообразной бородкой голову, и ко всему окружающему был абсолютно равнодушен. Но вот, увидев среди прохожих генерал-адъютанта Мезенцева, брюнет насторожился, как-то немного ссутулился, словно готовясь к прыжку. Расстояние между ними уменьшалось, и по мере этого напряженнее становилась походка брюнета... Мгновение, второе, третье...

Они поравнялись. Меж ними, брюнетом и генералом, прошел, даже не обратив на молодого человека внимание, полковник и вслед ему еще один или два прохожих... Один или два. Сколько точно, он не знает, не помнит, не может вспомнить. Он только слышит бешеное биение своего сердца, шум в ушах и удары пульса в висках... Он пропустил! Он не решился! Не решился поднять руку на человека... Кто бы он ни был, этот Мезенцев, но он — человек. Как негуманно! Противоестественно! До сих пор он не отдавал себе отчета в этом, до сих пор ему представлялось очень просто: отомстить — и все. Но оказалось совсем иное... Как же могут они — цари, короли, императоры, как они могут убивать людей десятками, сотнями?

— Я знал, — говорил вечером Морозов, — знал, что так получится. У тебя не хватит решимости.

— Да, но почему, почему?.. Почему ты так считаешь? Почему так произошло? — Сергей чуть ли не рвал на себе волосы.

— Ты слишком чувствительный человек. И душа у тебя мягкая.

— Теперь мне можно говорить все, все... Я не решился. Он был всего лишь на один шаг от меня. Я слышал его дыхание. Рука готова была мгновенно выхватить кинжал, я даже замедлил шаг... — Сергей метался, волосы его были взлохмачены, одежда валялась на кушетке, на кровати, а на столе среди бумаг и книг тускло поблескивал холодной сталью кинжал. — Это невероятно. Я все же прикончу этого палача. Завтра!

— Сомневаюсь, чтобы после этого у тебя поднялась рука, — вмешался в разговор Баранников. — Давай лучше придумаем другой способ.

— Но какой? И зачем? Я должен встретиться с врагом лицом к лицу. Только так.

— Можно бросить бомбу, — не обращая внимания на его слова, продолжал Баранников. — Наконец, стрелять тоже не такое уж простое дело.

— Нет! Я выйду на него завтра же. Завтра. — Взгляд его на протяжении всего этого вечера был тяжелым, складка над переносицей еще более углубленной. — Прошу вас, — обращался к друзьям, — прибыть завтра в девять утра туда же.

Однако и на следующий день повторилось то же самое. Они приехали, заняли условные места, Кравчинский вышел навстречу Мезенцеву... и снова пропустил. Палач, убийца его товарищей, которого Сергей ненавидел всеми клеточками души, которого готов был не то что убить — задушить собственными руками, спокойно прошел своей дорогой. Он пропустил его, дал возможность ему уйти, возможно, подписывать новые смертные приговоры. Он, Сергей Кравчинский, пропагандист, боец освободительной армии Любибратича, участник беневентского заговора... Он, которого здесь, на родине, считают героем, ставят чуть ли не рядом с Гарибальди... Позор! Позор!.. Как смыть его? Как преодолеть в себе это, как говорит Морозов, «гуманное» чувство, сидящее в нем и властно определяющее его поведение?.. А может быть, он... может быть... самый обыкновенный трус?.. На словах одно, на деле другое. Может ли это быть?.. А может быть, следует прислушаться к советам товарищей и выбрать другой способ? Более верный. Какая, в конце концов разница, как он казнит палача? Главное, чтобы казнить, отомстить... Но нет! Нет, нет, нет!.. Революционисты не черных дел мастера, как о них кое-кто пишет. Они идут в бой открыто, победно, бесстрашно. Они откровенно говорят об этом своим палачам. Публично об этом сказал Мышкин, публично — даже не пытаясь скрыться — выстрелила Вера... И он будет действовать так же. Пусть он пойдет на верную смерть, без каких-либо шансов на спасение, но он поступит именно так. Ведь друзья гибнут, а он... Где это написано, что ему суждена иная судьба?..

— Напрасно только мучишь и себя, и людей, — говорил Морозов. — Ты никогда не отважишься вонзить кинжал в человека. В бою — другое дело, а здесь... Оставь, Сергей, надо серьезно подумать о более надежном способе.

— Не отговаривай. Что решено, решено твердо. Не вышло в этот раз, выйдет в следующий. Я пересилю себя, пересилю эту, как ты говоришь, гуманность. Вот увидишь!

В последнее время, после второй неудачной попытки, он стал удивительно спокоен, даже несколько меланхоличен. Избегал встреч с товарищами, отмалчивался. Фанни, бывавшая изредка у него, — Сергей даже с нею избегал встреч! — опасалась, не заболел ли он.

...Как-то вечером, после нескольких дней добровольной изоляции, он все же заглянул к Малиновской. У нее находились некоторые товарищи. Обсуждали предстоящую поездку Морозова в Нижний Новгород с целью организации освобождения одного из заключенных, которого вот-вот должны были отправить из Петербурга в Сибирь. Все поддерживали кандидатуру Николая — он, дескать, знает дорогу, бывал в Нижнем, у него там хорошие связи.

Вошла встревоженная Коленкина.

— Видела Голубя, — сказала она, поздоровавшись. — Дела плохи.

Все насторожились.

— В знак протеста против издевательств, — рассказывала Мария, — петропавловцы объявили голодовку. Уже несколько дней они ничего не едят, начальство же не принимает никаких мер.

Установилось молчание. Вдруг его нарушил суровый голос:

— Завтра генерал Мезенцев ответит за все.

Все обернулись — Кравчинский сидел бледный, глаза его горели.

— Завтра, — повторил твердо и встал. — Прощайте, друзья. — Он так и сказал: «Прощайте», хотя не думалось ему ни о смерти, ни о своем спасении — он весь был занят одним: отомстить!

Никто не пытался отговаривать его, все понимали: час настал. Каждый мысленно пожелал ему удачи.

...Но и на следующий день все повторилось. Он прошел мимо Мезенцева, а Мезенцев — мимо него. Разница была разве лишь в том, что полковник Макаров, сопровождающий Мезенцева, бросил более пристальный взгляд на изысканно одетого молодого человека... Да еще, может быть, в том, что кроме полковника с Мезенцевым был какой-то тип в штатском. О нападении не могло быть речи — террорист был бы схвачен при первой же попытке поднять руку на палача... Акция провалилась бы, а этого и в мыслях нельзя было допускать — генерал от жандармерии, палач Мезенцев должен понести заслуженную кару во что бы то ни стало. Никаких случайностей, никаких промахов!

Очередная неудача вызвала очередной приступ неудовлетворенности, внутреннего недовольства, самобичевания. В душу просачивался яд неверия. Сергей отгонял это чувство, но напрасно. «Правду говорят, — размышлял он, — познай самого себя — и ты познаешь мир. Как сложна человеческая натура! Живешь, что-то делаешь, любишь, страдаешь и даже не догадываешься, каков ты... Как ты ничтожен, бессилен... Думал: подойду и прикончу. Все казалось взвешенным, никаких сомнений, колебаний, тем более страха... А на деле... Оказывается, в тебе еще сидит кто-то другой, он начинает нашептывать, вселять в твою душу совсем противоположное...»

Как же ему теперь встречаться с товарищами, смотреть им в глаза? Горячился, рвался... Играл в решительность! Кто же после этого поверит в твою непоколебимость? В твои призывы?

Сергей или действительно заболел, или только казался больным, во всяком случае, настроение у него было отвратительным... А тем временем июль был на исходе, прошло более двух месяцев с тех пор, как он, Кравчинский, в Петербурге. Более двух месяцев! И ничего существенного. Одни только встречи, разговоры да благие намерения.

Что же делать?

Поблескивает кинжал, отдает холодом. Руки сжимают рукоятку и, ослабев, опускаются... Что? Что? Что?.. Пойти одному вот так, ничего никому не сказав? Броситься и казнить палача?.. Иначе сколько это может продолжаться? Плеханов, видимо, ликует... А те, называющие их, революционистов, трусами, пишущие о них всякие небылицы... Ведь это им на руку.

Попробовать одному?

Придется. Придется. И без промедления. Тебя ждут, ты словно преграда на пути, а пойдешь, и за тобою пойдут другие... Иди. Сейчас твоя очередь умереть или победить.

И он снова выходил «на Мезенцева», но тот вдруг куда-то исчез. Позднее стало известно: его превосходительство «пожаловали» в Москву. Итак, снова ждать...

XX

Неожиданно приехал Лопатин. Кравчинский узнал об этом от Станюковича, туда же пришел и Герман.

— Странно — мы с вами всегда встречаемся почти неожиданно, хотя и ходим по одним дорогам, — сказал, поздоровавшись, Лопатин.

— Одними, но почему-то не вместе, — ответил Кравчинский.

— В чем же причина? Вы над этим задумывались?

— Правду говоря, нет, — признался Сергей. — При встречах — хотя их у нас было не так много — мы всегда торопимся, а чтобы ковырнуть друг друга, посмотреть, что там внутри, не случалось... Кажется, один только раз.

— Впрочем, не так и много требуется, чтоб ковырнуть, — заметил Лопатин.

— Смотря как. Можно со смыслом, а можно и просто... В Женеве мы с вами имели возможность насмотреться и вдоволь наслушаться разных пустых споров.

— Мещанство разъедает нашу эмиграцию, я согласен с вами, — продолжал Герман.

— Наш общий друг Лавров, пожалуй, правильно сделал, изолировавшись. В Лондоне значительно спокойнее. Кстати, вы, кажется, входите в состав редакции «Вперед!»?

— Нет, не вхожу, — решительно заявил Лопатин. — И как раз потому, что наш общий друг, как вы сказали, многоуважаемый Петр Лаврович изолировался не только от женевцев...

— Странно...

— По-лавровски выходит, видите ли, что степень участия интеллигенции в революции определит прежде всего сама жизнь. Но ведь жизнь сама по себе не может определить роль кого-либо в общественном процессе.

— В этом я с вами согласен, Герман Александрович, — сказал Кравчинский. — Не понимаю одного: как такая деятельная, активная натура, как вы, может стоять за эволюционный процесс развития общества?

Лопатин снял очки, близоруко прищурился, протер стекла, посмотрел на свет и нацепил их снова.

— Сегодня мы, кажется, копнем друг друга поглубже, — улыбнулся. — Во-первых, я никогда и нигде не отстаивал эволюционный путь развития общества, во-вторых, что такое, по-вашему, революция?.. Нет, нет, вы ответьте: что такое ре-во-лю-ция? — Он любил подчеркивать слова интонационно. — Революция не вообще, не абстрактно, а социальная революция в теперешних условиях? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Я знаю вашу точку зрения, уважаемый. Мое отрицание заговоров и покушений — вот что вам не нравится, что вы считаете эволюцией.

— Хотя бы и так, — сказал Сергей. — Я сторонник этих методов борьбы, всячески их поддерживаю. Не отрицаю категорически и значения теории.

— Хвала всевышнему! Хорошо и то, что не отрицаете. Что же дают заговоры, покушения, бомбы, выстрелы? Какова от них польза?

— Вы меня удивляете, Герман Александрович. Вы, сидевший в казематах, в Сибири, преодолевший на лодке тысячеверстное расстояние по Ангаре, чтобы освободить Чернышевского... Удивляюсь вашему вопросу. Что дают выстрелы, взрывы!.. Да если б каждый из них был точным, от скольких деспотов избавилось бы человечество!

— А сколько гибнет после каждого удачного и неудачного выстрела? Какие ответные репрессии это вызывает? Сколько молодых прекрасных жизней обрывается? Над этим вы и ваши сообщники задумались?

— Думали, — коротко ответил Кравчинский. — И не только ваше сердце кровоточит, жалеет молодые жизни. Но если не стреляем мы, революционисты, это делают никому не известные Веры Засулич, это делают простые мужики, убивающие своих угнетателей, сжигающие их имения... Вы слышали, сколько поднялось их на призыв Стефановича? Тысячи! Призыв обманчивый, царистский, но и в него поверили.

Неудачи собственного покушения напрягли его нервы настолько, что Сергей едва сдерживался. Он непрестанно теребил свою бородку, стремительно ходил по комнате. И как-то неловко чувствовал себя из-за этого — можно считать — спора, в котором, однако, была и какая-то отдушина, по которой хлынули накопленные за все эти дни возбуждение, нервная напряженность и раздумья.

— Жизнь не может протекать одним спокойненьким руслом, — продолжал Кравчинский, — это водоворот, а водоворот немыслим без вихрей, бурунов, взрывов. Вы, кажется, влюблены в химию, знаете, что такое катализатор. Такие события, как пугачевщина, битва парижских пролетариев, походы Гарибальди или, наконец, выстрел Веры Засулич, и есть катализаторы общественной жизни, ускоряющие процесс ее развития.

— Катализатор, мой дорогой друг, при реакции количественно не изменяется, а после каждого такого выступления гибнут сотни, тысячи людей, которые могли бы стать учеными, поэтами или просто обыкновенными тружениками. Вот чего вы не учитываете. Без овладения определенными политическими идеями всякое стихийное движение является несостоятельным, оно обречено на провал. Это прекрасно подтверждают приведенные вами же примеры из истории.

— Борьба есть борьба.

— Разумеется. Однако смотря во имя чего идет бой и приносятся жертвы. Хорошо, — вдруг приблизился, повернулся лицом к нему Лопатин, — вы считаете, что Россия подготовлена к социалистической революции? Россия с ее нынешним экономическим развитием, общественным укладом?..

Кравчинский молчал.

— Вы четко видите ее будущее? — продолжал Герман. — Можете определить пути, которыми она пойдет дальше?

— Правду говоря, — в раздумье сказал Сергей, — недостаточно четко...

— Странно, — развел руками Лопатин. — Как же вы в таком случае...

— Для того, чтобы завтра жить, — прервал его Сергей, — мне не нужно сегодня ломать голову над тем, какой ногой я завтра ступлю и вообще как ступать. Это решается само собой. Народ свалит ненавистный эксплуататорский строй, народ же и решит, как ему поступать и жить дальше. Все в его руках. И никакое сегодняшнее наше агитаторство не принесет столько пользы, сколько даст убийство деспота. Убрать одного, второго, третьего, а четвертый вынужден будет задуматься.

— Вы неисправимый бакунист, Сергей, — сказал Лопатин, — мне жаль и вас, и ваших усилий.

— Зачем жалеть о том, чем мы не располагаем?

— Русское революционное движение разгромлено, — продолжал Лопатин. — И вместо того, чтобы взяться за пополнение поредевших рядов, вы идете на новый риск, на еще больший провал.

— Мы будем пополнять эти ряды не словами, а делом, личным примером, — мягко возразил Кравчинский. — Делом прежде всего. Пусть все видят, на что мы способны, кого мы защищаем, и пусть либо примыкают к нам, либо идут прочь своей дорогой.

— Это хорошо, даже похвально, что вы так убеждены в правоте своего дела. Но жаль, жаль...

Вошел Станюкович, отлучавшийся по делам, пригласил обедать. «Интересно, что бы он сказал, узнав о моем решении убить Мезенцева? — мысленно продолжал спор Кравчинский. — Вероятно, принял бы все меры, чтобы предотвратить акцию. Наверняка...»

Мезенцева не было немногим более недели, и Сергей как будто успокоился. Видимо, определенное влияние оказала на него и беседа с Лопатиным. Не то чтобы он отрекся от своего замысла, просто появилось время еще и еще подумать, взвесить. Но чем больше раздумывал, убежденность в собственной правоте брала верх. Агитаторство, пропаганда — это хорошо, но без пули и бомбы настоящего дела не выйдет, не получится. Тиранов надо уничтожать — всех, сколько бы их ни существовало, ни рождалось, ни сменялось. Это самое впечатляющее — и для них, палачей, и для народа. Массы любят отвагу, действие, риск... Это прекрасно понимали Бакунин и Гарибальди... Странно, что этого сторонится Лопатин. Да и Плеханов... Понятно, террор не самоцель, не панацея от всех бед. Здесь нужно единство слова и дела. Надо брать и этим, и тем...

Размышления ни к чему новому не приводили, и, устав от них, Кравчинский искал какого-нибудь иного занятия. Не хотелось встречаться ни со своими постоянными по «княжескому» виду собеседниками, ни с товарищами — они непременно будут продолжать те же разговоры, давать советы, чего он терпеть не может.

Вот по ком он действительно соскучился, это по Фанни. Они давно не виделись, пожалуй, несколько дней. Как же он мог допустить такое?! Ведь она приходила к нему не ради обычного дела, она любит... Это Лопатин отвлек его внимание... И еще неудачи... Даже перед нею, Фанни, неловко: столько разговоров, порывов, а Мезенцев до сих пор цел и невредим... к Личкусам Сергей приехал взволнованный.

— Что-то случилось? — с тревогой в голосе спросила Фанни.

— К сожалению, ничего.

— Ты так взволнован.

— Приехал Лопатин — я о нем тебе говорил, помнишь? — и этот отговаривает. Мало того, что я ничего не сделал, не совершил, но появились уже адвокаты, защитники... Лопатин, Плеханов... Да и Морозов недалеко от них ушел.

— Николай за тебя пойдет в огонь и воду. Напрасно ты так, Сергей.

— Знаю, но, видишь ли, сейчас и он против.

— Сейчас, возможно, и не время...

Он вскинул на нее не весьма приязненный взгляд, и Фанни умолкла.

— Будет так, как решено, — твердо сказал, — чего бы это мне ни стоило.

Небольшая, скромно меблированная — девичья — комната сплошь залита солнцем. Солнце уже вышло из зенита, лучи его льются в окна. Саша, сестра, ушла, мать хлопочет по хозяйству, и они могут свободно говорить обо всем. Сергею не сидится, весь он какой-то взвихренный, вздыбленный, часто забывается в каких-то своих размышлениях, но, встретившись взглядом с большими глазами девушки, сдерживается, добреет.

— А если... — не решается сказать Фанни, — если случится непоправимое... что тогда, Сережа?

— Я не хуже и не лучше других, — уклонился от прямого ответа.

— А что будет со мною, ты над этим думал?

— Думал, милая, думал, — обнял ее, легкую, трепетную, нежную, — только знаешь что — пуля, которая меня поразит, еще не отлита.

— Тебе шутки, а я, Сергей, ты это знаешь... я не переживу... — Глаза ее покраснели, голос задрожал.

— Ну вот, — развел руками Кравчинский, — этого только сейчас не хватало. Не терплю, не выношу слез. Зачем хоронить раньше времени? Еще ничего не произошло, ничего нет страшного, а ты... Эх, ты! — Он взял ее кудрявую голову, прижал к груди.

— Сергей, — вдруг оживилась она, — пойдем прогуляемся.

— Хорошо, одевайся. Надо немного рассеяться. Пожалуй, поедем за город.

Фанни начала прихорашиваться, как вдруг в комнату не вошла — влетела Саша, в руках держала газету.

— Вот, читайте! — сказала, задыхаясь от быстрой ходьбы.

Сергей интуитивно почувствовал беду, схватил газету, пробежал глазами информацию — остановил взгляд на хронике. Набранные петитом строки извещали: «Ковальский и его товарищи, студенты Новороссийского университета, оказавшие при аресте вооруженное сопротивление жандармам и за это приговоренные военным судом к смертной казни, вчера повешены. Войска с музыкой прошли по их могилам...»

Он пробежал извещение раз и еще раз, зачем-то посмотрел название газеты, еще раз взглянул на хронику и заторопился.

— Куда же ты? — удивилась Фанни.

— Прочти и все поймешь. Ковальский повешен. Мезенцев, видимо, и ездил туда. Прощай... — Подошел, наспех поцеловал ее в лоб, — Прощай. Впрочем, нет... вечером увидимся у Малиновской.

Быстро вышел, оставив всех в недоумении.

Теперь решено. Завтра. Завтра или никогда. Мезенцев или он. Иного исхода не будет. Надо немедля найти Адриана и Баранникова, Пойдем втроем. Точнее, пойдет он один, а те будут прикрывать. Предупредить Дворника или не надо?.. Во всяком случае, он, Сергей, этого делать не станет. Главное — собрать друзей.

Вскочив в первую попавшуюся бричку, Сергей помчался к Малиновской: там Коленкина, она знает квартиры товарищей...

В тот же вечер все встретились. Пришла Фанни. Собравшиеся понимали, что теперь уже никто не повлияет на Кравчинского. Значит, надо сделать все возможное, чтобы помочь ему.

— Сергей, — отозвался Баранников, — а может быть... передашь его мне? Я с ним расправлюсь. Для меня жандарма чикнуть — все равно что капусту покрошить. Разреши.

— Нет, — резко возразил Кравчинский. — И вообще не надо так много говорить об этом. Никаких отступлений — завтра в девять. До свидания. — Он быстро направился к двери.

Товарищи разошлись.

Фанни молча шла рядом с Сергеем. Он бережно взял ее за локоть и тихо сказал:

— Иди домой, Фанни. Я провожу тебя, но сегодня побудь без меня. И никогда не кори меня... в случае чего. Береги себя во имя нашей дружбы...

Проводив Фанни, Сергей сел в бричку и долго ездил вечерними улицами города.

XXI

Среднего роста молодой человек в очках, светлом пальто и такого же цвета шляпе стремительно вышел из ворот дома Кочкурова, что на углу Михайловской площади и Большой Итальянской улицы, мимо которого как раз возвращался из часовни генерал Мезенцев, поравнялся с ним и, выхватив кинжал, молниеносно всадил его в грудь начальника Третьего отделения.

Преступнику удалось бежать на кабриолете, а генерал в тот же вечер скончался.

Так официально сообщалось о событии, происшедшем 4 августа 1878 года в Петербурге, утром, на глазах у прохожих. Говорилось также, что полковнику Макарову, сопровождавшему Мезенцева, удалось догнать убийцу и чуть было не схватить его, но другой субъект, видимо следивший за всем этим, выстрелил в полковника, однако промахнулся. Затем оба заговорщика вскочили в ожидавший их экипаж и помчались вдоль Большой Итальянской. Успели лишь заметить, что экипаж имел хороший вид, был запряжен темно-гнедым жеребцом, а правил им черноусый детина в армяке темно-синего цвета.

Относительно потерпевшего сообщалось, что он упал окровавленный, но никто из прохожих не решался приблизиться к нему, пока не подошел полковник; он остановил извозчика, усадил Мезенцева и повез домой...

Это все, что удалось увидеть в то утро случайным прохожим, что моментально облетело весь Петербург, потрясло и нагнало страху на всю императорскую свиту. И пока храбрецы мчались по Большой Итальянской и Садовой, пересекали Невский проспект и далее — мимо Публичной библиотеки, Александринского театра, по Театральной улице к Апраксину двору, — столица уже бурлила. Александр II лично приказал найти убийцу во что бы то ни стало: вся полиция и жандармерия были поставлены на ноги, в розыск включились все явные и тайные агенты. Столица сразу оказалась словно на осадном положении. Еще бы! Средь бела дня на многолюдной площади убили шефа жандармов. Убили того, кто стоял на страже безопасности его императорского величества и всей империи, кто призван был каленым железом выжигать всякую крамолу, кого — и это не было секретом — боялись и грешники, и праведники. И убит не как-нибудь, не из-за угла, не выстрелом, а ударом кинжала в грудь... Это уже не что иное, как явный вызов самодержавию, всей системе угнетения. Кто бы мог подумать! После стольких процессов, казней, ссылок, при постоянном тайном и явном надзоре... Хвастался в свое время Пален, заявлял и Мезенцев, что вытравят, искоренят эту революционную заразу. Дело же оборачивается совсем по-иному, то есть в прямо противоположном направлении. Перевернуть вверх дном весь Петербург, закрыть все входы и выходы, разыскать, поймать, казнить!

...Возле Апраксина двора экипаж сбавил ход и вскоре остановился. Кучер, черноусый, в длинном темно-синем армяке парень, оглянулся, что-то сказал своим пассажирам — двум молодым господам, и те спокойно вышли. Это были не те, совсем не те, что садились недавно в экипаж, — и одеты были по-иному, и без очков.

— Спасибо, Адриан, — тихо проговорил один из них, — спасибо большое, дружище. Будь здоров. До встречи.

— Счастливо. До встречи, — ответил кучер.

Экипаж двинулся дальше, а двое сошедших затерялись в рыночной многолюдной толпе. Впрочем, они вскоре появились на другой улице.

— Меня подташнивает, Сашуня, — отозвался тот, который благодарил кучера. — Попить бы чего-нибудь.

Они подошли к киоску, выпили по стакану искристой зельтерской и быстро зашагали дальше.

— А знаешь, я, кажется, не угодил в сердце, — продолжал тот же. — Удар пришелся ниже. Зато я повернул кинжал, и, можно считать, часы палача сочтены.

— Судя по всему — да, — отозвался собеседник. — Теперь надо скрыться, переждать...

— Более всего мне сейчас хочется отдохнуть. Все так гадко, отвратительно...

— Говори тише.

— Уверен, сейчас об этом весь Петербург говорит.

— Наверняка.

На мосту через Мойку, к которому они подошли, чтобы перейти на ту сторону, стояла полиция. Присматривались к каждому прохожему. Встречаться с полицейскими сейчас было небезопасно, тем более что в их саквояже окровавленный кинжал.

— Воспользуемся моим проверенным способом — переплывем на лодке.

Петербург. Набережная реки Мойки.

Они спустились к реке, окликнули лодочника и через несколько минут переправились. По набережной, как всегда, сновали люди, в саду толпились мещане, о чем-то живо разговаривали. Проходя мимо, друзья услышали: «Жив еще».

— Слышал, Александр?

— Да, но вряд ли...

Все же тревога проникала в сердце, холодила его. А вдруг рана не смертельна? Что тогда?

Тревога улеглась лишь после того, как пришли вечерние газеты, извещавшие о кончине Мезенцева...

— Слава богу. Свершилось. Палач получил по заслугам.

...Чувство успеха, сознание свершенного, огромный политический резонанс не могли, однако, заглушить в Сергее странного чувства разочарования.

Он убил человека! Как это дико, отвратительно! Неужели действительно Плеханов и другие, отрицающие террор как метод революционной борьбы, правы? Может быть, погнался он за иллюзорным успехом, за ненужной славой?

Оставшись один — с Баранниковым они решили разойтись для безопасности в разные стороны, — Сергей добрался до своей новой конспиративной квартиры, закрылся, прилег на диван. В его воображении вставали один за другим эпизоды только что свершившегося. Вот он встречается с Мезенцевым, вот уже рядом... Искривленное страхом лицо обер-жандарма, кровь... Он видел много крови — в Герцеговине, где ежедневно умирали от ран товарищи по оружию, в Беневенто, — но эта почему-то особенно поражала. «Неужели каждый, кому приходится убивать, претерпевает такие мучения совести? — думал Сергей. — Тяжело чувствовать себя убийцей... Это непоправимое зло, которое причиняет человек человеку... Оправдание в том, что это палач, убийца десятков, сотен людей, чьи голоса взывают о мести. И все равно даже месть должна быть человечна...» В нем боролись два субъекта, два известных и вместе с тем неизвестных, друг друга исключающих начала, и, не будучи в силах сочетать их, примирить, Кравчинский махнул рукой, вышел на улицу.

У подъезда стояла Фанни.

— Ты что здесь делаешь? — с удивлением спросил ее.

Девушка смутилась, ее щеки покрылись густым румянцем.

— Я все знаю, Сергей, — проговорила тихо. — Он умер. Тебя везде разыскивают. Надо скрыться.

— И это все, что ты хотела сказать мне?

Она покачала головой, опустила глаза.

— Я пришла с Сашей... охранять тебя...

Сергей рассмеялся, обнял девушку.

— Спасибо, милая. Как же вы думали меня охранять?

Взглянула на него повлажневшими глазами.

— Предупредили бы тебя об опасности.

— Постой, а где же Саша?

— Вон там, на углу, — кивнула Фанни.

— Хорошая моя, — снова обнял девушку, — спасибо. Только не надо так волноваться...

— А я не от этого, — сказала она, взмахнув влажными длинными ресницами.

Смотрел на нее, вбирая наполненный тревогой взгляд, запах волос и весь ее милый облик, и чувствовал какую-то неосознанную душевную облегченность, нежность — откуда она вдруг появилась? Как никогда ему хотелось сейчас быть рядом с нею, с этим родным и таким встревоженным существом, смотреть и смотреть в его светлые два озерка, отражающих и беспокойство, и разочарование, и нерешительность...

— Пойдем отсюда, — взял девушку за руку.

— Я боюсь за тебя.

— Не надо. Вряд ли кто-нибудь успел запомнить меня в лицо. Да и переоделся я, видишь.

— И все же не следует так ходить, Сережа. — Она локтем прижала к себе его руку, и Сергей почувствовал, как новое, едва сдерживаемое чувство нахлынуло на него. Хотелось обнять девушку и целовать, целовать ее без конца... Но на них смотрели, их видели, и он только крепче сжимал ее руку.

— Лучше поедем, — сказала Фанни, — уже вечер, и тебя, вероятно, ждут.

У Малиновской — удивительно — не было почти никого. Видимо, товарищи, опасаясь визита полиции, решили какое-то время переждать. Александра, ее подруга Мария и незнакомая Сергею смуглая девушка встретили его с чрезвычайной радостью. Никто не называл виновника этой радости, получалось, что восхищались кем-то другим, далеким, совсем не причастным к собравшимся в этой всегда уютной комнате.

— Молодчина!

— Главное теперь — укрыться, не даться им в руки.

Сергей молчал.

— Сергей, — обратилась к нему Мария Коленкина, — а знаете, кто у нас сегодня в гостях? — перевела взгляд на смуглолицую девушку. — Познакомьтесь, это Ольга Любатович.

Кравчинский быстро повернулся и встретился взглядом с гостьей. Так вот она какая, Любатович. Красавица!

— Я знаю вас. Заочно, — сказал Сергей.

Девушка смутилась.

— Я тоже заочно знаю вас, еще по Москве, — проговорила она, — хотя, Сергей Михайлович, ваше имя и в Сибири знают.

— Как же вам удалось бежать? — спросил Сергей, радуясь тому, что представился случай переключить внимание и свое и других на иное.

— Надзиратель, жандарм, — продолжала Любатович, — требовал, чтобы мы ежедневно приходили к нему отмечаться, задерживал почту, не отдавал посылок. Я несколько раз угрожала ему, что покончу жизнь самоубийством, утоплюсь. И еще много писала, во все инстанции, требовала освобождения. В конце концов добилась своего.

Ольга Любатович

Вошли Александр Михайлович и Ольга Натансон. Ольга, маленькая, черная, бросилась обнимать Кравчинского, в глазах ее горело восхищение, а Михайлов, как всегда, был спокоен и уравновешен, с постоянной обаятельной улыбкой на лице. Он подошел и молча долго жал Сергею руку.

Широкое, круглое лицо Михайлова сияло, потом он серьезно обратился к Марии:

— А почему у вас не тот сигнал на окне? Занавески сейчас должны быть раздвинуты, вот так. — Он подошел, поправил занавески. — Забыли? Увлеклись? Рано, рано... Пусть уж Саша, — кивнул на Малиновскую, — не следит за этим, она часто отлучается на дачу, а вы обязаны... обязаны. Особенно теперь.

Он говорил без тени недовольства или упрека, даже чуть ли не с безразличием, однако все понимали, что это не просто слова, не придирки, что за этим внешним спокойствием стоит тревога, забота о безопасности товарищей — дело, которое он добровольно взял на себя.

— Вечно ты, Александр, с претензиями, — полушутя бросила Малиновская и, не ожидая ответа, добавила: — Такое событие, а мы как на похоронах. Девчата! Идемте со мной.

Она вышла, за нею девушки, а через минуту вернулись и начали расставлять на столе тарелки с ветчиной и с копченой рыбой, бутылки с пивом.

— Садитесь к столу, — пригласила Малиновская. — Пусть наши враги сегодня печалятся, а мы будем веселиться.

— Верно, — поддержал Сергей и первым направился к столу.

Он любил эти экспромтом возникавшие вечеринки, которые друзья изредка себе позволяли. Иногда вечеринками маскировали собрания, на которых никогда не забывалось об опасности, дамокловым мечом висевшей над ними, и на которых каждый в любую минуту был готов защищаться сам и защитить своих товарищей.

Впервые за все эти дни Кравчинский был доволен собой. Среди товарищей, в разговорах, будто развеивалось, уходило навязчивое чувство, возникшее после убийства Мезенцева. Сергей твердо верил в свою правоту, в действенность отстаиваемого им метода борьбы. Он сознавал, что поступил так, как подсказывали ему убеждения, как требовала жизнь. Пусть что хотят думают противники террора, — в этих актах он видит целесообразность и очевидную пользу для революционного движения. Это в конце концов оценят и поймут все — и присутствующие здесь, и те, которых нет, кроме разве Плеханова. Плеханов — единственный, кто активно отвергает террор. Во всяком случае, здесь, в Петербурге. В Женеве террор отрицал бы еще и Драгоманов...

— Ты снова задумался, — шепнула Фанни. — Не надо, милый.

Коснулся ее горячей руки и почувствовал, как она легонечко сжала его пальцы.

— Ведь все хорошо, — слышался ее тихий голос, чувствовалось, как она обнимает его всей своей душой.

...Имеет ли он на это право? Можно ли во время, когда царизм залил отечество горем, предаваться личным чувствам? Не святотатство ли это?.. Несколько лет назад в Москве, у Олимпиады, он встретил Таню Лебедеву, она ему понравилась... Это было лет пять назад... Она тоже потянулась к нему... Но тогда все личное строго отодвигалось, о нем не могло быть и речи. Они подавили чувства в себе — так требовали условия борьбы, обстоятельства, писаные и неписаные уставы их организации. Пять лет. Где она, Таня? Осуждена, сослана... Между ними Герцеговина, Швейцария, Беневенто... Между ними опасности, мучения, много смертей... Как это давно и как недавно, совсем недавно...

Вошел Баранников, не успел он поздороваться — влетела Эпштейн, за нею Адриан. Значит, все целы, все на свободе. А палач погиб. Как этому не радоваться?! То, что на улицах останавливают прохожих, присматриваются, чуть ли не обыскивают, — пусть! Как ни старается полиция, как ни бесится, а дело сделано, палач наказан. И так должно быть всегда, потому что будущее не за паленами, мезенцевыми или романовыми, а за ними, за всеми, кто сегодня угнетен, но завтра будет свободным.

Им завладело какое-то приподнятое чувство от сознания того, что он в безопасности, последнего, правда, Сергей никогда по-настоящему не ценил.

Кравчинский встречал друзей, что, несмотря на далеко не ранний час, все прибывали и прибывали. Он радовался прежде всего сегодняшней удаче, готовности своих побратимов к подвигу, радовался будущему, которое яснее вырисовывалось и не казалось уже столь отдаленным.

XXII

Все же необходимо было скрываться. Жандармы бесились оттого, что «убийца» до сих пор разгуливал на свободе, — ходили слухи, что он здесь в Петербурге, никуда не выезжал. И полиция изо дня в день усиливала поиски, охотилась за ним. Каждого подозрительного проверяли, прочесывали квартал за кварталом, дом за домом. Родственники покойного объявили награду тому, кто выследит или выдаст убийцу. Анализ донесений и фактов привел Третье отделение к выводу, что покушение осуществил, во всяком случае причастен к нему, не кто иной, как Кравчинский. О его отъезде из Швейцарии уже давно сообщали заграничные агенты.

Итак — Кравчинский. Выше среднего роста, с буйной шевелюрой... Большая голова, массивный лоб, выразительные черты лица. Слегка сутуловат. Живет нелегально, имея чужой «вид на жительство».

Эти приметы были распространены между всеми тайными агентами, жандармами и полицейскими. Попали они и в руки друзей Сергея. Товарищи настаивали на немедленной эмиграции, на худой конец — длительном карантине, то есть почти полной изоляции от внешнего мира. От эмиграции Кравчинский отказался наотрез, согласившись, однако, уйти в глубокое подполье. С квартирой на Петербургской стороне он распрощался на следующий же день после акции, сказав хозяевам, что выезжает по делам, а в связи с этим распрощался и с княжеским титулом. Итак, он, глубокий подпольщик, не имеет права ни общаться с друзьями, ни выходить на улицы. Тоска страшнейшая! Однако... если его схватят, весь эффект от акции уменьшится или даже сойдет на нет.

Несколько дней Кравчинский живет у Личкусов — они с Фанни объяснились в присутствии родителей и получили благословение.

На третий или четвертый день сюда неожиданно заявился Дворник. Его приход не предвещал ничего приятного, во всяком случае для Кравчинского.

— За квартирой следят, — сообщил Александр. — Тебе необходимо сменить место.

— Ты всегда преувеличиваешь, Саша, — мягко ответил Сергей.

— Немедля, — тем же тоном продолжал Дворник. — Я пришел помочь тебе перебраться.

— Прямо сейчас, днем? — удивился Сергей. — На глазах у шпиков?

— Не сейчас, а сию минуту, — ответил Александр. И добавил: — Шпики пусть тебя не волнуют, их я беру на себя.

Александр был решителен, кому-нибудь можно было бы и возразить, но ему, Дворнику, нет. Если уж он говорил об опасности, — значит, она была, если советовал или требовал сменить конспиративную квартиру, — в этом возникала абсолютная необходимость. Ему верили, на него полагались больше, чем на себя. О его находчивости ходили анекдоты. Рассказывали, что для того, чтобы «познакомиться» с тайными агентами, Александр снял квартиру против дома начальника полиции и по целым дням следил за всеми, кто входил туда и выходил оттуда. Таким образом, многих шпиков он знал в лицо.

Поражало в Александре и его знание Петербурга, улиц, переулков, проходных дворов, что в конспиративном деле имело немаловажное значение.

— Куда пойдем? — спросил Сергей уже во дворе.

— Безопаснее всего сейчас у Буцефала, — ответил Дворник.

Сергей остановился и в изумлении уставился на товарища. Идти к Буцефалу означало отдавать себя добровольно в руки полиции. Человек, которого они, конспираторы, за трусость и чрезмерную осмотрительность прозвали именем коня Александра Македонского, животного, будто бы боявшегося собственной тени. Этому человеку повсюду виделась опасность, и первейшей своей обязанностью он считал — кстати и некстати — принимать строжайшие меры предосторожности.

Однако, несмотря на такой свой характер, Буцефал никогда не отказывал, и террористы довольно охотно пользовались его услугами. Квартира Буцефала была одной из самых надежных, потому что сам он занимал солидное положение — был в чине коллежского советника, служил в министерстве внутренних дел, главное же — все знали его нелюдимость, замкнутость, исключительную осторожность. Единственное, что связывало Буцефала с кругом революционеров, — какая-то особая любовь к Чернышевскому. Когда-то, в юности, он познакомился с его идеями, дальше этого не пошел, однако симпатия к людям, одержимым революционным духом, очевидно, осталась в нем на всю жизнь.

Сразу же за воротами, возле магазина, они заметили двух подозрительных типов, будто бы рассматривавших выставленные в витрине товары.

— Ну вот, что я говорил? — буркнул Сергей.

— Не обращай внимания, — сказал Дворник и ускорил шаг.

Двое субъектов — это было слышно по шагам — не отставали. Вдруг Михайлов резко потянул Кравчинского в сторону, они очутились в каком-то захламленном дворике, юркнули в какую-то дверь. Сквозь щели хорошо просматривался двор. Через минуту там появились преследователи, осмотрелись и направились к уборной. Александр и Сергей покинули свое укрытие и снова очутились на улице. Но не успели они отойти и сотни шагов, как, оглянувшись, Сергей увидел филеров. Сомнений не оставалось — их преследуют.

— Ничего, — успокаивал Дворник, — отстанут. Такого еще не было, чтобы я от них не оторвался.

Они снова юркнули в какой-то подъезд, пересекли двор, забежали в соседний и оказались на другой улице.

— Теперь извозчика, — бросил Александр.

Через несколько минут, уже садясь в пролетку, они увидели выбежавших из подъезда шпиков.

— Трогай, любезный! — сказал Александр вознице.

Тот шевельнул вожжами, лошадь понеслась...

Улица прямая, длинная, ехать по ней рискованно. Шпики могли пуститься вдогонку.

— Нам сюда, — корректировал Дворник, сворачивая с улицы в переулок, из переулка в другой.

Пропетляв таким образом около получаса, друзья наконец оказались около нужного дома. Входить, однако, сразу не торопились. Александр несколько раз прошелся с Кравчинским по тротуару, изучая, как он говорил, обстановку, свернул во двор напротив окон квартиры Буцефала, на всякий случай заметил, что здесь есть скрытый проход в соседний скверик, и лишь после этого они вошли в подъезд. Дом двухэтажный, деревянный. По скрипучим ступенькам поднялись на второй этаж. Не успели позвонить, как дверь открылась и невысокий круглолицый человек пониженным голосом пригласил войти. Пока он, позвякивая ключами, запирал дверь, гости остановились в просторной передней.

— Сюда идите, за мной, — говорил Буцефал, ведя их в одну из самых дальних — угловых — комнат. — Здесь будет безопаснее. Внизу, подо мной, живет интересная девица... Не то цветочница, не то модистка — кто ее знает. Вот такенные глазищи, — соединив большой палец с указательным и образовав кольцо, Буцефал показал, какие именно у нее «глазищи», — ко всему очень уж любопытна. — Добавил: — Так и следит за мною, готова, кажется, съесть...

— Может, у нее какой-то другой интерес к вам, — сказал Михайлов.

— Я и говорю. От нее надо держаться подальше.

— Да я не об этом, — продолжал Александр, — может, у нее особые виды на вас. Вы холостяк с завидным положением…

— Эх! — махнул рукой Буцефал. — Скажите лучше: никто не видел, как вы входили?

— Никто, — категорическим тоном ответил Александр.

— Вот это хорошо. Потому что увидела бы девка, узнал дворник — а он же наверняка служит в полиции, — и все, донесут.

На вид Буцефалу было лет тридцать пять, не более, симпатичный. Сергею не понравились только его глаза — беспокойные, с каким-то лихорадочным блеском, — глаза человека, который всего боится, во всем видит угрозу собственному благополучию. Они сейчас не мог стоять на месте — что-то поправлял, передвигал. Наконец остановился перед Кравчинским, сказал:

— Думаю, выходить вам никуда не следует... не надо. Все необходимое я буду доставлять сам.

Сергею ничего не оставалось другого, как согласиться, он покорно склонил голову. Попрощался и ушел Александр, затерялся в своих комнатах Буцефал. Кравчинский, оставшись один, решил прилечь. Не раздеваясь, он в раздумье лег на диван. Вот и сбылось то, чем он и его друзья жили в последнее время, к чему так тщательно готовились. Месть свершилась. Палач казнен. Рука и сердце мстителя не дрогнули. Империя взбудоражена. Такого еще не бывало. Одни наверняка одобряют акцию, другие осуждают. Теперь, после всего, что произошло, он и сам смотрит на террор несколько другими глазами, где-то в глубине души не оправдывает его, хотя и понимает, что иначе быть не могло. Они, цари и жандармы, сами наталкивают на такие действия. Своей жестокостью, бессердечием вызывают ненависть к себе, действенные и жестокие ответные меры. Все ли это понимают? Понятно ли всем, что это не бандитизм, не разбой, не убийство ради сенсации, а политический акт?.. Конечно же нет. О них, о террористах, революционерах, распускают самые различные слухи. Это ему хорошо известно еще со времен хождения в народ. Не все и тогда, во времена мирной пропаганды, поддерживали их. Что же будут думать о них теперь? Как расценят этот поступок в народе? Не пояснить ли им мотивы? Да! Это даже необходимо сделать. Сейчас. Немедля. Пока все свежо в памяти. И за это возьмется он сам. Он напишет брошюру, напечатает ее в нелегальной типографии (надо бы туда зайти, объяснить мотивы убийства).

На следующий день, с утра, когда Буцефал ушел на службу, Дворник прибежал снова.

— Вызволяй меня отсюда, Сашуня! — взмолился Сергей. — Это же мука — жить рядом с таким человеком.

— Подумаю, — пообещал Дворник, — но знай — лучшего места нам не сыскать. Укрывателей, у которых можно было бы спрятаться, осталось мало. Одни арестованы, другие на подозрении... Так что потерпи, дружище.

— Все же подумай, — настаивал Кравчинский.

— Хорошо, — пообещал Михайлов. — А сейчас поговорим о другом. Акция вызвала огромный резонанс, возникли кривотолки, слухи, разные предположения. Официальная пресса, пользуясь этим, называет нас «шайкой бандитов», которые убийствами, угрозами хотят свергнуть существующий строй, обращается к народу с призывом помочь правительству в борьбе против преступников. Вот посмотри, — Александр положил перед ним несколько экземпляров «Правительственного вестника».

Кравчинский развернул газету, пробежал взглядом официальную информацию и отложил.

— Этого надо было ожидать, — сказал он. — Во всяком деле есть сторонники и есть противники. Ничего удивительного. Мы будем уверенно идти своим путем. Будем бороться. Знаешь, что я надумал? Надо выступить со статьей, с брошюрой и объяснить мотивы убийства.

— Я пришел к тебе именно с этим предложением. Мы советовались и пришли к выводу, что автором такой статьи или брошюры должен быть именно ты.

— Спасибо, Саша. Я сажусь незамедлительно. Приходи завтра вечером, думаю, статья к этому времени будет готова.

Итак, он должен объяснить мотивы, по которым казнен палач Мезенцев, разъяснить, что они не бандиты, что царизм сам вынуждает их, революционеров, прибегать к столь крайним мерам.

«Смерть за смерть». Кажется, само название будет говорить за себя. Учиненная акция — заслуженное возмездие палачам, месть за муки и смерть десятков товарищей. Впрочем, это не только месть, но и предупреждение.

«Вы — представитель власти, мы — противники любого закрепощения человека человеком, поэтому вы наши враги и между нами не может быть примирения. Вы должны быть уничтожены, и вы будете уничтожены».

Писал воодушевленно, на едином дыхании. Ночью. За стеной беспокойно ворочался, скрипел кроватью Буцефал. Сергей то и дело прислушивался к его вздохам. В чем дело? Скоро рассвет, а тот не сомкнул век. Может, свет мешает? Сергей подошел к двери, плотнее притворил ее. А может, заболел? Что-то вечером выглядел не совсем здоровым...

Стремительный бег мыслей отгонял эти минутные тревоги, и Сергей писал, писал, писал...

Пробило шесть, когда Кравчинский отложил последнюю страницу. И странно: голова сразу отяжелела, в висках застучало. Не раздеваясь прилег на диван и сразу же погрузился в глубокий сон.

XXIII

На одном из товарищеских собраний у Малиновской, на которое Сергей решился прийти, неожиданно появился Морозов. С ходу бросился обнимать Кравчинского.

— Поздравляю, друг, — восторженно шептал. — Я так рад. Ты даже не представляешь, что сейчас творится. Империя кипит.

Морозов только что вернулся из Нижнего, куда ездил с поручением освобождать одного из осужденных товарищей, был под свежим впечатлением событий.

— А знаешь, — не унимался он, — мне кажется, что без казни Ковальского ты все же на этот акт не пошел бы.

— Возможно. Смерть Ковальского была, видимо, последней каплей, переполнившей чашу терпения.

— Молодец. Я, когда прочитал...

— Хватит об этом, Николай, — прервал его Кравчинский. — Скажи лучше, чем будешь заниматься?

— Я целиком принадлежу организации, — не задумываясь ответил юноша. — Есть какие-нибудь предложения?

— Есть, Перовская основной своей задачей считает освобождение заключенных. Примкнешь к ней?

— Если пригожусь, с радостью.

После собрания они переулками шли к Каменноостровскому проспекту.

— Ты не боишься вот так открыто ходить? — вдруг спросил Морозов. — Кругом ведь шпики.

— Опасности не больше, чем было до этого. Все произошло так внезапно, что даже сопровождавший Мезенцева полковник, чуть было не схвативший меня, даже он вряд ли запомнил мое лицо.

— Оно ведь у тебя приметное. Его трудно перепутать с другим.

— На мне была шляпа с большими полями, очки в золотой оправе, с простыми стеклами, конечно. Вряд ли кто-нибудь в той суматохе присматривался к моему лицу. — Сергей немного помолчал и перевел разговор на другое: — Есть, Николай, дело, которое требует от нас большого умения, особо важное дело. Я ждал твоего возвращения.

— Ты же знаешь, Сергей: твое слово — для меня все, — ответил Морозов.

— Так вот: нам нужен печатный орган. Газета или журнал. Того, что издается за границей, в Женеве, далеко не достаточно. Материалы там, как правило, застарелые, в них масса всяческой путаницы. Нужен живой, оперативный орган здесь, в Петербурге, в центре событий.

— Интересно, — только и сказал Морозов.

— Буду предлагать тебя одним из редакторов, — продолжал Кравчинский. — Тяга к литературе, к творчеству, у тебя есть, да и писать ты умеешь. Так что востри, дружище, перо.

— Убеждать меня, Сергей, не надо. Я готов. Но скажи: где печатать эту газету? Ведь это миф — организовать сейчас типографию. Напрасная трата денег. Не успеем выпустить и первого номера, как ее раскроют, разгромят...

— А вот и нет! — с вызовом проговорил Кравчинский. — Вот и не раскроют! Ты слышал о «Начале», читал?

— Как же, и слышал, и читал. Не хотелось бы мне сотрудничать в таком издании.

— Дело в том, что там не хватало литературных сил. И определенного направления. Но бог с ними. Мы хотим воспользоваться типографией. Переоборудовать, изменить место, надежно законспирировать.

— Это невозможно.

— Возможно, дорогой мой, возможно. И мы сделаем все, чтобы газета жила. Могу открыть тебе строжайшую тайну: типография уже есть. Да, да, не удивляйся. В ней, кстати, и печатается моя новая брошюра «Смерть за смерть». Я написал ее после убийства Мезенцева, объясняя мотивы акта.

Улицы были полупустынны, друзья могли разговаривать, не опасаясь посторонних ушей.

— Все же ты дьявол, Сергей! — чуть не воскликнул Морозов. — Феномен!

— Тише, тише! — сдерживал друга Сергей. — Вера в свою правоту делает нас одержимыми. Вера в необходимость борьбы, которую мы ведем.

— Кто еще войдет в состав редакции?

— Вот-вот должен приехать Клеменц. Вызов ему уже послали. Думаю, мы втроем справимся.

— В зависимости от периодичности издания, — заметил Николай. — Многое будет зависеть от наборщиков. Как они будут успевать. Но при всех обстоятельствах — не реже одного раза в неделю.

— Чаще, пожалуй, и не удастся. Еженедельник как раз и будет давать обзор событий нескольких дней. По-моему, хорошо.

— Типография существует уже давно, — продолжал Сергей после длительной паузы. — Правда, градоначальник господин Зуров утверждает, что этого не может быть, иначе он ее давно обнаружил бы.

— Кстати, Зуров уверяет, что и тебя в городе нет. Говорит, если бы ты был, он давно бы тебя изловил. И в поезде под Петербургом я слышал, как пассажиры говорили, что террорист давно в Америке, спокойно разгуливает по улицам Нью-Йорка, попивает коктейли.

— Зурову надо оправдаться перед царем, вот он и выдумывает.

— Проучить бы его, — сказал Николай.

Кравчинский не ответил, хотя ему и хотелось поправить товарища: «Не проучивать надо. Террор — это та же политика, и здесь легкомысленность недопустима». Но они уже подходили к домику, у которого должны были расстаться.

«Смерть за смерть» вышла в начале сентября. Это была исповедь террориста, анализ путей, которыми шло революционное народничество к своей заветной цели. Написанная по горячим следам событий, наполненная пафосом борьбы, брошюра горячо обсуждалась. Но не это, не шумный успех радовал Сергея. Сердце и душу его ласкали словно вбитые в титульный лист слова: «Петербургская вольная типография»! Вот чем они должны жить сейчас. Газета! Это их знамя, вокруг которого будут объединяться новые силы. Пока оно будет развеваться среди злобных вражеских вихрей, до тех пор они, революционеры, способны будут вести за собою, вдохновлять массы.

— Предлагаю назвать наше издание «Земля и воля», — заявил на первом заседании редакционной группы Кравчинский. — Почему именно так? — обратился к Морозову, который задал этот вопрос. — Да потому, что так называется наш союз, так назывался кружок, к которому принадлежал когда-то Чернышевский.

— Возможно, при крепостном праве, — откликнулся снова Морозов, — такое название имело бы смысл, а теперь, мне кажется, лучше подошло бы «За свет и свободу» — более злободневно.

— Очень уж по-книжному, — возразил Сергей.

«Как все же время меняет человека, — думал Сергей. — Еще совсем недавно я спорил с Плехановым и Лопатиным о полезности пропаганды, а сегодня сам агитирую за это. Проходят годы, новое властно стучится в дверь».

Земля и воля!

Неправда, что устарел этот лозунг! В нем вечное стремление к свободе, независимости, стремление быть хозяином своей земли. Да, провозглашена реформа, ликвидировано крепостничество, но что от этого изменилось? Крестьянин не властен что-либо изменить в системе землепользования. Как принадлежала она помещикам, так правдами и неправдами у них и осталась. Ее еще надо отвоевать, вырвать. К ней, настоящей, еще идти да идти! Не одни усталые ноги споткнутся, не один упадет на этих перегонах, но идти надо, другой дороги нет. Об этом он напишет в редакционной статье к первому номеру, изложит как программу действий. Это неправда, что им, революционерам, не дорога человеческая жизнь. Она — священна! Но если царизм пренебрегает жизнями тысяч и тысяч людей, не считается ни со взглядами, ни с убеждениями других, тогда... тогда смерть за смерть. Впрочем, не к расширению террора его призывы, не этим путем придут массы к своему освобождению. Против класса может восстать только класс. Разрушить систему может только народ.

В статье были и спорные вопросы. Дворник, например, выступил против призыва идти в «море народное».

— Мы уже были там, Сергей, — убеждал он, — были, видели, чем это пахнет, и потому отказались от такой деятельности. Зачем же снова направлять молодежь по старому пути?

Кравчинский недовольно морщил лоб.

— Я вовсе не призываю к хождению в народ. Но быть с народом, среди народа, в самой гуще его жизни — наша постоянная обязанность. Иначе мы оторвемся, Александр, от масс, не тебя в этом убеждать, ты ведь волк стреляный.

— Все же эта мысль требует уточнения.

— Хорошо, хорошо, — авторитетно поддержал Клеменц. — Не можем же мы действительно полагаться лишь на один журнал. Живая пропаганда — это воздух, который будет держать нас, без живой пропаганды как без воды.

Морозов написал для журнала «Попытку освобождения Войнаральского» — поучительный, как он говорил, рассказ о том, чем не надо увлекаться, если нет реальных возможностей. Однако Дмитрий, мотивируя незавершенность факта, то есть намекая на активное требование Перовской продолжать попытки освобождения «централочных», отклонил материал и предложил собственное «Письмо чистосердечного россиянина» — полуфельетон, полупублицистическую статью с критикой устоев самодержавия.

Их однодумец, адвокат Александр Ольхин, дал стихотворение, написанное по случаю убийства Мезенцева. Хотя в стихотворении не упоминалось ни имени, ни фамилии героя, однако все знали, что стихотворение посвящено Кравчинскому. Звучало оно словно песня, словно гимн победителю.

Как удар громовой, всенародная казнь

Над безумным злодеем свершилась, —

То одна из ступеней от трона царя

С грозным треском долой отвалилась.

...Стояла осень, туманная, ветреная, частые дожди сбивали с деревьев пожелтевшие листья, и мутные потоки уносили их в Неву.

Река дыбилась холодными свинцовыми волнами, билась о гранитную набережную, словно вгрызалась в нее.

Сергей снова перебрался к Личкусам. И хотя Клеменц проживал в другом конце города, решили собираться у него, поскольку он приехал недавно и полиция, занятая поисками неуловимого террориста, еще не успела взять его «на заметку».

Газета должна была вот-вот выйти в свет. Из типографии сообщали, что большинство статей и корреспонденций набрано, бумага приготовлена.

— Даже не верится! — восхищенно говорил Морозов. — Подпольное революционное издание в Петербурге! Фантастика! Не поверят. Хоть бы одним глазком посмотреть, где она, какая она, типография. Кто там работает, а, Сергей?

— Не дразни, — унимал его Кравчинский. — Ведь знаешь, что нельзя.

— Но мы же сотрудники. Нам что, не доверяют?

— Одно дело сидеть здесь и писать, листать бумаги, а совсем иное — стоять у машины, держать в руках шрифт. И вообще...

— И вообще, Николай, тайна есть тайна, — резонно заметил Клеменц. — Для чего-то, видишь ли, она существует. А для чего — сам догадайся.

Морозов соглашался, говорил, что все понимает, но так ему хотелось посмотреть типографию, что он то и дело возвращался к этому разговору. Однако Кравчинский был тверд. Только он имел право доступа в типографию, знал, где она находится, хотя ни разу этим правом не воспользовался. Конспирация прежде всего! Он знал Буха, Василия Буха — в действительности его звали Николаем, — связного, получал через него корректуру, таким же образом и возвращал ее.

Интересный человек этот Бух. Сын генерала, племянник сенатора, навсегда порвал со своими.

У Василия был паспорт чиновника какого-то министерства, что давало ему возможность свободно общаться с «внешним миром». Другие же работники типографии выходили из помещения в крайних случаях. В огромном портфеле Буха — если бы кто-нибудь заглянул туда — можно было найти все: свежие нелегальные издания, оттиски статей, бумагу для очередных брошюр, листовки и т. п.

Кравчинский встречался с Бухом в условленном — абсолютно нейтральном, далеком от всех явочных квартир — месте и всегда дивился спокойствию и поразительной выдержке молодого человека. Казалось, он совершенно лишен способности говорить — таким упорно-молчаливым являлся на свидания. Глядя на него, Сергей часто думал о том, сколько новых молодых сил, несмотря на жестокие преследования, на всяческие притеснения, на постоянную угрозу тюрьмы, каторги, смерти, становятся в шеренги бойцов. Друг друга отважнее, друг друга талантливее. Вот хотя бы этот, Валерьян Осинский, с которым недавно познакомился. Хорош собою, чертовски умен, отчаянно смел. О нем, совсем еще юном, уже ходят легенды.

...А паутина, которую плело вокруг Кравчинского Третье отделение во главе с новым шефом Дрентельном, становилась ощутимее, кольцо с каждым днем сжималось. Вот уже и возле квартиры Малиновской замелькали подозрительные субъекты, каждый идущий сюда чувствовал за своей спиной пристальные взгляды шпиков.

Однажды Николай Морозов, проживавший на окраине города у присяжного поверенного Ольхина и, кажется, влюбленный в Любатович, провожая девушку, наткнулся на низкорослого, с длинными, до плеч, волосами и похожими на расплющенную картофелину носом шпика. Тот явно кого-то выслеживал, потому что, приблизившись, долго всматривался в лицо Морозова. Во второй раз они встретились на Николаевском мосту, неподалеку от квартиры Адриана Михайлова, и снова обменялись взглядами. Потом — уже в обществе высокого бритоголового толстяка — Николай видел его вблизи дома, где жил их товарищ.

Итак, сомнений быть не могло: их, по крайней мере кого-то одного, засекли и теперь выслеживают остальных. Необходимо принимать срочные меры. Кравчинский это понимал, требовал от товарищей, прежде всего от Адриана и Баранникова, своих сообщников по убийству Мезенцева, немедленно скрыться, а сам... Вот уже прошел месяц, второй, теперь уже третий после акции, а он еще здесь, никуда не выезжает, пишет, редактирует издание, женится. Просто чудо. Дивятся даже те, кто хорошо знает Сергея, кому поручено его охранять.

И все же... Это случилось в одно октябрьское утро. Сергей был у Личкусов, когда влетел Александр Михайлов и бросил с порога:

— Трощанский арестован.

— При каких обстоятельствах? — невозмутимо спросил Кравчинский.

— Еще не знаю. Я только что оттуда. Знак безопасности на месте, а в квартире засада. Чуть было не попал к ним в руки.

Дворник был взволнован, говорил прерывисто, часто переводя дыхание.

— Постой, расскажи толком, — остановил друга Сергей. Затем попросил Фанни принести чай.

— Подхожу к дому — сигналы на месте, звоню — открывается дверь, и вдруг — кто бы, ты думал, меня встречает? Жандармский унтер! «Входите, входите», — приглашает. Я сразу сообразил: «Мне, говорю, к модистке, я ошибся», — а этажом ниже действительно живет модистка. Смотрю — за унтером еще две жандармские морды. «Мы, говорят, не можем вас отпустить, должны доставить в полицию». — «Зачем в полицию?! — играю в простачка. — Что я такое натворил?» А они свое — там, мол, разберутся. И вот идем мы по ступенькам вниз, выходим на улицу. Ну, думаю, будь что будет. Выхватил стилет — они, как мухи, разлетелись...

Кравчинский рассмеялся.

— ...А я — бежать! Слышу, они за мной. «Держи! Лови! Стой! Стрелять буду!..» Ну, думаю, черта лысого попадешь в меня. Бегу и сам кричу: «Держи! Лови!..»

— Молодчина, Саша! Какой ты все же молодчина! — похвалил друга Кравчинский.

— ...Лечу, ног под собой не слышу, вдруг вижу — забор. Я через него — никогда так ловко не прыгал! — перемахнул, а там какой-то дровяной склад, злющая собака, чуть не порвала, проклятая. — Александр осмотрел обе штанины. — И вот... как видишь...

— Ну, брат, — Сергей подошел, хлопнул товарища по плечу, — молодец! Фанни, ты слышала? — Он вдруг помрачнел. — Жаль Трощанского. Однако почему именно его? Он ведь у нас новичок.

Александр пожал плечами.

— Во всяком случае, — сказал, — надо немедля изменить систему сигналов.

— Разумеется, — думая о чем-то другом, ответил Сергей. — А знаешь, что мы сделаем? — сказал заговорщически. — Подразним Зурова. Он утверждает, что типографии в городе нет, а мы ему самую свежую информацию преподнесем. Об этом случае. Газета должна выйти завтра, вот и будет Зурову нилюлька. Пусть попрыгает. О твоем бегстве очень скоро станет известно в Третьем отделении. Пусть там локти кусают.

— Хорошо, — сказал Александр. — Но кто свяжется с типографией?

— Я мигом. Не беспокойся, все будет как полагается. — Кравчинский встал. — Фанни, дай, будь добра, зонтик.

— Куда ты, Сергей? — удивилась Фанни.

— В типографию. Ведь дорогу туда знаю только я.

— Но... милый...

— Быстрее, не будем терять времени, — не отвечая на ее возражения, проговорил он.

Когда Фанни пошла за зонтиком, он быстро раскрыл сундук, достал кинжал и заткнул его за пояс.

— Так будет понадежнее, — сказал.

— Не стоит, Сергей, — нерешительно возразил Михайлов. — Невелика сенсация.

— Эт, не понимаете вы. Это же как бомба! Нельзя такими вещами пренебрегать. Все, все надо подчинить одному. Даже мелочи.

XXIV

Мария Константиновна Крылова, женщина лет сорока пяти, ничем особенным среди жильцов дома № 7 по Николаевской улице, в двух шагах от Невского, не выделялась. Правда, отличалась она очень уж сильной для своего возраста близорукостью, которая часто вводила ее в заблуждение. Работать она не могла, единственные средства к существованию имела от квартирантов. Их у нее трое или четверо. Сама покупает им продукты, готовит, потому что собственной семьи, детей бог не дал. С соседями живет в мире, не сторонится их, а ему, дворнику, может и рюмку преподнести — за то, что дровишек наколет или воды иногда принесет. А однажды — чудачка! — показалось ей, что в квартиру вдруг забежала крыса! Настоящий переполох подняла. Около часа пришлось шарить по всем уголкам, пока дворник сам не убедился и хозяйку не убедил в том, что никакая тварь к ней не пробиралась: ведь квартира не внизу, не в подвале, а вон где, на втором этаже. Но что поделаешь, и такие пугливые люди есть, иначе скучно будет жить на свете, ох, как невесело! Женщина как женщина, чистая, аккуратная, не занимается, как некоторые, разными там коммерциями, благопристойная. Полиции до нее, слава богу, и дела нет. А у других что творится — ужас! Чуть ли не каждый день то аресты, то обыски...

Покружив по улицам и убедившись, что за ним нет «хвоста», Кравчинский наконец позвонил. Открыла Мария Константиновна.

— Вы, Сергей! — На лице удивление и страх. — Что-то случилось? Входите.

Порог перешагнул с каким-то неудержимым волнением. Вот оно, место, где сошлись ныне их взгляды, их мысли! Сколько и как разыскивают, вынюхивают его, а оно вот где, в самом центре. Выйди из дома — и Невский, масса людей, агенты, шпики... Какая же нужна выдержка, сила воли, чтобы сидеть здесь, работать!

— Так что же случилось, Сергей? — с тревогой переспросила Мария Константиновна.

— Ничего, ничего, — спохватился, успокаивающе ответил Сергей и прошел далее, в глубину квартиры.

Никаких следов, никакого стука. Открыты окна, со двора доносятся приглушенные шумы...

— Давайте зонтик, раздевайтесь, — уже спокойно проговорила хозяйка. — Вы ведь впервые...

— Впервые. Не хотел беспокоить.

Они прошли в самую дальнюю комнату, вернее, в две спаренные, и только здесь Сергей понял, что это и есть типография, святыня, ожидавшаяся ими столько лет, вымечтанная и здесь, и там, в изгнании, за границей. Несколько касс, шрифты — прямо на столах, без специальных верстаков, банки с чернилами, щетки из какой-то пружинистой массы, маленький ролик и тут же, рядом с ним, большой, похожий на вал, обтянутый сукном... Вот это и вся она, первая в империи «вольная типография», в которую столько вложено, на которую возлагается столько надежд. Почему-то вспомнилось, как они носились с идеей создания подпольной типографии в имении Ярцева; как в Женеве организовывает издание революционной литературы брошенный своей «Громадой» Драгоманов... Вспомнился и Лизогуб — помещик, богач, обрекший себя на нищету, все отдав грядущей революции...

— Вот здесь все наше хозяйство, — словно извиняясь, проговорила Мария Константиновна. — Знакомьтесь, Сергей. Это Василий, его вы знаете. А вот Марийка, моя тезка, — улыбнулась хорошенькой, совсем еще юной блондинке, с каким-то постоянным нервным напряжением на лице. — А это... Птица. — Она остановилась возле высокого, худощавого парня с восковым цветом лица, занятого у наборной кассы.

Сергей со всеми поздоровался.

— Произошел интересный случай, — сказал он. — Событие на первый взгляд будничное, но стоящее того, чтобы о нем узнали читатели. — И он рассказал об аресте и побеге Михайлова.

Рассказ оживил присутствующих, даже Птица и тот рассмеялся.

— Слава богу, — сказала Мария Константиновна, — целый год здесь работаем, и — тьфу, тьфу! — ни одна собака не пронюхала.

— Я рассказывал товарищам — не верят, — живо откликнулся Кравчинский. — Сам градоначальник утверждает, что этого не может быть.

— Главное наше правило — не прятаться, — говорила Мария Константиновна. — В квартире бывают все, ежемесячно приходят полотеры. Я умышленно ищу случая, чтобы почаще заманивать к себе дворника, — пусть смотрит, знает, ведь его первого спросят в случае чего.

— А недавно мы подняли визг, будто крыса забежала, — смеясь, добавила Марийка. — Дворник все обшарил, обнюхал — пусть теперь попробует что-нибудь сказать.

Кравчинский слушал, радовался хорошему настроению печатников, а в душе каким-то укором оседала мысль. А мы еще ропщем, жалуемся на трудности и сложность условий. Что же говорить им, работающим на этой добровольной каторге? Целыми неделями не выходят, не видят света. А этот Птица вообще замуровал себя в четырех стенах. Без паспорта, без вида на жительство... Какие у него добрые глаза! И сколько в них тоски! А ведь ему едва перевалило за двадцать, жизнь только начинается. Сколько же он протянет здесь, туберкулезный, истощенный, в этой едкой свинцовой пыли?..

Номер был уже сверстан, готов к печати, однако все согласились, что заметку надо поместить.

Сергей здесь же набросал текст и, пока набирали, снял какую-то информацию, освободив место для свежего материала.

...Часа через полтора Кравчинский попрощался, ушел. Его ждали дела, о нем беспокоились дома, а он, смешавшись с людским потоком, не торопясь шел по Невскому. На сердце было легко, его охватило чувство гордости. Нет, размышлял он, таких не запугать, не сбить с пути.

XXV

Это было громом среди ясного неба, внезапно обрушившейся лавиной.

Хотя после ареста Трощанского и ждали разных неожиданностей, все же известие, принесенное Дворником, потрясло.

Арестованы Малиновская, Коленкина и еще кое-кто из товарищей. Арестован и Адриан, непосредственный участник убийства Мезенцева. Малиновская и Коленкина оказали вооруженное сопротивление. Все произошло в одну ночь!

— Трудно, невозможно поверить, — повторял Сергей. — Вы убедились в этом? — спрашивал у Морозова и Любатович, пришедших вслед за Дворником.

— О ночных арестах я узнал от Анненского, — отвечал Морозов. — Их кухарка знакома со служанкой Малиновской. Утром женщины встретились в магазине...

— Как же в таком случае полиция выпустила служанку Малиновской? — прервал Кравчинский.

— Ее не тронули. Ты же знаешь, она старенькая. Перепугалась, говорят, выстрелов и залезла под стол.

— А как с Бухом? Его тоже схватили?

— Когда Анненский — он живет рядом с Ольхиным, у которого я сегодня ночевал, — пришел и рассказал об арестах, я взял извозчика и помчался к Ольге. Оттуда — к Буху. Неподалеку от дома заметил трех полицейских. У подъезда похаживал дворник. Дворник взглянул на меня, я поздоровался и посмотрел на окно — вазон стоял на условленном месте, занавески опущены. Я зашел, дернул за ручку — дверь заперта, потом позвонил. И тут же заметил, что дворник за мной наблюдает. Не дождавшись, пока мне откроют, я пошел в противоположный конец коридора, выскочил во двор, в переулок — и бежать.

— Я говорила ему — не ходи, — сказала Ольга.

— Да, но ты же не убедился, не уверен, что Василий арестован, — заметил Сергей. — Это важно.

— Убедился, — ответил Николай. — Позднее мы ходили с Ольгой вдвоем. Подошли с противоположной стороны двора. Знак безопасности на месте, но в квартире жандармы, засада. Поверх занавесок мы видели жандармскую фуражку.

Кравчинский умолк.

— Это все работа этого длинноволосого шпика, — добавил Николай. — Надо было его тогда пристукнуть.

Сергей слегка кивал головой. Круг сужается. Организации нанесен новый тяжелый удар.

Что же предпринять? Отступать, спасать уцелевших? Эмигрировать? Оставлять фронт открытым! Дело незаконченным?..

Снова пришел Михайлов.

— Арестовано большинство товарищей. Тебе, Сергей, надо немедленно скрываться.

— Почему мне? Почему не тебе, не Морозову, не Ольге?

— Именно тебе, — повторил Александр. — К сожалению, Сергей, тебе. Ты сам знаешь, почему.

— Особой опасности, то есть большей, чем была до сих пор, не вижу, — ответил Кравчинский, — а поэтому все остаются на своих постах. Организация не разгромлена, ей лишь нанесен удар. Придется каждому работать за троих.

XXVI

Выход первого номера «Земли и воли» вызвал бешенство в официальных кругах. Говорили, что царь, когда ему доложили об этом, побагровел, затрясся от злости, вызвал Дрентельна и Зурова и хорошенько намылил им шеи. Оба будто бы дали обещание, даже поклялись, что не успокоятся, пока не найдут типографию.

Значит, Бух держится, радовался Кравчинский, полиции не удалось вырвать у него адреса типографии. Надо бы узнать, арестовали его как знакомого Малиновской или как связного типографии. А в общем, главное, что Василий держится, — иначе уже нагрянули и разгромили бы печатню.

А друзья решительно настаивают на эмиграции. Временной, конечно.

Шли туманным Петербургом, дул ветер, в лицо била неприятная, холодная морось, под ногами глухо чавкала грязь. Морозов — впереди, он — в нескольких десятках шагов позади. Так безопаснее: схватят одного — другой будет иметь возможность бежать. К тому же, меняясь местами, можно убедиться, преследуют ли товарища.

На перекрестке Невского и Садовой улицы, где постоянно дежурили тайные агенты, Сергей вдруг заметил, как на Николая, сосредоточившегося во время перехода лужи, мчится лошадь. Еще мгновенье — и, казалось, впряженный в бричку жеребец налетит, собьет Морозова, втопчет в грязь. Кравчинский в страхе прикрыл глаза, успев, однако, заметить, как Николай в последний момент сделал огромный прыжок вперед.

Послышался визг, крики в толпе, публика бросилась в стороны, испуганная лошадь, шарахнувшись от Морозова, влетела на тротуар и кого-то сбила.

Кравчинский подбежал к Николаю.

— Тебя ушибло?

— Нет, нет... Все благополучно, — успокоил его Николай. — Чуть, кажется, оглоблей задело.

— Могло быть и хуже, — послышалось рядом. — Вам повезло, молодой человек. — Возле них стоял высокий полнолицый господин. — Разъездились, баре проклятые!

Сергей уже готов был поддержать незнакомца, но Николай шепнул ему:

— Шпик! Тот самый.

Они ускорили шаг, вышли на Михайловскую площадь.

Морозов оглянулся.

— Идет, — сказал с тревогой. — Надо бежать, Сергей.

— Далеко?

— Шагах в ста.

— На конку, — решительно сказал Кравчинский. — За угол, к остановке.

Свернули за угол, побежали. Вдруг Сергей поскользнулся, и в этот момент кинжал, с которым он не расставался в последние дни, выпал из-за пояса и со звоном ударился о камни. Сергей нагнулся за ним, водворил на место. А конка ушла.

— В Саперный переулок, — сказал Сергей, — оттуда дворами проберемся к городскому рынку.

Они юркнули в ближайший подъезд, вскоре очутились на другой улице, взяли пролетку и поехали к Клеменцу, на заседание редакционной группы, где должны были обсуждать план второго номера «Земли и воли».

Выслушав друзей, Клеменц сказал:

— Сергей, дела плохи. Охотятся за тобой и за типографией. Ты для них как нож в сердце. Лучше всего тебе скрыться, исчезнуть на месяц-два.

— Да ведь только дело наладили — и снова бежать?

— Того, что ты сделал, достаточно. Временно надо отступить.

— А газета, журнал?

— Можно писать ведь и оттуда.

— Нет и нет. Я уже вдоволь хлебнул эмиграции, — не сдавался Сергей. — Вношу предложение приступить к обсуждению следующего номера.

— Если тебя схватят, — убеждал Клеменц, — значение твоей акции будет равняться нулю. Это ты можешь понять?

— Уверен, что никто, даже полковник Макаров, меня не узнает. А в случае ареста никаких доказательств у них нет.

— А тебе известно, — Дмитрий ставил последний козырь, — известно, что при аресте у Трощанского нашли счет за содержание в тетерсале Варвара? Полиция не пропустила этого фактора — поехали и убедились, что это и есть та самая лошадь, на которой бежал убийца Мезенцева.

— Это еще не доказательство, — сказал после паузы Кравчинский. Однако нахмурился.

— До сих пор, Сергей, тебе везло, — настаивал Клеменц, — но не думай, что так будет всегда.

— Я ему уже говорил, — заметил Морозов. — Эмиграция сейчас была бы самым лучшим выходом. Ведь и там ты найдешь себе дело.

— Я хочу оставаться и работать здесь, — четко произнес Кравчинский. — Здесь.

— То есть до ареста?

Установилось гнетущее молчание.

— Вижу, тебя убедить невозможно, — сказал наконец Дмитрий. — Сделаем по-другому: пусть решат товарищи. Дисциплина одинакова для всех. Как решит большинство, так и будет.

Кравчинский промолчал.

На собрании, когда все пришли к единодушному мнению, Сергей глухо сказал:

— Ладно, поеду. Но имейте в виду: долго вы меня там не продержите.

...Была поздняя осень. Стоял удивительно ясный ноябрьский день. Высоко в небе проплывали рваные облака. На безлистных деревьях в предчувствии первого снега с криком возились галки. Дробно стучали по морозной дороге колеса.

Кравчинского никто не провожал. Небольшой саквояж стоял у него в ногах, на Сергее было легкое осеннее пальто, шляпа... А за поясом, сбоку, покоился готовый в любую минуту к бою кинжал — подарок итальянских товарищей... На сердце было тоскливо. Расставание с отечеством всегда грустно.

КНИГА ВТОРАЯ

ЖАЖДА

I

...Снова Женева, Террасьерка, мадам Грессо.

Кравчинского встретили радостно, даже торжественно. Прибыл он утром, а к вечеру все собрались в эмигрантском кафе, пили кислое, отдававшее прохладой погребка вино и слушали рассказ. Сергей, как всегда, был краток.

— Должен вам сказать, друзья, — начал он, — что приехал я на очень короткое время. События, происходящие на родине, не позволяют мне задерживаться.

Он рассказывал о газете, которую им удалось выпустить, о типографии и ее работниках, о ситуации, сложившейся в революционных кружках. Судя по его словам, необходимо немедленно возвращаться, быть там, где пахнет порохом, где в огненном накале подпольной борьбы выковывается победа.

Его забрасывали вопросами, большинство которых, естественно, относилось к покушению на Мезенцева. Сергей отвечал сдержанно, скупо, не вдавался в подробности.

— Что ж тут распространяться, — говорил он. — Понимал, что иду на смертельный риск, но был твердо уверен: рука не дрогнет. И все обошлось хорошо. — Большими жилистыми руками Кравчинский опирался о край стола. — Однако на душе и сейчас гадко. Нелегко все-таки поднимать руку на человека, пусть даже и на шефа жандармов.

Многие из служивших могли ему возразить, потому что ненависть к самодержавию была сутью и главной целью всего их существования, однако сейчас на это никто не решился. Кравчинский был героем дня, посланцем отчизны, товарищей, которые остались там, в пекле, чтобы продолжать борьбу. В его лице сосредоточивалось далекое и такое недавнее прошлое, их думы и стремления, в нем — неспокойном, неугомонном, страстном — была частичка каждого из них, каждого, кто поступил бы именно так и не иначе. И по всей вероятности, чувствовал бы такие же угрызения совести.

Через несколько дней приехала из Сибири Любатович. Ольгу Спиридоновну царские власти разыскивали всюду, и повторный приговор, безусловно, был бы значительно суровее.

Любатович привезла письмо землевольцев с разъяснением мотивов новой эмиграции Кравчинского и его положения в партии вообще. В письме извещалось, что арестованный полицией Адриан Михайлов после продолжительного упорного молчания начал давать показания относительно убийства Мезенцева. Таким образом, Третьему отделению, видимо, известна уже и фамилия террориста.

Письмо предостерегало Кравчинского от самовольной попытки возвращения на родину, в нем подчеркивалось, что подобный шаг в данное время равносилен самоубийству.

Друзья обещали вызвать его сразу же, как только появится малейшая возможность.

Стало быть, снова ждать. Сколько? До каких пор? Когда появится эта «возможность»?.. Сергей внутренне корил себя за согласие выехать. Надо было рисковать до конца, может быть, на какое-то время и скрыться, но не за границу, не в эту набитую пестрым людом чужбину, где угнетало унылое однообразие.

В его бурном воображении уже возникали планы возвращения на родину. Да, да, ему отсюда надо бежать. Пусть здесь и друзья, и соратники, но бежать, бежать...

Правда, и среди этих невыразительных будней были свои радости. Их приносили, главным образом, неожиданные встречи с давнишними знакомыми, с людьми совершенно новыми, радовали редкие визиты Анны Эпштейн, остановившейся в Берне, — через Анну шла вся его переписка с петербургскими друзьями, с Фанни. Жена писала, что тоскует, что ее жизнь без него стала бессмысленной, что ждет не дождется того дня, когда они встретятся...

Вид Женевы

Эпштейн советовала Сергею вызвать Фанни сюда.

— А жилье? Где она будет жить? — возражал Сергей. — В холодных этих каморках? И на какие средства?

— Фанни будет жить у меня, — убеждала Анна. — Не так уж и далеко. А деньги... В конце концов как-то перебьемся.

Денег не было. Незначительная сумма, которую ему выделили для переезда и устройства на новом месте, исчерпывалась, а новые средства не поступали. Да и откуда их было ждать, если большинство товарищей, умевших «добывать» деньги, сидели за решеткой? Надо изворачиваться самому. А как, каким образом, если в таком же положении оказались здесь десятки эмигрантов?

И все же, несмотря ни на что, надо было жить. И заботиться уже не только о себе, но и о жене, и о том, кто вскоре должен появиться на свет, кого они ждут.

Кравчинский дает частные уроки. Он обучает адвоката-швейцарца русскому языку, а лечащуюся здесь русскую генеральшу... итальянскому. Над этими его занятиями кое-кто посмеивается, особенно по поводу итальянского. Дейч как-то заметил:

— Может, ты и меня какому-нибудь языку обучишь, Сергей? Ну, скажем, китайскому...

— А ты не смейся, — ответил Кравчинский, — надо будет — и китайский осилим. И не забывай: сам Кафиеро признал, что я говорю как настоящий итальянец.

— Удивительно!

— Ничего удивительного. Когда сидишь девять месяцев в четырех стенах, за решеткой, не только итальянский выучишь.

— Но тебе ведь угрожала смертная казнь. Разве не все равно было, каким предстать перед всевышним, зная итальянский или не зная?

— Далеко не все равно, — сохраняя самый серьезный вид, утверждал Сергей. — Я был абсолютно уверен, что именно за это святой Петр похлопочет обо мне и отпустит самые тяжкие мои грехи.

...Однако шутки шутками, а уроки давали мало, мизерно мало. К тому же генеральша вскоре уехала. Что делать? Писать? Но куда? Здешние издания — и лавровский «Вперед!», и «Община» — сами еле-еле существуют. Какие от них гонорары? Даже и заикаться об этом стыдно.

Кравчинский через Любатович связывается с Петербургом, Москвой. Он предлагает свои услуги как переводчик. Но отовсюду отказ, никому не нужны переводы неизвестного автора. Только Григорий Евлампиевич Благосветлов, редактор «Дела», проявил милость. Что же ему предложить? И не очень большое, и интересное... У швейцарцев, кажется, нет ничего заслуживающего внимания. С новейшей английской литературой он недостаточно знаком... Между тем ходят слухи — в Италии появился неплохой роман Марии Торелли-Тореани, или, как она подписывается, маркизы Коломби, «Рисовые поля». Роман социальный, из быта итальянских крестьян. Их жизнь он видел и хорошо знает — своей убогостью она близка к существованию пахаря русского или малоросса...

Более двух месяцев, почти всю короткую швейцарскую зиму, Кравчинский работает над переводом. Работает, как всегда, увлеченно, однако текст перевода приходится переписывать по нескольку раз. Хорошо, что Любатович не отказывается, разбирает его каракули. Вдвоем легче, быстрее. За день успевают сделать десять — двенадцать страниц... И вообще чудесно, что она приехала. В последнее время он у нее и питается. Комната у Ольги верхняя, летняя, из всех щелей дует, пришлось их законопатить, смастерить печку-времянку, но забот не убавилось, — теперь надо покупать дрова.

...Широким взмахом Сергей раскалывает кинжалом — тем самым кинжалом! — коротенькие круглячки. Поленца разлетаются, он собирает их, несет в комнату. В комнате веет теплом, скромным уютом.

— Достаточно, Сергей, не подбрасывай больше, — говорит Ольга. — Лучше на ночь протопим.

Сергей снимает намотанное на шею длинное, неопределенного цвета кашне, тяжело опускается на сбитый им же дощатый стул, смотрит на веселое пламя, на кинжал. Вот на что ты пригодился, верный друг! Служил гарибальдийцам, беневентским товарищам, а теперь...

Поблескивает пламя на грозном лезвии, волнует мысли. Но мы еще возвысимся! Затишье, к которому вынудил нас царизм, изменчивое, неверное. После него грянет буря...

Однажды в полдень к ним постучали. Ольга открыла, и в комнату вошел невысокий, плечистый, в черном пальто и такого же цвета шляпе человек.

— Карло! — удивленно вскрикнул Сергей.

Это был Кафиеро.

— Как ты меня разыскал, Карло? Садись вот здесь. Нет, нет, лучше здесь, там сквозит. — Сергей суетился, не зная, где поудобнее усадить гостя.

— Он спрашивает, как я его нашел! Вся Женева знает. Все знают, как ты отомстил тому полициано. Молодец, Серджо! — Кафиеро крепко пожимал Сергею руку, ласково похлопывая по плечу. — Андреа Коста говорит мне: «Езжай в Женеву, там Кравчинский».

— Андреа Коста?

— Да. Помнишь, мы ему из «Санта Марии» мандат посылали? На социалистический конгресс в Генти. Помнишь?

— Как же, как же, все помню.

— Он в Берне, женился на синьоре Кулешовой, на вашей русской, — рассказывал Кафиеро.

Кулешова. Он припоминает ее, она также была среди волонтеров на Балканах... Отважная женщина! Под стать Коста. «Надо будет проведать, — думал Сергей. — Или пригласить сюда».

— Итальянцы благодарны тебе за протест, — продолжал Карло. — Ты поступил как настоящий друг.

— Ваше дело — наше дело, — ответил Кравчинский.

— Король Умберто хотя и выпустил нас, однако начал настоящее гонение на революционеров, — рассказывал Кафиеро. — Мы с Малатестой эмигрировали. Пока что сюда, осмотримся, а там видно будет.

— Как твой перевод «Капитала»? — вспомнил Сергей.

Кафиеро оживился:

— При выходе из «Санта Марии» нас обыскивали и чуть было не отобрали перевод. Но я надежно спрятал рукопись.

Они говорили долго, пока не стемнело, потом Сергей и Ольга пошли провожать Карло. Над Женевой клубились громады туч, дул холодный, порывистый ветер. Ольга прижималась к Кравчинскому, держала его под руку, вслушивалась в несмолкаемый разговор друзей.

II

Жизнь, казавшаяся бесперспективной, вдруг повернулась новой своей гранью. Привезли взрывчатку. С ее получением опыты приобрели конкретное содержание. Сергей увидел перед собой реальное дело, во имя которого стоило работать.

Наступившая весна еще более обострила надежды. Они вращались вокруг одного и того же: как можно быстрее возвратиться домой, на родную землю; свершить начатое и — туда, по ту сторону гор, откуда каждое утро благовестом нового дня восходит солнце.

Он торопился закончить перевод, наконец передал его целиком в Ольгины руки, а сам увлекся опытами. Отысканное место — домик Драгоманова — оказалось весьма подходящим: безлюдье, на отшибе. Сергей устроился в верхней комнате, детской, достаточно светлой и самой дальней, куда редко заходил кто-либо из посторонних. Весь день он что-то взвешивал, вычислял, отсчитывал, затем принимался начинять патроны и ядра. Все же пригодились его артиллерийская наука и математические знания! Когда-то, еще в гимназии, ему предсказывали карьеру ученого, ждали от него научных открытий, а вышло вот как. Не математик, не офицер... Солдат грядущей революции.

Пальцы ловко отбирали дозы изготовленной где-то в тайных петербургских подвалах взрывчатки, силу которой ему надлежало определить, а мысли роились, наседали, и невозможно было от них избавиться. Отложил несколько готовых ядер, встал, одной рукой теребя бородку. Солнце как раз заглянуло в выходившее на юг окно, бросило свой лучик в комнату наверху. Он и не заметил, что разложил свою дьявольскую начинку на детской кроватке.

Белые простыни, одеяло, а поверх зеленоватая медь патронов, вороненая сталь ядер... Детство и смерть. Смерть во имя детей, во имя будущего. Смерть во имя жизни. «Быть или не быть?» — как сказал Гамлет. Быть! Только — быть!

Кравчинский прошелся по комнате, половицы жалобно скрипнули под ногами. Жена пишет, что скоро у них будет... Значит, он, Сергей, воплотится в ком-то другом. Интересно! На кого же он будет похож, с каким будет характером? Возьмет ли хоть капельку его неуемности?.. Сергей улыбнулся, потер ладонями лицо, словно смывая или снимая с него усталость.

Был полдень, вот-вот должна появиться Ольга, принести еду. Что там она изобретет из своих убогих запасов?.. Вот положение! Он, здоровый, сильный мужчина, должен ежедневно мучительно думать о куске хлеба. Стыдно, унизительно, а ничего не поделаешь.

Стоял, задумчиво смотрел в окно, за которым пробудившимися голосами шумела весна: кричали грачи, дрались за место на старом ветвистом ясене, хлопотливо суетились на грядках скворцы, на разные лады попискивали неугомонные синицы... Солнце пригревало, в комнате становилось душно, и Сергей распахнул окно. Свежий поток воздуха, настоянного на первой прозелени, на талой земле, обжег его грудь. Даже голова закружилась. Потер виски, закрыл на секунду глаза, а открыв их, увидел на улице Ольгу и еще какую-то женщину... Ага, Засулич. Вера Засулич.

Женщины шли быстро. Ольга держала под рукой сверток. Сергей невольно залюбовался ими: стройные, полные силы, словно не было в их жизни ни арестов, ни ссылки, будто не знают опустошающих душу ежедневных забот... Однако почему они вдруг остановились? Похоже, что спрятались от кого-то за дерево? Кравчинский уже готов был высунуться из окна, окликнуть Ольгу, но внезапно увидел у самой калитки незнакомую фигуру. Человек пристально всматривался в глубину двора, будто хотел там кого-то разглядеть или окликнуть. Странно, как это он его не заметил сразу.

Вера Засулич

Кто бы это мог быть? Если свой, то почему не заходит? А если шпик...

Неясное чувство тревоги закрадывалось в душу. Кравчинский отошел от окна, взял одеяло, накинул на постель, где были разложены патроны и ядра. Затем, причесавшись, вышел из детской, закрыл на ключ дверь, спустился вниз. Неизвестный уже шел по двору. Уверенная походка, в руке небольшой дорожный саквояж. Это несколько успокоило Сергея. «Кто-то из знакомых Михаила Петровича, — подумал. — Шпики так не ходят...»

Тихо скрипнула ступенька веранды, в дверь постучали.

— День добрый, — мягким, приятным голосом поздоровался гость. — Туда ли я попал?

— А куда, собственно, вам нужно? — ответив на приветствие, спросил Сергей.

— Простите, я портной, женский портной. Госпожа Людмила просила меня зайти и дала этот адрес.

— Тогда верно, вы попали в ее дом. К сожалению, хозяев сейчас нет.

— Надеюсь, они скоро будут? Мне можно здесь подождать?

— Как вам сказать... Хозяева в отъезде, а я... Да вы присядьте.

Незнакомец поблагодарил, снял шляпу, сел. Кравчинский чувствовал на себе его пытливый взгляд.

— А вас легко узнать, — вдруг молвил гость.

Кравчинский оживился.

— Михаил Петрович говорил мне о вас, не удивляйтесь. Я — Павлик, никакой не портной. Михайло Павлик.

— Думаете, я вам так и поверил? — скупо улыбнулся Кравчинский. — Рад встрече.

Они пожали друг другу руки.

— Раздевайтесь, — предложил Сергей. — Будем полдничать. Я на минутку выбегу, приглашу Засулич и Любатович. Они на улице. Заметили у двора незнакомого человека и не решились войти.

— Так это я вынудил их ждать? — искренне пожалел Павлик.

Сергей вышел и вскоре возвратился с женщинами.

— Простите меня, — извинялся Михайло Павлик, — знал бы, что такие милые панночки торопятся сюда, подождал бы. Простите, прошу вас.

— Не стоит огорчаться, — ответила Ольга. Она развязывала узелок, выкладывала неприхотливую еду.

— Позвольте, я ведь тоже не с пустыми руками, — потянулся к саквояжу гость.

На столе появились солидный кусок ветчины, сыр, большая — домашней выпечки — буханка хлеба.

— Ого, да у нас сегодня по-праздничному! — обрадовался Кравчинский.

За столом разговор пошел живее. Новости из Галиции не менее интересовали и волновали Кравчинского, нежели петербургские или женевские.

— Когда-нибудь непременно побываю в вашей Гуцулии, Михайло, — говорил Сергей. — Давно мечтаю, да все никак не выпадает туда дорога. С Иваном Франко надо непременно познакомиться. Из того, что мне удалось здесь прочитать, видно — это же талантище!

— И не только в литературе, — добавил Павлик. — Франко в одинаковой мере занимают вопросы общественные, политические. Этого человека нельзя не знать.

— Вот соберусь и поеду к нему, — решительно сказал Кравчинский. — Чем прозябать в этом болоте, поеду... — И тут же сам себе возразил: — Впрочем, сначала туда, в Петербург, там сейчас плохо обстоят дела. У вас, в Галиции, как-то посвободнее. Журнал издаете, книги печатаете... Имеете легальные типографии. А там рот зажали настолько...

Павлик слушал внимательно. Большой бледный лоб покрылся легкой испариной, глаза пристально следили за собеседником.

— Это только кажется, что у нас мирно, — заметил он. — Нас с Иваном Яковлевичем уже дважды судили, запретили журнал. Не терпит правды панская власть, все равно, царская она или цесарская. Видимо, у нас не было еще столь сильных социальных потрясений, как в России, поэтому и наблюдается некоторый официальный либерализм. Но это не показательно, атаки на радикальное движение день ото дня усиливаются.

— Каково же противодействие? — спросил Кравчинский.

— Покамест пропаганда социалистических идей да отдельные выступления. Но это только начало. Нам надо завоевать на свою сторону массы и — главное — вырвать молодежь из-под блудливого влияния реакционеров типа ганкевичей, качал и им подобных. — Павлик сделал небольшую паузу и обратился к женщинам: — А почему вы, извините за банальный вопрос, так грустны?

— Радости мало, — вздохнула Ольга. — Неизвестность угнетает хуже каторги.

— Вера, кажется, от природы молчалива, — заметил Сергей. — Не так ли, Вера?

Засулич молча повела плечами.

— Вере Ивановне теперь можно молчать, — сказал Павлик. — Ее голос, прозвучавший однажды, ныне катится эхом по всей Европе... Весьма рад случаю познакомиться, — слегка поклонился.

После обеда пошли смотреть город. Ощущалось ласковое весеннее дыхание ветерка, доносившего с гор терпкий, щедро перемешанный с запахом талых снегов аромат первого цветения, студеной воды и далеких, поблескивающих под тучами ледников.

— Вы впервые в Женеве? — спросила Павлика Ольга.

— Нет, бывал уже, но недолго, — ответил Павлик. — Осмотреть город тогда не успел.

— А я обшарил все его закоулки, — вмешался в разговор Кравчинский. — Еще в первый приезд блуждали здесь с Лопатиным... Да и Морозик твой, — обратился к Ольге, — любил эти места. Оригинальный город. Надо отдать должное швейцарцам — умеют беречь старину.

— Недавно я вычитала — не припомню, где именно, — о происхождении названия Женева, — сказала Вера. — Оказывается, от древнекельтского Генава. Генна — течь, ава — вода. Текучая вода... Когда-то здесь была крепость, так и называлась — Генава.

— Город на воде... На текучей воде... — подхватил Кравчинский. — Человек всегда оседает у воды, и древние кельты не были исключением.

Не торопясь вышли на одну из главных улиц — Монблан. Был полдень, улица была многолюдной, узенькие тротуары едва вмещали многочисленных пешеходов, будто плывших в общем потоке, часто останавливающихся возле ярких, со вкусом оформленных витрин или просто у сувенирных киосков. Слышались голоса продавцов газет, владельцы погребков приглашали отведать местные вина. Пестрота одежд, разноязыкая речь — немецкая, французская, английская, русская...

— Как только начинается лето, город становится своеобразным Вавилоном, — заметил Сергей. — Кого только здесь не встретишь. Не хотел бы я постоянно жить в таком городе.

— Подснежники!.. Подснежники!..

Их продавали небольшими букетиками в сплетенных из веточек ели или плюща маленьких корзинках.

— Альпийские подснежники!..

Сморщенная, вся в черном, старушка протягивала цветы.

— Прошу, милые господа... Не проходите. Они такие прелестные.

Ольга остановилась, открыла сумочку.

— Нет-нет, — предупредительно воскликнул Павлик, — цветы покупаю я!

Цветы слегка увядшие — видимо, давно сорваны, — однако белые-белые... Почти такие, как там, на родине. Только там они, кажется, более мелкие.

...Вышли на мост. Широкий, массивный, прочно соединивший крутые берега Роны, на которых двумя могучими крыльями распростерся город, далеко ушедший от места, где стояла когда-то деревянная кельтская крепость. Под бетонным перекрытием моста начиналась река. Свободная, вольная, она живописными долинами и теснинами уходила во Францию.

— Вон островок Руссо, — показал Кравчинский. — Там и памятник. Прекрасное место! Когда-нибудь пойдем, посмотрите.

— Великолепный уголок! — в восхищении проговорил Павлик. — Простите за наивность, но мне кажется, что человек, который вырос в таком окружении, органически должен стремиться к добру, справедливости.

— Вполне возможно, — поддержал Кравчинский. — Хорошая мысль, правда? — обратился к спутницам. — Природа вызывает в человеке стремление к красивому, гармоничному. Недаром ведь так любили этот край и Байрон, и Гёте, и Лист... Они искали и находили здесь созвучие своему душевному настроению. В единении с этой красотой, возможно, и рождалось в них то великое, святое, что называют вдохновением.

— И какая нужна любовь, сила духа, чтобы униженному, оторванному от материнского лона петь о свободе, — сказал Павлик. — Да как петь! Чтоб через десятки лет люди восхищались. — И добавил после паузы: — Таков наш Шевченко.

— Факт любопытный, — приязненно взглянул на Павлика Сергей. — Шевченко явление неповторимое.

— Со мною на поселении были украинцы, — сказала Ольга, — они читали вслух стихи Тараса Шевченко. Это истинная поэзия, волнующая, нежная и гневная. И удивительно эмоциональная.

— Извините, Сергей, — вдруг спросил Павлик, — вы читаете по-украински?

— Читаю, читаю, Михаил Иванович, — ответил Кравчинский. — Украинский язык по матери для меня родной. Шевченко я люблю. Надо было бы перевести его произведения на другие европейские языки.

— Прекрасная мысль! — воскликнул Павлик.

Прогулка продолжалась долго. Любовались городом, озером, с наслаждением дышали весенней свежестью, обменивались новостями...

Новости были не очень утешительными.

III

Со дня на день Кравчинский ожидал вызова, но его все не было. Создавалось впечатление, что он забыт, брошен, что там решили действовать без него. Это угнетало, тяжелым камнем ложилось на душу. Сергей осунулся, резче обозначились скулы, обострился покрытый черными как смоль волосами подбородок. От недавнего осанистого грузинского князя, за которого он так удачно себя выдавал в Петербурге, осталась лишь гордость. Это качество, видимо, дано ему на веки вечные. Как бы ни прятался, в какие бы одежды ни рядился, оно всегда явствует, всегда с ним, как эти могучие плечи и холодный блеск глаз...

Сергей это хорошо понимал. Понимал, что эти свойства легко его выдают. Поэтому, очевидно, следует меньше бывать в многолюдных местах, вообще реже показываться на улице, дабы ненароком не попасться на глаза шныряющим везде шпикам. А что здесь, в этой нейтральной стране, их много, не может быть никакого сомнения. Смерть Мезенцева все еще не забыта жандармами.

Правда, прошел слух — видимо, друзья позаботились, — что Кравчинский в Америке. Но вообще-то удивительно, как до сих пор его не обнаружили. Впрочем, кто знает, может, и напали на след, ходят по пятам, выслеживают...

Подобные мысли посещали его, настораживали, но Сергей чаще всего не придавал им особого значения. Душевные бури то утихали в нем, то вспыхивали с новой силой, а жизнь неумолимо шла вперед. В Харькове убили губернатора — князя Кропоткина. Убили за издевательство над арестантами... Это похвально. Очень хорошо! Не давать тиранам ни минуты покоя... Вот только плохо, что растут разногласия в «Земле и воле», что арестован и сослан в Сибирь Клеменц... Как же он не уберегся, милый Бульдожка?!

Аресты, гонения, опасности... Все это — там. А здесь — тоска, склоки, пустозвонство. Поразъезжались, разбрелись кто куда. Лавров в Париже, Кропоткин погрузился в науку, пишет для «Новой всемирной истории» и время от времени интересуется местным рабочим движением. Где-то мытарствуют Лопатин и Росс... О старой эмиграции и говорить не приходится. Кажется, единственное, что кое к чему обязывает их, это «субботы». «Община» хиреет, нет в ней боевитости, информация, которой она кормит своих читателей, часто устаревшая или случайная.

Что-то надо делать... Разумеется, не что-то, а — возвращаться, объединять силы. Нельзя допускать распыленности и изолированности. Необходимо опереться на сохранившееся ядро организации, не утратившее боевого духа, и двигаться дальше.

В начале апреля приехала Фанни.

Приезд жены, как бы там ни было, обрадовал Сергея. Тем более что весть, привезенная ею, подтверждала неугасимость духа борьбы. Поляк Мирский стрелял в Дрентельна, нового шефа жандармов. Покушение не удалось, однако эхо выстрела дало огромный резонанс.

Фанни изменилась, в черных глазах, всегда сияющих, радостных, поселилась грусть. Удрученно осматривала помещение, где придется провести неизвестно сколько времени, с болью глядела на Сергея, его исхудавшее лицо, взлохмаченные, даже будто поблекшие волосы. Вот уже и седина в них, на лбу обозначились густые морщинки... А ведь ему еще нет и тридцати...

— Не печалься, — утешал жену Сергей. — Будем надеяться на лучшее.

— Не обращай внимания на мое настроение, Сережа. Это от усталости. Столько хлопот с переходом границы... Да и после, уже по эту сторону, поначалу боялась ехать к тебе, несколько дней просидела в Берне.

— Ну и напрасно, — возражал. — Чему быть, того не миновать.

— Они уже знают, что Мезенцева убил ты.

— И пусть. Пусть знают, что я еще жив и могу мстить.

— Товарищам удалось раздобыть тайный жандармский документ, где тебя прямо называют самым опасным... А ты такой неосмотрительный...

— Не будем сейчас об этом, — успокаивал ее Сергей, — тебе нельзя волноваться. Скажи лучше, как родители? Здоровы ли?

— Слава богу. Но и они переживают.

— Ну, от этого никуда не уйдешь. Знаешь что, давай устроим вечеринку. Позовем друзей, будет чай, цветы... Весна же идет, черт бы его побрал! Можем мы хоть раз обойтись без опасений и вздохов? — Он и в самом деле загорелся идеей дружеской встречи, она пришлась ему по душе, изболевшейся, изгоревавшейся постоянными тревогами и волнениями.

Фанни грустно улыбнулась, скользнула взглядом по комнате.

— Ни ложки, ни вилки...

— Пустое, достанем, Ольга тебе поможет... Пригласи Анну. — Сергей задумался. — А может, удобнее собраться в кафе у мадам Грессо? Я тебе когда-то о ней говорил.

— Лучше не надо, Сергей, обойдемся.

— Нет-нет. Друзья нам этого не простят. Твой приезд — это праздник.

— Я в таком положении, милый...

— Ты прекрасна! Я сию же минуту иду к мадам Грессо и договариваюсь. На субботу, хорошо?

— Смотри сам, как лучше.

...В субботу кафе Грессо было как никогда многолюдным. Вымытый пол отдавал смолистой желтизной досок, на столиках сверкали белоснежные скатерти, по-особому светилось голубоватое стекло окон, за которыми — рабочая Террасьерка, а там, дальше, покрытые первой прозеленью склоны гор...

Пришли все, кого хотелось видеть. Даже Кафиеро с супругой... Все, видно, истосковались по дружескому разговору, непринужденности...

Высокий, статный, не по годам поседевший Кропоткин, — что, однако, шло ему, подчеркивало его аристократичность, — от имени собравшихся поздравил Фанни с приездом.

Пили молодое домашнее вино, которого у мадам Грессо всегда вдосталь, вспоминали друзей, товарищей, печальные и веселые истории из чужой и собственной жизни.

...Сергей рассказывал Кафиеро, что они с Любатович закончили перевод «Рисовых полей».

— Сергей, — подошел Кропоткин, — рассказал бы, как мы с тобою когда-то переводили. Припоминаешь?

— Как же!

— За полночи съели добрый котелок гречневой каши, но и дело сделали. Вот были времена!

— Были, Петр Алексеевич, были...

— Но кого же мы тогда переводили?

— Стэнли, «Как я нашел Ливингстона». Я как раз вернулся от Ярцева — помните помещика, в усадьбе которого мы собирались основать тайную типографию? — вспоминал Кравчинский.

— Интересный был человек! Что с ним, не знаешь?

— На каторге, — вмешалась в разговор Фанни.

— И Веймар, наш добрый, милый доктор, в тюрьме... И Лизогуб, и Валериан Осинский, и Клеменц...

Женева переливалась вечерними огнями, в ресторанах, в дорогих кафе и ночных барах играла музыка, на мосту Монблан толпились люди, а здесь, в тихом уголке мадам Грессо, плелся-вязался непринужденный дружеский разговор, в фужерах не застаивалось молодое вино. У людей, собравшихся здесь, не было туго набитых кошельков, в их карманах гулял ветер, зато в душах, в сердцах, в порывах своих они были несказанно богаты, щедры. И это богатство, их идеалы, которым они служили, объединяли, помогали им преодолевать препятствия и трудности.

IV

Весна день ото дня расцветала, набиралась сил, а с нею росли и заботы. Небольшая у них теперь семья, но вскоре должна увеличиться, нужны хоть минимальные, но постоянные средства для существования, нужны, черт бы их побрал, деньги, деньги и деньги...

Пока что жили на средства Фанни, строжайше экономили, изворачивались, но деньги таяли с катастрофической быстротой. Приближалось время, когда в кармане могло не оказаться ни гроша.

Сергей нервничал, с нетерпением ждал письма от Благосветлова по поводу посланных «Делу» «Рисовых полей», рассылал повсюду письма, предлагая новые переводы... Но журналы либо отвечали отказом, либо просто отмалчивались... Единственная же местная газета «Трибюн де Женев», на страницах которой можно было печататься, конечно, не могла всех их обеспечить.

В душе Кравчинский все еще не оставлял надежды на возвращение. Он даже списался с Лавровым — в парижских журналистских кругах Петр Лаврович имел определенное влияние, — просил рекомендовать его как автора или корреспондента какому-нибудь авторитетному французскому органу — из Петербурга можно было бы присылать туда интересные материалы. Однако все упиралось в фатальный вызов. В вызов и в деньги. Эти понятия сплелись теперь в одно целое, диктовали свою волю, свои капризы, и невозможно было от них уйти.

— Не нервничай, Сергей, — уговаривала жена.

— Если б это так: захотел — не захотел.

— Все уладится.

— Эта формула не для меня, — возражал он. — Само собой не уладится. Будет еще хуже, если сидеть сложа руки. Однако за что взяться, не знаю. Куда ни ткнешься — отказ, отказ... Какой-то заколдованный круг. Человек хочет работать, предлагает свои руки, свой талант, свое умение, и никто на это не обращает внимания... Нет, мало мы им насолили! Этот строй надо уничтожить, чтоб и следа от него не осталось.

Сергей Степняк-Кравчинский и Фанни Кравчинская (Личкус)

— Я напишу своим, попрошу немного денег, — предлагала Фанни, — а там и у тебя что-то получится...

— Прошу тебя, этого не надо делать, — решительно заявил Сергей. — Обойдемся. Должен же Благосветлов ответить. Мы ведь делали перевод по договоренности с ним. Главное — зацепиться, перебыть этот кризис.

Она целовала его, несмело гладила взлохмаченные волосы, она готова была ради него на все. На все — только бы он мог спокойно делать то, к чему звала его совесть, чему отдал свои лучшие годы. С того вечера, когда она впервые увидела его у Малиновской, Сергей вошел в ее сердце, в плоть и в кровь... И те короткие, редкие волнующие встречи давали ей много полезного, интересного, вливали в душу что-то несказанно прекрасное, трепетное, чем она потом жила, ожидая его с далеких и близких дорог. Волновалась, — ведь он мог и не вернуться, мог погибнуть... Сколько стоило ей покушение, знает только она одна... Тогда они попрощались, и она поклялась, поклялась перед собой — он этого и не знал — остаться ему верной на всю жизнь. Ему, живому или... Это была ночь, был день, которого ей не забыть вовеки... И как же горько, как больно смотреть на его муки сейчас!.. Любимый, милый Сережа! Если бы ты только знал... Может быть, такое чувство возникает по отношению к тому, кто скоро появится, придет в этот мир. Я его чувствую, я его знаю, ощущаю каждой своей клеточкой... Так хочется видеть его... улыбаться ему... разговаривать с ним...

— Сережа, а помнишь?..

Вскинул на нее потеплевший взгляд, обнял. Рука теплая, запястье покрыто густым волосом, — прижалась щекой, примолкла.

— ...Припоминаешь тот первый вечер? Мы засиделись допоздна... Ты пошел меня провожать... Белая ночь, все вокруг видно... Я боялась, чтобы тебя не узнали... не схватили... Сказала тебе, а ты рассердился... назвал меня... трусихой... А я не за себя — за тебя боялась... мой дорогой, хороший, любимый... Мы ходили долго... над Невою... по Летнему саду... ты рассказывал о себе... о своих... Ты так редко их вспоминаешь... мать... брата... сестру... Говорил, что рано покинул их... с тех пор не видел... Отец умер... ты собирался поехать... проведать... припоминаешь? Над Петербургом висела ночь... белая ночь... город будто куда-то плыл... И мы словно плыли куда-то... Как во сне... Вскрикивали пароходы... цокали подковами лошади... ветер вздыхал... а мы шли, шли... Ты держал меня за руку... я чувствовала твое тепло... от твоей близости мне было хорошо, хорошо!.. Хотелось остановиться, заглянуть в твои глаза... Не посмела... боялась тебя... Я и теперь боюсь тебя... Ты бываешь... бываешь очень суров... страшно подступиться к тебе...

— Жизнь меня сделала таким.

— Я знаю, милый... Не надо сейчас... Ты любишь меня?.. Спасибо... Я больше, чем люблю... Не смейся... это действительно что-то такое... неизвестное... радостное... Ты мое солнце... светишь мне... греешь... и жжешь... не сердись... я не выдумываю... послушай... эти чувства рождаются где-то здесь... в сердце... послушай... может... может... может... никогда больше я так не скажу... слышишь?.. Меня не отпускали сюда... в таком положении... не советовали... Границу переходить тяжело... а мне так хотелось увидеть тебя... услышать... дотронуться... Ты не сердишься, что я приехала?.. Я знаю... для тебя лишние хлопоты... Не возражай, это так... Но я не могла... не могла... Как мы его... назовем?.. Хочешь, Сергеем?.. В твою честь... Сереженька... Серж... Ну, не хмурься... он будет похож на тебя... и на меня... больше на тебя... я так хочу... Он будет ласковым... нежным... послушным... у него будут твои глаза... волосы... твой нос... губы... все твое... хорошо? Я научу его музыке... ты же любил играть... на скрипке... Куда ты ее задевал? Оставил?.. У доктора Веймара?.. Жаль... Тебе уже пора?.. Хорошо. Иди и поскорее возвращайся... Не задерживайся...

Он должен был идти. Сегодня ему надлежало испытать то, чему — уже здесь, в Женеве, — отдал не один час, не один день кропотливой и опасной работы. Он заберется далеко в горы, в безлюдное место и там проверит силу разных, определенных им же взрывчатых пропорций. Это должно стать надежным оружием в борьбе против тиранов.

Было утро, теплое, с легкой свежестью весеннее утро. Солнце едва поднялось, зажгло далекие вершины, и они горели ослепительно белым холодным пламенем. Густые туманы, еще вчера свободно блуждавшие над озером, никли, прятались куда-то в ущелья, открывая взору позеленевшие берега, склоны гор, деревья.

По дороге Сергей свернул в кафе. Никого из посетителей еще не было. Мадам Грессо и ее прислуга занимались уборкой столов, подметали, мыли посуду.

Кравчинский поздоровался, попросил чашечку кофе.

— Мсье, — обратилась к нему хозяйка, — вы слышали новость?

Сергей насторожился.

— В России снова покушение — на императора. Вот, прочитайте.

Мадам Грессо подала ему «Трибюн де Женев».

Кравчинский схватил газету, впился в нее взглядом. «Покушение на...» Сердце сжалось, на миг будто остановилось, затем бешено, до боли в висках, застучало снова. Покушение на Александра II. Второго апреля, сообщала газета, в Петербурге совершено покушение на жизнь императора. Его величество не пострадал. Преступник — им оказался Александр Соловьев — схвачен.

Не допив кофе, Сергей выскочил из кафе и вскоре был на Хемин Данцет, 14, у Драгоманова.

— Новость! — крикнул с порога, не поздоровавшись. — В Петербурге стреляли в Александра Второго!

Драгоманов с удивлением взглянул на Кравчинского.

— И как? — спросил спокойно. — Только стреляли?

— К сожалению... Тиран невредим. Террорист схвачен...

Михаил Драгоманов

Известие ошеломило. Какое-то время молчали.

— Кстати, как ваши... штучки? — нарушил молчание Михайло Петрович.

— Сегодня... сейчас иду, попробую, — ответил Сергей.

Драгоманов насторожился:

— И где же вы думаете испытывать?

— Поеду в горы.

— Удачи вам.

За окраиной дорога круто поднималась, Кравчинский остановился, оглянулся. Город лежал внизу, в узкой долине между Салевом и Юрою, втыкаясь в небо острым шпилем собора Сен-Пьер. Яркой голубизной светилось озеро, притягивало взор. Там, где оно суживалось и терялось среди хаоса городских строений, прямо из-под моста Нотр-Дам выплескивалась Рона, а немного ниже, за островком Руссо, к ней жадно припадала узенькая Арва... Все это — озеро, горы, дома, будто вросшие в крутые каменистые берега, — образовывало одну сплошную картину, чарующую не только взор, но и душу. Кравчинский стоял, будто в последний раз осматривая эту сказочную местность, куда забросила его судьба, а в мыслях почему-то всплывали Балканы, бои, переходы, юноши черногорцы, отважно шедшие на смерть... «Живио юнаци соколови!»

Из-за поворота показалась подвода. Две гривастых лошади, тяжело ступая, тянули в гору воз, на котором сидели мужчина и женщина. «Вероятно, возвращаются с базара», — подумал Сергей. Подождал, пока подвода поравнялась с ним, вышел на дорогу. Крестьянин жестом пригласил сесть. Кравчинский положил на задок, в сено, чемодан, легко вскочил на подводу.

— Господину далеко? — спросил хозяин.

— Хочу посмотреть настоящие горы, — ответил Сергей. — Я художник.

— Вы из России?

— Да.

— Россия, — тягуче проговорил крестьянин. — Мой дед остался в России.

— Война? — спросил Кравчинский.

— Война. Бонапарт...

Это была еще сравнительно молодая, лет за сорок, пара. Он крепкий, загорелый, она, видимо, немного моложе, белолицая, похожая на немку. Едут с базара, купили кое-что, а живут на ферме, верстах в десяти отсюда.

— По соседству только два хозяина, — объяснил крестьянин. — Хотите, заедем?

Кравчинский согласился.

...Через час-полтора добрались. Усадьба была просторная, обнесенная изгородью, со старыми, но еще добротными деревянными строениями. Во дворе возился старик — подбирал навоз возле сеновала; двое мальчиков — старший, лет четырнадцати, и младший, четырех-пяти лет, — сгребали под каштаном почерневшие прошлогодние листья. Услышав шум подъехавшей подводы, меньшой побежал навстречу, за что-то зацепился, упал и громко заплакал. Старший поднял его, и вместе они, увидев незнакомого, остановились в нерешительности. Женщина сошла с подводы, открыла крепкие деревянные ворота, поспешила к детям.

Подвода въехала во двор, крестьянин начал распрягать лошадей.

— Вот здесь мы и живем, — сказал, обращаясь к Сергею. — Мой отец, — кивнул в сторону старика, — а это сыновья. Жан! — позвал он. — Иди-ка сюда, поможешь мне.

Жан — это был старший — с достоинством подошел, поздоровался с гостем, начал подбирать шлеи.

— Напои лошадей, — повелел отец, и мальчик так же молча взял лошадей за недоуздки, повел к желобу в конце двора. — Да не давай много, вода холодная, — сказал вслед ему крестьянин и обратился к гостю: — Хотите посмотреть наше хозяйство? Идемте.

Они обошли конюшню, коровник, в котором стояли ко всему равнодушные четыре симменталки, овчарню. Везде было чисто, по-хозяйски убрано, подстелено.

— Видимо, нелегко приходится, — сказал Кравчинский.

— И вовсе тяжело. Вот они, все наши работники, больше у нас никого нет, — объяснял крестьянин. — Людей в горах мало, кому охота прозябать среди этих каменных громад?

Пока они осматривали, хозяйка приготовила обед. Сергей хотел было поблагодарить, откланяться и идти дальше, но хозяева не отпускали.

— У нас так редко бывают гости, — настаивали. — Мы будем считать за честь.

В их словах было столько искренности, что Сергей сдался.

Шале просторное, без каких-либо перегородок. Вдоль стен широкие тесаные скамьи, в углу стол... Печь. Посудный шкаф. Грубые деревянные койки аккуратно застелены плотными шерстяными накидками... «Почти как в России, — вспомнились Сергею крестьянские дворы и избы, где он бывал во время странствий. — Не хватает только икон...»

Пока женщина накрывала на стол, ставила шуркут — тушеную кислую капусту с картофелем и мясом, сыр, масло, хозяин внес кувшин вина, налил в потемневшие от времени хрустальные кружки и первый, не приглашая гостя, выпил, начал закусывать.

Кравчинский отпил из кружки и тоже приступил к еде. Обедали почти молча, иногда обмениваясь малозначительными фразами. Видимо, здесь господствовал такой обычай, и гостю надлежало придерживаться его.

...После обеда хозяин вывел Сергея за усадьбу, рассказал, куда и как удобнее идти.

— А если задержитесь, заходите ночевать, — пригласил на прощанье.

Сергей поблагодарил и пошел узкой, извилистой дорогой, уходившей в горы.

Солнце уже было высоко, когда он остановился в глубоком ущелье. Со всех сторон ущелье окружали голые отвесные скалы, только отчетливо виделось, как вода прыгала, разбиваясь, с уступа на уступ, пенилась, распыляясь седыми брызгами. Ручей, вероятно, был не один, откуда-то текли и другие, потому что на дне расщелины, у Сергеевых ног, змеился небольшой поток. Веяло прохладой, отдавало сыростью, солнце проникало сюда, видимо, только в полдень, когда стояло в зените.

Кравчинский прошелся по острым скользковатым камням, крикнул несколько раз — эхо слабо повторило его голос. Вот и хорошо, соображал Сергей, никто не увидит, возможно, и не услышит. Он раскрыл чемоданчик, взял небольшое, набитое смертельной начинкой ядро, какое-то время взвешивал его на ладони...

Взрыв потряс ущелье, во все стороны разметался грозным отголоском. Долина вмиг наполнилась шуршанием камешков, раскатистым эхом...

Кравчинский поднялся, облокотился на каменную глыбу, прислушался к улегавшимся звукам. Жаль, что нет с ним товарищей, — пусть бы услышали, увидели, собственными глазами посмотрели на силу и могущество нового оружия.

Вот так будут лететь осколки и от самодержавия, так — огнисто, искристо — засмеется когда-нибудь их — народная — воля... Никакие меры властей, случайности, неудачи покушения не остановят их. Жаль, что там поспешили, не дождались этой силы.

V

Вот и появился он, неизвестный, таинственный, которого так ждали, к которому, особенно в последние месяцы, тянулись мыслями.

У них — отставного артиллерийского поручика, политического преступника и эмигранта Сергея Кравчинского и дочери петербургского мещанина Фанни Личкус — родилась дочь.

Когда в комнатке, где они жили, все было закончено и убрано, Сергею позволили войти и показали его. Ребенок был крошечным, слабеньким, лежал спеленатый и, казалось, без каких-либо признаков жизни.

— Поздравляю, Сергей, — сказала Любатович. — С дочерью!

Кравчинский поцеловал бледную, обессиленную жену. Потом подошел к Любатович и тихо проговорил:

— Спасибо, Оленька...

Смотрел на маленькое личико с синеватой переносицей, переводил взгляд на Фанни, словно спрашивал: «Как же это? Зачем?..» Ему и в самом деле удивительным казалось это новое положение, новая роль в жизни — отец. Будто бы и готовился к ней, во всяком случае в последнее время, а все же как-то получилось неожиданно, внезапно. Приезд Фанни, роды... Ужасно нелепо, если разобраться. Что теперь? Как быть дальше?.. Эмиграция, безденежье... Черт побери! Тут бы радоваться — ребенок! — а должен печалиться.

Побыла немного и ушла Любатович. Сказала, что пошлет телеграмму Эпштейн, а завтра чуть свет прибежит снова.

— Ты все грустишь, Сергей, — сказала жена, когда они остались вдвоем.

— Нет, любимая, это не грусть. Это постоянная дума о житейских буднях. Не обращай внимания, тебе теперь как никогда нужен покой. — И добавил: — Я рад. Рад, что мы вместе, что благополучно прошли роды.

— Как мы ее назовем, Сережа?

— Как бы ты хотела?

Дитя зашевелилось, почти неслышно пискнуло, и Фанни встрепенулась.

— Слабенькая она, совсем слабенькая, — говорила, прикладывая ребенка к груди. — Видишь, даже взять не может.

— Распеленай ее.

— Сейчас нельзя.

На исходе ночи — первой детской и их родительской ночи! — они поняли, что так с ребенком не прожить. Необходимо либо здесь выискивать какие-то лучшие условия, либо возвращаться с малюткой домой, к родителям. Сергей был страшно утомлен, жена еще не окрепла, они с тревогой ожидали наступающего нового дня, несшего новые заботы, новые душевные пытки... Утром, вернувшись от мадам Грессо, куда ходил за завтраком для Фанни, Сергей застал в комнате Ольгу и Засулич. Женщины хлопотали, подогревали воду — купать малышку, готовили пеленки.

— Из платка — он мне теперь совсем не нужен, — говорила Засулич, — сделаем одеяльце. Вот так, кисти поотрезаем, и выйдет чудесное одеяльце. — Вера тут же схватила ножницы и начала обрезать на платке обтрепавшиеся от времени кисти. — Это только начало, отец, а подрастет — готовь богатое приданое. А как же? — говорила Засулич, поблескивая черными, как сливы, глазами, улыбалась и тут же гасила улыбку.

— Разумеется, разумеется, — поддерживал разговор Кравчинский, — пусть растет здоровый да не гнушается своим родом.

...Дочка, дочка! Не такой виделась твоя судьба. Вечной мукой, вечным укором будут и эта убогая комнатка, и неприветливая чужбина.

А дни ползли — один, второй, третий... Сергей готов был разорваться на части, только бы уменьшить их горечь, придать им хоть капельку счастья; он сам, один будет терпеть всю тяжесть положения, — только бы им, матери и ребенку, зажечь в глазах радость. В часы, когда Сергей не был занят домашними хлопотами (впрочем, даже и в это время), горячечно выискивал какой-либо приработок, списывался с редакторами и издателями, разузнавал, где можно было бы что-то поместить из собственных сочинений или переводов...

И ждал, ждал, ждал...

Кое в чем, стараясь, чтобы он не замечал, помогали друзья. Сергей это видел, стыдился, страдал, однако ничего поделать не мог. Никогда не думал и не мог предположить, что окажется в таком нелепом положении. Допускал голодание в казематах, муки на каторге, наконец, то самое крайнее, роковое, — только не это. Безысходность углублялась и углублялась, затягивалась, словно петля. Самым реальным, хотя и не совсем надежным, путем, который, казалось, мог вывести из создавшегося положения, были переводы. Рано или поздно все же «Рисовые поля» будут напечатаны! Надо искать среди произведений новые, лучшие, которые заинтересовали бы издателей, не залеживались в их шкафах. Но где они? Чуть ли не каждый день он просматривает свежие поступления в книжных магазинах, расспрашивает — ничего примечательного, заслуживающего особого внимания.

Несчастье, говорят, не ходит в одиночку, оно ведет за собою другие беды. Как ни старались, как ни заботились о ребенке, а уберечь, вырвать его из когтей видимой смерти не смогли. Видимой потому, что дитя таяло изо дня в день, оказать ему квалифицированную помощь было не на что. Да и те, кто осматривал девочку более опытным глазом, устанавливали анемию внутренних органов. Малышка задыхалась, синела, не выпивала даже той малой дозы молока, которую могла дать ей мать. Очевидно, переживания, тревоги, которыми постоянно жила все это время Фанни, нелегальный переезд границы и еще масса всяческих житейских невзгод пагубным образом повлияли на здоровье их первенца.

Ребенка похоронили спустя несколько дней после рождения, в один из весенних вечеров, когда Женева тонула в пестроте весенних красок, наполнялась многоголосьем птиц и людей, которые, как это бывает в природе, и не подозревали о чьем-то горе, чьей-то беде. На кладбище за гробиком шли Сергей, Фанни, Любатович и еще несколько эмигранток. С Фанни было плохо, спазмы сдавливали ей горло, не хватало воздуху, и Сергей все время поддерживал ее, утешал, как мог. Когда же в могилку, навсегда скрывшую их ребенка, их боль и еще по-настоящему не расцветшую любовь, начали опускать гроб, молодая мать и вовсе лишилась сознания. Ее посадили, поднесли воды, дали что-то нюхать, она пришла в себя, но, услышав, как сухие комья земли глухо ударяют о крышку гроба, снова впала в беспамятство...

...Они вернулись домой вечером, оставив на чужом кладбище, в чужой земле, среди чужих людей свою кровинку, свою надежду. А вокруг шумела, буйствовала жизнь, пьянящими запахами разливалась весна, они же, одинокие, вдруг осиротевшие, сидели в тесной конуре, молчали. Горестно молчали. Да, собственно, о чем говорить? Фанни безвольно склонилась над столом — она уже не плакала, лишь изредка тяжко вздыхала. Сергей шагал, шагал упорно, до отупения. Ломал себе голову и никак не мог уловить ниточку, которая бы вывела его на более ясную дорогу мышления, избавила бы от этого хаоса дум, чувств... Перед глазами, застилая свет, маячил маленький холмик свежей земли, только что оставленный ими на кладбище, к нему почему-то жался другой, большой, уже поросший травой, барвинком, там, на Украине, холмик, никогда им не виденный, перед которым он еще не стоял на коленях и, кто знает, будет ли стоять вообще... «Военный лекарь Михайло Кравчинский...» Михайло... Кравчинский... Как все это нелепо, дико! И — закономерно... Закономерно рождение, закономерна смерть... Закономерны роскошь одних и нищета других... Нет, нет! Если это так, то где же тогда человек? В чем его призвание, его величие, роль? Разве он слепое оружие жизни? Раб?.. Вот и они, революционеры, — кто они, что они? Не угодная одним и еще не оцененная другими прослойка? Прослойка меж царизмом и массами, власть имущими и бесправными? Почему же тогда не везде и не всегда понимают их те, кому они несут добро и свет? Почему те же тамбовские, рязанские или какие-либо другие мужики не хотят их поддерживать? Неужели Плеханов, Жорж, прав: еще не настало время, не созрел момент? Разве для добра, если оно действительно добро, нужен какой-то особенный момент, какое-то особенное время? Когда с тебя сбивают кандалы, должен ли ты думать — настало время твоего освобождения или оно где-то еще впереди?..

Михаил Бакунин

Кто же прав? Бакунин, Лавров, Плеханов?.. Или Маркс? Слово или дело? Пуля или пропаганда?.. Верно ли, правильно ли он сделал, что убил Мезенцева? Ведь на место того стал другой, не лучший... Стоило ли ради этого идти на смертельный риск?.. Может быть, действительно нужен момент... Тот момент, когда одна-единственная, всеобщая и всеочищающая буря пронеслась бы над миром, раз и навсегда покончила с неправдой, злом и насилием?.. Вероятно, так. Ведь даже перед бурей, этой могучей стихийной силой, в природе, в еще не изученных человеком сферах, происходят процессы накопления, вызревания сил. Человеческое общество — та же природа, та же среда. Таким образом, слово как побудитель? Слово с его магической способностью объединять (как, кстати, и разъединять) массы?.. Сколько времени это может продолжаться? От средневековья до современности... Неужели и ныне, чтобы избавиться от цепей отжившего строя, нужны столетия?.. Чего же тогда действительно стоит его поступок, его покушение? И выстрел Засулич?.. И мужество Гарибальди?.. И смерть тех юных герцеговинцев?.. Зачем эти жертвы, если все во власти времени?..

— Ты такой усталый, — наконец приподняла голову Фанни. — Приляг, отдохни. Что поделаешь, такова судьба.

Она снова заплакала, и Сергей подошел, обнял жену.

— Что такое судьба? Никто ведь не знает, но всякий попрекает ее. И в малом, и в большом. — Он помолчал, погладил ее волосы. — Что касается нас, нашего горя, — продолжал, — я понимаю... здесь моя вина... Нельзя обзаводиться семьей, не имея ни кола ни двора. Так ужасно все получилось. Возможно, в иных условиях ее можно было бы спасти... Но где взять эти условия? Прости меня, Фанни.

— Что ты, родной? Это наше, общее. Мы же одно...

А спустя неделю-другую, когда боль утраты немного поутихла, из Петербурга, от Благосветлова, пришло письмо. Григорий Евлампиевич извещал, что перевод «Рисовых полей» принят, роман будет напечатан в 8—9‑м номерах «Дела».

— Вот так оно и устроено в жизни, — сказал Сергей. — То нахмурится, то просветлеет. — В его словах не чувствовалось того увлеченья, с которым раньше говорил о переводе, той радости, с которой ждал согласия редактора.

И все же это была радость, было спасение, выход. Лед молчания тронулся! Перевод напечатают. Если говорить о деньгах, то по крайней мере хотя бы на какое-то время можно будет отойти от изнурительных и унизительных поисков. Молодчина, Григорий Евлампиевич. Честная душа. Надо написать ему, написать немедля, чтобы если есть возможность, выслал хотя бы немного... Проклятье! Никогда не думал, что придется так вот клянчить... Но ведь Фанни. Ей нужно как минимум хотя бы нормальное питание. Уже и к мадам Грессо неловко заходить — столько взято в долг!

VI

Почти весь день Сергей метался по городу, а вечером, дома, его ожидала новость.

— Приехал Хотинский, — взволнованно проговорила Фанни. — Заходил, хотел с тобою повидаться. Сообщил — Осинский казнен.

— Валериан?! — Сергей остолбенел. — Где он, Хотинский?

— Обещал еще зайти.

— Как же так? — не мог прийти в себя Сергей. — Валериана нет... Такой человек! Это ужасно, их всех там переловят и казнят. И Лизогуба, и Клеменца, и Морозова... Это невозможно.

— Хотинский болен, — добавила Фанни, — у него, по-моему, туберкулез. На него страшно смотреть.

...На следующий день они встретились. То, что рассказал гость, поражало своей непоправимостью.

В «Земле и воле» произошел раскол. Организация, которую Кравчинский пестовал, у колыбели которой стоял, распадалась. Потребность уточнить позиции, взгляды, характер ее дальнейшей деятельности назревала давно, однако не думалось, что дойдет дело до размежевания.

А началось, по словам Хотинского, с редакции. После его, Сергеева, отъезда, после ареста Клеменца, в ее состав вошли — кроме Николая Морозова — Плеханов и вызванный с юга Лев Тихомиров, люди разных наклонностей, симпатий. Вопрос встал о новых формах борьбы. Методы, которыми они действовали ранее, — так по крайней мере казалось Морозову и Михайлову, — отжили, устарели, чего-либо добиться ими было уже невозможно. Проникновение в Россию капитализма, утверждал Морозов, приводит к концентрации трудящегося люда в городах, центр революционной жизни перешел, таким образом, к городскому населению. Однако оно еще малочисленно, серьезной угрозы для существующего строя не представляет. В то же время и крестьянство — в силу своей разобщенности — не может организоваться на всеобщее восстание. Поэтому, настаивал Николай, единственной революционной силой на данном этапе остается интеллигентская молодежь, а ее тактикой — террор.

Плеханов, наоборот, был за продолжение пропаганды социалистических идей путем агитации и среди крестьянства, и среди рабочих, то есть за проведение старой — ортодоксальной — линии.

Тихомиров на первых порах поддерживал оба направления.

Расхождение во взглядах дошло до своего высшего напряжения этой весной, распространилось даже на периферию.

Создавшимся положением решил воспользоваться Тихомиров. Он выступил со статьей, в которой проповедовал аграрный террор, означавший одиночные, разрозненные выступления крестьян против местной власти. Провозглашаемые им принципы не одобряли ни Морозов, ни Плеханов. Атмосфера в редакции становилась нетерпимой. Журнал, по сути, перестал быть органом партии. Михайлов (Дворник) предложил Морозову издавать параллельно дополнение — «Листок «Земля и воля». «Листок» начал выходить, активно атакуя «ортодоксов». Это еще больше осложнило обстановку.

Плеханов, как один из редакторов, сказал, что поскольку они не могут договориться, то не лучше ли созвать съезд «Земли и воли», пусть сами члены партии решат, куда и как двигаться дальше.

Съезд открылся 21 июня в Воронеже, за городом, на речных островах. Участники стекались небольшими группами — кто пешком, кто на подводе или лодке, маскируясь под обычных горожан-гуляк. Собралось человек двадцать пять.

При открытии съезда Плеханов попросил уточнить некоторые формулировки, касающиеся терроризма, и, к большому своему удивлению, не встретил понимания со стороны большинства участников съезда. Он побагровел и заявил, что в таком случае ему здесь делать нечего.

Съезд одобрил выработанную программу действий, партия — внешне — как будто оставалась единой, цельной.

— Но долго они так не продержатся, — закончил свой рассказ Хотинский. — Расхождения не уменьшились, споры не прекратились.

— Побыть бы там! Поговорить, поспорить... Кажется, все пошло бы по-иному.

— Как вам здесь? — оторвался от своих раздумий, спросил Хотинского. — Что советуют врачи?

Хотинский кашлял, пятна нездорового румянца покрывали его желтоватое лицо.

— Врачи что, — ответил он, — советуют хорошо питаться, хорошие условия... И не простуживаться...

Сергей смотрел на него, почему-то вспоминал Волховскую. «Ему бы сейчас туда, в Италию, на солнце и на средиземноморский воздух».

— А вечера здесь холодные, хоть не выходи, — добавил Хотинский.

— У вас другой одежды нет? — поинтересовался Сергей, лишь теперь заметив легкий, потертый костюм на госте.

Хотинский молча покачал головой.

— Знаете что, Саша, возьмите мое пальто. Оно мне сейчас не нужно, висит без дела, а вы сможете в нем по вечерам выходить на прогулку. Вам нужно чаще бывать в горах, дышать горным воздухом, а там всегда прохладно.

Гость смутился — не то благодарил, не то возражал.

— Возьмите, возьмите, — отозвалась и Фанни. — Раздобудете себе что-то другое и принесете.

Хотинский благодарил и, уступив настояниям, пальто взял. Оно оказалось кстати, потому что уже вечерело и становилось прохладно.

VII

Пришло известие о казни Дмитрия Лизогуба в Одессе, и они, соратники, близкие друзья его, собрались, чтоб почтить память друга. Рассказывали подробности: Дмитрий был схвачен по доносу управляющего его же хозяйством, которому Лизогуб доверял и который, оказалось, был подкуплен агентами Третьего отделения. Никто даже в мыслях не допускал, что Дмитрия постигнет такое суровое наказание. Доказательств его непосредственного участия в революционном движении не было, главное — подозрительная трата родительского капитала.

Когда Лизогубу предложили писать прошение о помиловании, Дмитрий с презрением отклонил предложение палачей...

Итак:

Осинский.

Лизогуб...

Кто же следующий?

В одиночестве Кравчинский возвращался из кафе Грессо.

— Сергей Михайлович, — вдруг окликнул его незнакомый голос, — простите... разрешите с вами немного пройти?

Кравчинский с удивлением посмотрел на незнакомого ему человека. Красивый, стройный, слегка прихрамывает... Что ему надо? Не хотелось бы сейчас выслушивать пустые фразы, сочувственные слова.

— Прошу извинить меня, вы, возможно, торопитесь, но я не надолго задержу вас, — проговорил незнакомец. — Моя фамилия Мечников, Лев Ильич Мечников.

Сергей остановился:

— Мечников? Тот самый?

— Да. Собственной персоной.

— Вот уж никогда не надеялся встретить здесь героя-гарибальдийца, — с удовлетворением сказал Кравчинский.

— Куда уж! — отмахнулся Мечников. — Герой. Хромой черт.

— Не надо стыдиться собственной славы, Лев Ильич. И не преуменьшайте ее. Как мало, мизерно мало ценили мы Дмитрия Лизогуба! Это святой, а мы даже словом не обмолвились о его доброте, самоотверженности. Так и ушел в могилу, не услышав слова благодарности за свой неоценимый вклад в общее дело.

— Я знал его, встречались в Одессе, — погрустнев, сказал Мечников. — Действительно, это исключительно честный и бескорыстный человек.

— Мы оберегали его, не все, конечно, знали, что на его средства существует, опирается чуть ли не все наше движение. Так и ушел — из неизвестности в неизвестность.

— Лизогуб — редкость, — добавил Мечников. — Ужасно жаль, что так случилось.

— Жаль, жаль, — задумчиво повторил Сергей и вдруг заговорил о другом: — Мне рассказывали, что вы работаете с Реклю.

— Да, благодаря Кропоткину, он порекомендовал. Я кроме всего еще ведь и географ.

— У вас с Кропоткиным много общего. Оба из знатного рода, оба в революции и оба ученые.

— Что-то подобное этому, — сказал Мечников, — потому что в действительности ни там, ни там ничего существенного нами не сделано.

— Быть профессором, да еще у придирчивых японцев... простите, не каждому дано, — заметил Кравчинский.

— Все это в прошлом, Сергей Михайлович, — вздохнул Мечников.

Сын помещика, исключенный из университета за радикальные взгляды, эмигрант, активный сподвижник Гарибальди, получивший в бою при Вольтурно тяжелое ранение, Мечников некоторое время сотрудничал в «Колоколе», путешествовал по Дальнему Востоку, преподавал в Токийском университете. В последнее время жил во Франции, часто приезжал в Швейцарию...

— Как вам здесь, не очень допекают? — спросил после паузы Лев Ильич. — Не заглядывает всевидящее око?

— Вынюхивают, но пока что тихо. Допекаем сами себя. Сидим, заслонившись высокими горами, и — видите — оплакиваем погибших.

— Тягостна судьба эмигранта. Чувствуешь себя лишним человеком на свете. Все видишь, все понимаешь, что происходит, а сделать ничего не можешь.

— Положение, будь оно трижды неладно. Иногда находит такая тоска, такое ко всему безразличие, что руки опускаются. Но не нам унывать! Нет! — добавил твердо. — Это положение и обязывает, требует особой выдержки, настойчивости. Ведь Герцен доказал, что и отсюда, из-за границы, из эмиграции, можно бить по цели.

— Вы, вероятно, знаете, я сотрудничал с Герценом. Скажу откровенно: такое наступление, такие выстрелы, хотя они бывают и точными, но не всегда наносят чувствительный удар. «Колокол» гремел, но слышали его далеко не все, главным образом интеллигенты. Это локальное наступление, бой местного значения.

— Одно из главных назначений артиллерии, — сказал Кравчинский, — сделать пробоину в обороне противника. Неважно, откуда бьет орудие, — часто оно стреляет со скрытой позиции, важен результат. По-моему, «Колокол» все же взбудоражил самодержавную машину.

— Будоражение, дорогой друг, быстро устраняется, и машина действует, перемалывая наши судьбы, наши кости. «Колокол» отзвонил, а в России процесс за процессом, этап за этапом, могила за могилой. Что ни говорите, а сабля Гарибальди, пуля Гарибальди куда сильнее!

Они шли, не обращая внимания на вечернюю суету, обоим была приятна встреча.

— Я не против пули и меча, однако убеждаюсь, что этого мало. Не всех можно уничтожить физически, — возразил Мечников.

— Имею в виду прямых виновников народных страданий, — продолжал Кравчинский. — Походы Гарибальди закончились, Балканская война тоже, но общий наш враг остается, и бить его надо.

— Какие же конкретные предложения?

— Что мы можем в современных условиях? Наши действия очень ограничены. Я взялся за литературу. Думаю написать кое-что из нашей практики. Кстати, — Кравчинский остановился, — вы много ездите, знакомы с писательскими кругами — не смогли бы порекомендовать для перевода на русский что-либо достойное? Имею договоренность с одним журналом.

Мечников ответил не сразу.

— Есть такой роман, Сергей Михайлович, — сказал наконец. — Великолепное произведение. «Спартак». Его написал мой друг, гарибальдиец Рафаэлло Джованьоли. Роман пользуется у читателей огромной популярностью. Вернусь домой — могу переслать. Вы читаете по-итальянски? Вот и хорошо. Книга заслуживает того, чтобы ее знали наши соотечественники.

— Буду весьма благодарен. Если роман нравится вам, то, конечно, он найдет внимательного читателя. Присылайте, сразу же возьмусь за перевод.

Они ходили несколько часов, немного устали, у Мечникова разболелась нога, пришлось проститься. Сергей проводил его до гостиницы и, обрадованный такой неожиданной и приятной встречей, вернулся домой.

«Спартак» произвел на Кравчинского глубочайшее впечатление. Судьба рабов Древнего Рима вызывала в нем и жгучую ненависть к угнетателям, и восхищение непокоренностью и отвагой обреченных на вечное рабство, на неминуемую гибель. Что-то близкое было в судьбе этих людей. И героическая смерть вождя восставших воспринималась не как конец всему, а как призыв к новым и новым выступлениям.

Работа над переводом шла хорошо, хотя не так быстро, как хотелось. Любатович, которая благодаря Сергею за это время несколько углубила свои познания в итальянском, уже переводила сама, потом они вместе садились, читали, правили и отдавали Фанни переписывать. Дело было хлопотное, на него ушли все осенние, а потом и длинные зимние вечера, однако Сергей целиком отдавался переводу, считая его единственным полезным делом, которым он теперь занят. Списался с Благосветловым, всячески расхвалил роман, — Григорий Евлампиевич охотно согласился печатать «Спартак» в своем журнале, даже просил побыстрее прислать хотя бы часть сделанного.

— Этот перевод полезнее всех моих писаний, — говорил Кравчинский.

— Зачем же такая жертва, Сергей? — в шутку спрашивала Эпштейн. — Ведь в свое время вы так гордились своими сказками.

— А вы даже плакали, читая их, — в тон ей парировал Сергей Михайлович. — Время, Аня, большая сила. Оно все ставит на свои места.

В бурном воображении Кравчинского уже вырисовывались новые Спартаки. Вспомнилось, какое огромное впечатление произвел на него Рахметов. Именно он, Рахметов, и повел его «в народ», в среду простых людей...

Тесная, неуютная комнатка на Террасъерке гудела грозным гулом возбужденной толпы, боевыми призывами, бряцанием оружия. Холодный, голодный Сергей мечтал: написать бы такую вещь! Разве нет героев, чья жизнь достойна песни, легенды, поэмы! Те же Осинский, Лизогуб. Пусть они не совершили каких-либо особых подвигов, не были полководцами или вождями восстаний, но их жизнь, короткая, яркая, как вспышка молнии, могла бы осветить путь другим, стать образцом для тех, кто борется против самодержавной мглы... Будет время — он непременно напишет, он расскажет об этих апостолах правды и справедливости.

...А вести из отечества поступали самые разнообразные — и волнующе радостные, и печальные, трагические. Радостных становилось все меньше. Единственная за последнее время — покушение на Александра II. Товарищи небольшими группами разъехались в Крым, Одессу, Москву, чтобы подорвать поезд, в котором, как предполагалось, самодержец будет возвращаться из Ливадии. Тиран случайно избежал смерти. Но всем — и правящим, и простолюдинам — стало ясно, что борьба продолжается, что никаким процессам, репрессиям, пыткам не остановить ее.

Кравчинский жил под впечатлением этого события, ставшего сенсацией чуть ли не на весь мир. Он интересовался подробностями, откликами, комментариями. И тут же одно за другим начали поступать известия о новых арестах. Схватили Квятковского, давнего друга, опытного подпольщика... В одном из сообщений говорилось об окончательном расколе «Земли и воли». Вместо одной партии возникли две группы — «Народная воля» и «Черный передел»... Действительно, черный... Черная страница в их истории... Как же теперь обернется дело? Скоро ли вспомнят о нем и вызовут на родину?..

В середине января нового, 1880 года пришло известие о разгроме типографии. Писали, что это был настоящий бой! Группка печатников несколько часов отстреливалась, сдерживала натиск большого отряда полиции и солдат. Жертвы были с обеих сторон. Несколько товарищей погибли, среди них и таинственный Птица. Когда солдаты ворвались в помещение, он покончил с собой...

А спустя несколько дней, в начале февраля, мир потрясло событие, которое вынудило задуматься над собственной судьбой не только русского монарха. В Зимнем дворце, в резиденции, в самом логове царя и его присных, произошел взрыв. Газеты на все лады расписывали, комментировали происшествие. Одни — сочувственно, другие — просто, без лишних слов, третьи — всячески поносили нигилистов-террористов и их вдохновителей из I Интернационала.

Обеспокоенный событиями Бисмарк начал предлагать свои услуги царизму в борьбе с революционерами. Европа с удивлением смотрела на отсталую, мужицкую восточную империю, где, несмотря на поголовные репрессии, на Сибирь, все более учащались взрывы, выстрелы, направленные против самодержавной власти.

«Народная воля» специальной прокламацией (изложение ее опубликовала «Трибюн де Женев») сообщала, что покушение — дело Исполнительного комитета «Народной воли», что на этот раз монарху удалось снова избежать смерти, но что она неотступно будет преследовать его, пока не поразит; борьба не прекратится до тех пор, пока власть не будет вырвана из кровавых лапищ царизма и передана народу.

...С приближением ранней весны теплый ветерок надежды повеял в среде русских эмигрантов.

VIII

Неожиданно приехал Морозов. Исхудавший, утомленный, но бодрый духом... Он был рад встрече с Ольгой (она вот-вот должна была стать матерью), с друзьями, с ним, Сергеем.

Кравчинский обнимал товарища — Морозик был для него сейчас самым дорогим человеком, — расспрашивал о новостях, о друзьях, о Петербурге.

— Свирепствуют, Сергей, как взбесившиеся, — рассказывал Николай. — Империя словно на осадном положении. Генералы-губернаторы дали царю обещание искоренить крамолу. А мы в ответ, — добавил весело, — искоренили губернатора Кропоткина, возможно, и еще кое-кого из сановников недосчитается самодержец.

— А как Плеханов? — спросил Кравчинский.

— Никак не может примириться с одиночеством, в котором оказался после Воронежского съезда. Вообще произошло странное. Мы, народовольцы, ехали туда с чувством страха, ожидали разгрома, а получилось наоборот. Почти все приняли нашу программу, Жорж оказался в изоляции и в знак протеста покинул заседание.

— Амбиции в нем всегда было более чем достаточно, — заметил Сергей.

— Очень жаль, что он откололся. Горестно было смотреть на его удаляющуюся фигуру. Фигнер не выдержала, закричала: «Остановите его, остановите!»

— Да, печально слышать такое, — сказал Кравчинский. — Но каждый свободно выбирает свой путь.

— Как с химическими опытами? — вдруг поинтересовался Морозов.

Кравчинский зло посмотрел на него.

— Вам только нужна была причина, чтобы отправить меня, — сказал.

— Напрасно ты так, Сергей. Товарищи переживают за тебя. А то, что тобою сделано, пригодится. Поверь мне — пригодится. Скажу тебе строго доверительно, — он приблизился к Кравчинскому и перешел почти на шепот, — смертный приговор, вынесенный нами Александру Второму, будет приведен в исполнение. Непременно. В Петербурге над этим работает особая группа. Нам удалось привлечь инженера Николая Кибальчича... разрабатывается детальный план нового покушения.

— И в такое время меня лишают возможности быть там! — горячился Сергей. — Это бессмыслица.

— Бессмыслицей было бы сейчас твое появление в Петербурге. Адриан, твой сообщник по Мезенцеву...

— Да, кстати, это точно?.. Кто сообщил?

— Тебе должно быть известно, кто. Клеточников.

Клеточников! Вот уж сколько лет пользуются они его услугами. Агент среди агентов. Позавидуешь отваге и выдержке этого человека. Сознавать, что каждую минуту тебе могут надеть наручники, и спокойно делать свое... Месяцами, годами... Истинный подвиг!

— Но неужели Адриан не выстоял? — чуть слышно проговорил Кравчинский.

Он крепко стиснул плечо Николая. Никогда, пожалуй, Кравчинскому не было так горько.

Они прогуливались по островку Руссо.

— Отдохнем, — предложил Сергей, — что-то голова кругом идет.

Сели на скамью, даже не смахнув прошлогоднюю ивовую листву.

— Извини меня, Николай, — продолжал после паузы Кравчинский, — но и твоя доля вины есть в этом моем отъезде. Радуюсь нашей встрече, а под сердцем ноет, грызет. Теперь, вижу, не скоро осуществиться моей мечте. Кто меня там встретит? Жорж?

— Он сам собирается сюда. Скоро, вероятно, приедет.

— Тогда кто же? Тихомиров? Ошанина?.. — словно вслух раздумывал Сергей. — Тихомирова я не знаю настолько хорошо, чтобы рассчитывать на него.

— Так надо было, Сергей, иначе ты не уцелел бы, — проговорил Морозов. — И ты это прекрасно понимаешь. Укорять никого не следует. Придет время, и все мы вернемся туда.

Сергей задумчиво процитировал:

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа, —

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?

— Чьи это стихи? — спросил Морозов.

— Нравятся?

— Очень! «Но где, скажи, когда была без жертв искуплена свобода?» Чьи?

— Декабриста Рылеева, из «Исповеди Наливайко».

— Прекрасные строки! Трагические, но какая внутренняя сила.. А ты говоришь...

— Поживешь здесь, посмотрим, что запоешь. Меня это чертово безделье доконает.

— Кому-нибудь, может, и поверил бы, а тебе нет. Ты не такой, как все, ты не можешь, права не имеешь, поддаваться мимолетным настроениям.

Кравчинский горько улыбнулся.

— И невозможное возможно, ответил бы Руссо. Скажу тебе, Коля... только тебе... Иногда руки на себя наложить хочется. Посмотришь на все это, и — верь не верь — страшно становится. А тут еще Фанни. Ольга твоя привыкла к разным невзгодам, а Фанни... Ты видел, что у нее в глазах? Страшно смотреть! Столько муки, тоски, укора...

— Обыкновенные глаза, Сергей. Ты давно говорил, что ее глаза непостижимы. Еще тогда, при первых с нею встречах.

— Лучше бы она не приезжала.

— Что ты, Сергей?

— Я же сказал: между нами. Тебе я верю, Морозик.

— Однако зачем такое самобичевание? Разве оно хоть кому-нибудь может принести облегчение? Удивительно, что именно тебе надо это втолковывать.

— Вероятно, у каждого бывают минуты отчаяния.

— Ты не имеешь на это права, — резко оборвал товарища Николай. — Что сказали бы, услышав эти слова, те, кто боготворит тебя?

Сергей отрицательно покачал головой.

— Не говори глупостей. Какой я герой? Огонь мой погас в тот день, когда я послушал вас и поехал сюда. Народу нужны живые, а не погасшие светила.

— На тебя, Сергей, нашла самая обыкновенная хандра, и ты говоришь черт знает что.

— Возможно, возможно. Однако оттого, что ты установил диагноз, болезнь не уменьшится. Тем более не прекратится. Потому что не существует лекарств, которые бы лечили тоску человека, его печаль. Для этого требуется очень многое. Вернее, и много, и мало. Для этого человеку надо дать возможность быть таким, каким он родился, для чего он родился.

— Все это верно, Сергей, если бы речь шла о ком-нибудь другом. Но ты для нас не кто-нибудь. Ты не имеешь права на отчаяние.

— Однако довольно, Николай, довольно! — резко поднялся со скамьи Сергей. — Зафилософствовались мы с тобой. Извини.

— Ну вот, — обрадовался Морозов, увидев друга в его обычном состоянии, — что я говорил?..

— Пойдем-ка лучше до дому, как говорит мой новый товарищ Михайло Павлик.

— Кто он, этот Павлик?

— Такой же... эмигрант. Разве что из ближних краев, галичанин. Интересный человек! Писатель и издатель. Я вас при случае познакомлю.

...Возвращались окольными улицами, узенькими и ломаными, где уже искали себе приют ранние весенние сумерки, где мало кто из прохожих мог встретить их, двух преследуемых, разыскиваемых русских эмигрантов. Шли, говорили, и, казалось, не видят они этой необычайной красоты старинного города, не видят предвечерних, слегка позолоченных последними лучами солнца снеговых вершин, собора, что всей своей ажурной готической громадой будто порывался в поднебесье.

Возле дома к ним подошел элегантный, в цилиндре, человек.

— Месье Сергей? — спросил на ломаном языке.

Сергей остановился.

— Что вам угодно?

— Простите, — слащаво усмехнулся незнакомец, — имею к вам дело.

Он рассказал, что по поручению официальных немецких кругов хотел бы переговорить с ним, лидером русских эмигрантов, об издании революционной газеты: правительство канцлера Бисмарка сочувствует им, русским, и готово финансами поддержать это начинание.

Сергей слушал терпеливо, но когда посланец произнес имя Бисмарка да еще упомянул о деньгах, не выдержал, спросил:

— С каких это пор, скажите на милость, немецкий канцлер начал беспокоиться о наших делах? Или ему мало своих собственных, что лезет в чужие?

— Напрасно мсье так раздражается, — расплылся в улыбке незнакомец. — Германию и Россию, как известно, издавна объединяет много общего. И кто знает, сколько немецкой крови в царском роду Романовых.

Намек был достаточно прозрачен.

— Это верно, — вмешался в разговор Морозов, — цари не очень заботятся о чистоте своей крови. Что ж из этого следует? Не думает ли господин канцлер таким образом приобрести и нашу корону?

— Господа! — удивленно воскликнул агент. — Как можно? Мы просто сочувствуем вам. Через газету можно было бы повлиять на вашего монарха.

— Господин Бисмарк предлагает деньги на нашу свободу, чтобы покрепче держать ее в руках, — уже гневно проговорил Кравчинский. — Держать и в подходящий момент задушить. Кстати, с нашим же монархом вместе.

Немец смутился.

— Что изволите передать? — спросил, хотя ответ и так был ясен.

— Передайте тому, кто вас послал, и запомните сами: революционеры не продаются, — четко сказал Сергей. — И не торгуют свободой. — Не прощаясь, он повернулся, вошел во двор. За ним, слегка кивнув агенту, последовал Николай.

— Видал типа? — сказал Кравчинский. — Своих социалистов, того же Маркса, изгнал из страны, а тут расщедрился.

— Меня волнует другое. Откуда им известно, кто ты? — встревоженно спросил Николай.

— В этом-то и суть, дружище. Чувствую, что долго мне здесь не усидеть. Домой надо, домой. — Он помолчал и добавил: — Зайдем к Фанни, расскажем, как мы отбрили посланника Бисмарка.

Вдруг его охватил смех. Сергей смеялся искренне, от души.

А еще спустя несколько недель, когда под дыханием теплых ветров в город пришла настоящая весна, приехал Плеханов. Известие, что Жорж уже здесь, в Женеве, обрадовало и взбудоражило Кравчинского. Не говоря никому ни слова, он поторопился к гостинице, где остановился Плеханов.

— Ругаться пришли? — полушутя спросил Георгий Валентинович, когда они поздоровались.

— Да, — сухо бросил Сергей. — Меня выдворили, теперь и сами в бегах... Кто же остался там?

— «Земли и воли» больше нет, Сергей. Теперь каждый пойдет своей дорогой. По всему видно, там остается «Народная воля», а мы, чернопередельцы...

— Будете отсюда щекотать самодержавие? — не дав ему закончить, ехидно спросил Сергей.

По худому, продолговатому лицу Плеханова пробежала тень недовольства, какая-то боль, он переждал минуту и спокойно ответил:

— Вы угадали, Сергей, отсюда. Только не щекотать, а наступать. Вас это удивляет?

— Возмущает.

— Дело вкуса. Даже глубоко уважая вас и вашу личную храбрость, целиком разделять ваши взгляды не могу.

— Интересно, почему? По-вашему, мои взгляды ошибочны?

— По-моему, да... То есть в отдельных пунктах. Вы поддерживаете террор, — по крайней мере так было до сих пор, — дружите с этим интриганом...

— Кого вы имеете в виду?

— Будто не догадываетесь.

— Говорите, здесь нет посторонних.

— А я это ему и в глаза скажу, вашему Драгоманову.

— Как вы смеете! — вскочил Кравчинский. — Драгоманов честнейший человек!

— Вот то-то же. Смотрите, как бы этот честнейший не затянул вас в свои тенета. Они у него, говорят, липкие.

Плеханов закашлялся — сухо, надсадно. Его желтовато-бледное лицо вдруг запылало.

— Да вы, кажется, больны, Жорж? — обеспокоенно спросил Кравчинский.

Плеханов выпил лекарство, унял кашель.

— Простите, — проговорил Сергей, — это я виноват, не дал даже отдохнуть с дороги.

— В этом вы не виноваты, Сергей, — глухо ответил Плеханов. — Сильное переутомление, истощение.

— Что же врачи? Обращались к ним?

— Обращался. Советуют лучше питаться, больше бывать на воздухе. А разве... — Он снова закашлялся.

— Это моя чертовская горячность, — заходил по комнате Сергей, нервно теребя бороду.

Плеханов болезненно усмехнулся.

— Оставьте, Сергей. Пройдет... А вот спору нашему не миновать. Он, по-моему, далее будет еще горячее... Слышал, у вас несчастье, ребенок умер? — спросил вдруг.

— Ко всем нашим общим бедам прибавляются еще и личные, — грустно проговорил Кравчинский. — Я запретил бы революционерам жениться. Родительские обязанности только отягощают, сковывают.

— Поздно, Сергей, я тоже повторил вашу ошибку. Женился.

— Поздравляю...

Разговор перешел к будничным делам. Кравчинский побыл еще немного, расспросил, какие нужны Жоржу лекарства, и попрощался. По дороге домой вспомнил, что Фанни велела купить чего-нибудь на ужин, и свернул к мадам Грессо. В кармане нашлась какая-то мелочь, и он обрадовался, что хоть на этот раз не придется просить в долг.

IX

«Народная воля», оставшись, по сути, единственной революционной организацией, мужественно выдерживала атаки реакции. Ее усилия были направлены на пополнение рядов партии, создание надежной ударной группы в армии — здесь успешно работали Желябов и Суханов, — на пропаганду среди рабочих. Главное внимание сосредоточивалось на подготовке нового покушения на Александра II.

С учреждением в стране Верховной распорядительной комиссии по охране порядка и гражданского спокойствия, возглавляемой графом Лорис-Меликовым, политиком тонким и коварным, работать приходилось в чрезвычайно трудных условиях. Некоторая реорганизация государственного аппарата, ликвидация полностью скомпрометировавшего себя в глазах общественности Третьего отделения, отмена чрезвычайных полномочий генерал-губернаторов и слухи о возможной конституции, которая якобы внесет изменения в жизнь народа, позволяли думать о возможности демократических преобразований в рамках существующего строя. Это был ловкий маневр. Возникла необходимость развенчивать хитроумную политику царизма. Желябов утверждал, что под прикрытием левых фраз Лорис-Меликов ведет деятельную борьбу с революцией, ведет не хуже своих предшественников, но даже лучше, нанося удары с более точным расчетом... Либеральная фразеология Лорис-Меликова вводила в заблуждение доверчивых людей, поэтому ее необходимо было разоблачать.

В своей «Программе» и «Подготовительной работе партии» — документах, принятых с учетом «нового» правительственного курса, — Исполнительный комитет «Народной воли» выдвинул задачу — «сломать существующую государственную систему», создать такой государственный и общественный строй, при котором свобода народа стала бы единственным и главным законом. Для осуществления этого, отмечалось в упомянутых документах, необходимо выбрать соответствующий момент, который, очевидно, настанет после уничтожения 10—15 лиц — столпов нынешнего правительства, что вызовет в верхах панику, дезорганизует их действия и одновременно поднимет на борьбу народные массы.

«Листок «Народной воли» из номера в номер разоблачал лорисмеликовщину, показал ее настоящую суть, изнанку, призывал не поддаваться обману, а деятельно готовиться к всенародному восстанию.

Лозунг «Свобода или смерть!», с которым шли на баррикады и умирали коммунары Парижа, снова ставился на повестку дня. Террор после споров все же признавался действенной мерой.

Правда, вокруг пункта о терроре в самом Исполнительном комитете продолжались горячие споры. Каждый террористический акт неминуемо влечет за собою многочисленные жертвы. Как быть? Александр Михайлов высказывался против цареубийства, покушение на императора просил отложить Желябов, который рвался на Поволжье, где свирепствовал голод, чтобы возглавить крестьянское восстание...

Однако начатое действенно продолжалось. Перовская, Богданович, Гриневицкий настаивали на немедленном исполнении приговора. Николай Кибальчич успешно работал над изготовлением метательных снарядов, от которых — на этот раз неминуемо — монарх должен погибнуть.

На Малой Садовой было снято помещение, откуда начали подкоп под улицу, где ежедневно проезжает император. Забывая об усталости, презирая опасность, члены Исполнительного комитета днем и ночью все дальше и дальше вгрызались под проезжую часть улицы... На этом весьма трудном пути организацию постигли новые жестокие утраты.

В середине июля в одной из камер Петропавловской крепости повесился Григорий Гольденберг. Тот самый Гольденберг, что смертельно ранил харьковского генерал-губернатора, принимал участие в одесском подкопе осенью 79-го и был схвачен по дороге в Елисаветград. Он объявил себя социалистом, к нему в камеру подсадили провокатора, который и выведал у него партийную тайну. На следствии он смалодушничал. Все это принесло партии много тяжелых потерь...

Клеточников оповещал, что среди имен, названных на следствии Григорием Гольденбергом, около 150 членов «Народной воли».

Дворник срочно менял явки, пароли, паспорта. В разгаре этой работы новое страшное известие обрушилось на головы народовольцев: в начале ноября, после «процесса шестнадцати», казнили Квятковского и Преснякова.

Петля затягивалась туже, жандармские капканы, расставленные повсюду, срабатывали. 28 ноября в один из них попадает сам Дворник. Надежный щит партии, ее недреманый страж, Александр Михайлов был схвачен средь бела дня при выходе из фотографии, где он заказывал фотокарточки только что погибших товарищей. При этом он оказал яростное сопротивление, однако силы были слишком неравными...

Женева тем временем жила своей обычной жизнью. В середине лета у Морозовых родилась дочка. Дитя было хлипкое, и теперь все думали, как бы влить в него здоровье.

Работа над «Спартаком» затягивалась. Сергей словно утратил к книге прежний интерес, он вообще стал более инертным, равнодушным. По целым дням мог ничего не читать, ни с кем не встречаться, ни о чем не говорить.

— Не заболел ли ты, Сережа? — беспокоилась Фанни.

Сергей сердился, просил оставить его в покое, не навязываться со всякого рода утешениями. Словно исчезли, пропали его прежние веселость и живость, остались лишь задумчивость и печаль.

— Измучен я своим бездельем, — жаловался порою жене. — Ты даже не представляешь, как это невероятно тяжело — сидеть, сознавая, что ты там нужен, что там твои руки необходимы... Возьмусь за литературу — надо написать правду о нас. Ведь чего только не печатают о русском нигилизме! Для кое-кого наша борьба — забава, фарс. А надо раскрыть Европе глаза! Показать, что такое наше движение на самом деле.

Писал в Париж, Лаврову, просил, чтобы связал его с какой-либо газетой. Лавров обещал, между прочим намекая, что он, Сергей, уже оторвался от русских дел, что газетам интереснее получать корреспонденции от очевидцев, если не от самих участников событий.

— Он имеет основания, — соглашался Кравчинский. — Даже год теперь многое значит. Столько перемен.

Сергей затаился, напрягся, как тигр перед решающим прыжком.

На протяжении трех столетий кряду, ежегодно, в ночь с 11 на 12 декабря, Женева отмечает праздник Эскалад — день освобождения города от нашествия савойцев.

Легенда рассказывает: в это самое время далекого 1602 года южный сосед Женевы, герцог Савойский, решил коварно, без объявления войны, овладеть большим торговым городом, привлекавшим его красотой и богатством. Войска герцога незаметно подошли к городу и начали было в полночь взбираться на его стены. Как раз в этот момент жительница Женевы, некая Руайом, вышла во двор с котелком горячего супа. Заметив вражеского солдата, спускавшегося с городской стены, женщина недолго думая выплеснула на него суп. Ошпаренный солдат завопил на весь город и... разбудил женевцев.

Разгорелся бой, коварный герцог едва унес ноги, оставив под стенами Женевы немало доблестных своих воинов.

С тех пор и чтят женевцы это знаменательное событие, первую женщину-патриотку. За много дней до праздника в магазинах города начинают продавать «котелки тетушки Руайом», правда, не железные, а шоколадные и наполненные не супом, а самыми лучшими конфетами, печеньем и другими изделиями местных кондитеров, газеты наперебой печатают материалы с описанием событий незабываемого 1602 года. На праздник приезжают ученые — этнографы, фольклористы или просто любопытные из соседних стран и краев, потому что женевцы умеют из всего сделать событие, всему придать особенный вид: это увеличивает приток туристов, а следовательно, и доходы горожан...

Поздно вечером Кравчинский покинул свое убогое жилище — решил посмотреть народное гулянье. Фанни тоже пошла с ним. Вообще это ей, жене, обязан он своим выходом в город, вряд ли решился бы сам в такое трудное для них время любоваться чужим весельем.

Изогнутыми старинными улочками вышли к Рю-де-Марше, заполненной до отказа людьми. Сергей и Фанни взобрались на какое-то возвышение, чтобы лучше были видны и улица, и озеро, тоже, казалось, глядевшее свинцово-темным глазом на праздник Эскалад.

С гор сыпалась мелкая, колючая снеговая крупа, веяло пронизывающим холодом, однако никто и не помышлял о том, чтобы уходить домой, все с нетерпением ожидали начала торжественного шествия.

Сергей всматривался, не видно ли кого-нибудь из знакомых, ему не очень-то была по душе эта праздничная забава, однако, раз уж вышел, попал в этот водоворот, надо стоять, ждать.

Вот где-то в конце Рю-де-Марше из сумеречной глубины показались факельщики, море ярких огней, которые, казалось, плясали, прыгали, радовались, вобрав в себя частичку человеческих чувств. Их сопровождал глухой, тревожно-торжественный гул барабанов, цокот лошадиных подков, сначала далекий, но с приближением становившийся все более мощным, — словно двигалась непобедимая, опаленная боями и овеянная славой рать.

Огни приближались, от факелов уже тянуло чадом, бой барабанов и цоканье копыт сливались в однообразный гул, над конскими гривами колыхались одетые в старинные кольчуги и шлемы всадники, подсвеченные огнями, полыхали старинные, взятые из музеев и хранилищ знамена, поблескивали остроконечные пики и воинственно обнаженные мечи.

Фыркали лошади, громыхали колесами пушки, тяжко двигались неуклюжие осадные гаубицы. Все черное, задымленное, закопченное давностью лет...

Где-то в середине — группа «пленных» савойцев со связанными руками. Их скоро «казнят», поэтому все с интересом и нетерпением поглядывают на крупную фигуру в красном, возвышавшуюся над «пленниками...

Сергей вздрогнул. В этом торжественном хаосе ему вдруг послышался голос Квятковского... Лизогуба... Осинского...

— Тебе холодно? — спросила Фанни, теснее прижимаясь к мужу. — Может, перейдем в более тихое место, здесь ветрено.

Крепче стиснул ее запястье. Пусть! Может, и его когда-нибудь поведут вот так, может быть, и за ним будет следовать палач, весь в красном, кровянистом, с топором на плече... Но нет, его так не поведут, их так не водят, — боятся, даже закованных в кандалы боятся. Их казнят тайно, на глухих тюремных дворах. Никто ведь не видел, как казнили его товарищей...

Улица гудит, грохочет, ревет, охваченная радостью, восхищением. Женевцы помахивают фонарями, приветствуют «победителей» криками, возгласами придают им храбрости.

«А проспали бы свою свободу, если бы не тетушка Руайом...»

— Уйдем отсюда, — сказал Сергей, наклонившись к Фанни.

Протискивались сквозь толпу, чтобы кое-как выбраться из водоворота, а он втягивал в себя сильнее, увлекая куда-то в центр, к буйной вакханалии, и невозможно было выкарабкаться на свободу. Неожиданно очутились в самой гуще, где их завертело, закружило и понесло вместе с толпой. Вдруг среди этой сумятицы послышался чей-то отдаленно знакомый голос.

— Мсье Сергей!

Кравчинский посмотрел в сторону, откуда послышался голос, но никого из знакомых не заметил. Там столпилась городская знать, мэр и его приближенные.

Кравчинский уже подумал, что ослышался, потому что в этой толпе незнакомых людей никто не мог назвать его по имени, но тот же голос окликнул его снова:

— Мсье Сергей! Же ву салю, мсье![6]

Невдалеке, через улицу, стоял весь сияющий от удовольствия мэр. Сергей вежливо кивнул толовой, попробовал улыбнуться, но улыбки, кажется, не получилось, однако мэр не заметил этого, тоже закивал головой, поднял руку и легким движением дал понять, что приглашает его в свою компанию.

«Откуда ему известно, кто я... Ведь никогда мы не встречались».

— Не удивляйтесь, мсье, я вас узнал, — протягивал для пожатия руку мэр. — Я вас прекрасно знаю и очень рад, что сегодня, в тот знаменательный для нас день, вы с нами, среди нас.

«Овва! Сто чертей тебе в печенку! Лучше бы нам с тобой не знаться!»

От слов мэра у Сергея похолодело в груди. А он — чудак! — думал, что до сих пор его никто, по крайней мере из официальных кругов, не знает. Вот так новость! Сам мэр его приветствует. Прилюдно! Недостает еще, чтобы он назвал настоящую фамилию, которая ему в таком случае наверняка известна.

Улыбался, делал вид, что радуется возможности пожать руку высокому сановнику, благодарил за лестные слова, а в душе досадовал, что пошел на это представление, поддался уговорам Фанни. Как же теперь быть?

— Как вам нравится Эскалад? — не умолкал мэр. — О, это еще, мсье Сергей, не все, сейчас пойдемте на площадь Сен-Пьер, там будет заключительный аккорд. Пардон! — Мэр, будто что-то вспомнив, оглянулся, заметил неподалеку от себя высокого джентльмена. — Господин Вестолл! — Джентльмен обернулся, по его лицу пробежала улыбка, он начал протискиваться к хозяину города. — Прошу, знакомьтесь, — продолжил мэр, когда они сблизились. — Мсье Вестолл... Мсье Сергей.

Это был Вильям Вестолл, английский писатель и журналист, Сергей неоднократно слышал его имя. Вестолл работал корреспондентом лондонских «Таймс» и «Дейли ньюс».

Англичанин начал было что-то говорить о России, о нигилистах, но свита тронулась, и он прервал свою речь. Толпа двинулась к самой старой части города, к собору Сен-Пьер. Там, на неосвещенной, окутанной темнотой площади, шествие представляется еще более грозным, торжественным. Когда людской поток остановился и все, кого могла вместить сравнительно небольшая площадь, устроились, когда все притихло — насколько могла притихнуть масса людей, — в центре площади появился на резвом коне одетый в железные латы герольд и во весь голос начал читать древнюю хронику, оповещавшую о злодействе и разбойничанье графа Савойского и о мужестве давних защитников прекрасной и богатой Женевы.

Чуть ли не каждую фразу исторического письма, будто утверждая, сопровождал удар соборного колокола. Его тяжелый, громоподобный гул летел далеко в горы, переваливал через границы, напоминая чужеземцам-соседям о воинственности и непобедимости женевцев.

— Слава нашим предкам, защитникам города! — торжественно закончил герольд.

— Слава! Слава! — отдалось эхом под могучие удары колокола.

Не вспоминалась уже ни тетушка Руайом, ни ее спасительный котелок...

Под конец хор запел старинный женевский гимн «Се ке Анно». Его подхватили все, вся толпа.

Се ке Анно!

Сергей слушал, и от чужой этой торжественности на душе у него становилось зябко, неуютно, будто гуляли в ней студеные ветры далекой и всегда покрытой таинственностью истории.

X

После осенних странствий по Европе снова приехал Морозов. Настроение у него было приподнятое.

— Ты даже не представляешь, Сергей, что это за человек! — восторженно рассказывал он о Марксе. — Все разговоры о нем бледнеют перед его живой и обаятельной личностью.

— Каков же он? — допытывался Кравчинский. — Как принимал? Чем интересовался?

— Сначала мы его не застали, и принимала нас дочь, Элеонора, угощала чаем...

— Кстати, мы сейчас тоже попьем чайку, — прервал его Кравчинский. — Только уж, прости великодушно, Фанни нет, придется самому. — Он вышел и вскоре вернулся с двумя чашками и с большим медным чайником, дышавшим парами. — У Маркса, наверное, чуть больше удобств? — заметил Сергей.

— Скромно, правда, немного просторнее, — сказал Морозов.

— Ну-ну, так что же дальше? Дочь приняла вас...

— Да. В Лондоне был такой туман, что днем сидели при лампе. Затем пришел Маркс. Узнав, кто мы и что, обрадовался. Говорил с нами так, будто сам был участником наших событий, — полная осведомленность! Сказал, что наша борьба иногда кажется полуфантастической.

— Что он имел в виду?

— Самоотверженность, ярость наших товарищей.

— Этим, Коля, будут восхищаться, — задумчиво проговорил Кравчинский. — Кое-кто даже не поверит.

— Я попросил Маркса написать для нас.

— И что же, обещал?

— Дал несколько своих работ. Когда переведем, он напишет вступление.

— Этим надо воспользоваться. Плеханов, кажется, работает над «Манифестом», хорошо, если бы Маркс написал предисловие к русскому изданию.

— Об этом именно мы и договорились.

...А еще через несколько дней они встретились у мадам Грессо, Морозов сообщил радостную новость.

— Вызов! — таинственно шепнул, держа в руках бумагу. — Письмо от Софьи!

Кравчинский бегло просмотрел письмо. Перовская писала, что назревают важные события и его, Морозова, присутствие необходимо.

— Ну вот, — с горечью проговорил Кравчинский, — о чем я тебе толковал? Меня снова обходят.

— Не обходят, Сергей, — горячо уверял его Морозов. — Тебя не забыли, и ты вскоре сам в этом убедишься.

— Прошу тебя, передай, — сухо сказал Сергей, — не вызовут — буду действовать на свой страх и риск.

Февраль был на исходе. Они вышли из кафе. Кравчинский угрюмо молчал. Потом остановился, прислушался и поднял голову, словно пытался что-то разглядеть в небе.

— Гуси летят, — промолвил каким-то таинственным голосом. — Слышишь?

Где-то над окраиной города действительно слышались слабые, усталые крики гусей. Они летели на север.

— Вот так бы подняться... — сказал Кравчинский и не закончил фразы, оборвал ее. — Ты когда едешь? — спросил.

— Завтра утром. На Берн. Прямо к Анне — она должна переправить через границу. Да, у меня к тебе просьба, Сергей... И к Фанни, разумеется, — сказал Морозов. — Ольга в таком положении. Присмотрите за ней.

— Этого ты мог бы и не говорить, — заметил Кравчинский и добавил: — Зайдем, возьмешь расчеты на взрывчатку, хоть этим буду полезен.

...После ареста и казней, которые, по замыслу официальных кругов, должны были пригасить пламя антицаристских выступлений, по крайней мере террор, в империи созревала ситуация, дававшая возможность развертывания дальнейшей борьбы с тиранией. «Народная воля», в составе которой активно действовали Желябов, Перовская, Гриневицкий, Фроленко, Фигнер и откуда-то выплывший после арестов Дегаев, завоевывала все больший авторитет. Взрыв в Зимнем дворце, осуществленный Степаном Халтуриным, свидетельствовал, что никакими лорис-меликовскими коварствами невозможно остановить волны революционного подъема, что массы все ощутимее проявляют ненависть к царизму. Даже западноевропейская печать обратила внимание на упорство и непоколебимость нигилистов, как все еще называли там борцов против царизма. Многие начали понимать, что эта борьба не проявление стихийного бунтарства, а закономерная реакция на притеснение.

С ноября в Петербурге начала выходить нелегальная «Рабочая газета», продолжал свое существование «Листок «Народной воли».

Разгромленная около полутора лет тому назад народовольческая пресса возрождалась, анализировала события. И хотя не хватало кадров, многие публицисты находились за границей, все дела вершил почти один Тихомиров, все же сам факт появления этих изданий вселял уверенность в неиссякаемость революционных сил.

А между тем время шло, час покушения на Александа II приближался. И не только как акт мести за все его злодеяния. Революционеры надеялись, что это событие активизирует массы в борьбе против царизма.

В такой обстановке вызвали в Петербург Морозова. Сергей с нетерпением ожидал от него известий, в душе лелеял и свою заветную мечту, как вдруг словно гром средь ясного неба свалилась страшная весть: Морозова арестовали на границе. Несомненно, за ним следили, вообще становилось ясным, что за ними следят, выжидают только удобного момента для ареста и выдачи царским властям, как в свое время было с Нечаевым и Бакуниным.

Николай Морозов

Молниеносно мелькнула мысль о встрече его, Сергея, с мэром во время Эскалад, вспомнился разговор...

Кравчинские немедленно пошли к Ольге. Любатович была в отчаянии.

— Я скоро поеду, — уверял ее Сергей, — освобожу его.

— Мало одного, — возражала Ольга, — и себя погубить хочешь. Ни в коем случае! Я поеду сама. Я женщина, мне легче пробраться и, может, в чем-то сумею оказать ему помощь.

— А как же дочь?

— В таком состоянии я ее все равно кормить не смогу.

Ольга металась, собиралась в дорогу, возилась с ребенком. Она вдруг стала неузнаваема, куда девались ее спокойствие, уравновешенность, — женщина твердо решила ехать, действовать во что бы то ни стало.

— За маленькой мы присмотрим, — успокаивала Фанни. — Только бы все обошлось благополучно.

— Его повесят... повесят, — не обращала внимания на уговоры Ольга. — Надо ехать, немедля ехать...

В тот же вечер ребенка перенесли к Кравчинским, в Кларан, куда они перебрались на зиму. Сергей смастерил кроватку возле окна, где побольше солнца. Ольга покормила дочь, уложила в постельку и заплакала. Недобрые предчувствия угнетали ее душу.

Сопровождать Ольгу решила Анна Эпштейн.

Прилив в столицу новых революционных сил не прошел незамеченным для Лорис-Меликова, он поднял на ноги полицию и жандармерию. Из полученных Кравчинским шифрованных писем явствовало: 27 января арестован Колодкевич, старый землеволец, а на следующий день внезапно и неожиданно схватили Андрея Желябова.

Сергей был в отчаянии. Опять все его надежды на возвращение рушились. Чувство безысходности усиливалось страданиями оставленного Ольгой ребенка. Дитя требовало внимания, ему едва исполнилось полгода, Фанни же сама изнемогала от приступов анемии; Сергею приходилось покупать молоко, готовить обеим еду, ухаживать.

Однажды встретил его Подолинский.

— Молодой человек, — с изысканной вежливостью сказал он, — простите за откровенность, но ваш вид вызывает беспокойство. Вам крайне необходимо обратиться к врачу. Приходите, я вас послушаю.

Кравчинский рассказал, как много хлопот обрушилось на него.

— Ой-ой! — воскликнул врач. — Нельзя же так варварски относиться к себе!

В тот же день Подолинский пришел к Кравчинским. Картина, открывшаяся ему, была ужасающей. На койке, под прохудившимся пледом, лежала бледная, с запавшими глазами Фанни; Сергей ходил по комнате, держа закутанную во что-то малютку, Ольгину дочь, кормил ее из маленькой бутылочки молоком.

— Так не годится, — категорически заявил гость.

— Ничего не поделаешь, — тихо проговорила Фанни. — Меня все время мучает недомогание, сил нет, чтобы подняться.

— Давайте сделаем вот что, — предложил Подолинский. — У меня три девочки, две уже могут нянчить, присмотрят за четвертой.

— Еще этого вам недоставало, — возразил Сергей. — Как-нибудь перетерпим до весны, а там Фанни поедет с маленькой в горы. Мы уже решили.

Подолинский взял ребенка, тот скривился, заплакал.

— Как перышко. Так он долго не продержится. Видите, даже плач какой-то неестественный. Грех оставлять ребенка у вас. Как врач, я настаиваю. Да Ольга, кстати, и мой друг, я даже знаю ее раньше, чем вас.

Он действительно знал ее, веселую, такую женственную, милую Ольгу Любатович. Лет десять назад, покинув родину, вдоль и поперек объездив Европу, Подолинский осел в Женеве, завел знакомство с эмигрантами-соотечественниками. И пришлась ему тогда по душе девушка с ясными, как весеннее небо, глазами, русокосая, полная свежести и молодых жизненных сил. Они часто встречались, плавали на лодке по озеру, подолгу ходили в горах... Это были незабываемые дни... Потом... потом Ольгу отозвали домой, он долго ждал ее, не дождался — женился. У них родились три девочки... Семейная жизнь не ладилась, лучше было разойтись. И Подолинские разошлись... Девочки остались с ним.

После долгих колебаний Сергей и Фанни согласились с тем чтобы маленькая перебыла у врача до весны. Ему, ребенку, мол, все равно, а условия у Подолинского несравненно лучше. Сергей Андреевич устроен прочнее, надежнее.

Каким же было их горе, какой мерой надо было измерять их несчастье и какой силой духа обладать, чтобы мужественно пережить то, что произошло спустя две недели. Предчувствие не обмануло Любатович, когда она целовала дочку последним поцелуем. Думали ли Кравчинские, отдавая ребенка, что прощаются с ним навсегда?

В первую неделю пребывания у Подолинского малютка вроде бы начала поправляться, а в начале третьей ее не стало. Не стало и самой маленькой Подолинской. Их скосил менингит, страшной волной прокатившийся по стране.

— Просто рок какой-то, — плакала Фанни. — Свой ребенок не выжил, и чужого не удалось уберечь. Что теперь скажешь Ольге?

— Так и объясним, — еле сдерживая гнев, проговорил Сергей. И добавил: — Когда Ольга вернется.

Он словно окаменел, казалось, весь превратился в обнаженный комок нервов. А вскоре произошло событие, разрядившее не только эмигрантскую тоску и боль, но всколыхнувшее мир: 1 марта 1881 года в Петербурге, в столице Российской империи, на набережной Екатерининского канала, террористами был убит император Александр II.

Газеты запестрили сообщениями о чрезвычайном событии, нередко поражая публику сенсационными подробностями.

Россия оказалась в центре внимания. О ней заговорили все и повсюду: в королевских дворцах, в парламентах, в тавернах, кафе...

Но радость, вызванная известием о смерти самодержца, сразу же омрачилась: в Петербурге, по всей империи начались поголовные аресты; схваченный на месте убийства Рысаков на первых же допросах, где ему обещали сохранить жизнь, начал выдавать товарищей.

Арестованы Перовская, Кибальчич, Тимофей Михайлов, Гельфман. Один из метателей снарядов, Игнат Гриневицкий, которому не исполнилось и двадцати пяти лет, погиб от взрыва собственной бомбы.

Неслыханный успех, непоправимые утраты!

Сергею было ясно, что там теперь остались единицы. Единицы. Даже трудно назвать, кто бы в такой ситуации мог возглавить «Народную волю». Тихомиров? Дегаев? В глубине сознания созревала надежда: теперь без него не обойтись... Он даже начал готовиться к отъезду, собирать самое необходимое, уговорил Фанни временно поселиться в Берне, где незанятой осталась квартира Эпштейн.

Однако вызов не поступал, пришли только журналы с переводом «Спартака», пришла... собственно, он был готов к этому... пришла ужасная весть о трагедии на Семеновском плацу в Петербурге, где 3 апреля оборвалась жизнь самых верных его друзей, выдающихся борцов за свободу.

Тридцатого июля в кафе Грессо эмигранты собрались, чтобы обсудить последние события. Сергея ничто не радовало, даже присутствие Плеханова, который не посчитался с их последним острым спором и пришел тоже. Перед глазами Сергея, в его воображении навязчиво стояли виселицы, свежие могилы друзей, слышался глухой кандальный звон на холодных бесконечных дорогах империи, дорогах на каторгу...

Выбрав подходящий момент, Кравчинский вышел из кафе. Горло сжимали спазмы, в висках стучало, и вообще хотелось уйти, убежать от всего, броситься стремглав в самый бурный водоворот.

И вдруг — письмо! От Тани Лебедевой. Его принес Хотинский, потому что Сергею снова пришлось переменить квартиру. Дрожащими от волнения руками вскрыл конверт.

— Слышишь, Александр?! — воскликнул вдруг. — Она... они зовут меня в Петербург. Вот послушай... — Читал, а сердце буйствовало от невыразимой радости, бешено билось, словно уже гнало его, несло на крыльях туда.

Наконец-то! Дождался! Всевышний услышал его мольбы (иногда, в наплыве буйных чувств, Сергей прибегал к таким выражениям), снизошел.

— Оставляю на тебя, Сашуня, свои пожитки, — пнул ногою рюкзак, — передашь Фанни. Хотя нет, я к ней, пожалуй, сам заеду. Попрощаюсь. Кто знает, когда придется увидеться.

— Берегись, Сергей. Здесь участились о тебе разговоры. А за мною, особенно когда в твоем пальто, шпики так и ходят по пятам.

— Когда в пальто? — переспросил Кравчинский. — Води их за нос, Сашуня, води.

Вечером он писал жене в Берн:

«Фанечка, милая! Еду!.. Я еду, еду туда, где бой, где жертвы, может быть, смерть!..»

Он еще никогда не писал с таким вдохновением. Даже после смерти Мезенцева. Слова ложились на бумагу хаотично, торопливо, — зато лились из души, из самой ее глубины.

«Боже, если б ты знала, как я рад, — нет, не рад, а счастлив, счастлив, как не думал, что доведется мне еще быть! Довольно прозябания!

Жизнь, полная трудов, быть может, подвигов и жертв, — снова открывается передо мной, как лучезарная заря на сером ночном небе, когда я уже снова начинал слабеть в вере и думал, что еще, может быть, долгие месяцы мне придется томиться и изнывать в этом убийственном бездействии между переводами и субботними собраниями!

...Чувствую такую свежесть, бодрость, точно вернулись мои двадцать лет. Загорается жажда, давно уснувшая, — подвигов, жертв, мучений даже — да!»

Здесь он был неправ только в одном: жажда подвига жила в нем постоянно, возможно, даже приглушала другие чувства. Но сейчас он и не контролировал себя, своих мыслей — они текли, Сергей был их пленником, регистратором, едва успевавшим их записывать.

«Все, все за один глоток свежего воздуха, за один луч того дивного света, которым окружены их головы. Да, наступил и для меня светлый праздник...»

Перед ним проносились годы, события, разлуки и встречи.

«А помнишь, как раз я говорил тебе...»

Да, да, в его жизни были два светлых периода: первый — начало пропаганды в народе, кружок «чайковцев», второй — начало «Земли и воли», организация типографии, издание газеты. Третий наступает вот сейчас, он это чувствует.

«Признаюсь, однако, что моя радость не без облачков. Мне грустно, что я так мало могу оправдать надежды, которые возлагают на меня мои друзья. Проклятая работа из-за куска хлеба не дала мне никакой возможности запастись новыми знаниями... Но зато эта же каторжная работа дала мне много выдержки и упорства в труде, которых тоже у меня не было...»

Неуемная натура!

«...Как бы я хотел обладать теперь всеми сокровищами ума и знания и таланта, чтобы все это отдать беззаветно, без всякой награды для себя лично — им, моим великим друзьям, знакомым и незнакомым, которые составляют с нашим великим делом одно нераздельное и единосущное целое!

Что ж! Отдам, что есть».

Как дыхание, как вздох...

Вслед за письмом Лебедевой — письмо от Тихомирова. Лев Александрович — он возглавил «Народную волю» — высоко ценит заслуги Кравчинского, восхищается его мужеством и титаническим терпением, которому все же пришел конец.

«Приезжайте, на месте будет виднее. Я уверен, мы устно очень скоро договоримся», — заканчивал свое письмо Тихомиров.

Сергей торопился завершить перевод «Спартака», закончить давно начатую статью об Ирландии (он подпишет ее своим новым псевдонимом — Бельдинский), он весь как стрела на тетиве, готов сорваться, лететь, разить...

Однако опять-таки — где документы? Паспорт? Деньги? Явки? Тем более — теперь...

В конце лета вернулась Эпштейн. Она прибыла по поручению Исполнительного комитета переправить его, Кравчинского, через границы и полицейские заставы и целехоньким, невредимым доставить в Петербург.

Она же, Анка, как он ее ласково называл, привезла «Письмо Исполнительного комитета Александру III». Народовольцы обращались к новому самодержцу с советом использовать данную ему власть в гуманных целях.

«Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском канале, — читал Сергей, — не была случайностью и ни для кого не была неожиданностью. После всего, что произошло на протяжении последнего десятилетия, она была целиком неизбежна, и в этом ее глубокий смысл, который обязан понять человек, поставленный судьбою во главе правительственной власти». Именно так, размышлял Сергей, неминуемой была бы мера, примененная к самодержцу. «Какую пользу принесла смерть долгушинцев, чайковцев, деятелей 74-го года? — читал далее. — На смену им выступили более решительные к действию народники. Страшные правительственные репрессии вызвали следом на сцену террористов 78—79 гг.

Напрасно правительство казнило Ковалевских, Дубровиных, Осинских, Лизогубов. Напрасно оно уничтожало десятки революционных кружков. Из этих несовершенных организаций путем естественного отбора создавались только более крепкие формы».

Вполне правильно! Он восхищен «Письмом».

...Тем временем опять возникает непредвиденное: измученный следствием Адриан Михайлов выдал всех участников покушения на Мезенцева. Об этом открыто заговорила пресса. Кравчинский квалифицировался как главный зачинщик и исполнитель акции.

Товарищи настоятельно советуют отложить поездку. Вместо него в Петербург посылают Стефановича. Дело чигиринцев, мол, в котором он был замешан, полузабыто, последние события оттеснили его, — стало быть, Стефановичу безопаснее всего поехать и попробовать объединить остатки народовольцев и чернопередельцев. Это так необходимо! Перед лицом трагических событий, постигших организацию, во имя будущего надо забыть дрязги, расхождения, слиться в один сильный кулак.

XI

После многообещающих писем опять молчание. Зато здесь, в Женеве, куда ни ткнешься, неотступно преследуют шпики.

О том, что Кравчинский убил Мезенцева и что он в Швейцарии проживает под разными фамилиями, было известно всем, кто интересовался русскими делами или имел к ним какое-либо касательство.

Ситуация складывалась угрожающая, товарищи настаивали на немедленном исчезновении Сергея. Он должен бежать, эмигрировать из эмиграции, затеряться где-нибудь в европейском многолюдье. Пока не прибудут документы.

Но... куда ехать, на какие средства? Во Франции — сюда ближе всего — много своих и много жандармской агентуры, там надежд на спасение мало. Нет денег... А скрываться надо...

Знакомые дают взаймы 150 франков, и Сергей с рюкзаком за плечами — турист! — отправляется в дорогу. Его никто не провожает (Фанни все еще в Берне), всем он сказал, что едет в Англию, в действительности же держит путь в Италию. Пешком. Дорога ему известна — когда-то, после Беневенто, он возвращался по ней в Швейцарию. Главное — горы, перейти горы, перевал Симплон, а там равнина до самого... Милана. Да, он пойдет в Милан, там его никто не знает и не должен знать, он уже не «мсье Сергей», не Бельдинский, не Шарль де Обер, даже не Штейн, он — Никола Феттер, швейцарец, литератор, который приехал, чтобы написать о прославленном театре Ла-Скала, о Миланском соборе, о картинной галерее и конечно же поработать в богатейшей библиотеке.

Была середина сентября, в долины еще робко вступала ранняя осень, а выше, в горах, уже мела метелица, дул пронзительный ветер.

От селения к селению, от местечка к местечку продвигается Сергей к месту нового своего изгнания.

Горы, пастушьи тропы, которыми он наловчился ходить еще на Балканах, брошенные шале с забитыми окнами — хозяева, очевидно, умерли, а молодежь ушла в города, на более легкий хлеб, — глубокие пропасти, отвесные скалы, пенистые потоки, скачущие с камня на камень... Однажды он поскользнулся и чуть было не сорвался в пропасть. А в другой раз, в сумерки, прыгнул, думал — на камень, оказалось — на овцу...

Вот и Симплон. Небольшой пограничный пункт Домодоссоло. Сергей добрался до него около полудня, после нескольких дней утомительного перехода.

Умывшись и перекусив, пошел осматривать селение. Боже, какая глушь! Да на Украине или в России это считалось бы хутором. Несколько дворов, низенькая-низенькая, вросшая в землю церквушка, сложенная из грубого камня, рядом с нею такое же серое, гнетущее строение таможни, пыльная площадь посередине, на которой коз и овец больше, нежели людей.

Сергей взобрался на высокую скалу, царившую над местностью, и осмотрелся. Горы и горы... Совсем как у Шевченко — «За горами горы, тучами повиты...». Горы, горы, горы... Зеленые, коричневые, серые и ослепительно белые, снеговые... Где-то за ними друзья, недруги. Одни вспоминают, заботятся, думают о том, как ему в этой трудной дороге, другие наверняка уже ищут его, кусают себе локти из-за того, что прозевали, упустили, позволили ему выскользнуть из ловушки...

Горе вам, скитальцы бездомные! На семи ветрах вы живете, все дожди на ваши буйные головы... Ни дня вам спокойного, ни тихой ночи. Блуждать вам, мерить неизмеренные житейские дороги. И никто не поймет вас, никто не приголубит — разве что обласкает вас солнышко ясное да услышат звезды небесные...

«Милая Фаничка! Наконец я в Италии... Горы я не перешел, а скорее перебежал — почти нигде не останавливаясь, я в 12 часов дошел до итальянской границы, до которой дилижанс только на полчаса меньше употребляет. Выгадал таким образом около 22 франков... Горы пусты, деревни с заколоченными окнами, открыты только рефюжес для застигаемых бурей путешественников... но в них, кроме черного кофе, хлеба и сыра да еще препоганого вина, ничего нет... Дорога же восхитительная. Мало мне таких приятных и дешевых удовольствий доставалось...»

Он опишет ей всю дорогу, детально — этот переход так увлек его! Коптит сальный светильничек, за стеною посвистывает ветер, уже поздно, завтра на рассвете снова в дорогу, дальше...

«...Сначала от Брига вообще горная дорога, утесы, обрывы, долины, равнины... Потом галереи, высеченные на скалах, потому что сверху вечно валятся лавины. Снег пошел, начиналась буря... А потом кругом огромная, почти гладкая поляна, а на ней холмики, холмики — это высочайшие вершины.

А спуск — просто восторг. Раза три чуть шеи не свернул, прыгая по скорчиатоям (укорачивая тропинки...) ».

Еще несколько дней полной неожиданностей и опасностей дороги, и — вот он, чудесный, многолюдный, шумный город Милан.

Ла-Скала, Дворец Брера. Обсерватория... Город мировой славы! Здесь творил Микеланджело, тут собирал повстанцев легендарный Мадзини, Джузеппе Мадзини...

Величие города пленит Сергея. Он готов ходить, блуждать широчайшими проспектами, узенькими, кривыми риголетто — улочками, которые пахнут далекой древностью; готов восторгаться и величием собора, и скромностью маленьких покосившихся домиков. Все ему здесь нравится, все по душе.

Однако... О ужас! Цены за жилье неслыханные! О гостинице не может быть и речи, такое загибают, что волосы дыбом встают. Дороговизна невероятная!..

После длительных поисков Кравчинский попал на улицу Санта Мария Сегрета, в конце концов сторговался за небольшую плату и поселился в миниатюрной комнатке. Хозяева вежливые, не косятся на его бедность, дали возможность обстираться... Гардероб его скуден, весьма скуден. Но не беда! Пройдет немного времени, придут наверняка документы, и тогда — прощай, Италия, ищи Никола Феттера! Хотя... хотя иногда он меняет и эту фамилию — одному малознакомому поэту и журналисту Фернандо Фонтана, которого встретил в редакции местной газеты, он назвался Григоровичем... Дни летят быстро, Феттеру-Григоровичу-Кравчинскому скучать не приходится.

«Я ужасно, ужасно много работаю... Встаю часов в 8 и к 9 уже в библиотеке, где и сижу безвыходно до 4-х, пока не начинают гнать...»

После библиотеки он приводит в порядок выписки, посещает книжные магазины, отыскивая подходящие для перевода книги, изредка наведывается в редакции, но всерьез его нигде не воспринимают — как журналист он неизвестен. Такова уж, видно, его судьба — из-за куска хлеба писать сухие, нудные корреспонденции во все доступные газеты.

Но и в таких условиях Сергей выбирает главное, то, что наиболее может принести пользу: встречается с участниками славных походов, изучает материалы о жизни и деятельности Джузеппе Гарибальди, личностью и подвигами которого восхищается, мечтает написать о нем очерк.

Станюкович, сменивший в «Деле» недавно умершего Благосветлова, охотно взял рассказ Джованни Верга «Огневик», заинтересовался и просит перевести роман Роберта Бира «Депутат либеральной партии»... Работа требует времени, и Сергей тратит его с исключительной бережливостью. Максимум берет библиотека, потом переводы, корреспонденции, личная переписка... На сон почти не остается, — да что сон, когда здесь такие огромные богатства, столько возможностей для пополнения знаний!..

Однако не так легко все дается. И беда не только в том, что не хватает времени пойти в театр, главное — в чем пойти. Рядом опера, но в поношенном костюме туда не покажешься. А как бы хотелось! Быть в Милане и не посетить Ла-Скала — это все равно что быть в Риме и не видеть папы... Впрочем, приходится мириться, откладывать до лучших времен, а сейчас работать, работать изо всех сил. Вряд ли когда-нибудь еще выпадет такая возможность.

Фернандо Фонтана знакомит Кравчинского с известным общественным деятелем Агостино Пистолези. Первая же встреча принесла обоим много радости. Оказалось, Пистолези слышал о Кравчинском, о нем когда-то рассказывал Андреа Коста.

— Да, да, да, амико кариссимо[7], Италия вас помнит, — Пистолези радуется случаю приветствовать дорогого друга — Вива Беневенто! — Коста писал мне о ваших выступлениях в защиту беневентских повстанцев.

На радостях они выпили немало дзукко — вина, на прощанье Агостино даже предложил Сергею перебраться к нему в дом, Кравчинский благодарил, он высоко ценит итальянское гостеприимство, но единственное, чего он попросил бы, — позволить ему получать корреспонденцию по их адресу. Пистолези охотно соглашается. Отныне вся переписка Кравчинского будет идти на Виа Вивая, 16. Сюда будет присылать свои полные тревог письма Фанни, сюда будут лететь телеграммы от Станюковича, из Петербурга.

...Фернандо провожает его домой, на Санта Мария Сегрета. Теплая южная ночь, в Милане она душная. Чистое, усыпанное звездами небо, поздние гуляки на улицах (днем здесь кроме всего прочего полно еще и нищих)...

Так редко выпадает ему досуг. Лишь в первые два-три дня, пока искал жилье, сумел осмотреть город... Фернандо, темпераментный, непоседливый, читает стихи, жестикулирует. Стихи у него печальные, навеянные тоской по чистым, высоким помыслам в жизни. Сергею стихи нравятся, они созвучны с его настроением, и он говорит об этом Фернандо. Поэт умолкает, вздыхает, думает.

— Такая жизнь, компаньеро. У вас тяжелая, и у меня не легче. На баррикадах я не был, не ходил с Гарибальди, не сидел, как вы, в тюрьме, однако горем насытился!

— Нога, — Сергей давно уже хочет спросить, что у него с ногой, почему он хромает, — отчего? С вами случилась беда?

— Мало сказать — беда, компаньеро Сергио. Нога — это полбеды. Сломал в детстве — и все. Жизнь ломала меня больше, беспощаднее.

— Простите, — говорит Кравчинский, — я совсем не знаю вашего происхождения.

— Мы так мало знаем друг друга. Россия... Пушкин, Гоголь... Гоголь бывал у нас. Правда, что он сошел с ума?.. Да-да, судьба великих всегда трагична.

— Расскажите мне о себе, Фернандо.

— Что рассказывать? Тяжело рассказывать.

Фернандо расстегнул ворот сорочки, свесил на грудь тяжелую, в черных кудрях голову. Какое-то время так и шли, Сергей чувствовал себя несколько неловко, жалел, что затронул самую больную струну в сердце товарища.

— Милан — город моей печали, Сергио, моей тоски, — не поднимая головы, продолжал Фернандо. — Я здесь родился. Отец мой был художником в Ла-Скала. Маленьким художником, большого таланта у него не было. Трудно жить на свете людям с маленьким талантом. Впрочем, и с большим... тоже трудно. — Он говорил сумбурно, плохо контролируя мысли, — видимо, давали себя знать количество выпитого и общая усталость. — Нас, детей, было трое. Две девочки. Я самый старший. Мы никогда не знали отцовской ласки, отец всегда был в хлопотах. Работа декоратора давала ему ничтожно мало. Мы, дети, этого тогда не понимали, нам хотелось... В семье часто ссорились — не хватало то одного, то другого... — Ему трудно было говорить, спазмы сжимали горло. — Сергио, ты понимаешь меня, Сергио? Зайдем в таверну, вон она, недалеко...

Сергей всячески отговаривал, все же Фернандо затянул его в какой-то прокуренный, наполненный влажным смрадом винный погребок. В подвале сидели несколько подвыпивших посетителей, о чем-то спорили.

Не садясь, прямо возле шинкваса, выпили кислого вина. Фернандо все время порывался к более крепкому напитку, но денег у него не оказалось.

— ...Америка, — словно о чем-то вспомнил поэт. — Отец поехал туда, чтобы заработать деньги. Работал он обыкновенным маляром. Слышишь, Сергио? Художник-декоратор Ла-Скала — обыкновенным маляром... Однако деньги нам высылал. Я учился в гимназии — когда-нибудь я тебе, — он так незаметно и перешел на «ты», они были почти одногодки, — я тебе ее покажу... Гарсон, налей нам! — вдруг крикнул он. — Давай еще вина!

Кравчинский взял Фернандо под руку и чуть ли не силой вывел из таверны.

— Презираешь меня? — обиженно проговорил итальянец. — Думаешь, пью, душу пропиваю, в тавернах просиживаю... Да?!

— Успокойся, Фернандо.

Фонтана умолк, хмуро брел, опустив голову. Ночная прохлада, проникавшая в глубокие, узкие улочки, постепенно отрезвляла его.

— Прости, амико, сегодня я...

Сергей сжал его локоть.

— Я обещал... начал тебе рассказывать... Так вот: сначала отец высылал нам деньги, я ходил в гимназию, а потом... потом все прекратилось, он пропал, исчез... Неизвестно, что с ним случилось... Вскоре умерла мама... Нам нечего было есть. Я пошел «мальчиком» в кафе... бросил гимназию, потому что надо было кормить маленьких сестренок. Потом мне пообещали работу в Генуе, лучшую, и я поехал туда... До сих пор не могу себе этого простить. Там я сломал ногу.

— Судьба бедных всегда одинакова, — сказал Сергей. — Швейцария — свободная страна, а горе там я встречал на каждом шагу.

— Это еще не все, компаньеро. Судьбе моей этого показалось мало. То, что она учинила потом, не укладывается ни в какое понимание, Сергио. Разбередил ты мою душу сегодня.

— Прости, Фернандо. Разве можно угадать, чем вдруг зацепишь человека за живое?

— Не в этом дело. Это, слышишь, не вмещается вот здесь, — он ударил себя кулаком в грудь. — Когда в Генуе... я лежал с переломанной костью, они, мои сестрички, мои любимые Аспазия и Лючи, умерли... от голода. — Голос Фернандо дрожал. — Понимаешь? От голода... А ты говоришь — в моих стихах много печали.

— Прости, Фернандо. Истинная поэзия всегда выражает душу художника. Это прекрасно показали великие Данте и Байрон.

— Они и малой толики того не пережили, Сергио. Не знаю, какой стала бы их поэзия, окажись они в моей шкуре. Извини, может быть, я говорю совсем не то...

Они долго блуждали по ночному Милану. Эта ночь, этот разговор многое дали Сергею!

Вся Италия вдруг заговорила о папском канонике Гейнрихе Кампелле, который торжественно отрекся от католической веры и стал протестантом по той, как он пояснял, причине, что все католические попы вероотступники, для них нет ничего святого.

Кравчинскому это событие кажется немаловажным, и он откликается на него широкой корреспонденцией, посылает ее в «Русские ведомости». Он вообще будет писать обо всем, чтобы хоть немного поправить свое финансовое положение. «Дело», «Неделя», «Русские ведомости», «Вестник Европы», газеты Женевы, Вены, Парижа — всюду, где только были свои люди, начали получать его материалы, подписанные, естественно, вымышленной фамилией. Одни печатают не торопясь, однако с высылкой хотя бы маленького гонорара, другие преспокойно отклоняют, даже не извещая об этом автора. Переписка и пересылка занимают много времени, — все, что выходит из-под его пера, Сергей посылает в Париж, Лаврову, и в Берн, Анне Эпштейн, а уже они по его просьбе — в редакции.

Но поденщина поденщиной, а он должен написать что-то серьезное. Станюковичу обещан обзор новейшей итальянской литературы — как раз время этим и заняться. Кравчинский изучает творчество своего друга Фернандо, увлекается поэзией выдающихся — Кардуччи, Лоренцо Стеккети, Баравалле и другими совсем еще молодыми поэтами. Одних он знает, других читает в журналах, в книгах.

Постепенно, хотя Сергей почти нигде на бывает, у него появляются друзья. Тот же Карло Баравалле. Интересный старик! Настоящий итальянский тип — невысокий, плотный, смуглый от южного ветра и солнца. Много читает. Его всегда интересовала Россия — ее поэзия, ее общее социальное бытие. Он знает Ломоносова, Крылова, Пушкина...

— В вашей поэзии, компаньеро, много души, чувства.

— Верно, но какая же поэзия без этого?

— Э-э, не говорите. Есть мастера, которые ставят поэзию в услужение всяким химерам. А есть поэзия высокая, поэзия человеческих чувств. Тот, кто это понимает, кто поставил краеугольным камнем своего творчества чувство истинное, тот и является подлинным мастером. Не так ли, господин нигилист?

Оба смеются.

— Да-да, — продолжает мысль Баравалле. — Гарибальди, Мадзини, ваши знаменитые Разин, Пугачев и вы, нигилисты, — это действительно поэты борьбы. Ваши идеалы — песня человеческого духа.

Кравчинскому приятно, что здесь, в далекой Италии, нашелся человек, который правильно понимает их движение, не поддается всевозможным вымыслам и наговорам реакционной печати.

Он пишет статью, а в голове рождаются планы других, новых статей — о Леопарди, Джусти, о прозе и драматургии, о самобытном устном творчестве певучего итальянского народа.

...В конце сентября Агостино Пистолези пригласил Кравчинского принять участие в заседаниях съезда рабочих организаций Ломбардии. Предложение соблазнительное. Однако и опасное! Время его пребывания здесь два-три месяца, лучше бы сосредоточенно работать, писать и не появляться ни на каких широких собраниях.

Агостино уговаривал: никто не узнает, никому не будет сказано, просто посидеть, послушать, позднее все это понадобится.

Хорошо, он пойдет. Но ни в списках президиума, ни в каких-либо других списках его фамилии значиться не должно. О выступлении и говорить не приходится...

Работы много, а отдачи пока никакой. Как увяз в безденежье, так до сих пор из него и не выбрался. Пришлось заложить часы, взять часть задатка из библиотеки, — словом, положение почти критическое. И внутреннее состояние осложняется безрадостными, трагическими известиями, поступающими из Петербурга. Там не прекращаются аресты. Снова взята Лебедева. Пишут, что на нее в последнее время устраивались настоящие облавы... Любатович в отчаянии: Колю Морозика перевели в Петропавловку, надежд на освобождение никаких. Что делать?.. Единственный, кто более или менее настроен оптимистически, — это Стефанович, все еще надеющийся на улучшение дел.

Проклятая жизнь! Изгнанник в изгнании, двойная изоляция. Ни самому нельзя свободно писать, ни своевременно получать корреспонденцию.

...Поиски службы, которая хотя бы немного улучшила его материальное положение, приводят Сергея к известному миланскому издателю, шефу местной газеты «Пунголо» («Жало») Эмилио Тревесу.

Тревес имел обыкновение: прежде чем принять будущего сотрудника на работу, говорить с ним лично. Особенно нравились ему люди, в силу каких-либо обстоятельств обедневшие или обнищавшие, но не без таланта. Такие, рассчитывал он, особенно работящи, даже услужливы.

Он принимал Кравчинского в роскошном кабинете, угощал сигаретами, кофе...

— Мне про вас говорили, синьор, — сказал небрежно. — Будем откровенны: я догадываюсь, кто вы, хотя настоящей вашей фамилии не знаю. Но это не суть важно. Вы не бандит, не убийца, не вор. Несколько ваших корреспонденций я читал. Нравятся. Откуда вы так хорошо знаете итальянский?

— Был здесь ранее на лечении, между прочим и выучил, — покривил душой Сергей.

— Похвально, похвально. — Тревес время от времени отпивал из чашки какой-то зеленоватый напиток, его крупное, все в жировых складках лицо, казалось, тает — он то вытирал его красным платочком, то обмахивал небольшим веером. — Проклятая жара! У вас, на севере, наверное, трещат морозы, а здесь... — Маленькими пронизывающими глазками смотрел на посетителя. — И все-таки кто же вы, синьор?.. Как вас величать?

— Горский, Сергей Горский, господин Тревес. Я действительно оттуда, где сейчас морозы. Я журналист, переводчик вашего Джованьоли. Пока, правда, мною переведен лишь «Спартак», буду рад, если еще найду что-то по душе. Я действительно нигилист, как у вас принято называть русских революционеров, имел честь быть одним из редакторов газеты «Земля и воля»... вынужден жить в эмиграции... Имею специальное военное образование — артиллерийский офицер, если вам это интересно.

Тревес удовлетворенно кивал, видно было, что ему кое-что известно, разумеется, очень немногое.

— Вы форрьетьер, синьор, иностранец, Поэтому меня больше интересует ваша благонадежность. И собственная репутация, разумеется. На работу я согласен вас взять, однако солидной должности предложить не могу. Впрочем, все впереди, все будет зависеть от времени и обстоятельств.

Сергей никогда не выступал в такой роли, ему казалось, что Тревес оказывает ему большую услугу, и поэтому он не стал договариваться о плате.

Расставались коллегами, один — в фешенебельном кабинете, свежем костюме, расплывающийся от жира, другой — в истоптанных ботинках, в одежде, требовавшей явного обновления, но с чувством достоинства, что в подобных ситуациях всегда вызывает некоторое удивление.

— Синьор, — обратился Тревес к собравшемуся уходить посетителю, — хотел бы, чтобы вы ознакомились. — Подал книгу. — Это мой роман «Энтузиасты». Я тоже писал когда-то... Прочитайте, встретимся — выскажете свое мнение.

Роман не вызывал у Сергея восхищения. Рассказывалось в нем о восстании в Милане 1848 года, однако повстанцы, революционеры изображались такими, что смахивали на сообщников из анархистских групп и группок, не имевших ничего общего с подлинной демократической борьбой. Все же Кравчинский (здесь он несколько погрешил против собственной совести) не хотел портить отношений с влиятельным издателем, он решил перевести книгу, кое-что так меняя в процессе перевода, чтобы подчеркнуть революционность масс, справедливость их борьбы.

Обо всем этом, разумеется, Тревес и не подозревал. Сергей сказал ему, что попробует перевести его произведение и рекомендовать какому-нибудь русскому журналу.

— Синьор Горский, — сказал ему при встрече Тревес, — европейская пресса полна сенсаций о русских нигилистах. Вы сами понимаете — пишут, что взбредет на ум. Что вы скажете, если мы вам предложим выступить по этому поводу с серией статей, корреспонденций, боцетов, то есть очерков, — ваше дело, как вы их назовете? Надеюсь, вам известно, что сейчас происходит в Северной Пальмире, во всяком случае, известно лучше, чем всем другим. — Тревес посмотрел на своего собеседника с улыбкой. — Мне кажется, что это так, маэстро.

— Я должен подумать, синьор Тревес. Предложение ваше заманчиво, однако мне не все достаточно хорошо известно, — уклонился от прямого ответа Кравчинский.

— Думайте, синьор. Нашим читателям это было бы интересно. Плачу вам двадцать пять франков за штуку в двести строк. Думайте. И еще скажу — нас интересуют факты, факты...

Фонтана советовал не упускать случая, впрочем, эта мысль пришла и самому Кравчинскому, однако... не раскроет ли он себя этими корреспонденциями? Как посмотрят на них товарищи женевцы? Возможно, придется снова спрятаться за псевдоним. Конечно, ничего другого и придумать нельзя, хотя вскоре все в Италии догадаются, что из русских эмигрантов такие статьи может писать только он один. А если перед публикацией пояснить, что статьи или корреспонденции присланы из Женевы? Пусть думают, пусть ищут автора там... Тревес соглашается тоже, для него даже лучше... всем известно, что в Женеве, в Швейцарии, — основное ядро русской эмиграции. Стало быть, материалы получены из первых рук.

Так и договариваются: Кравчинский делает две-три корреспонденции, в которых проливает свет на зарождение нигилизма в России, а потом посредством рассказов о наиболее интересных личностях дает характеристику движения в «лицах и образах».

«А знаешь, чью характеристику я сделаю первой? — пишет он Фанни. — Догадайся — Дмитровскую. О нем столько раз в газетах писали, что его имя можно упоминать».

О ком и как писать — это тоже немаловажно. У него столько друзей, товарищей, чью жизнь стоит дать не в очерке, а в целой книге. Однако не всех можно упоминать, не обо всех сейчас можно писать — публикация повредит делу. О «Дмитре» же, Стефановиче, можно. Он давно эмигрировал, о нем почти что забыли. Материал не вызовет в официальных кругах особенного интереса, разыскивать его из-за этого не станут.

14 октября вечером, после библиотеки, Сергей садится за работу. Перед этим традиционные макароны, чашка крепкого кофе. На большее у него не хватает денег, служба в «Пунголо» дает пока очень мало.

...Ночь. За тонкими перегородками спят хозяева квартиры.

Миниатюрная комнатка, где даже кровати не поставишь — вместо нее диван, маленький столик у окна, светильник.

Кравчинский приступил к работе — пишет вступление. Увертюру к своей симфонии. Необходимо объяснить читательской публике, что русский нигилизм (слово введено в широкое употребление Тургеневым) ничего общего не имеет с бандитизмом, как часто его трактуют.

Настоящий нигилизм, пусть вначале и религиозный, был, по существу, борьбой за освобождение мысли, души от оков всякого рода устаревших традиций. Она, эта борьба, шла плечо к плечу с борьбой за освобождение трудящихся классов от экономического рабства. Это было отрицание во имя созидания нового.

Мысли текли свободно — ведь столько об этом передумано! Сергей открыл окошко — ночная прохлада приятно остудила разгоряченную голову.

Он расскажет, как нигилизм вырос до позитивного миропонимания и сущности исторического процесса, как признал полное равноправие женщины и мужчины, как выдвинул и поставил на повестку дня общественной жизни вопрос: «Что делать?» Что делать, чтобы вернуть человеку дарованную природой свободу, полное право распоряжаться собой, орудиями производства, которыми он добывает себе жизненные блага, чтобы дать всем равные права в обществе?..

На следующий день, 15 октября, он сообщает жене:

«..Первую пробную корреспонденцию кончил почти. Завтра кончу вторую... Пишу с величайшим удовольствием...»

Работается ему легко, свободно, будто пишет он на родном, а не на иностранном, итальянском языке. В несколько дней обещанное готово. Есть широкое вступление, есть очерк о Стефановиче. Надев «праздничную» сорочку, Сергей отправляется в редакцию. Здесь уже его ждут. Он уверен, что его статьи понравятся. Другое дело, как посмотрят товарищи (первые очерки Кравчинский собственноручно переписал по-русски и послал друзьям в Женеву для обсуждения, а возможно — и напечатания в других изданиях).

«Только что из редакции, — делится он с женой. — Вот как было дело. Прихожу — докладываю — захожу. Перед редактором моя рукопись, и он начинает комплимент за комплиментом — и прекрасно написано, и язык, и все такое прочее. Некоторые мысли, говорит, редакция не разделяет, но вы, разумеется, разрешаете ей сделать примечания...»

Этого он ждал — сокращений, примечаний. Не думал только, что вместо обещанных двадцати пяти франков за каждую статью Тревес даст двадцать. Сколько бы ни дали, лишь бы поскорее. Ему надо послать ей, Фанни, хоть самую малость денег. Пусть не волнуется: все будет хорошо, его никто не «раскроет» на этих «боцетах».

Ответ из редакции не пришел ни на второй, ни на третий день. Да ему это не так теперь важно, он загорелся работой, он готов сидеть дни и ночи — только бы написать... Вслед за очерком о «Дмитре» написать о Валериане Осинском, Дмитрии Лизогубе, Дмитрии Клеменце, Петре Кропоткине, Соне Перовской, Ольге Любатович, Вере Засулич... Боже, сколько их, настоящих героев, делавших общее дело! Да еще о Дворнике, Андрее Желябове, Михайле Фроленко, Дейче, Малиновской... О Тане... Это будут оды каждому из них, песнь об их подвигах, достойных легенд.

Однако... Чтобы обо всем написать, кроме общих сведений, нужны еще точные данные: даты, цифры, документы. Где их взять? Ведь здесь, в Милане, ни газет русских нет, ни друзей, которые могли бы помочь.

«Начинай собирать все, — просит он жену, — что может пригодиться как материал для моих работ, и прежде всего биографию Осинского, и Кропоткинскую брошюру о Перовской (для лет и дат, которые всегда забываю), потом те номера «Народной воли» и «Земли и воли», где были биографии или описания смерти кого-либо из них. Все, что только можешь найти. Особенно биографию Осинского, какова прекрасна».

Сергей буквально засыпает Фанни вопросами: что, когда, где, при каких обстоятельствах произошло? Смешно: он забыл даже, когда они с Рогачевым приехали в Москву после побега из-под ареста алферовского старшины. Да что там приезд! Забыл, когда с нею познакомился! Просит зайти к Драгоманову, уточнить некоторые факты.

Фанни делает все, что в ее силах, — расспрашивает, уточняет, вспоминает, ищет старые петербургские газеты с описанием разных событий и все это посылает в Милан. Одновременно она сообщает Сергею, что Клеменца, который два года сидел под следствием, сослали в Сибирь, а Сергей Андреевич Подолинский сошел с ума. Вести ужасные, они снова возвращают Сергея к былому, чем он постоянно жил, но что сейчас, при захватывающей работе, немного приглушилось, поутихло.

«Сережа, милый! Я так по тебе соскучилась! Днем и ночью думаю, как тебе там. Боюсь, дорогой мой, что твоя новая работа раскроет тебя и тебя схватят, мы даже не попрощаемся. Или же придут документы из России, и ты — я знаю — помчишься туда, даже не заехав попрощаться...

Здоровье мое никудышнее — лежу, хвораю, та же самая немощность, слабость. Деньги почти все истратила, а надо бы туфли купить, потому что старые разлезлись совсем, не могу выйти из дому. Но — не беспокойся, я готова терпеть, терпеть все, чтобы только с тобою было благополучно. Посылаю тебе пятнадцать франков, взятых взаймы, и жду не дождусь той минуты, когда увижу тебя, моего дорогого, единственного».

Пришли отзывы от Засулич и Дейча. Статья о Стефановиче вызвала возражения. Ругают! Мало сказано о его заслугах, о подвиге. Не мог же он расписать его «на золоте»!

...А «Пунголо» молчит. Вслед за часами заложен сюртук — хозяевам Сергей сказал, что несет портному переставлять пуговицы, — в карманах ни сантима. Выручают понемногу Фернандо, Агостино...

Наконец в начале ноября Тревес великодушно сообщает свое согласие печатать все материалы за... 200 франков. Цена невероятно мала, но что поделаешь. Приходится соглашаться. Тем более что предполагается поместить в «Пунголо» 13 корреспонденций, а затем издать их отдельной книгой! Это и деньги, и — главное — работа, книга, которой, безусловно, заинтересуются.

...Уже написано о Клеменце, Осинском, Вере Засулич... «Боцеты» будут печататься поочередно, один за другим. Получается серия... Или дать отдельными очерками?.. А может быть, лучше всего профили?.. Да, да, профили. Профили людей, событий, лет... Объединит их одно общее название — «Подпольная Россия», Название уже давно созрело у него в мыслях, «Подпольная Россия»... Но — беда! — по-итальянски такого слова — «подпольная» — нет. Редакция советует «подземная». «Подземная Россия»... «Руссиа соттерраннеа».

8 ноября 1881 года, поместив «Леттера I. Прелюдио» — «Письмо I. Вступление», — редакция известила своих читателей, что с этого номера начинает печатание материалов, написанных по-итальянски одним русским патриотом и присланных из Швейцарии. В материалах будут приведены биографии выдающихся нигилистов — четырех мужчин и четырех женщин. «Письма», заверяла редакция, вызовут безусловный интерес читателя, они раскрывают «большие и страшные тайны» русской действительности.

Через неделю, 16 ноября, печатая «Леттера 2» («Пропаганда»), редакция сообщила, что предыдущая публикация вызвала небывалый интерес, а следующие обещают быть еще более интересными...

«Пропаганда», в отличие от первого письма, напечатанного безымянно, была подписана никому не известной фамилией «Степняк».

Сергей Степняк!.. Сын приднепровских степей, сын подневольной Украины. В этом имени объединялись и его негаснущая любовь к родной земле, и память о друзьях-соотечественниках, которых он уже никогда не увидит, и тоска по родным, затерявшимся где-то далеко, ждущим его, блудного сына. Они еще не теряют надежды увидеть его, вернувшегося из дальних странствий...

Блажен, кто ждет. Но прибудет сюда не он, а книга, на которой — на весь мир! — начертано его имя; имя, вобравшее в себя и отдаленное, нарастающее рокотание грома, и мягкую, раздольную мелодию степной песни.

Это имя — Степняк.

XII

Фанни привезла с собою множество приветов от товарищей и много известий. В Женеве без изменений, никто не приехал, разве что Бардина, убежавшая из Сибири; Лопатин, кажется, нелегально поехал на родину.

В Петропавловской крепости умер Нечаев, а в Одессе повесили Степана Халтурина.

— Какие люди гибнут! — сокрушался Сергей. — Это ужасно!

Он воспламенялся, вспышки гнева чередовались с продолжительным молчанием.

— Жорж издает «Манифест» Маркса и Энгельса, — рассказывала жена. — Маркс, кажется, предисловие написал.

Сколько в ней ласковости! Как все-таки важно знать, что где-то есть человек, который ждет тебя, думает о тебе, беспокоится. Чем бы и как бы ты ни был занят, а без этого чувства жизнь беднее, беспросветнее.

На следующий день после обеда Сергей повел жену показывать город. Прежде всего театр Ла-Скала. Позавчера он ходил слушать Верди.

— Не бойся, в редакции мне бесплатно дали входной билет, — говорит в шутку. — Какое богатство! Больше трех с половиной тысяч мест! Представляешь? И устроены так, что всем хорошо видно и слышно. Чудо архитектуры! Ничего подобного не встретишь во всем мире.

Он рад, он восхищен — так редко выпадают ему подобные минуты.

— Надо пойти еще в собор Санта Мария — там «Тайная вечеря» Микеланджело.

— Пойдем, пойдем, — соглашается Фанни. — Вот я немного отдохну, и пойдем.

Роскошные дворцы, особняки, просторные площади, проспекты, величественный — будто весь направленный в небо, в высоту, — собор и глубокие, словно колодцы, улочки, рабочие кварталы, городская беднота, наловчившаяся виртуозно маскировать свою нищету.

Сергей работает над «Профилями», пишет краткий очерк русской литературы, переводит Роберта Бира. Роман этого писателя все больше ему не нравится...

— Господи, до чего же примитивно! Какое идиотство! Женщина, как последняя торговка, всячески поносит своего мужа-покойника. И это при дочери, при детях... Бессмыслица!

Над «Депутатом либеральной партии» Кравчинский начал работать, еще когда роман печатался в газете, разделами, обещал его Станюковичу и теперь должен выполнять свое обещание.

— Все приходится переделывать, черт возьми! — злится он.

Давно запланирован очерк — для «Подпольной России» — о Любатович. Жизнь этой женщины-борца прекрасна, у нее есть чему поучиться.

И вдруг известие: Ольга арестована.

— Ольга! Ольга арестована.

— Не дай бог ей узнать о ребенке, — замечает Сергей, — она не выдержит, наложит на себя руки. Ольга человек решительный.

— Постой, ведь у нее твой адрес! — спохватилась Фанни.

— Не может быть, чтобы она дала в руки полиции мой адрес, — успокаивает ее Сергей, хотя у самого на сердце веет холодком.

Последующие известия подтверждают их опасения: адрес Сергея Ольга не уничтожила, и он стал известен тем, кто уже несколько лет разыскивает Сергея, охотится за ним.

— Это странно, непростительно, — сердилась Фанни. — Она еще звала тебя туда, чтобы на месте спасать Морозова.

— В этом, милая, ничего плохого нет. Возможно, ты бы поступила точно так же. Ольга в той отчаянной суете просто забыла или не успела уничтожить адрес.

— Такого не забывают, это она хорошо знает.

— Да, таких вещей забывать нельзя. Теперь жди неожиданностей. Возможно, и гостей.

— Сергей, надо отсюда бежать.

— Надо, но сейчас никак нельзя. Литература — это тоже поле боя. Если я поеду, кто знает, что станется с моей книгой. А она сейчас так нужна. Видишь, как ею заинтересовались. Европа должна знать правду о нигилистах, пора ей открыть глаза. Кажется, моя книга этому хорошо послужит.

— Закончишь ее где-нибудь в другом месте — в Париже, в Лондоне...

— Нет, милая, нет, не уговаривай. Сейчас это мое поле боя. А дезертиром я никогда не был. Я остаюсь, здесь столько работы.

Работы действительно с каждым днем становилось больше. «Пунголо» безбожно сокращает материалы, случается — выбрасывает самые интересные и значительные моменты, поэтому для книги публикации газеты не годятся, необходимо обновлять очерки, дописывать, вставлять изъятое. Никакие Парижи, Лондоны не дадут возможности для этого.

...Приближается Новый год. Праздник. Фонтана и Агостино приглашают... Тревес — хитрая бестия! — усмехается, ждет, видимо, когда он совсем выдохнется, чтобы снова выставить свою цену. А между тем книгу можно было бы уже набирать.

Кравчинский держится свободней — «Письма» сделали свое дело, издатель видит, что здесь пахнет хорошим барышом. В конце концов они договариваются, что книга выйдет в количестве 4200 экземпляров, автор получит за нее... триста франков.

Чертов Тревес! Но пусть. Скорее бы книга, она хорошо пойдет, в этом он уверен...

Забыв об опасности, Сергей списывается с друзьями, шлет им вырезки «Писем», просит у них новые материалы. Им уже задумана очередная книга с кратким названием «Жертвы», но она будет позднее, а сейчас эта, «Подпольная»...

Тревес придумал еще одну уловку: прослышав, что Лавров в Париже и готов написать предисловие к французскому изданию «Подпольной России», пожелал, чтобы такое предисловие было дано и к итальянскому. Мол, Степняк имя неизвестное, хорошо будет, если... Между прочим, такое пожелание Тревеса резонно. Предисловие такого человека наверняка будет способствовать еще большему успеху книги...

И вдруг — от Дейча: приезжай, деньги и все необходимые бумаги для отъезда на родину получены.

Известие было настолько волнующим, насколько и внезапным. Хотя и ждал его со дня на день, но почему-то не думалось, даже не верилось, что оно придет после всего, что там произошло, тем более в самый разгар работы.

— Что же теперь? Как поступить? Брать с собою бумаги или где-то здесь оставить? Как объяснить Тревесу?.. Идиотское положение.

И — снова неожиданность, разрушающая все планы: Стефанович, который вызывал их от имени Исполнительного комитета, арестован. Из организации на свободе остался, по сути, только один Тихомиров. За решеткой почти все. В том числе и Клеточников...

По настоянию царских властей из Парижа выдворили Лаврова как представителя Красного Креста «Народной воли». При этом у него произвели обыск, следовательно, его, Кравчинского, здешний адрес теперь наверняка в руках жандармов...

И еще — об этом официально сообщали газеты: 9—15 февраля в Петербурге состоялся судебный процесс над двадцатью нигилистами-народовольцами. Александра Михайлова, Фроленко, Суханова, Колодкевича и некоторых других приговорили к смертной казни, остальных, среди которых Морозов и Лебедева, — на разные сроки заключения.

— Все, — сказал Сергей, — с революцией покончено.

Настроение у него было страшное, день или два он даже не ходил в библиотеку, чего никогда себе не позволял. Оставляя Фанни, говорил, что идет в редакцию, в издательство, но она знала: будет блуждать где-нибудь за городом, стараясь развеять черную свою тоску.

Вскоре, однако, стало известно, что смертный приговор был отменен для всех, кроме Суханова, который был офицером.

Исполнительный комитет «Народной воли» обращался с письмом, адресованным заграничным товарищам.

Письмо Сергею переслал Дейч — он также никуда не поехал.

Народовольцы — автором письма был Тихомиров — еще раз напоминали о своем стремлении объединиться с чернопередельцами и всеми теми, кто будет поддерживать их программу государственного переворота.

Письмо было претенциозным, путаным.

«Мы какие были, такие и есть, т. е, не радикалы и не социалисты, а просто народовольцы». «С начала до конца народовольство было направлением немедленного действия, государственного переворота... Вообще мы считаем революцию подготовленной и полагаем, что теперь остается подготовить только самый переворот, который и будет началом революции. Переворот государственный — это наше быть или не быть... Весь смысл нашего существования в захвате власти...»

Категоричность, чуть ли не ультиматум.

Письмо не понравилось Кравчинскому. И Лавров, и женевские чернопередельцы (Плеханов, Засулич, Дейч) уже ответили Тихомирову, копии ответов у него имеются, он с ними целиком согласен, однако нужно написать самому, развенчать автора этой болтовни.

В письме столько глупостей, что пройти мимо них означало бы молчаливое согласие, поддержку. Что даст, например, лозунг: «Централизация, дисциплина, выборы сверху»? Сколько об этом говорено! Совсем недавно, в Женеве, они даже поспорили по этому поводу.

Только расширение самодеятельности местных и отдельных групп, иными словами — сведение элемента главенствования к разумному минимуму, возможно большее развитие инициативы масс, организации приведут к желаемым результатам.

«Я вынужден ополчаться, — писал Кравчинский (мелким почерком, чтобы не занимать много места и для удобства пересылки), — с особенным усердием из-за этого вопроса, потому что он непосредственно касается меня лично. Не далее как через две-три недели выйдет целая моя книга, написанная на итальянском языке для заграничной публики... к ней я должен был предпослать довольно обширное теоретическое и историческое «предисловие» и приложить такое же заключение, в которых высказываю свой взгляд на это движение, на его цели общие и временные, на террор, на политическую борьбу и т. д.»

Надо предостеречь товарищей от ошибочных «мер», безусловно подрывающих авторитет не только «Народной воли», но и всей их работы в целом. Только наиболее полное развитие свободы критики, только наиболее широкое содействие в работе революционной мысли всех умственных сил партии могут обеспечить широкое и блестящее будущее революционной партии.

XIII

Книга вышла.

1200 экземпляров.

«Россия подземная. Очерки и профили революционеров».

То, чем жил все эти дни, месяцы, что составляло сущность, содержание всех его чувств и дум, воплотилось в этой работе.

Спустя десять дней миланская газета «Секоло», редактировавшаяся Карлом Ромусси — с ним Кравчинский познакомился на съезде рабочих партий Ломбардии, — поместила первую, хотя и небольшую, рецензию. Вслед за нею, через неделю, откликнулась римская газета «Капитан Фракасса», напечатавшая в двух номерах пространный отзыв на необычную книгу русского нигилиста.

Элизе Реклю — Кравчинскому, из Кларана:

«Мой дорогой друг!

Я еще не кончил читать ваше прекрасное произведение, потому что, как вы знаете, у меня совсем нет времени, но того, что я прочитал, совершенно достаточно, чтобы я поощрил вас от всего сердца...

Это не значит, что я нахожу ваше произведение лишенным ошибок.

Они имеются. Иногда слишком много поэзии в словах и в самом существе описываемого...

И, наконец, я прочитал часть предисловия Лаврова, ту, которая касается вас лично. Я думаю о вас так же хорошо, как там говорится, и еще гораздо лучше».

Кравчинский в приподнятом настроении, он даже не надеялся на такую высокую оценку.

Пришло письмо от Засулич, в котором она писала, что книгу «...чуть просмотрела, а прочла только о себе... Насколько можно судить, по заглавиям больше, книжка очень интересна и, наверное, будет иметь большой успех...

А мой профиль? Будь я цензором, которому предоставлена власть над вашей книжкой, наверное, вымарала бы ее всю, исключая двух первых страниц...

Но это неприятное впечатление, конечно, не имеет никакого соотношения с достоинствами или недостатками очерка. Опиши меня какой-нибудь гениальнейший писатель так верно, что верней и быть нельзя, мне было бы еще неприятнее, и чем полнее было бы изображение, тем хуже.

Этого, я думаю, нельзя даже отнести целиком на счет моей оригинальности; это, мне кажется, чувство довольно распространенное, и на нем основан обычай печатать воспоминания о приятелях только после их смерти».

...Они еще не раз будут возвращаться к полемике на эту тему, а тем временем Сергей рассылает книгу своим друзьям, влиятельным газетам. Прежде всего — Лондон.

«Посылая Вам книгу, позволю себе добавить, что написал ее исключительно с целью показать в настоящем свете русское революционное движение (нигилизм), которое подвергается стольким наговорам вольным и невольным, — я был бы очень счастлив, если бы английская публика... пожелала обратить на нее внимание».

24 июня 1882 года «Нойе Фрейе Прессе», выходившая в Вене на немецком языке, разразилась большой статьей некоего «К. фон Таллера». Рецензент в основу ее положил... воспоминания княгини Долгорукой, вдовы убитого народовольцами Александра II, и книгу Кравчинского. Интересное противопоставление!

«Там превозносили мягкость и доброту царя... рассказывали трогательными словами о любви и преданности народу... Сегодня мы хотим послушать противоположную сторону. Она выпустила такую же интересную и, возможно, еще лучшую книгу... о происшествиях, проходящих перед нами, как безумные, фантастические картины... Эта книга вышла из главной штаб-квартиры русской революционной партии... и она полна безмерного восхищения и фанатического экстаза перед нигилистами и защищает их преступления блестящей софистикой...»

Пафос борьбы, героизм революционеров пришлись явно не по душе барону-рецензенту. Кравчинский определил рецензию — ее переслали друзья — как «подлую, но очень интересную».

По неизвестным причинам немцы активно заговорили о «Подпольной России», подняли вокруг нее шум. За короткое время в Берлине появляются три рецензии! Хвалят, осуждают...

Кравчинский прислушивается к откликам, кое-что дорабатывает в книге... И понемногу пишет новую, название которой изменяет: не «Жертвы», как намечалось ранее, а «Россия под властью царей». «...Совсем не теоретическая будет, но очень фактическая, хочу положение политически гонимых всех классов изобразить...»

В Италии лето, Милан переполнен туристами со всего мира... Отдохнуть бы! Поехать к морю или хотя бы к реке По, которая совсем недалеко. Однако — некогда, некогда.

Из Женевы прислали только что изданный «Манифест», он вдумывается в пророческие слова «Предисловия», написанного Марксом и Энгельсом. Его до глубины души трогает их признание, что Россия идет в авангарде революционного движения в Европе... Да! Справедливо. Многочисленные жертвы, понесенные в этой борьбе, не напрасны. Его отечество придет к светлому дню победы, придет вместе с другими, и тогда на скрижалях истории засияют имена первых отважных, первых апостолов свободы...

Жизнь как будто входила в берега, обретала смысл, Кравчинский был доволен своей участью, но — опять его особой интересуется полиция; к хозяевам приходил полициано, расспрашивал, кто у них живет, и давно ли...

— Удивительно, как эти збиры[8] до сих пор меня не сцапали, — отвечает Сергей на опасения жены. — Я нисколько не удивился бы.

— Ты все шутишь, — сердится Фанни.

— Какие к черту шутки! Если уж Лаврова выдворили из Парижа, то обо мне, грешном, и говорить не приходится.

Визит полиции не только возмутил Сергея, но и встревожил: из-за ареста может пострадать так удачно начатое дело.

— Вот что, Фанни, — решает он. — Отсюда действительно надо бежать. Первой поедешь ты, а я вслед за тобою.

— Ехать? Без тебя?

— Да, ехать без меня... В Париж! Там есть свои люди, я кое-кому напишу.

— Сережа, друг мой, давай вместе уедем. Зачем рисковать?

— Именно сейчас я должен быть здесь. Здесь! Сюда идет столько писем, столько откликов на мою «Россию»... Немного погодя я уеду. Может быть, даже в Лондон, там немало друзей. Да, да, в Лондон лучше! Но сперва нужно выучить английский.

— Господи! Он еще будет изучать английский.

— Решено. Как только провожу тебя, начну сразу же. Увидишь, я его одолею быстро.

После долгих уговоров Фанни согласилась уехать одна. В конце июня Кравчинский проводил ее на поезд.

Газеты продолжали публиковать отклики на книгу.

Английская «Сатердей ревю»:

«В книге нет ни одного слова сочувствия по поводу солдат, убитых во время взрыва в Зимнем дворце, и других невинных жертв». Книга является «...верным выражением чувств русских революционеров и правдиво излагает те цели, к которым стремятся эти политические фанатики».

Лондонский «График»:

«Эта блестящая книжечка единственная в истории литературы. Романисты и драматурги, писавшие на эти темы ранее, — выдумывали полнейшие глупости...

Бесспорно, эта книга заслуживает быть переведенною на другие языки, и мы охотно верим, что в Англии она привлечет много внимания и ее будут широко читать».

Еженедельник «Академи»:

«Прекрасная книга...», ее «...характеризует печать правдивости, а портреты безусловно списаны с натуры... Книга написана прекрасным итальянским языком и не без таланта...».

Лейпцигский «Мегезин» — орган всенемецкого Союза писателей:

«Эта серьезная, весьма серьезная книга — хотя она и читается очень легко — наводит читателя на глубокие размышления».

«Джастик», Париж (вместе с рецензией печатает и несколько отрывков из книги):

«Среди многочисленных работ, появившихся в последнее время о русском революционном движении, немного найдется представляющих столь драматический характер и столь волнующий интерес, как очерки, которые мы предлагаем сегодня нашим читателям. Дыхание энтузиазма почти неистового оживляет эти трепещущие страницы; в них ощущается дрожь негодования, громыхание гнева мятежника, для которого перо является еще одним оружием в борьбе»...

В течение нескольких месяцев после выхода книги рецензии на нее печатались в большинстве европейских стран, ни одного отзыва только... в русской печати. На Петербург, Москву Кравчинский не рассчитывал, но ведь Швейцария, эмиграция, друзья... Почему они молчат? Писали же письма — ругали, хвалили, а сейчас как воды в рот набрали.

Но вот, пожалуйста, — «Вольное слово», недавно основанная в Женеве газета:

«...Лишенные художественности, очерки г. Степняка лишены еще одной особенности, которая могла бы придать им большую значимость: в них нет правдивости...»

Удивляет недоброжелательный тон замечаний. И еще более — то, что автор данного отзыва Драгоманов. Что же произошло? И что это за «Вольное слово»? Откуда оно появилось?

Не пора ли действительно возвращаться «на круги своя»?

XIV

Поздней осенью Кравчинский прибыл в Женеву. Со дня его отъезда прошло не полтора-два месяца, как предполагалось, а добрых полтора года. За это время им написано немало интересных статей, переведено два романа; он сдружился с известными литераторами и общественными деятелями Европы; многих же из его старых друзей арестовали и судили, некоторых уже не было в живых.

Главным итогом его «итальянской ссылки» явилась «Подпольная Россия», выдержавшая несколько изданий, получившая широкий резонанс во всей европейской печати. Вместе с тем он начал новую книгу, которая будет продолжением первой.

За это время он стал Степняком — писателем и публицистом, летописцем революционного движения...

Однако в Женеве мало что изменилось — те же дрязги, та же бедность, грызня... Разве что прибавилось несколько его давних друзей — Бардина и Андрей. Франжоли с женой, Евгенией Заводской. Старый землеволец, участник «Киевской коммуны», Франжоли бежал с каторги, прыгая на ходу с поезда, повредил руки и ногу. Кроме того, у него туберкулез и больное сердце...

Снова встречи, разговоры, беседы, которые, однако, ничего не добавляли ко всем предыдущим. Жены еще не было, она пока оставалась в Париже, и Кравчинский, не тратя попусту времени, занялся неотложными делами.

Его потрясло предсмертное письмо Софьи Перовской к матери (письмо было напечатано в выпущенной Красным Крестом «Народной воли» брошюре о Перовской), и он переводил его, с тем чтобы опубликовать во всех заграничных изданиях, прежде всего в английском.

За этим занятием и застала его однажды утром Софья Бардина.

— Софийка! — не сразу узнал девушку Кравчинский. — Каким ветром тебя сюда занесло?

— Я уже давно здесь, Сергей. А занесли меня сюда те же проклятые эмигрантские ветры.

Сергей усадил ее в кресло.

— Это же мы, наверное, лет десять не видались.

— Десять. Мы как раз возвратились отсюда, из Швейцарии, в Москву. Олимпиаду помнишь? У нее и встретились. Вы с Рогачевым только-только убежали из-под ареста.

— Да, да, вы пришли тогда с Фигнер, работали на фабрике. Кажется, Таня Лебедева привела вас... Десять лет, а все будто вчера или позавчера... Ты молодец, Сонечка! Твое выступление на суде великолепно! «За нами сила духовная, сила исторического прогресса, сила идеи, а идеи на штыки не ловятся», — процитировал он. — Молодец!

Бардина слушала полные восторженности слова и все более никла, лицо ее покрывалось нездоровыми розовыми пятнами. В конце концов она не выдержала, заплакала.

— Что ты, Соня? — встревожился Сергей. — Тебе плохо?

Женщина склонилась на столик, закрыла руками лицо, плакала. Сухие, как у девушки-подростка, плечи ее часто вздрагивали. Кравчинский попытался слегка приподнять ее голову.

— Что с тобой? Почему ты плачешь, Соня?

— Прости... Сейчас пройдет. — Дрожащими руками вытирала покрасневшие глаза. — Нервы. Я так больше не могу, Сергей. Десять лет... Несколько месяцев фабричных бараков, по сути, несколько бесед, несколько прочитанных брошюр, а потом... два с лишним года одиночки, процесс, высылка. Что я успела, что сделала? Ты говоришь — речь на суде. Только и всего. И чем же все это кончится?.. Эта серость, однообразие... Я не могу, Сергей, не могу дальше так жить...

Она снова всхлипнула, слезы полились из ее глаз.

— Я бежала, думала чем-либо послужить делу, чем-то быть полезной, а тюрьма высосала из меня все соки. Я уже не та, Сергей. Во мне нет никаких сил...

— Глупости! — чуть не вскрикнул Сергей. — Возьми себя в руки.

Софья подняла на него полные слез глаза.

— Не кричи. Разве ты не видишь, что я говорю правду? Годы сделали свое, я уже ни на что не способна. А здесь у вас ссоры, грызня... То, к чему мы стремились, за что были готовы отдать жизнь, сегодня настолько же далеко, как было и десять лет назад. Революция...

— Помолчи, не береди свою душу, помолчи. Как ты можешь такое говорить? Революция не триумфальное шествие. Ты что же думала — за год-два переделать то, что укоренялось веками, что подкрепляется ныне пушками, стеною штыков? Борьба идет длительная, изнурительная, но победная.

Софья молча покачивала головой.

Сергей смотрел на ее высохшую фигуру, тонкие, дрожащие руки, и жалость — жгучая жалость! — наполняла его душу. Он понимал Софью, иногда и сам переживал подобные минуты, но все же не мог согласиться с ее мыслями.

— Прости, Сергей, я не хотела... Своим воспоминанием ты растревожил мою душу... мою рану... Она и так не заживает. Рада за тебя. А моя песня спета.

— Ты просто устала. Тебе надо отдохнуть, Сонечка.

— Надо, надо. Согласна, что надо. Я пришла совсем не за сочувствием. Андрей Франжоли в безнадежном состоянии. Услышал, что ты вернулся, просил тебя зайти.

— Где он?

— У себя, я знаю, где они живут.

— Тогда подожди. Я мигом соберусь.

Франжоли лежал в маленькой, полутемной и плохо протопленной комнатке. Прогнутая койка жалась к истертому простенку, вместо стола — табуретка, несколько старых, скрипучих стульев.

— Каюк мне, Сергей, — сказал больной, когда они поздоровались. — Чахотка, сердце... Долго не продержусь. — Воспаленными глазами окидывал свое убогое жилище, останавливал взгляд и долго, болезненно всматривался в одну точку. — А так хотелось бы хоть умереть на родной земле.

Невысокий, щуплый, он страшно исхудал, казался совсем маленьким. Сергей легко поднял его, пока женщины поправляли слежавшуюся, пропотевшую постель.

— Представляю, Сергей, как тяжко смотреть на такую немощь, как моя.

Ему хотелось говорить, чувствовать, что еще живет, и он цеплялся за первую попавшуюся мысль, только бы не молчать.

— Тяжко, Андрей, сознавать, что человек так рано уходит из жизни, — сказал Кравчинский. — Что жизнь так неустроенна, а смерть неумолима, ничем ее не отвратишь. Гибнут люди на виселицах, в казематах, на каторге...

— А помнишь...

Больной вспомнил золотое время, когда они, одержимые идеей революции, шли к рабочим, шли в народ, несли с собой великую Правду жизни.

— Хорошо летом на окраинах Киева... Днепр... как поэтично описал Гоголь могучую реку...

Больной кашлял, и они успокаивали его, делали примочки, прикладывали их к пылающему жаром влажному лбу.

С тех пор чуть ли не каждый день он торопился сюда или к Хотинскому — тот также чувствовал себя крайне плохо...

Элизе Реклю проживал в Кларане, вблизи Женевы. Он все еще работал над «Всемирной географией». Часто бывали у него Кропоткин, Засулич. Вера помогала ученому разбираться в его бумагах, переписывала черновики, подыскивала справочный материал.

В один из зимних дней заглянул сюда и Кравчинский. Сергей помнил теплое письмо Элизе по поводу «Подпольной России», кроме того, он хотел просить Реклю посодействовать издать книгу по-французски, что тот когда-то ему обещал.

У Реклю сидели Засулич и Дейч. Все — и хозяин, и гости — были взволнованы.

— В Харькове арестована Фигнер, — сообщил Дейч и подал Сергею газету, одну из тех, которые Реклю получал из Франции. — Вера, по сути, последняя. Остался Дегаев.

— Так было у нас после разгрома Коммуны, — проговорил Реклю. — Аресты, суды, казни. Реакция повсюду кровожадна.

— Боюсь, что арест Фигнер не случаен, — заметил Сергей, прочитав информацию. — Не изменой ли здесь пахнет, не утрачена ли нами надлежащая бдительность? Ведь никогда не было столько провалов. Кстати, как Стефанович? — обратился к Дейчу.

— А что Стефанович? — недоуменно переспросил тот.

— Переписка, которую он ведет из тюрьмы, телеграммы... Такого еще не бывало. Не пахнет ли здесь провокацией? Драгоманов считает...

— Он сам провокатор, этот Драгоманов! — вскипел Дейч. — Давно пора устроить над ним третейский суд.

— Господа, — вмешался Реклю, — я просил бы спокойнее. Такие слова, мсье Дейч! Я вас прошу!

Лев Дейч

Наступило молчание, всем стало неловко, и Сергей, чтобы перевести разговор на другое, напомнил Реклю о его обещании помочь с переводом книги.

— О, конечно, конечно! — оживился профессор. — Уверен, что книга разойдется блестяще. Только найдите хорошего переводчика, а я отредактирую. И еще, — добавил, — стоит подумать об Америке, там наверняка найдутся сторонники.

— К сожалению, не имею с Америкой никаких связей.

— Это поправимо, — успокоил Реклю. — Мне стоит лишь списаться с тамошними коллегами, и все уладится. Книжка ваша нужная, поучительная.

— Слишком хвалебная, — бросил Дейч.

— Какими бы вы, господа, друг друга ни рисовали, история сама вас и рассудит, и оценит, — веско проговорил Реклю. — Она словно бы и не живая, будто и не присутствует при делах наших, а все видит, все фиксирует. Людское бытие и небытие — суть две одинаковых бездны. Спорить, какая из них лучше, поверьте, не стоит. Положитесь на историю. — Элизе усмехнулся.

— Надеюсь, мы об этом еще поговорим, — шепнул Сергею Дейч.

— Стоит ли? — скептически ответил Кравчинский. — Подобные разговоры вызывают у меня оскомину. Но уж если ты будешь настаивать... В споре, в конце концов, познается истина. Между прочим, — обратился он к Вере, когда она и Дейч собрались уходить, — заглядывайте хоть изредка к нашим больным. Сейчас это им крайне необходимо.

Попрощались холодно.

— Безделье разъедает людей хуже всякой ржавчины, — сказал Кравчинский, когда Засулич и Дейч вышли.

— Надеюсь, вы не имеете в виду наших общих друзей? — заметил Реклю и пристально, поверх очков, посмотрел на Сергея. — Вера Ивановна часто мне помогает.

— Разумеется, разумеется, — поторопился заверить его Сергей. — Суета сует...

— Посидим лучше возле камина, — предложил хозяин. — Редко случается побыть с друзьями наедине.

Весело клокотало пламя, бросало горячие красные отблески, было как никогда уютно, хорошо; они разговаривали долго, обо всем — о низовых приднепровских степях, о Петербурге, о Балканах и об Италии, о коммунарах Парижа... У обоих была родная земля, родное жилище, однако жить там не судьба; у обоих была мечта — светлая, как солнце, и, как солнце, привлекательная, эта мечта должна была стать живой, реальной плотью, и ради этого они страдали, терпели, падали и поднимались вновь...

Приехали Тихомиров и Ошанина. Кравчинский не пошел их ни встречать, ни приветствовать (накануне вернулась Фанни, она заболела в дороге, и Сергей хлопотал возле нее). И вообще этот альянс не очень-то желал видеть. Возможно, потому, что от него продолжительное время зависело его возвращение на родину, которое так и не осуществилось, наконец, потому, что эти люди не вызывали у него симпатии, доверия. Правда, Сергей старался этих своих чувств не проявлять, он больше отмалчивался. Да и забот у него хоть отбавляй.

Вот-вот должно было выйти английское издание «Подпольной России». Из Парижа извещали, что дело тоже налаживается. Книгой заинтересовались шведы...

«Ну, эти дни мне вообще очень везет: вчера я получил из «Вестника Европы» известие о том, что моя статья об итальянских поэтах пойдет в январской книжке. А статья преогромная, в 4 1/2 листа... Из Германии тоже предложение перевода с уплатой марок 600—700! Вообще, груды золота... мне и не снилось таких суммищ...»

Редко бывает, чтобы муза проявляла такую щедрость. Стало быть, за работу. Впереди книга об ужасной русской действительности, об истории тирании, о самодержавии. «Россия под властью царей». Возможно, только не «...под властью», а «...под игом»... Впрочем, название потом, сейчас работа, работа.

Небольшой стол завален томами истории, самыми разными журналами; день и ночь он сидит над ними, изучает, выписывает, анализирует; голова его полна фактами, цифрами, именами... Из всего этого огромного, насыщенного событиями материала медленно, упорно рождаются страницы, листы, выкристаллизовывается книга. Первым в ней будет очерк о Любатович — он уже почти готов, — затем о Степане Халтурине и ряд общих обзорных статей.

Франжоли необходимо было хирургическое вмешательство. Поскольку денег у него не было, заплатить врачу решил Кравчинский. Он съездил за хирургом, привез его и теперь, пока тот осматривал больного, всячески увещевал Женю, жену Андрея, не впадать в отчаяние — все, мол, обойдется.

Завадская плакала, ей самой необходимо было лечение — от анемии и нервного расстройства, и Сергей, чтобы хоть немного рассеять гнетущее ее чувство, рассказывал, как ему пришлось намучиться с Волховской, женой Феликса Волховского, пока не поставил ее на ноги. Он старался подробностями придать правдивость своему рассказу, говоря, что она была в совершенно безнадежном состоянии — не владела руками... Правда, климат Италии, Франции... Солнце, море... Вот поправится Андрей — и туда...

Его окликнул врач.

— Месье, поднимите, пожалуйста, больного.

Сергей протиснул руку под спину Андрея, немного приподнял его. Сквозь тонкую, пропитанную десятью потами рубашку почувствовал липкое, слабое тело. «Что от него осталось! Когда-то крепкий, полный силы, энергии... Ужасно!» Их взгляды — острый, проницательный Сергея и погасший, едва тлеющий Франжоли — встретились. Больной смотрел пристально, долго, будто хотел угадать мысль товарища, словно просил извинения за свою немощность, за все, чем отягощает его, Сергея, такого занятого. Кравчинский не выдержал взгляда, отвел глаза.

— Держите, держите же его, молодой человек, — просил врач.

Кравчинский, напрягаясь, поддерживал друга. Его тело с выпирающими, обтянутыми кожей костями, с темноватыми прожилками вен слегка дрожало. Сергей ощутил, как это легкое дрожание передается ему. Что-то подкатывало к горлу, давило изнутри, туманило сознание. Вдруг начала подступать тошнота, и Сергей ослабел.

— Держите же! — взглянул на него врач и от удивления широко раскрыл глаза: побледневший Кравчинский едва держался на ногах. — Э-э, да вы сами... вас самого надо спасать. Опустите, опустите больного. — Вдвоем они бережно положили на постель Франжоли. — А теперь садитесь, вот здесь... Такой здоровень, и падаете в обморок. Смочите, попрошу вас, вату, — обратился он к Завадской, — вон нашатырный спирт — и дайте ему...

— Сам не пойму, как это случилось, — спустя минуту оправдывался Кравчинский.

— Это на него мой вид так подействовал, господин доктор, — глухо отозвался Франжоли.

— А вы лежите, лежите, — подошел к нему врач, — у меня к вам особый разговор. Сегодня на этом закончим, а через недельку я извещу вас и попрошу в клинику. — Он сложил инструмент, потом снял халат. — За это время больному необходимо подкрепиться, — обратился к жене. — Постарайтесь... питание, лекарства... Сейчас выпишу рецепт... Через неделю встретимся.

Он вымыл руки, написал рецепт, попрощался и направился к выходу.

— Одно и то же, — проговорила, проводив врача, Завадская. — Питание, свежий воздух... А что я могу?! — Глаза ее покраснели, наполнились слезами.

— Не надо, Женя, — попросил Андрей. — Мне уже ничего не поможет. Я знаю, это он так, для успокоения... Уже недолго. Прошу тебя, Сергей, после всего, когда дождетесь того дня... того часа, перевезите меня... мое тело... на Украину. И ты, Женя... я тебе уже говорил.

— Не торопись, Андрей, — сказал Кравчинский, — еще не известно, кому кого везти придется. Вот вам, Женя, деньги, — достал из кармана несколько ассигнаций, — покупайте все необходимое.

— Спасибо, друг, не знаю, как и благодарить тебя.

— Потом, потом! Сейчас не об этом надо думать. Подлечишься, окрепнешь, тогда и сочтемся.

Прошло несколько дней — и внезапно:

— Умирает Франжоли!

Сергей вскочил, выбежал на улицу и через несколько минут был у постели больного...

— Все, Сергей... Закончилась моя Голгофа...

— Скорее за врачом! — шепнул Кравчинский Завадской.

— Послали уже... — тихо ответила она.

— Откройте окно, — сказал Сергей, обращаясь к Бардиной. Она тоже была здесь.

— Достаточно форточки, — возразила Бардина. — Он потный, может простудиться.

Кравчинский подошел к окну, с силой толкнул раму — свежий воздух волною ворвался в комнату.

Больной глубоко вздохнул, потом занемел, какая-то необычайная бледность покрыла его лицо...

— Он умер? — чужим, неестественным голосом проговорила жена.

Никто не отозвался на ее слова.

— Боже мой! Он умер...

Тело накрыли простыней, какая-то старушка, одна из соседок, подошла, откинула уголок, сомкнула умершему веки и положила на них две медные монеты.

«Откуда они у нее? — подумал Сергей. — Вот так... сразу... будто знала, что он...»

— Я пойду вместе с тобой, Андрей... любимый... — запричитала Завадская. — Я не оставлю тебя...

Сергей обнял ее за плечи, отвел в сторону. Потом договорился с хозяйкой и со старушкой, чтобы приготовили покойного в последнюю дорогу. Дал им деньги и попрощался. Сказал, что утром придет.

На рассвете их разбудила Бардина.

— Сергей, беда, — сказала, задыхаясь, — Женя отравилась. Я вышла купить кое-что, а вернулась — она уже мертвая. Оставила записку — никого не винить, по собственной воле...

Похороны состоялись на третий после смерти Франжоли день. Убогий катафалк боковыми улочками вывез два гроба на кладбище, где в одном из его уголков зияли две вырытые в каменистой почве могилы. Кравчинский произнес короткую речь — и все... О бывшем боевике, землевольце и о его жене напоминали теперь лишь низенькие деревянные кресты на могилах и горечь утраты, оставшаяся в сердце.

«А как просился на родину!»

Хмурый, угнетенный Кравчинский вернулся домой. Несколько дней он не выходил из дома, хотя его настойчиво приглашали Плеханов и Тихомиров. Знал — там не обойдется без споров, без резких слов, а сейчас ему было не до этого. На фоне происходивших событий их пререкания казались пустыми, напрасными. И действительно, что нового, ценного могла дать очередная контроверза, когда так нелепо и просто гибнут товарищи, когда тот же «Дмитрий», Стефанович, которого он так возвысил в своей книге, фактически отрекается, открещивается от собственных убеждений? Его речь на процессе, что начался в Петербурге, — пример заигрывания с судом, а значит, и с властью. Отступничество! Возмутительно!

Не улеглась еще боль и горечь от потери Франжоли и Завадской, как новый удар — умер Хотинский. Бардина была ему — особенно в последние дни — как сестра, не оставляла его, отдавала ему последние силы. Женщина, словно услышав веление судьбы, мужественно несла добровольно взятый крест. Она и сообщила Сергею, когда Хотинский уже был мертв, — он будто бы так велел, чтобы смертью своей, предсмертными мучениями, не терзать души товарищей, особенно Сергея, которого, как он утверждал, любил больше всех.

...Та же лошаденка, тот же катафалк, то же кладбище. Их даже похоронили рядом — Франжоли, Завадская, Хотинский... Сергей выступил над свежей могилой друга перед немногочисленными друзьями, а мыслями был там, где-то там — в Сибири, на Урале, где страдают сотни его побратимов, где много, слишком много выросло известных и неизвестных могил. Сколько их еще будет вырыто для погребения мучеников?! Скольким придется сложить головы, пока настанет тот, великий, желанный день?

Вечный вопрос! Вопрос вопросов! Пока существует мир, существует в нем Добро и Зло. Неужели к этому сводится суть людского бытия? Неужели согласие и покой противоречат понятию Человек?

Эти мысли не оставляли его и после похорон. Чего-либо нового, свежего в них не было, разве только причина, толчок, которые разбудили их, остальное же — десятки раз думаное-передуманое, перебранное, вымученное в бессонные ночи, в наполненные тревогой дни.

И все же — до каких пор можно терпеть? До каких пор кровожадная стая волков-тиранов будет рвать на части тело народа, вытягивать из него жилы?.. Без конца и края? Так было, есть и так будет? Никакие движения, коммуны, идеи не свалят этого чудовищного колосса?

Подогревала эти сомнения Бардина. Со смертью Хотинского она словно осиротела, утратила смысл жизни и все свои сомнения, всевозможные страхи щедро изливала Сергею. Приходила, помогала Фанни, будоражила ему душу, выбивала из рабочего ритма. Для того чтобы как-то успокоить ее, он ходил с нею на прогулки, далеко за город, где весенним буйствованием наполнялись горы. Однако Софья не видела этого весеннего наступления, она и там отравляла себе душу ядом неверия. Зачем жить? Зачем, если все, чем горели сердца, на что надеялись, рухнуло, погибло, кануло в безвестность?..

Кравчинский увещевал, убеждал, однако видел и понимал — напрасные усилия. Слишком глубок душевный надлом. Только ночь разлучала их, беспокойный сон временно прерывал нестерпимый поток душевных мучений.

— Может быть, — говорил Сергей жене, — ты бы съездила куда-нибудь с нею. К Анне, что ли... Может, дорога хоть немного развеет ее мрачные мысли. Боюсь... — не договаривал он, сам опасался этой мысли, а она становилась все назойливее, докучливее.

...Это случилось 13 апреля вечером. В дверь нетерпеливо постучали.

— Мсье, — задыхаясь от волнения и быстрой ходьбы, проговорила появившаяся на пороге женщина (Сергей сразу узнал в ней хозяйку, у которой квартировала Бардина), — мсье, несчастье... Ваша знакомая...

— Что с нею? — почувствовал недоброе Сергей.

— Она стрелялась, мсье, — заплакала женщина.

— Она жива? Где она?

— В больнице... Жива.

— Это какая-то напасть, — сказала Фанни. — Страшная весна. Смерть следует за смертью...

— Оставь! — оборвал ее Сергей и обратился к женщине: — Пойдемте!

Быстрый в ходьбе, он мчался, ничего не замечая, ничего не слыша, кроме внутреннего протеста. Женщина пыталась рассказать ему, как все произошло, как она, вернувшись домой и случайно войдя в комнату квартирантки, застала ее в окровавленной постели, полуживой, однако Сергей не слушал:

— Потом, потом...

В кантональной больнице ему сказали, что мадам Бардина находится в удовлетворительном состоянии, что для ее спасения приняты все меры, однако никто не может поручиться: потеряно много — очень много, мсье — крови.

Около часа прождал Сергей в коридоре, но в палату никого не впускали, и он в крайне подавленном состоянии побрел домой.

— Мсье, — окликнул его женский голос, — она трижды стреляла в себя.

«Трижды стреляла...» Эти слова доходили до его сознания как эхо, как его далекий отзвук, касавшийся и не касавшийся его слуха, он слышал его и не слышал... «Трижды стреляла... Хотела изойти кровью... Я зашла случайно, мсье...»

Что это? Бред? Сон? Наваждение?

Было уже поздно. На соборе Сен-Пьер пробило одиннадцать или двенадцать — для него это сейчас не имело значения, единственным его желанием было уединиться, уйти от людей, чтобы не слышать ни сочувствий, ни нареканий на судьбу. Он брел изогнутой улочкой, поднимавшейся все выше и выше. Взошла луна, повисла над вершинами, заливая крутые склоны гор холодным голубоватым светом. Уже за городом, за последними, вдолбленными в скалы и поэтому малоприметными домиками, Сергей остановился, оглянулся: в мертвящем лунном свете слегка дрожало озеро, Женева то врезалась острыми шпилями соборов в небо, то проваливалась и зияла темной страшной пропастью или вдруг вздымалась и разливалась островками огней.

«Я торопилась сюда, надеялась...»

«Все мы куда-то летим, — хотелось сказать Сергею, — от чего-то к чему-то, ищем лучшего, а находим... Почему?! Почему благородные порывы наших душ обречены на погибель, на мучения? Неужели в них ничего нет живого, естественного, способного оплодотворить людские сердца, разжечь в них жажду к лучшему? Неужели... справедливый народный гнев будет увенчиваться виселицами, потоками крови, казематами Петропавловки, а тираны будут торжествовать? Ведь ежегодно тысячи идут в Сибирь, в эту гиблую страну, которая никогда не возвращает своих жертв, а поглощает их, как мрачная мифическая река Стикс».

Стоял, опершись на выступ скалы, ночная прохлада проникала под его легкую одежду, мурашками осыпала тело, но он ничего не замечал — кроме жгучего пламени в душе и какой-то бешеной работы мозга. Словно перед ним были не залитые холодным сиянием, немые обломки древнего мира, а те, от кого все это зависело, кто мог повернуть ход истории — и он говорил, взывал к ним, обращался к их совести.

«Взгляните на унылое, необъятное кладбище, именуемое Россией. Скажите: где наши поэты? где наши художники, где публицисты?.. Где наши Пушкины, Гоголи, Белинские? Там, там похоронены они заживо, — там, в этих диких юртах, изнывают они, завидуя товарищам, погибшим на виселице.

Тяжкое зрелище. Несчастная страна. Но кто же виновник всех этих бедствий? Кто?..»

Скалы и выступы молчали, и он, неудержимый в своем гневе, бросал им в лицо:

«Конечно, правительство, конечно, временщики-сатрапы, конечно, царь...

Ну что ж! Давайте посылать им свои проклятия: это ведь так дешево стоит.

Полно, господа! Не виноват зверь, истерзавший прохожего: на то он и зверь. Виноват тот, кто дает ему волю, зная его натуру. Зачем винить тупого деспота, когда виноваты вы, поддерживающие деспотизм, вам ненавистный?

Когда, ошеломленный могучими ударами террористов, растерянный, готовый на уступки, он испуганно озирался по сторонам, ища где-нибудь поддержки, — где нашел он ее? Нет, не в косной преданности, потому что всем он стал ненавистен, а в рабской трусости. Ободрили, поставили его на ноги вы, представители русского общества, своими адресами, статьями, депутациями, тем более позорными, что они были совершенно лицемерными. Так знайте же, что на вас лежит кровь всех этих неисчислимых жертв!»

Как никогда хотелось досадить им — земцам, думцам, старшинам, предводителям и предводимым, чьими лживыми, корыстолюбивыми молениями утверждалось и действовало самовластье, всем тем, кто, боясь потерять приобретенное неправдой, страшится, не желает сказать «нет». «Нет!» — тирании, злодейству, бесправию, веками господствующему в жизни людей, в обществе, уничтожая все здоровое, гуманное, разумное.

На протяжении этих нескольких дней ему все же удалось навестить Бардину. Софья ни о чем не жалела, хотела только одного — чтобы скорее все это закончилось (она умерла вечером 26 апреля). Сергей, потрясенный последними событиями, написал «портрет» героини. Очерк он отдал М. П. Драгоманову в «Вольное слово», где он и был напечатан за подписью «К». Вскоре «портрет» — уже анонимно — вышел отдельной брошюрой в серии биографии революционеров, эту серию издавало товарищество Красного Креста «Народной воли». Это было единственным словом об одной из тысяч борцов, отдавших революции и свою чистую любовь к народу, и свои способности, и свои таланты, ничего не потребовав взамен, иногда погибая безымянными.

«В ночь с 25 на 26 апреля в женевской больнице, после мучительной двенадцатидневной агонии, умерла Софья Илларионовна Бардина от раны, нанесенной самой себе выстрелом из револьвера. В воскресенье 29 апреля она была похоронена товарищами.

Немногочисленны и коротки были речи, произнесенные на ее могиле: бывают минуты такой нравственной подавленности, такой глубокой тоски, когда речи не идут на ум, когда слово стынет на устах, прячется куда-то в глубь души, точно стыдясь своей жалкой бледности...»

И, с гнетущей тоскливостью поведав читателю о безрадостной одиссее Софьи, он дополнит:

«Ее скорбная Голгофа кончена... Убийство совершилось тихо, незаметно, не вызвав, как всенародные казни, ни негодующих статей в вольной иностранной прессе, ни протестов и демонстраций свободолюбивых людей...»

14 марта 1883 года в Лондоне шестидесятилетним умер Карл Маркс. Известие острой болью осело в сердцах и в сознании революционеров.

Кому-то из эмигрантов надо было поехать на похороны, но кому именно? На какое число назначена церемония — никто не знал, а на выяснение ушло бы много времени.

Через несколько дней откликнулся Лавров. Он прислал текст воззвания русских социалистов по поводу смерти самого выдающегося из всех социалистов современности.

«Угас один из величайших умов, — говорилось в воззвании, — умер один из энергичнейших борцов против эксплуататоров пролетариата.

Русские социалисты склоняются пред могилой человека, сочувствовавшего их стремлениям во всех превратностях их страшной борьбы, борьбы, которую они продолжают и будут продолжать, пока не восторжествуют окончательно принципы социальной революции...»

Кравчинский с горечью читал эти слова. Сожалел, что в постоянных своих хлопотах не выбрал времени, не поехал, не познакомился...

XV

Кравчинский не прекращал работы над новой книгой, долженствующей продолжить галерею революционных профилей, переводил, хлопотал об издании «Подпольной России» на русском языке. Появилась возможность издать давно задуманный «Календарь «Народной воли» — Лавров и все тот же Тихомиров приглашали его быть третьим соредактором, и он согласился. Очерк «Андрей Франжоли и Евгения Завадская», писавшийся по свежим следам, с еще не пригасшей болью утраты, и который должен был составить раздел нового произведения, он также обещал включить в «Календарь».

Неожиданно в эмиграцию пришла весть о смерти инспектора секретной полиции Судейкина, убитого в Петербурге, на собственной квартире. Очень уж удивляли обстоятельства убийства, совершенного... Дегаевым, тем самым Дегаевым, который вместе с Тихомировым и Ошаниной возглавлял руководство «Народной воли» и, как выяснилось, служил в полиции. Изменника разоблачил Лопатин — после смерти Маркса, когда Герман поклялся возродить организацию. Лопатин не стал убивать предателя, а потребовал, чтобы тот сначала отомстил Судейкину, по чьей вине десятки борцов, совсем этого не подозревая, шли известными полиции тропками, попадая в ловушки. И Дегаев, якобы раскаиваясь, искупая свою вину, исполнил требование Лопатина.

Прав был Дворник, размышлял Кравчинский, предостерегая всех членов организации от благодушия, от потери бдительности. Растерзанную царизмом «Народную волю» добивают внутренние дрязги, провокации, измены. Надежды на возвращение в Россию никакой нет. Да и какое может быть сейчас возвращение, если даже здесь шпик на шпике, ходят по пятам, и приходится ежемесячно менять место жительства... Книга, видимо, разожгла огонь еще больше.

Цакни, давний, еще по Москве, друг пишет Кравчинскому из Парижа:

«Был на днях у Тургенева. Он прочел твою книгу, Сергей, и высказал следующее. Написана в высшей степени талантливо, есть места даже художественные, но... неприятно поражает тон восторженного благоговения перед очерненными людьми...»

Плеханов выступил с «Программой группы «Освобождение труда». Программа широкая, она предлагала новые методы и способы борьбы. Плеханов делает ставку на рабочий класс, подчеркивая, однако, что политическая самодеятельность рабочих будет немыслима, если падение абсолютизма застанет их в своем неподготовленном и неорганизованном состоянии.

Отсюда: на социалистическую интеллигенцию ложится обязанность организации рабочих и усиленной их подготовки к борьбе...

Группа «Освобождение труда» ставит своей задачей пропаганду современного социализма в России и подготовку рабочего класса к сознательному социально-политическому движению.

Что ж, «Программа» хорошая. Но что такое плехановская группа? Жорж, Дейч, Засулич, Аксельрод. Четверо. А империя...

Из Парижа приехала Фанни. Там восхищаются книгой. Читают по-итальянски, пересказывают, расспрашивают, кто такой Степняк.

— Даже и не помышляла, что твоя «Подпольная Россия» вызовет такой резонанс.

— Восхищает не книга, а факты, изложенные в ней, милая. Факты. Каждый, кто прочитает, не останется к ним равнодушен. Факты — вещь неоспоримая. Вторая моя книга будет построена исключительно на фактах. Они скажут сами за себя и значительно больше какого-либо комментирования.

— А знаешь, Сергей, Доде рассказывал, как на одном вечере он цитировал эпизоды из твоей книги. Был там и Золя, сидел, слушал, а спустя несколько дней, когда Доде и Золя встретились вновь, то Золя похвастался, что пишет роман, в котором одним из главных персонажей будет русский. Дескать, нашел очень интересный опус, кое-что из него позаимствует. Доде возьми да и скажи, что твоя книга действительно так хороша, что он будет всячески содействовать ее выходу в свет на французском языке, и добавил, что это дело нескольких месяцев. Золя рассвирепел! Ему теперь придется перерабатывать страничек шестьдесят своего романа.

— Так-то! — радовался Сергей.

— А переводчик, узнав об этом, знаешь, что сказал? Быть, говорит, ограбленным самим Золя — это что-то да означает... Ну как ты здесь живешь? — допытывалась она. — Что тут у вас делается?

— Проклятые шпики одолевают.

— Боюсь я за тебя, Сергей. Когда ты не со мной, мне все кажется, что тебя нет, что ты куда-то исчез.

— Такова судьба всех женщин. Особенно если их мужья любят нюхать порох.

— Балагурь, балагурь!..

— А почему бы и нет? Почему бы нам и не побалагурить? На улице холодно, зима, а у нас, видишь, тепло, уютно, и ты рядом. Чем не идиллия?

— Когда-то, когда мы еще с тобой не были вместе, ты всегда рассказывал мне разные забавные истории, а теперь все больше хмуришься, отмалчиваешься...

— Чудачка! — рассмеялся Сергей. — Ведь тогда мне надо было заинтересовать тебя, увлечь, завоевать. Теперь другое дело, ты моя, вот здесь, рядом, можно и помолчать. — Обнял ее, смеясь, поцеловал.

— Вот возьму и снова уеду от тебя, — сказала Фанни.

— Э-э, нет, на этот раз поедем вдвоем. Анка давно приглашает. Надо немного развеяться, потому что, правду говоря, утомился.

— Ты же с ними поссорился, с Жоржем и с Дейчем? Петр Лаврович мне кое-что рассказывал.

— Э-э, милая, разве это ссора? В политике без споров не бывает. Но не надо с этим носиться. Жизнь покажет, кто из нас прав... Ну, так поедем? Все равно мне сейчас совсем не работается.

— Я с удовольствием, — оживилась Фанни, — и тебе такая прогулка на пользу. Поедем.

Из возможного конфиденциального разговора, проходившего в конце июня 1884 года между префектом Женевы и Сергеем Степняком-Кравчинским, когда они встретились вечером в одном из безлюдных уголков города:

Префект. Мсье Кравчинский, добрый вечер. Не удивляйтесь, вы меня знаете. И не расспрашивайте, откуда мне известны ваши имя и фамилия.

Кравчинский. Слушаю, господин префект. Я нисколько не удивляюсь вашей осведомленности.

Префект. Вам необходимо покинуть Швейцарию, мсье Кравчинский. И как можно скорее.

Кравчинский (после паузы). Позвольте поинтересоваться: почему, господин префект?

Префект (почти весело). Все потому же: Россия домогается вашей выдачи. Правительство Швейцарии колеблется, но... вам лучше покинуть ее.

Кравчинский. Весьма вам благодарен, господин префект. Не знаю лишь, чем объяснить вашу любезность.

Префект. Не все сразу объясняется. Я достаточно хорошо изучал ваше досье, чтобы знать, кому вверяю такую тайну. Счастливой дороги, мсье Кравчинский. Мы с вами не виделись.

Кравчинский. Будьте спокойны...

На следующий день поезд мчал его в Париж.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ЧУЖБИНА

I

Над Лондоном висел черный туман. Десятки заводских и фабричных труб, малых и больших, ближних и совсем далеких, едва угадывавшихся на горизонте, неустанно выбрасывали в небо густой дым; увлажненный моросью, он не расходился, не рассеивался — его огромные, длинные шлейфы слегка покачивались над городом, окутывали его в мглистый траур.

На палубе парохода, медленно петлявшего между бакенами по Темзе, стоял Кравчинский и с тревогой всматривался в берега чужой земли, которая отныне должна была стать ему близкой, почти родной. Как встретит она его? Даст ли ожидаемый приют? Найдет ли он здесь верных друзей, товарищей, единомышленников?..

Пароход причалил, и, спускаясь по трапу, Сергей заметил среди встречавших высокую фигуру Николая Чайковского. Сердце наполнилось радостью: «Все же пришел».

— Ну, здорово, здорово, казак, — обнимая, целовал Сергея Чайковский. — Как ехалось? Не укачало? Впрочем, ты выносливый. Мечешься по Европе, как метеор.

— Беда гоняет, не дает засиживаться. А мог бы, пожалуй, и засесть, если бы не префект Женевы. Представьте себе — и среди них есть люди. Предупредил, что швейцарские власти согласились выдать меня русским властям.

— Это еще что за новости?!

— То-то же... Вот и вынужден был бежать. А в Париже, сами знаете, полно русской агентуры, там долго не продержишься — либо выдадут, либо засадят, как Кропоткина.

— Хорошо, что все обошлось, — сказал Чайковский. — Как Фанни Марковна?

— Осталась в Женеве. Раздобуду денег, вышлю ей, тогда и приедет.

— Вечная проблема для эмигранта — деньги! Я здесь перебиваюсь уроками. Обучаю русскому языку, истории. Ужасно скучно и надоедает! Кстати, твоя статья в «Контемпорари» по поводу сбора средств в фонд Красного Креста «Народной воли» кое-кого пробудила.

— Кое-кого, — в раздумье проговорил Кравчинский. — Этого мало.

Первые минуты встречи прошли, и собеседники примолкли. Неторопливо двигались по влажной от тумана и невидимых брызг, долетавших с реки, мостовой, не решаясь говорить о главном.

Лондон. Площадь Пикадилли

— Как с моей просьбой? — нарушил наконец молчание Кравчинский. — Нашлось что-нибудь?

— Ты о жилье?

— Да.

— Поживешь пока у меня, — ответил Чайковский. — В тесноте, да не в обиде.

— Спасибо. Только зачем вам лишнее беспокойство, если можно что-то подыскать. Мне хотелось бы, коль вы так любезны и уделяете мне время, сразу же уладить с жильем.

Чайковский сказал что-то невнятное.

— Чтобы к этому больше не возвращаться, — добавил Сергей.

— Тогда, по всей видимости... — растягивая слова, проговорил Чайковский, — нам надо ехать на окраину, в центре ничего не найдем.

— Не беда, — сказал Сергей. — Окраина так окраина. Как туда добраться?

— Наймем извозчика. Я сейчас, подожди минутку. — Чайковский прошел за угол и вскоре вернулся на кабриолете.

Около часа петляли они по улицам и закоулкам, пока не оказались на окраине Лондона.

— Хаверсток Хилл, — сказал Чайковский. — Что-то вроде Выборгской стороны в Петербурге, рабочий поселок.

— Для начала хорошо, — успокоительно молвил Сергей.

Отпустили извозчика и двинулись пешком по широкой, просторной улице, по обеим сторонам усаженной низенькими деревянными и каменными домиками. Ни палисадников, ни ухоженных двориков. Даже не слышалось детских голосов...

— Район молодой, недавно начал заселяться, — пояснял Чайковский. — Удобств мало.

— Как раз по моим деньгам, — согласился Кравчинский. — Главное, завоевать плацдарм.

Состояние угнетенности и тревожной неизвестности, не оставлявшее его на протяжении длинного, полного опасностей и всевозможных неожиданностей пути, как будто отступило перед надежностью новой обстановки. Как только Сергей вступил на эту землю, он ощутил, как на его сердце становится легче. Это чувство разрасталось в нем по мере движения кабриолета, который медленно катил улицами огромного города. Такое постепенное душевное облегчение он испытал однажды, когда, после длительного сидения в «Санта Марии», измученный заключением и ожиданием приговора, который висел над ними, недавними повстанцами, он вырвался наконец на волю и возвращался к своим, в Женеву. Не домой — лишь к своим, к товарищам, друзьям. Тогда, помнится, также исчезло ощущение опасности, не думалось об арестах и преследованиях — просто хотелось наслаждаться свободой, пьянеть от чувства независимости, возможности распоряжаться самим собой.

— Сюда и заходить незачем, — кивал на приземистые деревянные лачуги Чайковский. — Теснота ужасающая.

Впереди высился каменный дом в несколько этажей. На фоне других, низеньких, он казался почти гигантом, над его крышей, едва касаясь ее, висело облачко сизоватого дыма, видимо заблудившееся, занесенное сюда ночным дуновением ветра, да так и оставшееся посреди дневного неба.

— Сто девятнадцатый, — назвал вслух номер дома Сергей. — Зайдем, попытаем счастья.

Они немного постояли, осматриваясь, потом пошли по узкому тротуару под самыми окнами первого этажа, потому что полоска земли, отделявшая дом от мостовой, была слишком узенькой, и вошли в парадное.

Полнотелая, с припухшими веками пожилая женщина, появившаяся в дверях первой же квартиры, куда они постучали, скрипучим голосом сообщила, что в их подъезде вряд ли можно найти свободную комнату, а вот в соседнем, на третьем этаже, недавно выбралась молодая пара, в квартире остались только старики родители — там пустят вас. Женщина вызвалась даже проводить их, но они, поблагодарив, заверили, что найдут и договорятся сами, и хозяйка пожелала им удачи.

— Забавная женщина, — сказал Сергей, когда они вновь очутились на улице... — Что-то есть трагическое в тяготении старости к молодому, юному. Заметили, как она обрадовалась нашему появлению, как заблестели ее глаза?

— Еще бы! Увидеть такого красавца! — ответил в шутку Чайковский и добавил: — Раньше я что-то не замечал в тебе подобной сентиментальности.

— Видимо, старею. Да и... — Сергей вовремя умолк, иначе должен был бы рассказать, — а он этого не любил, — как его иногда угнетает глубочайшая тоска, хотя он и отгоняет ее, не дает укореняться, бередить изболевшуюся душу.

— Да и что же? — нетерпеливо переспросил спутник.

— Так, всякая чертовщина лезет в голову.

— Да, лезет... И настойчиво лезет, — вздохнул Чайковский. — Скажу по совести, Сергей, мне с тобой приятно еще и потому, что напоминаешь давно минувшее, молодость, будто возвращаешь меня в то время, которое никогда уже не возвратится.

— Как тяжко все же быть оторванным от родной земли, — сказал Кравчинский. — Стоит лишь встретить такого, как сам, эмигранта, и сразу же воспоминания, грусть... Идем лучше, у нас впереди много дел.

Увлеченные разговором, они и не заметили, что остановились и уже беседовали несколько минут.

— Идем, идем...

На третьем этаже дверь открыли сразу, как только они позвонили. Высокая, в оспинках, далеко уже не молодая хозяйка впустила их в квартиру, накинула на дверь цепочку, предложила сесть. Выслушав гостей, женщина какое-то мгновение размышляла, потом спросила, обращаясь к Сергею:

— Вы один или с вами жена, дети?

— Жена, — ответил Сергей. — Она приедет потом. Одна, без детей.

— Хорошо, хорошо, — словно обрадовалась женщина. — Тогда вот вам комнатка. Взгляните, пожалуйста. — Она приоткрыла дверь н небольшую, с одним оконцем комнату, где, кроме койки, столика и двух стульев, ничего не было.

«Типичные для постояльца условия, — с горечью подумал Кравчинский. — Ничего похожего на то, что хотя бы напоминало семейный уют».

— Какую же плату назначит леди? — спросил Чайковский.

Женщина улыбнулась.

— Небольшую, девять шиллингов в неделю. Надеюсь, вам подойдет?

Сергей кивнул:

— Согласен.

— Вещей громоздких у вас, видимо, не будет? — уточняла хозяйка.

— Все мое со мной, — ответил Сергей.

— Прекрасно! — с явной радостью проговорила женщина. — Располагайтесь, устраивайтесь поудобнее, а я пошла.

— Вот тебе и плацдарм. — Чайковский осматривал помещение. — Не очень обширный, но, во всяком случае, есть где сосредоточить силы для наступления. А там видно будет.

— Именно так, — подтвердил Сергей, — сосредоточить силы. Надеюсь, вскоре, когда я немного разбогатею и у меня появятся стерлинги, смогу снять что-либо пристойнее...

— «Крайтерион» вас устроит, мистер? — обрадованный первой удачей, спросил Чайковский.

— А что это такое? — насторожился Сергей.

— Один из фешенебельных отелей Лондона, там плата не в шиллингах, а в фунтах.

— К черту! — отмахнулся Сергей Михайлович. — Что-нибудь попроще. Дешевле и удобнее. В гостинице — все равно что под надзором.

— Я в шутку, — проговорил Чайковский. — Ну-с, а сейчас не откладывая, может, зайдем в редакцию? Там ждут, будут рады.

— Прямо сейчас? — удивился Сергей. — С корабля на бал? Нет, сегодня надо отдыхать, а завтра начнем действовать. Кстати, — вспомнил, — у меня письмо, Фанни вдогонку переслала из Женевы в Париж — от Элеоноры, дочери Маркса. Она, оказывается, переводит мою статью об Ирландии. Просит помочь. Как с нею связаться?

— Очень просто. В воскресенье все они собираются у Энгельса, там ее и можно встретить. Сегодня пятница — хочешь я устрою?

— Без приглашения?.. Как с нею связаться?

— Без приглашения?.. Как-то неловко. Я лучше сперва ей напишу.

Потом они побывали в кафе, немного подкрепились и, условившись о завтрашней встрече, попрощались.

...Вечером Сергей написал Фанни письмо, указал свой адрес и между прочим сообщил, что решил перейти на новую фамилию, вернее, воспользоваться своим последним псевдонимом и отныне везде и повсеместно именоваться Степняком. Сергеем Степняком. «Лондон — такое море, что Stepniakow или похожих на него имеется в нем многое множество...»

II

Не успел Кравчинский приехать, устроиться, как весть о его приезде стала многим известна в Лондоне, начались одна за другой встречи. Видимо, этому действительно способствовали и книги, и статья в «Контемпорари ревю».

«Милая моя девочка! — делился он с Фанни. — Мне очень грустно, что не могу послать тебе сейчас денег. На днях у меня будут 4 фунта или 5, из коих все что смогу пошлю тебе...

Мне ужасно хочется, чтобы ты как можно скорее была. Теперь у тебя предлог: за мной смотреть, потому что я в водоворот окунаюсь; знакомства и приглашения так и сыплются, хотя я и не стараюсь...»

Прежде всего Вестолл, Вильям Вестолл. Тот самый, с которым они познакомились в Женеве во время карнавала, корреспондент «Таймс» и «Дейли ньюс». Теперь он дома, в Лондоне. Через Чайковского пригласил его к себе на следующий же день, водил по редакциям, договаривался о статьях, очерках... Только пиши! «Таймс», например, просит — это одна из самых влиятельных в официальных кругах газета. Всех интересуют нигилисты, восточная империя... Обещают поддержку... Что ж, он расскажет им правду, расскажет, почему они, обыкновенные молодые люди, часто из привилегированных, обеспеченных семей, вынуждены прибегать к помощи оружия, восставать, эмигрировать — искать убежища в других странах. «Подпольная Россия» всколыхнула умы англичан, но многие из них не верят написанному, теперь же он подкрепит ее новыми эпизодами, новыми фактами, покажет, что такое власть царей и как пагубно она влияет на общественную жизнь, на общественное развитие.

Настроение прекрасное! Не надо думать об опасности, преследовании — все это позади, по ту сторону глубокого и всегда туманного Ла-Манша. Ла-Манш надежно отделил его от жандармов, «очистил», как, бывало, «очищался» он голубой водою Невы. Будет когда-либо возвращение или не будет, придется ему еще скрываться на родной земле или судьба решит по-иному, а ныне он свободен, над ним дамокловым мечом не висит опасность быть в любое время схваченным, брошенным в каменный мешок каземата. Потому-то и должен он воспользоваться свободой, чтобы свершить задуманное, продолжить начатое дело.

Лондон. Вестминстерский мост

Вестолл познакомил Сергея с Ричардом Гарнетом, хранителем библиотеки Британского музея, и ежедневно, не теряя ни минуты, он с жадностью принялся одолевать том за томом, книгу за книгой, журнал за журналом. Его интересовала история Англии, история борьбы народов за освобождение. Он словно наверстывал упущенное, утраченное за все годы гонений и преследований, стремился осознать время — чтобы четче, яснее виделось свое, собственное, то, чем живут они, что является сущностью их бытия. Сергей работает над новой книгой, из-под его пера одна за одною выходят статьи о терроризме, «динамитной эпидемии», о молодых польских революционерах...

Друзья укоряют Степняка за уединение, замкнутость, в Лондоне столько интересного, однако он не обращает внимания, отшучивается и день за днем просиживает за книгами. Ему надо торопиться, предстоит уйма дел, в Женеве ждет не дождется вызова Фанни, а он не может этого сделать, потому что нечего послать ей, денег не хватает даже на жизнь. Вновь, как и тогда в Милане, бедность, ужасающая бедность. Хорошо, что товарищи хоть немного помогают.

Огромную радость принесла весточка от Элеоноры. Мистер Степняк в Англии? Чудесно! Она сказала об этом Энгельсу, Генерал приветствует, рад видеть его у себя. Они будут ждать его в среду, шестнадцатого июля, пополудни.

Приглашение глубоко взволновало Сергея. Он встретится с Энгельсом! Его будет приветствовать человек, которого знает весь мир. Ближайший друг и соратник Маркса. Один из основателей Международного Товарищества Рабочих. Каков он? Каковы его привычки, симпатии? Как предстать перед ним? Да готов ли он к такой встрече? Он, который в постоянных мытарствах поотстал от событий, кое в чем просто не успел разобраться... Не оскандалится ли? Сумеет ли достойно представить своих соотечественников?..

О чем они будут говорить? Конечно, о России, о самодержавии, о борьбе, которую ведут нигилисты... Надо бы освежить в памяти кое-что из истории. О чем бы ни шел разговор, а исторических событий, личностей не обойти. Политика — прежде всего историк, он оперирует фактами.

Следует, пожалуй, подумать и об одежде. Все уже порядком изношенное, старое — неловко... В одной из редакций ему выдали небольшой аванс. Деньги эти он собирался послать жене... Но сейчас важнее немного обновить свой гардероб. Пусть Фанни простит, поймет, что сейчас это — как никогда! — необходимо. По всему видно, придется много выступать на вечерах, собраниях, бывать в обществе, следовательно, приличная одежда нужна...

К дому 122 на Риджентс‑парк род Степняк подъехал на омнибусе. Было около восьми вечера. Газовые фонари слабо освещали улицу, она казалась сплошь залитою серебристыми испарениями, которые неизвестно откуда появлялись и затем терялись в кронах невысоких деревьев по другую сторону железной решетки.

Сергей постоял возле особняка, из окон которого струился мягкий свет, снял с правой руки перчатку — для торжественности он приобрел и такую, как ему казалось, немаловажную мелочь — и решительно вошел в подъезд.

Открыли сразу же после звонка. Не успел отрекомендоваться, как высокая смуглая брюнетка, немного схожая прической и большими лучистыми черными глазами с Фанни, бросилась к нему.

— Вы Степняк? — с нетерпением спросила она по-французски. — Вы Степняк?

Сергей почтительно поклонился.

— Прелестно! Чудно! Мы вас так ждали! Шляпу, пожалуйста, сюда. Вы долго искали? — Брюнетка засыпала его вопросами, не обращая внимания, отвечают ей или нет, суетилась. — Чудесно, что вы приехали. Идемте к Генералу. — Она схватила его за руку и, как подростка, впервые пришедшего в гости, неловко себя чувствующего, повела в глубину квартиры.

В просторной, обставленной мягкой мебелью комнате, возле камина, сидел немолодой, в шапке густых русых волос джентльмен. Он курил. Запах сигары приятно щекотал ноздри. Гость не успел сделать и шага, как человек поднялся, пошел навстречу. Стройный, широкоплечий, с большими усами и густой бородой, он двигался легко, хотя было ему — Сергей это знал — за шестьдесят, то есть в два раза больше, чем ему.

Фридрих Энгельс

— Генерал, знакомьтесь: Сергей Степняк! — торжественно провозгласила брюнетка.

Они подали друг другу руки.

— Степняк, а подлинная фамилия Кравчинский, Сергей Михайлович.

— Энгельс, Фридрих. Некоторые, — бросил добродушно-беглый взгляд на брюнетку, — называют меня Генералом — не верьте, я сугубо гражданский. — И улыбнулся, отчего серые прищуренные глаза вспыхнули глубинными огоньками. — А вы уже познакомились? — он перевел взгляд на Степняка.

— Да, — подтвердил Сергей, — вернее, отрекомендовался я, а леди...

— Это на нее похоже, — в шутку проронил Энгельс и уже серьезно добавил: — Элеонора Маркс, дочь моего ближайшего друга.

Сергей на мгновение застыл в поклоне.

— Простите, — обратился к нему Энгельс, — вы в карты играете?

Сергей с удивлением покачал головой, вопрос явно сбил его с толку. Видимо заметив это, Энгельс успокоил:

— Я тоже не увлекаюсь. Работать по вечерам не могу — глаза болят, вот иногда и забавляемся. Прошу садиться. — Хозяин слегка пододвинул кресло. — Возле огня как-то уютнее. Тусси, — обратился он к Элеоноре, — скажите, пожалуйста, пусть подадут вина.

— Какого, Генерал? Вашего любимого?

— Конечно, дочка. Нашего, рейнского.

Элеонора вышла.

— Курите? — Энгельс протянул гостю коробку сигар.

— Благодарю, иногда. — Сергей взял сигару, слегка мял ее в пальцах. Его все еще не покидало чувство взволнованности, с которым шел сюда, хотя поведение хозяина — отметил с удовольствием — повода к этому не давало. В голосе, в движениях Энгельса, в его манере держаться с людьми преобладали спокойствие и какая-то подкупающая простота.

— Традиционный вопрос, — вымолвил Энгельс. — Как ехали? Говорят, вас вынудили покинуть Швейцарию.

— Да. Швейцарские власти согласились выдать меня России. Об этом известил меня префект Женевы. Пришлось бежать. Даже не попрощался с друзьями. Сначала поехал в Париж, к Лаврову, а потом сюда.

— Франция тоже небезопасна, — то ли подтвердил, то ли спросил Энгельс. — Кропоткина она если и не выдаст, то будет держать в тюрьме. Напуганная Коммуной, буржуазия готова душить все не угодное ей. И не только у себя дома, а везде, где представится случай.

— К сожалению, не только Франция, — добавил Степняк. — Германия выдала Дейча.

— Германия!.. Германию и Россию, как у вас говорят, водой не разольешь. Европейская монархия готова заключить союз с самим сатаной, только бы погасить революционный пожар.

Вошли Элеонора и немолодая уже, с аккуратной, в пробор, прической, длиннолицая женщина.

— А вот и наша Ленхен, — отрекомендовал женщину Энгельс. — Знакомьтесь, Сергей. И имейте в виду: госпожа Елена — хозяйка нашего дома. От того, как мы завоюем ее симпатии, зависит все.

Женщина улыбнулась и на стоявший здесь же, у камина, низенький столик поставила графин с вином и начала раскладывать закуски.

— Шутник вы, Фред, неисправимый, — проговорила она. — Не верьте ему, Сергей Михайлович. Ко всем, кто бывает в этом доме, я отношусь с одинаковой симпатией.

— Истинно, — поддержала экономку Элеонора. — Ленхен потчует десятки людей. Особенно по воскресеньям. К Генералу приходят все: ученые, рабочие, докеры, матросы дальнего плавания, эмигранты...

— Наибольшие хлопоты доставляют, наверное, эмигранты? — проговорил Сергей. — Это люди, у которых нет выбора. Судьба бросает их по свету непрестанно.

— Здесь их не так много, — ответил Энгельс. — В основном из России. Правда, немного из Италии, да еще наши земляки немцы. Народ прекрасный. Разумеется, есть исключения... — Он наполнил бокалы. — Однако давайте выпьем. Я предлагаю — за вас, Сергей, за революционную молодежь. Верю, что вы доживете до того дня, когда народы наши сбросят с плеч тиранов, и тогда вам, дружище, не надо будет эмигрировать, прятаться... За ваше здоровье!

— Благодарствую, — поднимаясь с места, сказал Сергей. — Я тронут, дорогой метр, и вашими словами, и честью, которую вы мне оказали, принимая в своем доме. Ваши заслуги...

— Те-те-те, молодой человек! — замахал руками Энгельс. — Садитесь. Садитесь, пожалуйста, садитесь и говорите, что хотите, о ком хотите, как хотите, но только без славословия в мой адрес. У нас это не принято. К тому же запомните: все оригинальные мысли, вся наша доктрина — Марксовы. Я ничего особенного не открыл. Я был словно его alter ego — второе «я».

Элеонора рассмеялась, очень мило приподняв голову.

— И все же, — преодолев мгновенное смущение, — за ваше здоровье! — закончил Сергей.

Они сдвинули бокалы, немного отпили из них.

— Как вам вино, нравится? — спросил Энгельс.

— Чудесное!

— Рейнское, старое рейнское вино, — с едва уловимой грустью сказал Энгельс. — Вино рейнских долин... Я там родился, в рейнской провинции... А вы, — обратился он к гостю, — где вы родились? Кто ваши родные?

То ли от близости огня, то ли от вина Сергею стало душновато, и он расстегнул пиджак.

— Вы можете снять пиджак, — заметил Энгельс. — Чувствуйте себя проще. Люди столько навыдумывали разных условностей, что иногда стонут от них.

— Спасибо, все хорошо, — поспешил заверить Сергей. — Это я для большего удобства.

— Господа, — возвращала их к предыдущему разговору Элеонора, — мы прервали мистера Степняка, попросим его продолжать свой рассказ.

— Отец мой был военным врачом, — задумчиво глядя на пламя в камине, говорил Сергей. — Умер...

— Вы, кажется, тоже военный... по образованию? — спросил Энгельс.

— Да, родители отдали меня сначала в Московское пехотное, затем в Петербургское артиллерийское училище. В армии был мало, в чине подпоручика вышел в отставку.

— А где вы родились, мистер Степняк? — отозвалась Элеонора.

— Есть на юге Малороссии Таврия. Степной край. Там, в Херсонской губернии, я и родился.

— Как далеко это от Запорожской Сечи? — спросил Энгельс.

— Таврические степи были колыбелью казацкой вольницы.

— Интереснейшее явление Запорожская Сечь! — восхищенно, слегка заикаясь, что случалось с ним в минуты взволнованности, сказал Энгельс. — Читая Боплана, француза, который несколько лет провел в казацкой республике, я многому удивлялся.

В коридоре послышался звонок, Элеонора оживилась:

— Это Эвелинг.

— Что ж, встречай, — по-отцовски ласково сказал Энгельс. И добавил с улыбкой, когда Элеонора вышла: — Ее жених. Социалист. Скоро мы с вами погуляем на свадьбе.

Вошли Элеонора и Эвелинг. Эвелинг высокий, слегка сутуловатый, как большинство людей такого роста. Видимо, Элеонора уже успела сказать ему о госте издалека, потому что Эвелинг сразу же поспешил к Степняку с распростертыми объятиями, словно встречались они не в первый раз, а как давние друзья после долгой разлуки.

— Рад вас видеть, мистер Степняк. Ваши товарищи рассказывали о вас много интересного.

— Считайте, что все это преувеличено, — возразил Сергей. — Друзьям свойственно иногда гиперболизировать наши поступки.

— Я плохо слышу, о чем вы говорите, — отозвался Энгельс. — Садитесь.

Они сели.

— Наш Генерал глуховат на левое ухо, — пояснила Сергею Элеонора.

— Эдуард, — обратился к Эвелингу Энгельс, — налейте всем. И давайте поднимем бокалы за здоровье наших общих друзей. За здоровье Лопатина и Морозова. Маркс любил их. Мы тоже любим этих людей за их бесстрашие. Кстати, — наклонился к Сергею, — где теперь мистер Морозов? Арестован?

— Да, — сказал Сергей. — Его взяли при переходе границы. Жену тоже схватили. В Петербурге. Она поехала туда с намерением освободить Морозова.

— Вы заметили, господа? — спросила Элеонора. — Среди революционеров России много женщин. Перовская, Засулич, Фигнер... А Томановская? Я влюблена в эту женщину, преклоняюсь перед ее мужеством.

— Неудивительно, — сказал Энгельс. — Женщины существа нежные, они острее и глубже чувствуют несправедливость. Как вы думаете, Сергей?

— Пожалуй, так, — согласился Степняк. — К тому же в России несправедливость обрела характер дикости. Вы назвали нескольких, мисс Элеонора, самых выдающихся, а таких у нас десятки. Не жалея себя, они сознательно идут на верную смерть. И не стонут, не жалуются. Вы читали предсмертное письмо Софьи Перовской к матери?

— Это потрясающе! Я долго была под впечатлением ее послания. Поверьте, я плакала над ним. И над вашей «Подпольной Россией» плакала.

Сергей смотрел на Элеонору, видел, как зарумянилось ее лицо, заблестели глаза.

— В «Подпольной России» даны профили только отдельных представителей революционного племени, — сказал Сергей. — Самых известных. А сколько их еще не известных!

— Ваша страна, мистер Степняк, — заметил Энгельс, — как никакая иная подает пример массовой борьбе против монархии.

— Это прекрасные слова, — с жаром проговорил Степняк. — Я запомню их. Но учтите, нашему движению страшно мешает отсталость, вековая темнота. Россия — мужичья империя, много в ней стихийного. Мы, народники, ошибались, когда делали ставку на крестьянство. Точнее, только на крестьянство.

Энгельс поставил фужер на стол.

— Это вопрос времени, дорогой Степняк. Шестерня капитализма все глубже врезается в русскую экономику. Вскоре у вас вырастет рабочий класс, пролетариат. И кто знает, возможно, ваша ныне отсталая империя в будущем поведет за собою другие народы, другие нации. Вы имеете возможность воспользоваться опытом революционной борьбы других стран. Это немаловажно.

— Меня восхищает революционный энтузиазм ваших людей, мистер Сергей, — добавил Эвелинг. — Я знаю не очень многих из них, но и это дает основание говорить о великом будущем вашей революции. Один лишь Лопатин...

— Герман Лопатин! — восторгалась Элеонора. — Титан! Гигант!

— Тусси свойственно преувеличивать, — заметил Эвелинг. — Хотя Лопатин действительно героическая личность!

— Все же в нем еще где-то сидит анархист... — добавил Энгельс. — Не терпит никакой власти. Нам с Карлом не раз приходилось говорить с ним об ошибочности его взглядов. Он во многом согласился. Отъезд Лопатина в Петербург должен кое-что изменить в революционной ситуации, сложившейся в России после убийства Александра Второго. Такая сильная натура не может не проявить себя. Я верю в Лопатина. Его роль в политическом и социальном преобразовании России может быть значительной.

— Это верно, он сейчас единственный, кто смог бы возглавить наше движение, — согласился Степняк.

— За здоровье Лопатина! — предложила Элеонора. — Господа, что же вы не пьете? Разлитое вино не должно долго стоять.

Однако пить никто не торопился. Подсвеченное огнем, вино играло, искрилось, и Сергею почему-то припомнилась вот такая же, с вином, немноголюдная встреча у Бакунина, когда они с Россом возвращались из Италии.

— О чем вы задумались? — вдруг спросила Элеонора. — Или вам просто взгрустнулось?

— Нисколько! — поторопился ответить Степняк. — О чем можно грустить, да еще в таком замечательном обществе, у камина? Правду говоря, ехал я сюда с опасением, теперь вижу — напрасным. Ваше внимание придает мне сил.

— Вы много ездили. Где именно побывали? — продолжал разговор Энгельс.

— Носило меня, — в раздумье сказал Сергей, — можно считать, по всей Европе. В Балканской войне в армии Любибратича воевал.

— Стало быть, мы с вами, дружище, нюхали порох, — заметил хозяин.

— Наш Генерал командовал отрядом повстанцев во время баденско-пфальцской революции, — заметила Элеонора.

Энгельс положил руку на ее плечо.

— Вас тогда, наверное, и на свете не было? — обратился к Степняку.

— Да. Поколения разные, а пути, как видите, одни, — подтвердил Сергей. — В Италии мы вместе с Кафиеро и Малатестой поднимали восстание. Это было в провинции Беневенто.

— Малатеста здесь, в Лондоне, — заметил Эвелинг.

— Это прекрасно. Непременно повидаю его, — оживился Степняк и продолжал: — После поражения восстания нас девять месяцев держали в тюрьме. От строжайшего приговора спасла коронация нового короля. Кафиеро и Малатеста вынуждены были эмигрировать.

— Я бывал в Милане, — сказал Энгельс. — С последним отрядом повстанцев мы очутились в Швейцарии, а оттуда — через Италию — кто куда.

— В Милане я жил три года назад. Незабываемый город. Какая там библиотека!.. Милану я обязан появлением своей «Подпольной России» — там ее писал, там впервые на итальянском и напечатал.

— Вы знаете итальянский? — переспросил Энгельс.

— Знаю, и, если верить итальянцам, неплохо. Иногда приходилось и писать на итальянском языке.

— Santo dio! — с удивлением взглянул на него Энгельс. — Milano... «Viva LItalia!», «Evviva Mazzini»[9]

Степняк улыбнулся.

— Cari luoghi jo vi ritrovai[10], — шептал Энгельс. — Вы припоминаете легенду о высадке Пизакане, одного из соратников Мадзини? Только народ-герой может создать подобный шедевр.

Энгельс рассказывал о трехстах молодых повстанцах, высадившихся на захваченном врагами неаполитанском берегу, чтобы доказать, что еще не все утрачено, что борьба продолжается. Они упали на землю, целовали ее, на глазах у них блестели слезы радости и счастья. «Мы пришли умереть за наш край», — говорили они. Их было триста, молодых и сильных, и все они полегли.

— Santo dio... — шептал Энгельс. — Cosa fatta capo ha...[11]

Он умолк и долго сидел в глубокой задумчивости. Сергей смотрел на него, волна радости и гордости заливала его душу. «Какой же он! Какое надо иметь сердце, какой ум, чтобы вобрать в себя боли и радости мира...» Мягкий свет, со вкусом подобранная и расставленная мебель, книги — их здесь бесчисленное множество! — все это вместе с негромким разговором создавало особенный уют, побуждало к размышлениям, воспоминаниям, к задушевной беседе. Сергей приглядывался к каждой мелочи, старался как можно больше увидеть и запомнить, сам еще не зная, зачем, для чего. Он думал о том, сколько потерял, не познакомившись с этим человеком раньше, сколько упустил зря времени хотя бы в той же Швейцарии, которая, по сути, ничего не дала ему. Действительно, если бы не Герцеговина и Италия, то все эти годы можно было бы считать прошедшими впустую...

— Sempre bene[12], господа, — отозвался вдруг Энгельс. — Погрустили, и довольно. Человек не может жить только прошлым, каким бы прекрасным оно ни было. Будущее — вот его маяк. Современное и будущее. Перед нами множество вопросов, которые мы должны решать. Возможно, на это потратятся усилия не одного поколения, в борьбе погибнет не одна сотня прекрасных юных героев, и все же будущее за ними, за грядущими молодыми силами.

Вошла Ленхен. На лице ее была заметна озабоченность.

— Простите, Ленхен, — обратился к ней Эвелинг, — мы, видимо, слишком громко...

— Время позднее, — тихо проговорила Ленхен. — Фред неважно себя чувствует. Он плохо спит...

— Ничего, ничего, — успокаивал ее Энгельс. — Пока мы живы, с нами ничего не случится. Мы люди, и, как любил говорить Карл, ничто человеческое нам не чуждо.

Фужеры, однако, были отставлены, и больше никто к вину не притронулся.

— Засулич писала, что в Женеве создана группа, именующая себя марксистской, — сказал Энгельс. — Надеюсь, вы знаете о ее существовании? — обратился к Степняку. — Что вы думаете о ней?

Огромный лохматый кот важно пересек комнату, тяжело взобрался на кресло, в котором только что сидел Энгельс, и, ни на кого не обращая внимания, устремил взгляд на полыхавший в камине огонь. Хозяин погладил кота, на что тот не прореагировал ни малейшим движением. Энгельс сделал несколько шагов по комнате.

— Садитесь, — обратился он ко всем. — Это я так, по привычке. Надоедает сидеть. — И тут же добавил, снова обращаясь к Степняку: — Как вы относитесь к Плеханову? Вы тоже входите в его группу?

Сергей отрицательно покачал головой и неторопливо ответил:

— Не знаю, правильно поступаю или ошибаюсь, но ни к плехановской, ни к какой-либо другой группе я пока не принадлежу. Думаю, что «Освобождение труда» очень уж издали начинает. Эта группа, видите ли, ставит перед собой целью пропаганду марксизма, тогда как сейчас нужны действия более конкретные, более близкие к реальной жизни. Марксизм основными своими положениями известен...

— Кому известен? — прервал его Энгельс. — Широким массам?

— Конечно, нет.

— Следовательно...

— Я высказал свою точку зрения, — заметил Степняк. — Уверен, что начинать с азов не совсем правильно. Каждое учение мы должны воспринимать в действии. От того, насколько и как оно отвечает нашим сегодняшним запросам, зависит и его правильность, революционность.

Возникла пауза.

— А вы храбрец, мистер Степняк, — улыбнулся Энгельс. — И в основе своей абсолютно правы. Однако запомните: революция только тогда способна победить, если движущая сила ее, пролетариат, имеет в своем арсенале не только оружие, но и знание законов развития общества. Это я говорю безотносительно к группе «Освобождение труда», я еще, по сути, ее не знаю. Это наше кредо. Забывать его, игнорировать — значит допускать ошибку, тратить силы напрасно. — Энгельс прогнал с кресла кота, но не садился, стоял, держась за его спинку. — Вот вы приехали, уважаемый... Какая цель вашего приезда? Надеюсь, не желание подышать прокопченным воздухом Лондона?..

— Я приехал, — спокойно проговорил Степняк, — с тем, о чем писал в «Контемпорари». Чтобы отсюда, из Лондона, во весь голос говорить правду. Чтобы сказать Европе, миру, кто такие нигилисты, чего они хотят, почему, наконец, прибегают к террору и иным подобным актам.

— Ловко, — заикаясь, сказал Энгельс. — И вы будете это делать в одиночку?

— Почему же? — удивился Степняк. — Буду рассчитывать на вашу любезную помощь.

Энгельс искренне рассмеялся:

— Вот, вот! Вы все же придете к полному согласию с женевцами. Марксизм — это и есть та правда, которую необходимо говорить вашему народу. По рукам?! — закончил он вдруг по-русски и, заметив удивление Степняка, добавил: — Я вам говорил, что изучал кое-что о вашей стране. Немного и язык усвоил. Так по рукам? — повторил, улыбаясь.

— По рукам! — весело, в тон ему, ответил Степняк. — Простите, если что-то не так...

— Почему же «простите»? — спросил Энгельс. — Думаете, больше мы с вами не будем спорить? И давайте условимся: не криводушничать! Говорить правду, и только правду.

...Расходились в позднее время. До Майтленд‑парк род, 41, где проживала Элеонора, оказалось недалеко, Эвелинг предложил пройтись пешком.

После долгого сидения приятно было идти по опустевшим улицам ночного города. Дневная копоть уже успела немного рассеяться, дышалось легко. Тусси не переставая рассказывала разные истории из жизни лондонских социал-демократов, она то смеялась, бурно радуясь, то, мысленно столкнувшись с чьим-либо вероломством, вдруг замолкала, в голосе ее звучали досада, злость, что, однако, продолжалось недолго. Сергея восхищала ее энергичность, завидная политическая ориентировка и помимо всего женственность. Он невольно сравнивал Элеонору с многими знакомыми женщинами, и последние в этом сравнении проигрывали, уступали ей в непосредственности, в душевной доброте.

— До сих пор мы с Эдуардом сотрудничали в «Тудей», — говорила Элеонора. — Журнал стоял на социалистических позициях, мы много писали туда, его страницы были нашей трибуной. Для него я переводила и вашу статью. Но недавно у нас произошел раскол, руководство в журнале захватили оппортунисты, и мы вышли из редакции. Дайте слово, мистер Степняк, что вы не напишете им ни строчки! — вдруг воскликнула она. — И статью вашу я к ним не понесу.

— Тусси, — укоризненно проговорил Эвелинг, — зачем же так?

— А как же? — не сдавалась Элеонора. — Должны же мы предупредить друга. Сергей Михайлович, так вы даете слово?

Степняк негромко рассмеялся.

— Не хотелось бы мне, чтобы создавалось впечатление, будто я печатаюсь только в определенных изданиях.

Элеонора примолкла, — видимо, обиделась. В ответ никто не проронил ни слова.

Она первая нарушила молчание:

— Все же обещайте ничего им не давать в ближайшее время. Имейте в виду: им выгодно будет привлечь вас хотя бы потому, что вы наш гость.

— Хорошо, — пообещал Сергей.

III

Так же, как недавно в Милане, Кравчинский много писал. Газеты наперебой стремились привлечь его к сотрудничеству. Этому кроме книги и предшествующей статьи способствовал и Вильям Вестолл. Вестолл рекомендовал автора «Подпольной России» как человека бывалого и чрезвычайно много знающего, к тому же прекрасного публициста.

«Таймс» сразу заказал несколько материалов, и Степняк не мешкая их дал. Это были написанные еще в Женеве разделы новой книги «Россия под властью царей». Разделы носили обособленный, законченный характер, вскрывали жестокий произвол самодержавия, вернее, причины недовольства в восточной империи. «Ночной обыск», «Полиция», «Дом предварительного заключения», «Царский суд», «Военные трибуналы»... Все это он знал на собственном опыте, из бесед с друзьями, — все это вызывало живейший интерес английской публики.

— Вы становитесь самым популярным человеком, мистер Степняк, — говорил Вестолл. — Вас везде читают, про вас всюду говорят. Вы даже не представляете, что означает «Бедняжка тридцать девять». Эта небольшая вещь — я уверен, мистер Степняк, я абсолютно уверен — стоит многих томов. Вот увидите, она привлечет к вам внимание всей Англии.

Вестолл восторгался его небольшим этюдом — разделом о судьбе девушки, — автор не называл ни имени ее, ни фамилии, это был собирательный образ, вобравший в себя черты многих героев и героинь, образ девушки, незаконно схваченной и брошенной в каземат, ставшей в руках полиции не человеком, а номером, вещью.

— Потрясающе! — продолжал ужасаться Вестолл. — Даже инквизиция бледнеет перед пытками, которые вы описываете, мистер Степняк. Скажите, вы ничего не сгустили, не гиперболизировали? Так сказать, для остроты воздействия?

— Все это правда, мистер Вестолл, — горестно отвечал Степняк. — Тяжкая правда. Я мог бы назвать десяток имен известных мне людей, товарищей по борьбе, повторивших судьбу Бедняжки. Каминская, Стронский, Запольский, который ножницами перерезал себе горло... Леонтович, Богомолов... Страшно становится, дорогой мистер Вестолл.

— И это в наш цивилизованный век? Позор! — Вестолл говорил короткими фразами — будто выстреливал мысли. — Вы на этом строите свою новую книгу?

— Да, кое-что уже сделано. Вот только беда — языка вашего не знаю в должной мере.

— О, не беспокойтесь! Все будет ол райт. Вы только пишите. Пишите по-своему. И давайте мне, я буду вашим переводчиком. Согласны?

— Еще бы.

— Вашего слова ждут, мистер Степняк. Этим надо дорожить. Не забывайте: кроме вас, здесь есть и другая сила. Сила, на которую рассчитывает русский самодержец.

Да, ему говорили — в первой же беседе рассказывал Чайковский, — что в Лондоне уже лет десять проживает некая Ольга Новикова, публицистка, вернее, светская дама, которая держит открытый салон, часто устраивает шумные приемы. Салон посещают дипломаты, члены парламента, генералы, общественные деятели. Ни для кого более-менее разбирающегося в политике не было секретом, что русская подданная не кто иная, как агент самодержавия, выступающая под видом либеральной журналистки. Кто знает, какие бы последствия для России имела, к примеру, недавняя турецкая кампания, если бы не Новикова. Она сумела привлечь на свою сторону английского премьера Гладстона, и, как считают, это сыграло решающую роль в войне. Англия не выступила на стороне Турции, чем и нанесла ей роковой удар... И еще что заботит мадам Новикову, что омрачает ее блистательные банкеты, — это деятельность революционной эмиграции. Англия никак не хочет согласиться с мыслью о взаимной выдаче «государственных преступников». Она давала прибежище Гарибальди, Мадзини, Кошуту, Герцену и Огареву, принимала князя Кропоткина... Германия решила этот вопрос в пользу царизма, но Англия хранит традиции, она не только дает прибежище нигилистам, революционерам, но и предоставляет им трибуну для выступлений. Потому-то и неспокойно на душе у мадам Новиковой, и вынуждена она время от времени писать нечто такое, чтобы выбить из-под ног русских революционеров-эмигрантов почву, не дать им возможности вызвать к себе симпатию.

— Я чувствую интерес английской публики к нашим событиям, — продолжал разговор Степняк. — Нынче или несколько позднее она все же поймет, где правда. И новая моя книга должна способствовать этому. Думаю сделать ее настолько аргументированной, чтобы она наносила по деспотизму удар неотвратимый, убийственный.

— Уверен, это вам удастся. «Подпольная Россия» покорила наши сердца. Пишите, я буду вашим переводчиком, издателем — кем угодно, только бы дело, за которое боретесь, восторжествовало.

— Благодарю, мистер Вестолл. Я тронут вашей готовностью. Только деятельность таких людей, как вы, способствует тому, что ваша страна остается островком свободы.

— Условно, мистер Степняк, условно, — едва улыбнувшись, сказал Вестолл. — Все познается в сравнении.

— Это верно, конечно. Однако же то, что имеете вы, англичане, что считаете жизненной нормой, нам приходится добиваться ценою чрезвычайных усилий и многочисленных жертв.

— Когда-то и наш народ платил такую же цену.

— Тем удивительнее, что сейчас встречаешься с непониманием, а порою и просто враждебным отношением к нашей борьбе.

— Новым поколениям свойственно забывать дела ушедших.

— К сожалению, это так.

Вестолл имел свой особняк, однако большинство времени проводил в библиотеке, в редакциях, на разного рода приемах и встречах. У него множество знакомств! Журналисты, писатели, издатели, дипломаты, государственные чиновники, дельцы. Ходить с ним, быть в его обществе — тяжкое испытание: непрерывные поклоны, улыбки, порою, разумеется, искусственные. Все же Сергей благодарен Вестоллу, потому что без него вряд ли сумел бы за такой короткий срок, войти в деловой мир Лондона.

Как-то, на другой или на третий день, после посещения и беседы Сергея с Энгельсом, Вестолл сказал Степняку:

— Вас хочет видеть Перси Бантинг, редактор «Контемпорари ревю».

— Откуда ему известно о моем приезде?

— Странный вопрос, мистер Степняк. Об этом знает весь деловой Лондон. Бантинг влиятельный политический деятель. Мне кажется, вам не следует упускать случая...

— Боюсь, что частые встречи войдут в систему, — не дал ему закончить Степняк. — Каждый день приглашения, встречи, беседы... Когда же работать?

Вестолл пожал плечами.

— Но ведь это тоже работа, мистер Степняк. Вы встречаетесь с людьми — агитируйте, обращайте их в свою веру. Для политического деятеля любая аудитория годится. У Бантинга наверняка будет кто-нибудь из членов парламента. Лучшего места и повода выразить свои мысли, пожалуй, и не найдете.

...И вот он у Бантинга. Богатство, роскошь, на столе дорогие и изысканные яства. Гостей не много, все внимание ему, Степняку. Сергей сидит по левую руку хозяина, напротив — пожилая антипатичная дама, которая своим вниманием, кажется, окончательно выведет его из терпения, затем еще какие-то дамы и господа... Справа от Бантинга мистер Слагг, один из парламентских лидеров, депутат текстильного Манчестера.

Тосты, любезности... Степняк благодарит Бантинга за публикацию его статьи-обращения. Говорит больше Слагг. Он хорошо ориентируется в европейской политике, в делах восточной империи.

— Мистер Степняк, — обращается Слагг, — мы многое и довольно разноречивое знаем о вашем нигилизме. Это верно, что основным методом своей борьбы вы считаете террор, а целью — уничтожение всякой государственной власти?

Вопрос провокационный, это ясно. Слагг не такой простак, чтобы не понимать, что ни одна более-менее солидная партия, организация в современных условиях общественного развития не может базироваться только на одном принципе или на односторонней основе. Однако на вопрос надо отвечать. Но как? Английского языка он в совершенстве не знает... Может быть, по-французски?.. И Сергей, путая языки, начал пояснять. Уже в который раз даже за эти полмесяца, что он в Лондоне, приходится отбрасывать обвинения в насилии, убийствах, ограблениях. Глубоко укоренились в некоторых головах искривленные представления о нигилистах. Крепкий же это орешек! Чтобы раскусить его, придется потратить немало усилий. Разъяснить, что в то время, когда они — он и его друзья — шли в народ, умирали в тюрьмах, на каторге, гибли на виселицах, другие, которые были причиной этому, виновники этого, выставляли себя перед Европой жертвами бандитских нападений нигилистов.

— Господа, — спокойно говорит Сергей, — я приехал к вам в очень трудное для моего отечества время. Российская империя, эта самая большая держава Европы, население которой составляет третью часть населения континента, стоит на пороге великих перемен. Экономическая отсталость страны, бедность и политическое бесправие простолюдина вынудили широчайшие массы к борьбе с социальной несправедливостью. Это уже не отдельные вспышки грозной казацкой вольницы, а глубоко продуманная, аргументированная борьба народа. Кто такие русские революционеры, или, как с легкой руки европейской журналистики вы их называете, нигилисты? Это лучшие сыны и дочери нашего народа. Не слава, не личная выгода ведут их тернистыми путями борьбы. Свобода и равенство — написано на их знаменах. Земля и воля.

Его слушают. Отставлены рюмки и бокалы, отодвинуты вилки, — все очарованы его словами. Насторожен Бантинг, несколько удивлен Слагг, с заметным интересом слушают дамы. Понимают ли его англо-французскую смесь или из вежливости делают вид внимательно слушающих?

— Вы знаете, господа, чем пока что заканчиваются наши выступления, — продолжает далее Степняк. — Сотни, тысячи осужденных на каторгу, замурованных в каменных мешках крепостей, казненных на эшафотах. Во имя насаждения так называемого порядка и искоренения крамолы российский абсолютизм не останавливается ни перед чем. А жестокость, господа, порождает жестокость. Нигилисты не демоны разрушения. К динамиту, к кинжалу они вынуждены прибегать, чтобы защищаться, защищать свои принципы, самих себя. Поймите это — и революционеры предстанут перед вами не страшным чудовищем, а величайшими патриотами, детьми своего народа, людьми передовой Европы. Не террор, не убийства наша цель, мистер Слагг, а освобождение народа из лапищ самодержавной тирании, перестройка общественного порядка на демократических основах.

— Спасибо, мистер Степняк, — благодарит Слагг. — Вы прибыли... — Он нарочито делает паузу, делая вид, что обдумывает фразу, но Сергей понимает его.

— Да, я прибыл совсем не для того, чтобы любоваться прекрасными пейзажами Англии, старинными замками и красотой современного Лондона, кстати, так прекрасно описанными Диккенсом и Вальтером Скоттом. Предо мною довольно сложная и ответственная миссия: разъяснить здесь, в Европе, суть нигилизма, снять с него позорно навешенное официальными судьями — слугами царя — клеймо бандитизма. Должен донести до вашего слуха, господа, до вашего сознания правду об угнетенном своем отечестве. Возможно, это лучше меня сделали бы наши писатели, среди которых немало действительно талантливых, но, к сожалению, они молчат. Посему эта обязанность и выпала на мою долю писателя-нигилиста и нигилиста-практика, как окрестили меня некоторые английские газеты.

— Это вас обижает? — предупредительно поинтересовался Бантинг.

— Нисколько, господа. В том, разумеется, понимании нигилизма, о каком только что говорилось.

Слагг утвердительно кивает. Дамы тоже.

— Мы не утомили вас, мистер Степняк? — с некоторым беспокойством спрашивает Бантинг. — Вы наш гость, а мы вынудили вас к такому напряженному разговору.

— Этот разговор, возможно, и есть начало дела, во имя которого я пересек Ла-Манш, — полушутя отвечает Степняк.

— Браво, мистер Степняк! — хлопает в усохшие ладони дама, сидящая напротив.

Ответ понравился. Напряженность в разговоре заметно спала.

— И все же скажите, мистер Степняк, — возвращается к предыдущей теме Бантинг, — мне, как редактору, небезынтересно: каков элемент правдивости в ваших статьях, в вашей книге? Не слишком ли пессимистичны вы в оценке царского режима?

Степняк сосредоточивается, резче обозначаются морщины на его лбу, взгляд словно упирается в стол.

— Не вы первый задаете этот вопрос, уважаемый мистер Бантинг. И «Подпольная Россия», и статьи мои написаны без преувеличений. Скорее наоборот. Очевидно, преступления самодержавия настолько ужасающи, что поверить в них трудно. Да и кое-кто из ваших людей, побывавших в России и как следует не увидевших ее, поторопились с выводами.

— Кого вы имеете в виду? — поинтересовался Бантинг.

— Хотя бы Генри Лендсдейла, английского миссионера, автора книги «По Сибири».

— Вы считаете ее необъективной?

— Мне сказали, что у вас, в ваших же газетах, ее оценили как книгу, писавшуюся сквозь розовые очки русских чиновников. Я целиком присоединяюсь к такой оценке. Мне незачем преувеличивать. Я пишу правду. Обратитесь к трудам известных наших историков, и вы убедитесь в правдивости моих писаний. Немало фактов почерпнуто мною из личного опыта, из рассказов близких мне друзей революционеров. Я только обработал эти факты, придал им литературную форму.

Степняк садится. До сих пор он говорил, стоя, опираясь цепкими своими пальцами о стол. Какое-то время в просторной гостиной Бантинга слышится лишь мерный ход стенных часов. Кажется, все другое утихло здесь — так бывает после какого-либо ошеломляющего известия. Наконец Слагг поворачивает к Степняку холеное лицо, говорит:

— Я читал ваших историков, уважаемый господин Степняк. В общей оценке русской действительности, так сказать, в ее историческом плане вы правы, абсолютно правы. Но сами знаете — чего нет ни у Соловьева, ни у Костомарова, — так это таких фактов, которыми так насыщены ваши рассказы. Да, в них трудно поверить. Но, господа, — Слагг обращается к присутствующим, — мы помним Герцена. Разве не о том же самом возвещал он? Разве его писания не поражали подобными же картинами?.. Что же это? Совпадение мыслей? Сговор двух поколений?.. Очевидно, нет. Наверное, нет. Я еще не убежден, вернее, не совсем убежден в вашей правоте, мистер Степняк, простите за откровенность, но я обещаю вам, это дело моей чести — не так ли, господа? — дело нашей чести подать голос за обиженных. Европа кишит русскими эмигрантами. Люди бросили свои дома, родных, свою родину, чтобы спастись от диких расправ, которые чинят над ними представители власти. В этом что-то есть, господа. Над этим надо думать... Спасибо вам, мистер Сергей. Мы взволнованы вашими словами. И обещаем вам свою поддержку. Считайте, что вы не впустую провели сегодня время, — улыбнувшись, закончил Слагг.

— О, да, да! — трясет густой бородой Бантинг. — Моя газета, мистер Степняк, к вашим услугам.

— В сожалению, я не могу обещать вам склонить на вашу сторону парламент, — добавляет не без юмора Слагг, — однако действовать в этом направлении буду. Верьте нам, дорогой мистер Степняк.

Дамы шумно заговорили, на их лицах появились улыбки.

Степняк благодарит за внимание. Его по-настоящему взволновал прием, искренность сочувствия. Они еще около получаса говорили, спорили по разным поводам до тех пор, пока Слагг не заметил, что ему пора идти, что его ждут в какой-то комиссии. Прощаясь, он сказал Степняку:

— Буду рад видеть и сопровождать вас в стенах святая святых нашей страны — в парламенте.

Они обменялись рукопожатием, и Бантинг пошел проводить высокого гостя.

На следующий день Кравчинский писал Фанни:

«А починка сюртука мне в 8 шиллингов вылилась. Черт знает, как дорого.

P. S. Напиши, сколько тебе нужно на отъезд: абсолютный минимум».

IV

Сербия объявила войну Болгарии. Прямого отношения к Англии это, разумеется, не имело, все же беспокойство охватило и Лондон. Город вздрагивал от взрывов. Они время от времени происходили в самых неожиданных местах.

Степняк уже знал, что это дело рук ирландских патриотов — тех, о ком он писал в прошлом году в Женеве, на чьей стороне были его симпатии. Ирландцы борются против британского гнета, — как они, русские революционеры, против гнета самодержавного. В этом у них были общие цели. Жаль только, что теперь он не может принять непосредственного участия в этой борьбе. Иные времена. Иная обстановка. В Герцеговине или в Беневенто он мечтал приобрести опыт, умение, чтобы позднее использовать их у себя на родине... С тех пор прошел десяток лет, изменились условия, изменились и устремления. Ныне перед ним другие задачи.

Сергей так и сказал об этом Энрико Малатесте, итальянскому побратиму, когда тот встретил его в вечерний час у библиотеки. Они оба обрадовались этой встрече, вспомнили полные опасностями дни восстания, тюрьму «Санта Мария», где вместе ожидали приговора...

— Иные обстоятельства, иные обязанности, дорогой amico. В тех наших порывах было много доброго, немало и худого. Мы были одиноки. Сами, собственными руками, хотели переиначить мир.

— Порывы юности, — печально проговорил Малатеста. — Ей простительно. Я это тоже понял.

В голосе его Сергей ощутил безнадежность.

— И что же? — спросил.

— Ничего... — пожал плечами итальянец.

— Как ничего? Балканы опять в огне. Вас тут целая группа...

— Я ни с кем здесь не связан, — не дал ему закончить Энрико.

Степняк с удивлением посмотрел на бывшего повстанца.

— Ты отошел от борьбы?

— Как это назвать... — неуверенно проговорил Малатеста. — Эмиграция меня доконала... Не могу... Не дождусь дня, когда можно будет свободно вернуться в Италию.

— Чтобы продолжать борьбу?

Энрико промолчал, отвел взгляд. Степняк не стал укорять его. «Не он первый, не он, очевидно, последний, — подумал Сергей, — вон сколько их сидит в Женеве, в Париже... в других местах. Люди с прошлым, но без будущего. Их будущее — это прожитый седгоня день... Кто виноват? Обстоятельства?.. Может быть, вполне возможно... Не всем дано выстоять до конца. И все же не зависит ли это от самого человека?.. Кто знает... Жаль Малатесту...»

Что-то в их отношениях дало трещину, они поняли это и вскоре распрощались. Сердце Сергея сжималось, на душе было горько, хотелось куда-нибудь пойти, развеять внезапно вселившуюся в него тоску. Вспомнил Элеонору, дом который стал ему близким и родным, и уже решил было ехать туда, но сразу же отбросил эту мысль: Тусси и Эвелинг стали супругами, готовятся к традиционному свадебному путешествию — до него ли им сейчас, до его ли забот?

Тем временем наступил вечер, и город окутали мглистые сумерки. Газовые фонари едва освещали улицы. Степняк побрел тесной, шумливой Флит-стрит. Здесь, в самом центре Лондона, помещались конторы крупнейших предпринимателей и адвокатов, банки, магазины, кафе, здесь же были и редакции популярных газет и журналов. Сюда чуть ли не в первый день приезда повел Сергея Вестолл, связав его эмигрантскую судьбу с жизнью и деятельностью самых громких рупоров английской действительности... Вот-вот уже должна появиться в «Таймс» его статья о положении на родине. Это будет плод последних раздумий о событиях там, в Петербурге и сатрапиях, анализ очередных злодеяний, до сих пор некоронованного — из-за страха перед народной местью — деспота, его министров и сорока тысяч столоначальников. Несколько подобных статей уже появились, ждут очереди другие... Новая книга — «Россия под властью царей» — понемногу заканчивается, о ней уже поговаривают, многие издатели ждут ее и даже просят. Он мог бы уже сдать ее, выпустить в свет, но это был бы неполный рассказ, не все ужасы — хотя перечислять их и нет надобности — царского произвола. Степняк считает, что книга должна стать своеобразной историей, летописью гнета, закрепощения, издевательств, темноты и нищеты! Чтобы не упрекали его потом в бездоказательности и неаргументированности. Ведь многие, даже из тех, кто печатают его писания, не верят в них, делают это для своего бизнеса, для собственной популярности. Что ж, это их дело. Не бизнес, не спекуляция на человеческом горе привели его сюда, на туманные берега Темзы. Правда, и только правда! Самая объективная, самая суровая. Правда для всех, для всего цивилизованного мира.

...Удивительно, как до сих пор никто из знакомых эмигрантов не повстречался ему здесь. Это редко случается даже в таком огромном городе... Впрочем, чему удивляться — вечер, многолюдье, каждый куда-то торопится... Омнибусы, веломашины, конки... Еще не время вечерних прогулок. Это только он, несемейный, бездомный... Кстати, с жильем действительно что-то надо делать, короче — менять. Далеко, нет и намека на уют, да еще хозяйка начала ворчать, сокрушается — помощи нет. Приедет Фанни — неловко... Ну, это потом, когда появятся стерлинги.

«Не пойти ли на Хайгейтские холмы? Поужинать, отдохнуть от этого шума...» Мысль понравилась, и Сергей ускорил шаг, чтобы не появилась другая идея. На Хангейтских холмах они недавно были — он, Элеонора, Эвелинг, — и ему там понравилось. Парк, свежий воздух, хотя и относительная, но тишина... К тому же там прекрасная харчевня Джека Строу. Дешево и вкусно. Как они тогда пообедали!..

Харчевня стояла на отлете, среди старых вязов. Это было приземистое одноэтажное каменное строение с небольшими окнами, под которыми — будто где-то на Украине! — кустились низкорослая сирень и жасмин. Окна были распахнуты, доносился приятный запах жареного мяса, лука и еще каких-то приправ, слышался спокойный разговор. Музыкантов Джек Строу не держал, и это еще больше привлекало к нему людей, озабоченных разными житейскими делами.

Степняк вошел, поздоровался с хозяином, который как раз находился за стойкой.

— Там ваши знакомые, мистер, — кивнул хозяин в сторону зала.

Сергей с некоторым недоумением посмотрел в зал, окинул взглядом сидевших за столиками людей, и сердце его охватила радость. В глубине зала, в уютном уголке, там, где они вместе недавно обедали, сидели Энгельс и молодые Эвелинги. Ну и ну! Прекраснее встречи и не придумаешь. Его еще не увидели, занятые разговором, не замечали, и он имел минутную возможность полюбоваться со стороны своими друзьями.

Энгельс, как обычно, был чем-то озабочен. Эвелинг немного рассеян — однако оба слушают Тусси. На приветственный возглас Степняка все повернулись в его сторону, на лицах засияли улыбки.

Элеонора Маркс

— Сергей! — радостно вскрикнула Тусси. — Где вы пропадали? Мы вас искали, даже в читальном зале. Сегодня у нас прощальный вечер, завтра уезжаем.

Степняк сел за стол, слева от Энгельса.

— По правде говоря, я хотел к вам зайти, — проговорил Степняк, — но потом подумал, что вам сейчас не до меня, и направился сюда. Вечер у меня сегодня особенный, встретил бывшего своего побратима — итальянца Малатесту... — Степняк рассказал о встрече, о том, какой разговор состоялся между ними.

— Пусть это вас не смущает, — сказал Энгельс, — человеческому злу так же, как добру, границ нет. В нашем деле это не новость. Человеку свойственно ошибаться.

— Но досадно, — сказал Степняк. — Человек побывал в таком горниле — не сломался, а здесь...

— Бездеятельность, друг мой, — вставил слово Эвелинг.

— Вот-вот, — поддержал Энгельс, — человек, занятый настоящим делом, не так легко поддается унынию...

— Ох уж эти мужчины! — с напускным осуждением проговорила Элеонора. — Достаточно собраться двум-трем — и уже дискуссия на полный ход. И в такой вечер!

— Верно, — молвил Эвелинг. — Извините, Тусси. Профессиональная привычка.

— А не кажется ли вам, друзья, — сказал Энгельс, — что вот-вот должно что-то произойти? У меня такое ощущение, будто здесь, поблизости, ходит наш Олд Ник, наш домовой, как мы в шутку любили называть Карла. Кажется, он сейчас войдет — так часто бывало, — сядет молча, передохнет и начнет рассказывать разные новости, забавные истории...

— К сожалению, дорогой Генерал, чудес на этом свете не бывает, — проговорила тихо Элеонора. — Его нет.

— Я часто вижу его во сне... как наяву, — продолжал Энгельс. — Вот здесь мы сидели — это его любимое место, наслаждались вином, яствами, дымили сигарами и говорили... Вы даже не представляете — мы могли проговорить с ним ночь напролет, перед нами проходили века, вся история человечества... — Энгельс отпил воды и, держа в руке стакан, продолжал: — Здесь рождались замыслы новых статей и книг, здесь разрабатывались планы... — Он примолк и после паузы добавил: — Дорогие места напоминают дорогих людей. А мы так любили бывать здесь.

— Спасти его не было возможности? — улучив момент, спросил Степняк.

— Поздно спохватились, — ответила Элеонора. — Последние годы отец бывал несколько раз на курортах, но от них уже никакой пользы не было.

— Он погубил себя непосильной работой, — добавил Эвелинг. — Ночи просиживал за письменным столом... Никогда не забуду, как однажды врач пускал ему кровь.

— Если бы однажды, — вздохнула Тусси. — Это стало системой. Как только отцу становилось плохо, вызывали врача, и он...

Энгельс, какое-то время молча слушавший говоривших, поднял отяжелевшую голову, сказал:

— Возможно, врачебное искусство и обеспечило бы Марксу еще несколько лет растительного существования, но такого существования он бы не вытерпел. Жить и осознавать невозможность закончить начатую работу неизмеримо тяжелее, нежели без особых мучений переселиться в вечность.

— Смерть — несчастье не умершего, а живых, — проговорил Эвелинг. — Это сказал, кажется, Сократ.

— Эпикур, о дорогой Эдуард, — поправил Энгельс. — Эпикур.

— А наш Генерал? — сказала Тусси и взглянула на Энгельса. — Уже столько лет хворает и хоть бы с места двинулся, поехал бы куда-нибудь, подлечился.

— Всему свое время, — сказал Энгельс. — Не выйти ли нам на свежий воздух?

— Конечно, пойдемте пройдемся, — поддержал его Эвелинг.

— Мистер Степняк голодный, — возразила Элеонора. — Прошу вас, — пододвигала она Сергею тарелки с закусками. — Мы уже давно сидим.

Степняк наскоро перекусил, и они вышли из харчевни. Была ночь. Над Лондоном, над Хайгейтским урочищем яснело на редкость прозрачное небо. Энгельс закашлялся, у него внезапно появилась одышка, и Тусси поторопилась окликнуть извозчика.

Степняк возвращался с выступления. Его давно уже приглашали на такую встречу социалисты, и он согласился. Собрались в портовом районе, в помещении какого-то склада. Кроме портовиков пришли рабочие соседних заводов и фабрик, все внимательно слушали «нигилиста», в конце беседы засыпали его вопросами, а на прощанье подарили картину, вернее, копию: к матице подвешено мертвое тело красивой крестьянской девушки; у стола сидит сломленный горем молодой крестьянин — видимо, ее жених, — он окружен стрельцами... Российская действительность! Неизвестный художник, неразборчива и подпись снимавшего копию. Скорее всего соотечественник, эмигрант...

Омнибус покачивало, входили и выходили пассажиры. Сергей сидел, смотрел на проплывавшую за окнами улицу, а видел свою родную землю, любимые города... Разворошила, разбередила душу сегодняшняя встреча, подаренная картина! Стрельцы, опричники, изнасилованные девушки и закованные в кандалы молодые крестьянские парни... Далеко и близко, нынешнее...

Проезжали как раз Риджентс-парк род, и ему захотелось выйти из омнибуса и навестить Энгельса. Он теперь один, Эвелинги еще не вернулись из свадебной поездки, и визит, вероятно, будет уместен.

Открыла Ленхен. Она была молчалива и явно чем-то расстроена.

— Что-то случилось, Ленхен? — спросил Степняк.

— Фред болеет. И стал непослушен. Говорю ему — хватит работать, — а он не слушает, сидит и пишет... Уже который день. После не спит...

— Ну, это мы сейчас попробуем исправить, — бодро сказал Сергей Михайлович.

— Хорошо, что вы пришли, мистер Степняк.

Энгельс сидел в кабинете, укутанный пледом, писал. Комната была заполнена крепким сигарным дымом. Вошедшего, видимо, не услышал, потому что никак не прореагировал на приветствие. Степняк остановился в нерешительности, а Ленхен, осмелев в присутствии гостя, подошла и бесцеремонно погасила настольную лампу. Энгельс вздрогнул, недоуменно посмотрел на экономку и лишь сейчас заметил Степняка.

— Видите, дорогой Сергей, — проговорил тихо, — мы с вами воюем за освобождение народов, наций, а сами никак не можем избежать домашнего гнета.

— Тут действует система охраны здоровья, дорогой гражданин, вам никак нельзя переутомляться, — проговорил, улыбаясь, Степняк.

— Благодарю вас, мистер Степняк, Ленхен по-должному оценит вашу поддержку.

Ленхен вышла с видом победителя.

— Присаживайтесь, — сказал хозяин. — Разве я могу сейчас думать об отдыхе? В Германии выборы в бундестаг. Остается каких-то полмесяца. Бебель каждый день пишет мне, просит совета, поддержки. — Голос Энгельса дрожал. — Реакция боится, чтобы не повторился семьдесят пятый, когда мы своими успехами удивили Европу.

— Эхо тех событий, дорогой Генерал, докатилось и до нас, — проговорил Степняк. — Мы завидовали вам.

— От Сицилии до Швеции, от Калифорнии до Сибири ждут результатов этих выборов, — говорил Энгельс. — Все эти дни я только и думаю о предвыборной агитации. Это генеральная проверка наших сил, друг мой, событие международного значения. Бисмарк неистовствует, грозится покончить с социализмом, а мы должны противопоставить ему нашу сплоченность, наше единство, доказать, что социализм непобедим, что за ним будущее.

Энгельс умолк, долго переводил дух.

— Буду считать честью для себя участвовать в вашем великом деле, — сказал Степняк.

Энгельс взглянул на него, поправил:

— В нашем великом деле. — И добавил: — А вы — о покое, об отдыхе. Отдыхать будем там.

— Я полностью согласен с этой мыслью, — проговорил Степняк, — однако что касается вас, лично вас...

— Никаких «однако», молодой человек, — с подчеркнутой официальностью заявил Энгельс. — Что же касается моей персоны, то мы с вами, кажется, условились при первой нашей встрече.

Степняк улыбнулся.

— Во все времена и в любой обстановке, дорогой метр, были солдаты и генералы. Никуда от этого не денешься. Солдаты и генералы.

— Ваш характер, мистер Степняк, видимо, соткан из упорства, — ответил Энгельс. — И как только вас терпят женщины? Или вы с ними иной? — хитро прищурил глаз Энгельс.

— Некогда было, не заметил, — в тон ему ответил Степняк.

— Ладно, — утомленно поднялся Энгельс. — Что слышно? Где вы были? И что это у вас? — кивнул на картину.

— Это картина. Подарок социалистов. Сегодня выступал у них.

— И как? Остались довольны?

— Лондонские рабочие проявляют немалый интерес к нашим делам. И понимание.

— Свой своя познаше.

— Видимо, так.

— Что изображено на картине? — поинтересовался Энгельс.

Степняк высвободил из бумаги полотно.

— Старый сюжет. Исторический. Времен Ивана Грозного.

— Вы так считаете? Почему?

— По одежде стрельцов видно. И по оружию... Юноша, окруженный стрельцами, вероятно, отомстил за смерть возлюбленной.

— Гм... А что же могло стать причиной ее смерти?

— Наверное, насилие.

Энгельс в недоумении взглянул на Степняка.

— Во времена Грозного насилие было обычным явлением, — пояснил гость. — Он превратил свое царствование в оргию жестокости, убийств и разврата. Насиловали не только простолюдинок, но и жен или дочерей бояр.

— И бояре молчали? — удивлялся Энгельс.

— Молчали. Парадоксально, но за сорок лет царствования Грозного не произошло ни одного бунта... Ни один боярин не выступил против своеволия и самодурства.

— Чем же вы это объясняете?

— Условиями развития российского абсолютизма. Своей жестокостью Грозный заставил служить себе не только боярскую верхушку, но и церковь, которая до этого считалась независимой.

— Откуда, очевидно, пустил свои корни деспотизм современный, — заметил Энгельс.

— Бесспорно. А затем — exselsior, как говорит латынь, все выше.

Энгельс какое-то время молча и, казалось, равнодушно смотрел на картину. Взлохмаченная, дымчатая его шевелюра слегка покачивалась, лицо с заметными припухлостями под глазами отдавало серым цветом, плечи были опущены.

— Хорошую лекцию вы мне прочитали, мистер Степняк, — проговорил задумчиво.

— Я как раз изучаю те времена, пишу о них, — пояснил Степняк.

— И как же изменяются судьбы тиранов! — вдруг оживился Энгельс. — Как действительность корректирует их поступки! Имею в виду историю с коронацией вашего Александра Третьего. Смех! Тиран, в руках которого полиция, армия, боится народа, прячется от него. Беспрецедентный случай. Пленник революции. История, кажется, такого не помнит. Вы непременно напишите об этом. Факт исключительный!

— Да. Хотя для этого и понадобилось два века, тысячи жертв, — сказал Степняк.

— К сожалению, ни одна революция не бывает бескровной. А что такое век, два века для истории? Миг. — На какие-то секунды Энгельс задумался. — А известно ли вам, — продолжал он с воодушевлением, — что картины с изображением коронации Александра Третьего царский двор заказал в Праге, в мастерской, которая принадлежит отцу Карла Каутского? Карл написал об этом. Вот когда мы поиздевались!

— Потрясающе, — рассмеялся Степняк. — Действительно комедия. Тиран, который как черт ладана боится революции, хлопочет о своем увековечении и попадает на революционера. Злая шутка судьбы. Он хотя бы знает об этом?

— Вероятно, знает. — И вдруг обратился к гостю: — Когда-то я вам говорил о новой своей работе, «Происхождение семьи». Припоминаете? Так вот она, — подал Степняку совсем новенькую книгу. — Только что прислали из Цюриха.

Степняк взял в руки книгу, внимательно рассматривая ее. «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

— Вы исследуете историю русского деспотизма, — говорил Энгельс, — а я ставлю перед собою цель раскрыть закономерности развития производительных сил и производственных отношений, возникновение частной собственности как основы эксплуатации человека человеком.

— Английского издания не предвидится? — поинтересовался Степняк.

— Да разве за вами угонишься, — лукаво прищурил глаза хозяин. — Английская печать только и занята нигилистами.

— Надо написать в Женеву Плеханову, чтобы перевели.

— Здесь, кстати, говорится и о вашем крае — Поднепровье, — заметил Энгельс. — Частная собственность в Поднепровье ярчайшим образом проявилась в отношении к земле. По мере выделения из первобытных общин отдельных домашних хозяйств им нарезали землю, которая раньше была общей собственностью. Сначала это делалось временно, а потом узаконивалось, и земля становилась постоянной собственностью. Ее надо было обрабатывать. Ясное дело, тот, кто имел довольно большой надел, сам не мог управляться с ним. Тогда появляются наемные рабочие.

— Вы натолкнули меня на мысль, дорогой метр.

— А именно? — насторожился Энгельс.

— Недавно, помнится, мы говорили о Петре Первом как великом реформаторе, государственном деятеле, провидце. Но именно при нем, в его царствование, по сути, началось закрепощение крестьян. Россия открыла себе путь в Европу. А что она могла повезти этим путем? Хлеб прежде всего. А чтобы иметь его излишки, необходимо было заставить мужика работать до седьмого пота. Крестьянин становился рабом земли.

— И как же, мистер Степняк, расцениваете вы это явление? — прервал его Энгельс. — Как позитивное или наоборот?

— Разумеется, негативное.

— Ну, здесь я с вами не согласен, дорогой друг. Государство не может успешно развивать свою экономику только в рамках собственных границ. Для этого необходимы связи, самые широкие торговые связи. Вы правы, Россия в то время ничего другого, кроме хлеба, предложить не могла...

— Да и хлеба-то ей самой не всегда хватало, — заметил Степняк. — Россия периодически страдала от голода.

— И все же Петр не мог остановиться на полпути. Здесь я полностью на его стороне.

Степняк в запальчивости встал, хотел возразить, но в это мгновение раскрылась дверь и на пороге появилась Ленхен.

— Господа, вы сегодня оба слишком горячитесь, — сказала спокойно. — Не пора ли ужинать, Фред?

— Возможно, возможно! — замахал руками Энгельс. — Мы сейчас.

Однако Ленхен не уходила. Энгельс повозился возле стола, переложил с места на место какие-то бумаги.

— Вот так всегда, — взглянул он на гостя. — Начнешь какой-либо интересный разговор, как тебя прерывают. Ужин... Чай... Кофе... Пойдем, дружище, — проговорил решительно. — Здесь я бессилен.

Ленхен охотно открыла дверь в столовую.

А дней через десять после этой встречи, 29 октября, Энгельс послал Степняку открытку. Она была краткая, немногословная, однако содержание ее радовало. Фридрих Карлович извещал, что выборы в Германии прошли блестяще, результаты самые отрадные...

На следующий день Степняк ответил Энгельсу, также открыткой:

«Большое спасибо за Ваше сообщение. Это — великая победа и счастье для Вашей страны и для нас также. Пруссия является оплотом реакции: сокрушенная (а этого ждать недолго) в Берлине, она не удержится и в Петербурге.

Искренне преданный Вам. С. Степняк».

V

Радость, вызванная победой немецких товарищей на выборах в бундестаг, неожиданно была омрачена известием об аресте в Петербурге Лопатина. Засулич, а вслед за нею и Эпштейн писали, что Германа схватили днем, прямо на Невском проспекте. Ко всему добавляли, что, по свидетельству товарищей, при Лопатине были списки, адреса, пароли всех членов организации «Народная воля» и полиция хватает теперь одного за другим, не дает даже опомниться. Арестовано уже несколько сотен человек...

Известие ошеломило Степняка. Сергей Михайлович верил в счастливую звезду Лопатина, — тем большей, горестной была внезапно случившаяся беда. Что могло произойти? Опять измена? Но ведь Герман всегда крайне осмотрителен и опытен. Если бы не он, то Дегаев наверняка и до сих пор вершил бы свою иудину службу... Непонятно, непостижимо, зачем Герман держал при себе списки, явки... Как нарочно. Достигнутое ценою таких усилий, невероятного риска — и вдруг все пошло прахом... Как он допустил это? Как мог легкомысленно поддаться чувству изменчивой безопасности?.. Он, прошедший огонь и воду, не раз и не два обводивший вокруг пальца полицию...

Было горько, тяжко. Степняк поделился своими чувствами с Энгельсом, однако, конечно, никакого душевного облегчения от этого не получил, да и не мог получить. Провал есть провал. И уже на этот раз Герману вряд ли удастся так счастливо бежать, как бывало раньше. Его ждет если не смерть, то по крайней море пожизненное заключение в каменных стенах Петропавловки.

Жаль, безмерно жаль. Герман оказался единственным, кто сумел собрать, объединить оставшихся на свободе членов «Народной воли», влить в организацию свежие силы...

Теперь на скорое возрождение революционного движения в империи не осталось никаких надежд. Почти никаких... Заграничные эмигрантские группы и группки погрязли в бесконечных спорах и дрязгах. Плеханов в Женеве — сам по себе, Тихомиров и Ошанин в Париже — сами по себе. Лавров, кажется, меж теми и другими. Кропоткин в тюрьме... По всей Европе шныряют царские агенты. Александр III через свое посольство в Германии добивается и, кажется, добьется соглашения о взаимовыдаче так называемых «политических преступников»... Ситуация, которой, по сути, еще не бывало. Были трудности, грозила смерть, однако на родной почве была масса людей, которые шли на борьбу, чего-то добивались. А что теперь? Неужели огонь, разожженный пламенем собственных сердец, захиреет, затухнет? Неужели убьют его лютые русские морозы? Неужели их движение ждет такой же конец, как, скажем, пугачевщину? Горестное, трагическое воспоминание — и все...

Понятно, гнездилась другая мысль: в море (да еще в людском!) покоя не бывает. Стоит даже сейчас только бросить клич, и появится новые смельчаки, новые борцы. Они есть, безусловно есть. Именно на них, на их энтузиазм, и рассчитывают Тихомиров с Ошаниной, требуя действий, поступков... Действий! Каких и где? Кому из них отдать предпочтение? Почему предпочтение? А свой путь? Избранный путь, цель, обязанность, которым решил посвятить жизнь, во имя которых избрал это, видимо пожизненное, изгнание? Разве эти цели и мечты не существенны? Разве «Подпольная Россия», статьи, печатающиеся в журналах и газетах, не объединяют массы, не зовут их, не возмущают? И разве его работа так уж далека от плехановской — если брать деятельность Плеханова за критерий? Ведь и Генерал не отвергает ее, — наоборот, поддерживает! Пусть они иногда спорят, понимают несовместимость отдельных своих утверждений, однако Энгельс никогда не хулил его дела, во многих случаях они — и Фридрих Карлович, и Жорж, и он — имеют много общего. Он понимает: он не теоретик, он больше практик. Его дело продиктовано необходимостью «помирить» Европу с нигилистами, примирить во имя одной общей цели — борьбы с тиранией. Русской, прусской, австровенгерской...

Степняк часами размышлял над этими проблемами. После каждодневного сидения в библиотеке решили непременно, хотя бы полдороги к дому, проходить пешком. По пути думал, думал, думал... А иногда и по ночам, когда не спалось — от переутомления, когда за окном дули студеные, уже зимние ветры, ворошил в памяти годы, события, созывал друзей живых и мертвых и сообща «советовался», обмозговывал, что к чему. Не было рядом Фанни, не было ближайших, проверенных в борьбе друзей, — только жажда дела, жажда работы, какая-то одержимая вера в ее настоятельную необходимость... И чужбина, маленькая неуютная комнатка, едкие туманы или же холодные, пронизывающие ветры... Приходили Чайковский, Гольденберг, изредка встречался с другими, вели разговоры, порою и полезные, нужные, однако все это не то, не то... Писал письма Лавров, писали женевцы — Засулич, Аксельрод, их письма радовали его, а душа наполнялась все большим беспокойством, еще сильнее жгла жажда живой деятельности.

...Встречался с людьми. С чужими, незнакомыми, но интересовавшимися им, его делом. Они читали его статьи, верили и не верили, сочувствовали и не сочувствовали, однако хотели видеть, собственными ушами слушать человека из загадочной России — и приглашали. Рабочие, студенты, журналисты, деловые люди из высших сфер. Особенно участились эти встречи с возвращением Эвелингов. Элеонора и Эдуард вошли в недавно созданную социал-демократическую федерацию, составляли ее революционное, марксистское крыло, пытавшееся наладить прочные связи с рабочими массами. Сергею Михайловичу отводилась роль агитатора. Собрания устраивались от имени федерации. Степняк выступал на них как представитель загадочных нигилистов — борцов особого склада и направления. Его слушали увлеченно, он всегда собирал большую аудиторию, вернее благодаря ему она и собиралась. Польза от таких выступлений была очевидной — Сергей находил новых друзей, сообщников, готовых помогать не только ему лично, а всему их движению. И это было немаловажно. Пройдет время, соберутся средства, и рано или поздно он организует, попробует организовать здесь фонд помощи революционным силам на родине, наладить издание необходимой литературы, чтобы энергичнее атаковать самодержавие.

Поступило приглашение выступить в клубе Фабианского общества. Прислали его по почте. «...Ваша признательность за наш маленький вклад была так сердечна... — читал Степняк. — ...Для меня было бы большим удовольствием услышать от вас о развитии революционного движения в России и лично познакомиться с одним из тех, чьи усилия и перенесенные страдания являются для нас примером самоотвержения ради великого международного дела...» Автор просил известить, когда ему, Степняку, удобнее встретиться, просил извинения за беспокойство. В конце — Эдуард Пиз.

Эдуард Роберт Пиз! Англичанин, первый с готовностью отозвавшийся на его призыв, его обращение. Он, безусловно он... Секретарь общества. Как же они до сих пор не связались?

Степняк немедля написал Пизу...

Высокого роста, стройный, на вид не старше, даже несколько моложе Сергея Михайловича человек крепко пожимал ему руку. Худощавое, в легких морщинках лицо, внимательный, острый взгляд, коротенькие усы. Аккуратно подстрижен... Весь собранный, целеустремленный и вместе с тем исключительно интеллигентный, корректный.

— Рука у вас! — восхищенно проговорил Степняк.

— Что? — переспросил Пиз, с некоторым недоумением глядя на свою правую руку.

— Сильная.

— А-а... Я же рабочий человек, краснодеревщик, — смущаясь, проговорил англичанин. — Да и ваша не слабая, сэр.

— Мне сам бог велел иметь силу — нигилист, динамитчик, — отшучивался Степняк.

Спокойно-сосредоточенное лицо Пиза осветилось улыбкой.

— Теперь понятно, какой вы динамитчик, дружище, — сказал он. — На вашем месте я делал бы то же самое. До сих пор мы думали иначе, верили писаниям некоторых недальновидных авторов.

— Спасибо, очень благодарен вам за любезное приглашение выступить в вашем клубе, а еще больше за готовность, проявленную вами в ответ на мое письмо.

— Наша обязанность, сэр. Мы будем сильны только тогда, когда будем поддерживать друг друга.

— Рад слышать это. Английская демократия всегда была на стороне обиженных. Надеюсь, она и в дальнейшем не откажется от гуманных принципов сотрудничества и помощи всем, кто ведет справедливую борьбу против деспотизма.

— Можете быть уверены, сэр. Я не уполномочен говорить от имени всех, однако наше товарищество никогда не нарушит этих священных принципов человечности.

— Я счастлив, глубокоуважаемый друг, что судьба свела нас на тернистых дорогах жизни.

Они остались вдвоем. Слушатели разошлись.

— Господин Степняк, — сказал Эдуард Роберт, — я имею полномочия от своей семьи любезно пригласить вас на ужин в наш дом. Не беспокойтесь, — добавил, видя, что гость колеблется, — из чужих никого не будет. Только моя невеста, сестра... Возможно, придут кузины, их у меня целых три и все милые-премилые. Мы будем очень рады, сэр. — Взял слегка Сергея за локоть. — Ехать к нам недалеко.

— Я иностранец, гость, — улыбнулся Сергей. — Было бы невежливо отказываться от такого сердечного приглашения.

— Ол райт! — обрадовался Пиз. — Настоящий мужской разговор!

Через час Сергей сидел в кругу близких Эдуарда Пиза. Видно было, что здесь готовились к встрече гостя. Стол был накрыт, все были в сборе. Эдуард Роберт по очереди представлял гостю невесту, сестру, кузин. Общество преимущественно женское, интересное. На него смотрят почти также, как на пришельца из другого мира.

— Не бойтесь, — весело говорит хозяин, — мистер Степняк сегодня без бомбы.

— Да, да, — в тон ему подхватывает Сергей Михайлович, — можете быть спокойны.

Пиз оказался не только вдумчивым собеседником, но и весельчаком, остроумным выдумщиком, чем еще больше привлек к себе симпатию Сергея. От хозяина не отставали и женщины, особенно кузины, молодые, элегантные, всем глубоко интересующиеся. Очевидно, веселость не оставляла этой обители, была неотъемлемой частью быта, и такую атмосферу поддерживали все.

— Мистер Степняк, — обратилась к нему, когда Сепняк закончил свой рассказ об Италии, самая младшая из кузин — Элизабет, — а вы научите меня итальянскому? Страх хочу научиться. Данте, «Божественная комедия»... Хорошо, мистер Степняк?

Никто из старших не останавливал Элизабет, не считал ее просьбу нескромностью. Наоборот, другая кузина, Эмили, молодая художница, выразила желание написать портрет Степняка и уточняла, как ему удобнее, когда сможет позировать ей.

— Мистер Степняк, — отозвался Эдуард Роберт, — имейте в виду, что одна из моих кузин, Изабелла, писательница. Представляете: вдруг она захочет написать роман о нигилистах и попросит вас консультировать ее...

— Вполне возможно, — подтвердила Изабелла, — рассказ восхитил меня. До этого мы все смотрели на Россию как на непонятную, полудикую страну, и отсюда нигилизм, как нам его рисовали, был как бы естественным, не вызывал удивления. Но теперь... Я склоняюсь перед вашим подвижничеством, мистер Степняк. Если бы я не знала, что вы пишете об этом, то непременно воспользовалась бы вашими рассказами.

— Благодарю вас, мисс Изабелла, ваши слова вселяют веру в справедливость нашего дела. Однако имейте в виду: моя работа, мои писания не исчерпывают темы. Рад буду оказать услугу вашему таланту.

...Вечер прошел незаметно, интересно. Провожая Степняка, Пиз сказал:

— Дорогой мистер Степняк, пусть эта встреча будет началом нашей дружбы. Посчитаю честью для себя быть полезным великому международному делу, за которое вы так самоотверженно боретесь. Мой дом всегда открыт для вас.

Сергей Михайлович с приятностью думал об этой встрече, возвращаясь домой поздним, полупустым и потому, казалось, еще более холодным омнибусом.

VI

В середине декабря в самом центре Лондона, на мосту через Темзу, произошел взрыв намного сильнее всех предыдущих. Трагедия разыгралась средь бела дня, когда по мосту непрерывно двигались экипажи, торопились десятки пешеходов. Особенных повреждений сооружение не получило, но людей пострадало немало, эхо взрыва волною возмущения прокатилось по всему городу. Никто не знал виновников злодеяния, хотя все, официально и неофициально, сходились в мнении, что это дело рук членов организации «Дьявольское братство», то есть ирландских эмигрантов, продолжение их преступных акций. Муниципальный совет выделил на поиски динамитчиков значительные суммы денег, на ноги были поставлены полиция и тайная агентура.

Спустя месяц, среди новогодних хлопот, это событие постепенно начало забываться, как вдруг новым взрывом со страниц консервативной газеты «Пэл‑Мэл газетт» прогремело выступление «Русификация Англии!». Владелица роскошных апартаментов, придворная журналистка, нисколько не боясь и не стесняясь общественного мнения, предостерегала старую добрую Англию об опасности русификации, обвиняла ее чуть ли не в любезном предоставлении убежища ужасным русским нигилистам.

Статья вызвала широкий резонанс, кое-кто даже серьезно начал подумывать: не существует ли прямой связи между ирландскими и русскими динамитчиками, не подстрекают ли они друг друга?

— Надо защищаться, мистер Степняк, — советовал Энгельс. — Выступайте в прессе, на митингах — англичане любят митинговать — и доказывайте произвольность утверждений Новиковой.

— Это явная бессмысленность! — горячился Сергей Михайлович. — Мы у себя настолько свыклись с наветами, что и не стали бы придавать этому значения.

— А меня уже спрашивали, дорогой Сергей, не перебазировались ли нигилисты в Англию, — сказала Элеонора. — Они же, мол, не могут сидеть без дела, разрушать, убивать — это их пристрастие.

— Пишите, дружище, пишите, — спокойно настаивал Энгельс. — Здесь вам не Россия. Англия падка на всевозможные сенсации.

— А кто станет печатать? Какая газета возьмется сейчас опровергать, предоставить слово тому же динамитчику? — стоял на своем Степняк.

— «Пэл-Мэл газетт», — сказал Фридрих Карлович. — Ваше право. Несите, требуйте. Вас очернили, молчать в подобном случае не годится, это можно истолковать по-разному. Видите, как получается: мадам Новикова обвиняет Англию чуть ли не в сговоре с революционерами; однако смотрите сами: ни Кропоткина, ни Гартмана, названных ею, здесь и близко нет. Остаетесь вы. Вы единственный, кому в данное время можно предъявить обвинение. И кто знает, чем может обернуться дело. Есть такая поговорка: ворон ворону око не выклюнет. Россия добивается выдачи Англией политических эмигрантов — никто не гарантирован, что Англия и дальше будет придерживаться в этом отношении своей прежней позиции. Скажу вам больше, дорогой Сергей, — Энгельс подошел к нему вплотную. — Скажу больше: я начинаю подозревать, что все эти злодеяния творятся не без ведома русской агентуры. Да, да. Пусть не ее руками, но на ее средства. Россия хочет вынудить Англию поддаться своим настояниям.

Степняк морщил лоб, косматые брови его еще больше топорщились, сдвигались на переносице. Доводы Генерала резонны. Полиции ничего не стоит сфабриковать против него «дело», посадить за решетку, как это сделали с Кропоткиным во Франции, — доказывай потом свою невиновность, непричастность.

— Вопрос политического убежища, — продолжал Энгельс, — для нас с вами один из важнейших. Надо отвести этот удар, эту попытку поссорить нас с правительством. Англия и Франция — единственные страны европейского континента, где мы можем пребывать. Утратить эту возможность... вы сами понимаете, что это означает. Тем более что Франция вовсе не надежна.

В несколько дней статья была готова. Она стоила Степняку немалых усилий, вернее, не само содержание, а тон, которого необходимо было придерживаться в полемике. Сергей Михайлович несколько раз перечеркивал строки, переписывал, придавал статье «пристойный» вид. Если бы это было в другое время, он говорил бы прямо, не подбирая выражений. А сейчас он не волен, над ним тяготеют чужие законы и порядки. Он даже с этой трижды проклятой мадам должен говорить вежливо.

Статья получилась короткой, в рамках этикета. Перед тем как нести статью в редакцию, Степняк показал ее Энгельсу. Фридрих Карлович остался удовлетворенным, обещал тоже выступить по этому поводу, — вероятно в «Социал-демократе».

Стэд, редактор «Пэл‑Мэл газетт», встретил Степняка весьма вежливо.

— А-а, сэр, заходите, прошу, — раскрыл он объятия. — Я вас ждал. Иначе вашего брата не заманишь.

— Благодарю за любезность, — сдержанно ответил Степняк. — Я пришел к вам с просьбой напечатать опровержение, сэр. Выступление вашей газеты клеветническое.

— Зачем же так резко, сэр? Мадам Новикова, как все мы, имеет право свободно выражать свои мысли. Английская демократия, сэр, — развел руками Стэд.

— Я достаточно уважаю вашу страну, ее законы и обычаи. Однако не могу согласиться с утверждениями, которые наносят обиду мне, моим коллегам, наконец, делу, за которое мы терпим лишения. Вы журналист, господин Стэд, это чувство вам должно быть знакомо.

— Да, разумеется... Мы напечатаем вашу статью. «Пэл-Мэл газетт» охотно предоставит вам свои страницы. — Стэд приладил пенсне, пробежал глазами статью. — Однако, сэр, и ваши утверждения не все выдерживают критику. Мы не имеем оснований не верить таким авторитетам, как мадам Новикова. Мадам популярна в Англии...

— Это я знаю, сэр, — прервал его Степняк. — Относительно ее популярности и авторитета у меня свое мнение. Благодарю за внимание.

Сергей Михайлович, не желая выслушивать комплименты по адресу пресловутой мадам, откланялся. В его ушах все еще звучал вкрадчивый голосок Стэда, вызывавший душевный озноб, напоминавший о неискренности и коварстве.

Настроение было препротивное, садиться за работу не хотелось. Вспомнив, что ему надо побывать на Риджентс‑сквер, 45, где ему посоветовали снять квартиру, Кравчинский взял извозчика и покатил туда.

Германия подписала с Россией соглашение о выдаче политэмигрантов. То, что до сих пор происходило негласно, обрело право законности: Бисмарк и Александр III протянули друг другу руки. Отныне стоило русскому самодержцу предъявить кому-либо из эмигрантов обвинение, как немецкий канцлер должен был заковать его в кандалы и отдать на расправу. Теперь дело у тиранов пойдет проще...

Напуганная взрывами, вслед за Россией требует от Северо-Американских Соединенных Штатов выдачи ирландских эмигрантов Англия...

Кольцо смыкается, петля затягивается все туже и туже. Если Лондон, Петербург и Париж договорятся, тогда европейский плацдарм падет. Придется бежать за океан, в Японию, на Полинезию... А оттуда как ни кричи — не докричишься, голос твой потонет в реве океанских валов.

Надо наступать, защищаться.

У Степняка, у других эмигрантов уже есть много друзей, приверженцев среди англичан, особенно в Лондоне. Необходимо использовать эту дружбу, заострить их внимание, бдительность, не допустить, чтобы оговоры взяли верх над справедливостью.

А события следуют одно за другим. В конце января газеты напечатали тексты германо-русского соглашения, и в тот же день Лондон потрясли несколько мощных взрывов. В ответ на соглашение? Провокационно?.. Кто знает. Только на этот раз динамитчики не ограничились улицами и мостами — пробрались в самое сердце столицы, в парламент. Пострадала палата общин. Выбиты окна, двери, сильно поврежден потолок... И конечно же пострадала дорогостоящая мебель, украшения.

Кто это сделал? Ирландцы? Царская агентура?..

Английское правительство давит на Северо-Американские Соединенные Штаты...

Россия убеждает Париж и Лондон...

«Пэл-Мэл газетт» печатает статью Степняка, но с примечанием, сводящим ее значение к нулю. — «Это заявление прямо-таки неправдоподобно, — резюмирует Стэд. — Русские эмигранты отличаются от всех других эмигрантов, которых когда-либо видел мир...»

— Нам остается только одно, — говорил Энгельс, — защищаться. Защищаться активно, наступательно. Доказывать неосновательность обвинений мадам Новиковой, этого рупора российского абсолютизма.

Фридрих Карлович чувствовал себя худо — зимний Лондон с его постоянной моросью, пронизывающей до костей, вообще был ему противопоказан. Сидя дома, укутанный заботливой рукой Ленхен, он почти никуда не выходил, разбирал — страница за страницей — хаотично сложенные рукописи Маркса. Теперь реже устраивались воскресные «приемы», навещали только самые близкие друзья.

— Вам необходимо подлечиться, дорогой Генерал, — говорил в каждой беседе с Энгельсом Степняк. — Сделанного вами... — И замолкал, улавливая малоприятные искорки во взгляде Фридриха Карловича.

— Надо, надо, — соглашался он. — Вот только разберу архивы... Святой Маркс! Работали, кажется, вместе, а сколько встречается неизвестного... Когда только он успевал?! — Энгельс делал длительную паузу, погружался в размышления, и Сергей Михайлович в эти минуты его не тревожил.

— А знаете, дорогой Степняк, — вдруг, словно пробудившись, говорил Энгельс, — я все больше склонен думать, что вся эта история со взрывами является делом их рук, русских агентов.

— Как это доказать?

— Смотрите сами, — с трудом поворачивал голову Энгельс. — Тринадцатого Бисмарк подписывает соглашение с Россией, пятнадцатого печатает свой пасквиль мадам Новикова... Двадцать четвертого английская печать публикует прусско-русское соглашение — и в тот же день три мощных взрыва...

— Ну и что! — сомневался Степняк. — Стечение обстоятельств.

— Нет, друг мой, нет, России нужно поставить Англию перед лицом чрезвычайных фактов.

— Но если это раскроется, то может повлечь за собою разрыв дипломатических отношений.

— Может, конечно, — соглашался Энгельс. — Но попробуйте доказать. Преступники не пойманы. А если бы и были пойманы, то я уверен — никто из них прямых связей с русскими не имел. Все делается тонко, русская агентура имеет в этом большой опыт, набила руку. И я все же об этом напишу... уже начал писать.

— И навлечете на себя гнев еще и русского самодержца, — заметил Степняк.

— Одним больше, одним меньше... Я все же докажу, кто по-настоящему заинтересован в этих взрывах... А вас прошу: напишите своим — в Женеву, в Париж — пусть не молчат... Лавров, Плеханов, Засулич... Эвелинги напишут Лафаргу... Общество ведь большой человек, мистер Степняк, — сказал и болезненно улыбнулся.

VII

Утомленная, измученная дорогой, приехала Фанни. В последнее время она жила в Париже у знакомых — настрадалась от безденежья. Хорошо, что Сергей сменил жилье, в старой комнатушке какой был бы отдых.

— Вот мы и вместе, — радовался Сергей Михайлович. — Снова вместе. Судьба разлучает нас, она же и соединяет.

— Любимый мой! Ты такой неугомонный. Думала, хоть здесь посидишь спокойно. Ты же собирался работать над книгой.

— Я и работаю, дорогая моя. Жизнь поправляет и нас, и наши деяния. Видишь, что заварилось.

— А там Кропоткина никак не освободят. Пишут в газетах, открыто выступают в его защиту... Сергуша, а знаешь, Тихомиров и Ошанина — твои недруги. Хотя они и состоят будто бы при вас, при «Народной воле», а плетут такое... Вроде бы ты спрятался, ушел от борьбы. Не доверяй им.

— Не волнуйся. Есть формула: иди своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно. Так сказал Данте, великий Данте. Но и без него я руководствуюсь этой истиной. Идти своей дорогой! Это, милая, не так просто. Сколько от нас отошло! Кто струсил, кто перешел на другую сторону баррикад, кто нашел свое призвание в ином.

— Я верю в тебя, Сергей, однако береги себя. Ты мужественный, бесстрашный...

— Моя дорогая, — остановил ее Сергей Михайлович, — знаешь, как отчитал меня Энгельс, когда я начал хвалить его? Вот человек! Старый, больной, а поди-ка поговори с ним. Все знает, где что происходит, кто чем живет... Отдыхай, а потом мы непременно пойдем навестим его. Познакомлю тебя с Ленхен — это его экономка, фактическая хозяйка дома, Энгельс целиком вверен ей. Эвелинги тоже интересные люди, они — Эдуард и Элеонора — молодожены. Элеонора, дочь Маркса, считает Фридриха Карловича родным человеком, вторым своим отцом.

— Лавров мне кое-что рассказывал, — ответила Фанни. — Советовал непременно познакомиться.

Фанни улыбнулась.

— Теперь все будет хорошо, — успокаивал ее Сергей. — Ты рядом со мной, и я спокоен. У нас столько друзей, здешних, лондонцев. Непременно познакомлю тебя с Пизами — чудесные люди!

Рассказывал о приглашениях, встречах, выступлениях, о новых — приятных и неприятных — знакомствах.

— Сколько, милая, было у нас лишнего, ненужного! На мелочи тратили такие усилия! Бросались такими людьми!

— Да, но ведь тогда это было нужно, Сергей, — успокаивала его жена. — Вы были уверены, что так надо.

— К сожалению, это так. Мы были уверены... Теперь бы иметь этих людей! Михайлов, Осинский, Рогачев... Соня Перовская... Европа должна молиться на них.

— Довольно, довольно, Сергей, — уговаривала его Фанни. — Успокойся.

— Мне говорят, что преувеличиваю, сгущаю краски. Мол, российская действительность не так ужасна, какою рисует ее Степняк... Не верят. В такое, конечно, трудно поверить.

Кравчинский ходил по комнате, заложив руки за спину, время от времени лохматил бороду, которая закрывала пол-лица. Фанни лежала на кушетке, незаметно наблюдала за Сергеем, и сердце ее наполнялось гордостью за своего мужа, такого неуемного, неистового, до крайности строгого и даже сурового и вместе с тем по-детски нежного. Сколько гроз гремело над ним, сколько молний скрещивалось над его головой, а он... Лишь поседел немного. Да чуть-чуть морщин стало больше. Однако решительности и упорства, кажется, прибавилось.

В один из таких дней, когда они сидели дома и Сергей перелистывал верстку книги «Россия под властью царей» — книга вот-вот должна была выйти в издательстве «Уорд энд Дауни», — в дверь постучали и на пороге появилась Элеонора.

— Мистер Сергей, — начала она, входя в комнату, — вы почему дома? Генерал чувствует себя лучше и сегодня разрешил прием. Вас ждут, идемте!

— Сначала, Тусси, я вас познакомлю со своей женой, — сказал Степняк. — Повремените минутку. — Он прошел на кухню и появился уже не один. — Вот, прошу. Знакомьтесь.

Фанни Марковна немножко смутилась.

— Почему же вы до сих пор молчали, мистер Степняк? — требовательно спросила Элеонора, когда женщины познакомились. — Хотели спрятать жену? Это вам не удастся. Нет-нет! Теперь пойдемте втроем.

Фанни попыталась было возразить, ссылаясь на усталость, — она, дескать, недавно с дороги, — но Тусси и слышать ничего не хотела.

Через час они вышли из омнибуса на Риджентс‑парк род.

У Энгельса в гостиной сидели человек десять. Среди них Эвелинг, Чайковский, Эдуард Бернштейн — редактор «Социал-демократа» (с последним Степняк познакомился недавно), его жена...

Элеонора представила Фанни, и хозяин усадил гостью рядом с собою, по одну сторону — ее, по другую — Сергея Михайловича.

Эвелинг провозгласил тост по случаю приезда Фанни. Степняка поздравляли, расспрашивали, как устроился на новом месте, что интересного привезла его жена — какие новости, веяния.

Фридрих Карлович обращался к Фанни на разных языках, она смущалась, отмалчивалась.

— Мистер Степняк, — наклонился Энгельс к Сергею, — ваша жена вообще умеет говорить? Или вы запретили ей?

— Беда в том, что она, кроме русского, не знает ни одного языка, — пояснил ему Степняк.

Энгельс помолчал, потом встал и, попросив тишины, сказал:

— Друзья, мы здесь никак не можем найти общего языка с женой нашего дорогого Степняка. Позвольте мне кой-чем удивить ее. — И изысканно, четко, по-русски начал читать наизусть строки из «Евгения Онегина»: — «Мы все учились понемногу...»

Большинство присутствующих было приятно удивлено. «Сколько раз встречались, — думал Сергей Михайлович, — о многом говорили, но никогда он не читал мне этих строк?»

Хозяин прочитал несколько строф и поклонился с благодарностью. Фанни первая захлопала в ладоши.

— Однако... это все, — улыбнулся Энгельс. — На этом исчерпываются мои знания русского языка.

После этого, до окончания обеда, Энгельс сидел сосредоточенный, словно прислушивался к внутреннему голосу, время от времени к нему обращались с вопросами, он отвечал исчерпывающе, полно, и все же чувствовалось, что в нем будто что-то надорвалось, будто какая-то струна лопнула где-то внутри и звучала не в унисон с общим настроением. Посидев еще немного за столом, Энгельс попросил прощения, поднялся и, выйдя из-за стола, направился в свой кабинет. Ленхен, потом Тусси поторопились за ним. Едва успела закрыться за ними дверь, как из кабинета донесся сильный кашель...

Гости благодарили, обращаясь почему-то к Эвелингу, поднимались из-за стола с удрученным видом.

— Ничего угрожающего, — объявила вышедшая из кабинета Тусси. — Генерал разволновался, а ему этого нельзя... Джон, — обратилась она к высокому, крепко сбитому человеку, который как раз в это время одевался, — хорошо, что вы не ушли. — Подведя его к Степняку, представила: — Джон Бернс. Познакомьтесь, я вам обещала.

Сергей Михайлович крепко пожал протянутую руку. Вспомнил: Элеонора с восхищением рассказывала недавно об одном из активистов их федерации, рабочем-механике.

— Так вот вы какой, мистер Бернс, — сказал.

— Да, вот такой, — в тон ему ответил социалист. — А я вас видел и слышал, мистер Степняк. Только не решился подойти. Спасибо Тусси.

Степняки откланялись. Вышли втроем, вместе с Бернсом. Было еще не поздно, и они медленно пошли по улицам. Джон рассказывал о себе.

«Россия под властью царей» вышла в свет. Издательство «Уорд Энд Дауни» выпустило ее в приличном художественном оформлении, удобным форматом. Книга не залеживалась в книжных лавках, расходилась быстро. Степняк получал немало положительных отзывов, имя его становилось еще более популярным. По поводу вышедшей книги писали разное.

Сергей уже свыкся с этим, не придавал отзывам большого значения. Ему заказывали все новые и новые статьи, он писал, писал неутомимо и много.

— Надоедают уже мне эти статьи, — пожаловался как-то Фанни, — Я в них начинаю повторяться. Подумать только: сколько написано! Газеты, журналы... Будто они только и живут моими материалами. Да разве еще материалами об ирландских делах...

— Но ведь тебе же необходимо убедить, примирить англичан с нигилистами, — отвечала Фанни. — Для этого надо писать как можно больше.

— Только это меня и вынуждает. Разумеется, я не перестану писать. Хотя мне так хочется создать что-то настоящее, художественное. Даже вопреки Тургеневу. Зол я на него. Это ведь с его легкой руки распространился обидный для нас термин нигилисты. Его так называемые революционеры не борцы, не победители, а хлюпики.

— Ершистый же ты, мистер Степняк, — лохматила ему волосы Фанни. — Вот уж и с Тургеневым хочешь схватиться. Плеханов тебе не по душе, с Генералом, говорит Тусси, споришь. Ты и в детстве был таким забиякой?

— Правда для всех одна, — твердил Сергей. — Тургенев большой беллетрист, но... Революционного пороха он не нюхал, хлеба нашего но ел. А с Жоржем у нас особые счеты, к нему я не в претензии. Просто мы по-разному понимаем некоторые явления.

— Смотри, тебе виднее, Сергей, — говорила Фанни. — Все, что ты делаешь, мне так же дорого и важно, как тебе.

Ее покорность, готовность делить с ним удачу или неудачу всегда подкупали его. Уже добрый десяток лет вместе, столько бед сваливалось на их головы, а она терпит, ни слова упрека, ни стонов, ни слез. А ведь ей, вероятно, втрое тяжелее — женщина. Он — то в Италию, то во Францию, то вот сюда, а ей надо ждать, тревожиться, думать: как там он, что с ним?..

Сергей жесткой ладонью гладил ее пышные волосы, распрямлял еще не глубокие бороздки морщинок.

— Милая моя... Прости, не дал тебе настоящего счастья... бросил тебя в этот сумасшедший водоворот... Сам не имею покоя и тебе не даю.

— Не надо так, Сергуша, — прижималась к нему щекой, — не надо, родимый. Я не выбирала тебя, не искала ни удобств, ни богатства. Другого счастья мне не нужно. Был бы ты... вот эта комната... твое лицо, твоя работа... Слышишь, Сергей? Не укоряй себя. Делай свое дело, а я при тебе, с тобою. Куда скажешь, куда позовешь — пойду. Только будь осторожен, осмотрителен. И не будь таким суровым, хмурым... хотя бы на людях, Сергуша.

— Вовсе я не хмурый, — говорил мечтательно. — Вернее, я и сам не знаю, какой я. Иногда в наплыве чувства мне хочется обнять тебя, поцеловать, но не могу, что-то меня словно удерживает, не пускает...

— Странный... Чудной...

— Будто на мне грех какой-то лежит. За товарищей, родных... Бывает, мелочь какая-нибудь, а что-то так сдавит здесь, — он прижал руку к груди, — так сожмет, что слезы глаза застилают.

— Ты много, слишком много работаешь. Очень устал. Тебе бы отдохнуть, милый.

Кравчинский молчал, в раздумье понимающе кивал головой.

И гладил, гладил ее волосы.

— А у нас, на Украине, девушки носят косы... длинные, до пояса. Летом, в праздники, вплетают цветы — алеют, как маки... У тебя была бы густая коса.

— Была бы... Эх, чужбина, чужбина... Как там родные наши?

— Ты знаешь, и я иногда думаю о них. Порой мне так тоскливо, так недостает матери. Виноват я перед нею. И брат где-то... Хотя бы его разыскать...

— Попытаюсь я, напишу Анне.

— Напиши... Ах, как, бывало, мать пела! Да все грустные, печальные — предчувствовало сердце судьбу сына... «Ой, горе тiй чайцi, чаечцi-небозi...» Маленький был, а запала песня в самую душу. На всю жизнь. Может, если бы там жил, не так бы помнилось... Или вот эта: «Из-за гори буйний вiтер вие... Ой, там удiвонька та пшеничку сiе...» Бывало, сидят вечером — мать шьет, отец чем-то своим занят — и поют. Тихо, вполголоса... Нигде, даже в Италии, таких песен не слышал. Всю душу пронизывают.

— Говори, милый, говори...

Сергей говорил, вспоминал родные места, вспоминал друзей.

— Да, я все же напишу о них — о Желябове, Перовской, Кибальчиче... Пусть будущие поколения знают, как жили люди на их земле, чтобы не осуждали нас ни за что...

Почти одновременно с «Россией...» вышла книга «Русский мятеж». Автором был Эдмунд Нобль, писатель, корреспондент американских газет в Лондоне. Нобль побывал в России, его книга производила впечатление дорожных заметок, в общем правдивых, однако читатели отдавали преимущество книге Степняка, стремились встретиться с ее автором. Месяца два спустя появилась рецензия в «Нашем уголке» — в журнале, издававшемся Анни Безант, писательницей-социалисткой. Она же была и автором статьи. Безант высоко оценивала публицистическое дарование Степняка.

— Надо непременно с нею познакомиться, — решил Сергей Михайлович. — Говорят, она прекрасный оратор.

Вскоре Фанни Марковна запишет в своем дневнике:

«Сергей первый раз говорил с платформы... Мисс Безант заканчивала свои лекции о России, составленные по его сочинениям, и он счел полезным отблагодарить талантливую лектриссу публично, перед ее аудиторией. Ему сделали овацию. Несколько секунд ему не давали говорить, все аплодировали, пожимали руки и т. д. Речь продолжалась минут пять, и когда он кончил, то ему опять жали руку».

VIII

Джордж Кеннан, один из популярнейших американских журналистов, выступил в «Таймс» с критикой книги Степняка, вернее, всех его писаний, касающихся России, российской действительности. Дескать, автор тенденциозен в подборе фактов, жизнь восточной империи мало чем отличается от общеевропейской.

Заявления Кеннана, предыдущие выступления Новиковой ставили под удар не только Кравчинского, но и всю их работу, все дело борьбы против абсолютизма. С Новиковой бороться легче — каждому известно, что она подпевает тому, на чьих санях едет, — а вот Кеннан... Иностранец, несколько раз бывал в России, с его мнением считаются влиятельнейшие государственные мужи. Пререкаться с ним — все равно что бросать вызов всей официальной прессе.

— Не падайте духом, мистер Степняк, — успокаивал Вестолл. — Дело журналистов — писать. Вы — одно, Кеннан — другое. Бантинг охотно будет печатать вас обоих.

Легко ему говорить! А здесь каждая строка прорастает из самого сердца, каждая статья — дни и ночи огненного волнения, передумываний, переоценок... Им, видите ли, кажется, что во что бы то ни стало нужно оправдать варварские методы нигилистов — вот, мол, откуда идут черные краски в рисунке, преувеличения.

Несколько дней Сергей Михайлович был мрачен, как туча, ни с кем не хотел видеться. Вот уж от кого не ждал удара, так это от «Таймс». Бантинг, торжественный прием, обращение о сборе средств в фонд Красного Креста «Народной воли»... Вестолл... Как будто сочувствовали, проявляли готовность помочь... И вот... Правда, тот же Вестолл резонно говорит: он — одно, Кеннан — другое. Это у них в порядке вещей, даже в моде. Сенсация. Интерес публики... Тиражи...

Что ж, он будет бороться! Хорошо бы встретиться с Кеннаном.

Личный контакт в подобных случаях — лучший способ выяснить обстановку.

Вестолл с радостью согласился свести его с Джорджем, быть посредником их контроверзы.

Встретились в маленьком уютном ресторанчике отеля «Старый чеширский сыр» на Флит-стрит. Он, Кеннан, Джордж Фрост — художник, друг Кеннана, и Вестолл. Посетителей почти не было, и они свободно разместились за столом.

— Здесь, говорят, часто бывали автор «Векфилдского священника»[13] и великий критик Семюэль Джонсон, — сказал Кеннан.

— А Босвелл, — добавил Вестолл, — частенько бывавший здесь, на основании их бесед написал потом знаменитое произведение «Жизнь Семюэля Джонсона».

— Так что мы, можно сказать, в историческом месте, — осмотрелся Кеннан. — Тем знаменательнее будет наша встреча. Не так ли, мистер Степняк? — спросил, переходя сразу на деловой тон. — Я вас понимаю, на вашем месте поступал бы точно так. Но имейте в виду: Кеннан никогда не писал на веру, из чьих-то уст. Я был в Петербурге, в Москве... на Волге.

— Вы меня удивляете, — возразил Степняк. — При всем моем уважении к вам, к вашему таланту не могу согласиться с подобными доводами. Быть в Петербурге, в Москве, даже на Волге — это еще не значит видеть Россию. Россия огромна. Русскому деспоту есть где прятать следы злодеяний. К тому же мы лишены таких положительных способов влияния на массы, как многолюдные собрания, литература, листовки, — способы, которые у вас считаются нормой.

— Однако же, мистер Степняк, — удивлялся в свою очередь Кеннан, — вы пишете о Петербурге, о Москве... Ничего подобного я там не видел. Заводы, фабрики... рабочие... — Кеннан сладко затянулся сигарным дымом, нетерпеливо вертя в руке записную книжку, лежавшую тут же. — Обычная жизнь. Ну, вероятно, — добавил великодушно, — есть и преступники, и тюрьмы. Где их нет? Да и можно ли без них обойтись?

Подали кофе, коньяк, над столом поплыл тонкий аромат изысканного напитка. Вестолл наполнил рюмочки.

— Господа, прошу... У нас почти дипломатическая встреча, — улыбнулся он.

Все подняли миниатюрные рюмки.

— Преступление преступлению рознь, — отвечал Степняк Кеннану. — Доведенный до крайности, народ ищет выхода в действиях, которые кое-кому кажутся преступными. А загляните в прошлое, господа. Когда мы встречаем подобное на страницах истории, то расцениваем это как свидетельство патриотизма народа, его нетерпимость к тирании. Кстати, эти слова принадлежат не мне, а «Крисчен уорлд» — газете, далекой от нигилизма. — Степняк сделал небольшую паузу и продолжал: — Вы, господин Кеннан, хотя бы с одним заключенным разговаривали, пытались заглянуть в его душу? Наконец, вы имеете возможность прочитать предсмертное письмо Перовской, оно напечатано и по-английски.

— О-о, это демоническая сила! — выкрикнул Вестолл. — Это, кажется, она была абсолютно спокойна под виселицей, даже румянца не утратила.

— Да, господа, она. Молодая русская революционерка Софья Перовская.

Кеннан молча покачивал головой.

— Я так же понимаю вас, — говорил далее Степняк. — Вы действительно были в России, господин Кеннан! И вам, журналисту, свыкшемуся со славой, к слову которого прислушиваются, нельзя молчать, если рядом говорят о вещах, которые вам надобно бы знать... О которых вы думаете, что знаете их.

— Мистер Степняк, я уже перерос то время, когда слава затуманивает мозг.

— Охотно поверил бы вам, но, к сожалению, это очень редко случается.

— Господа, — вмешался Вестол, — не пора ли вспомнить о рюмках? За взаимопонимание. Ты, Джордж, прислушайся. Мистер Степняк — звезда русского нигилизма.

— Не надо возносить меня до небес, дорогой мой друг Вестол, — парировал Степняк. — Еще столько нерешенного на земле. Вот, к примеру, плохо, что на земле нет, как вы говорите, взаимопонимания. Значительно лучше было бы, если бы мы обсуждали сейчас вопрос, скажем, организации фонда помощи мученикам русских тюрем, нежели рассуждать о том, есть они или нет.

— Это тоже нужно, — проговорил Кеннан.

— Однако мы тратим время и силы на вещи несомненные. Ваше выступление прозвучало в момент, когда даже самые реакционные газеты начали писать о нас сочувственно. В Англии многое уже поняли, поняли, что нигилисты не разрушители. Я не раз слышал: «Был бы я русским, сам стал бы нигилистом». Это говорят англичане.

— Да, Джордж, — добавил Вестолл, — это ты должен признать. Англичане все более становятся на сторону нигилистов.

— Это признает даже Эдмунд Нобль, ваш соотечественник, — сказал Степняк. — Его книга — одна из лучших о современной русской действительности. Послушайте, как он пишет, господа: пусть остерегается царь и его советники! Неравная по своим физическим возможностям борьба не прошла незамеченной для Европы и даже для Америки... Народы уже начинают понимать, пишет Нобль, что постоянная угроза на востоке Европы не русский народ, а русский абсолютизм... Какая идея, мысли какие! В наше время, господа, народы не разделены в своих стремлениях и исканиях. То, что произошло или происходит где-то, если оно, разумеется, полезное, влияет на ум и сердце, будто оно непосредственно касается тебя. Вот почему так называемый русский нигилизм волнует ныне всю Европу... если не весь мир. Те, кто понял его истинный смысл, видят в нем продолжение Парижской коммуны, продолжение добрых деяний предшествующих и нынешних поколений. Простите, господа, за многословие, но вы побудили меня к этому.

— Видите ли, мистер Степняк, я сам определяю свою политику, — высказался Кеннан, и его слова прозвучали до неловкости резко.

Наступило молчание.

— Вот вам на память, — сказал Фрост, подавая Степняку листок из блокнота с его портретом. — Каждому свое. Вы жонглируете словесами, а тем временем... Так как же, Вильям? — обратился он к Вестолу. — По-моему, пора и выпить... разрядить обстановку. Потому что наши дипломаты недалеки от того, чтобы... Мистер Степняк! Джордж! Хватит вам спорить.

...Они так ни до чего не договорились. Разошлись с неприятным осадком в душе. Прощаясь, Кеннан сказал, как бы извиняясь: «Я подумаю, мистер Степняк, не считайте меня безнадежным». А вскоре Степняк принес в «Таймс» открытое письмо — ответ Кеннану. Его приняли охотно, сразу же опубликовали. Степняк обвинял Кеннана в незнании русской действительности, призывал его поехать, посмотреть... Кеннан не заставил себя ждать с ответом. Видимо, разговор, а еще больше письмо вынудили его задуматься. Он принимает вызов! Вместе со своим другом художником Фростом они едут в Сибирь, чтобы увидеть жизнь своими глазами, убедиться и потом всему миру рассказать правду.

IX

Пресса щедро комментировала «Россию под властью царей». Газеты и журналы печатали рецензии, отклики, каждая по-своему оценивая и книгу, и то, о чем в ней шла речь. Фанни Марковна аккуратно все вырезала, складывала в пачку, и Сергей Михайлович иногда просматривал эти писания.

— А замечаешь, милая, рецензии уже не такие категорические. Публика понемногу убеждается, хотя и признать сразу нашу правду не может. «...Нигилисты — это люди, исполненные решимости навязать неподготовленной и вряд ли склонной к этому стране фантастическую свободу анархии», — читал Степняк. — «Атеней». А вот еще: нигилисты «...добиваются не реформ и облегчения страданий народа, а только разрушения политического и социального строя» — «Морнинг пост»... Пугает их нигилизм! Боятся как черт ладана.

— Не так просто перестроить сложившееся мнение, — заметила Фанни.

— Но посмотри, что делает Пиз в Ньюкасле! Социалистические кружки там растут, кажется, не по дням, а по часам. Ты читала его последнее письмо? Пять тысяч рабочих за неделю! Это же целая армия!

Он ходил по комнате, заложив руки за спину. Шаги его то частили, становились тверже, то замедлялись — в зависимости от темпа разговора. Иногда он останавливался, уставившись взглядом в пол, и думал — секунду, другую, — и вновь принимался ходить. Он чему-то радовался, чем-то был огорчен. В такт шагам покачивалась буйная шевелюра, крутые, с едва приметным наклоном вперед — будто для нападения — плечи, тяжело свисали припухшие веки...

Таким однажды и застал его Энгельс, зашедший вместе с Эвелингом к Степнякам. Последние от неожиданности даже немного растерялись.

— Взгляните, Эдуард, — обратился Энгельс к Эвелингу, — нигилист самый что ни на есть настоящий, — кивнул на Степняка. — Злой, ощетинившийся, вот-вот бросится все ломать, крушить. Что с вами, Сергей? Почему и в самом деле так мрачны?.. А-а, все ясно, — заметил раскрытую папку с рецензиями. — Степняк выпустил своего джинна из бутылки и гневается, что его укоряют. «...В глазах нигилиста ничто не заслуживает ни малейшего внимания, кроме полного уничтожения государства», — прочитал вслух подчеркнутое красным карандашом. — Однако они хитрые, писаки эти. Не пишут, бестии, какого именно государства. Не пишут.

— А зачем им писать? — сказал Эвелинг. — Для них важно опорочить.

— Пусть бы это писалось лет десять назад, — проговорил Степняк, — когда мы только начинали и чуть ли не каждый из нас молился на Бакунина... Но городить подобные вещи сегодня — безрассудство! Явное безрассудство!

— И даже в этом, милый Сергей, есть смысл, — спокойно продолжал Фридрих Карлович. — Вранье хорошо тем, что оно обостряет внимание к правде. Так что вы не горячитесь. Не рассчитывали же вы на немедленное и полное признание нигилизма.

— И все же признают! — не сдавался Сергей Михайлович. — Признают ужасы русского деспотизма. И как что-то неминуемое — это.

— Причина кроме всего прочего и в термине, — доказывал Энгельс. — Нигилизм, само слово, означает — ничто. Все — ничто. Все к чертовой матери... Что ж тут удивляться, если кто-то боится? Логично, правильно.

— С точки зрения теории, дорогой учитель, может быть, это и верно, — упорствовал Степняк, — практически же... нам нужна поддержка сейчас, немедленно, а не когда-нибудь.

— Память имеет определенный объем, дорогой мой, новые знания вытесняют старые. Годами английской публике втолковывали, что нигилисты такие-сякие, вселяли в нее страх, теперь немного другой разговор. Темпы привлечения вами на свою сторону лондонцев дают основание надеяться, что обратный процесс будет проходить быстрее. Значительно быстрее. — И добавил: — А прессу вы читайте. Пусть пишут. Всякое слово доходит до человеческого слуха. И не забывайте, что, как утверждает наш славный друг Эвелинг, добрая половина лондонских газет, особенно вечерних, служит тому, кто больше платит. Ясное дело, господа капиталисты тут в выигрыше.

— И не только местные, — добавил Эвелинг, — но даже американские толстосумы подкупают английскую прессу.

— Каковы времена, таковы и нравы, — сказал Энгельс. — Австрия явно подкупила целую страну — Сербию, чтобы та напала на Болгарию. А зачем? Разгадка проста: Австрии необходимо сохранить свое влияние на Балканах. Вы — сербы и болгары — воюйте, убивайте друг друга, а я, то есть Австрия, обеих вас к рукам приберу.

Кто-то позвонил, и Фанни Марковна пошла открывать дверь. Вскоре в комнату вошел Пиз.

— Сергей Михайлович, — сказал он, поздоровавшись, — вы, вероятно, забыли, что в шесть лекция.

Степняк с удивлением взглянул на него. Только сейчас вспомнил, что накануне они действительно условились встретиться и вместе пойти послушать Пирсона.

— Чья лекция? — спросил Энгельс.

— Профессора Пирсона. Он будет говорить об универсальности математики, — ответил Пиз.

— Карл Пирсон... — размышлял Энгельс. — Вообще его утверждения о необходимости применения математики во всех отраслях науки не лишены смысла. Мы недооцениваем математику.

— Вероятно, потому, что не знаем ее, — улыбнулся Эвелинг. — Легче доказать что-то в сфере истории или литературы, нежели вывести математическую формулу.

— Вполне правильно, — поддержал Энгельс. — Потому-то среди революционеров современных поколений так мало экономистов, людей, которые бы говорили не вообще, а оперировали бы точными расчетами. Среди ваших, — обратился к Степняку, — это разве что Ковалевский, Зибер...

— Подолинский, — дополнил Сергей Михайлович.

— Подолинский, — сказал Энгельс, — тянет к естественному социализму, он пытался доказать неминуемость социальной революции на основе естественных наук. Такой себе прогрессивный эволюционист по образцу лондонских фабианцев. Вот и все, в сущности, трое, — закончил он. — А в мире нет ни одного явления — вплоть до творчества самого утонченного искусства, — которые бы не были продуктами материальных экономических причин.

— Относительно материальных экономических причин я с вами полностью согласен, метр, — проговорил Пиз. — Не разделяю, однако, ваших пессимистических взглядов на фабианцев.

— Те-те-те, — схватился за голову Энгельс, — я и забыл, что среди нас один из лидеров фабианства![14] Простите, — обратился к Пизу, — но при всей моей симпатии к вам и к вашим друзьям, поддержать вашу тактику не могу... не можем. Это то, что пагубно влияет на революционизацию масс, на революционное преобразование мира.

Пиз начал было возражать, доказывать что-то свое, но Энгельс заявил, что дискуссировать сегодня он не желает, и перевел разговор на другое.

— А может быть, все же пойдемте, послушаем Пирсона, — предложил Пиз.

Энгельс отрицательно покачал головой.

— На лекции я не ходок. Мы с Эвелингом двинемся дальше.

— А я пойду, — сказал Степняк. — Интересует меня этот лектор. И тема. В молодости я увлекался математикой.

Лекция была действительно интересной. Еще не старый, без искусственных профессорских манер, с выразительными большими глазами, лектор доходчиво рассказывал, как знания — главным образом точные, математические — совершенствуют сознание человека, а следовательно, и общества.

Популярное изложение своих мыслей, аргументы, непринужденное оперирование историческими фактами, примеры из развития экономики разных эпох привлекали внимание слушателей.

Степняк любил таких людей. После лекции попросил Пиза познакомить его с профессором. Подошла и Анни Безант. Оказывается, она уже давно дружит с Пирсоном, бывает почти на всех его публичных выступлениях.

— Думаете, зачем она ходит на мои лекции? — спрашивал в шутливой форме профессор. — Хочет до мелочей изучить меня как оратора, чтобы потом при случае расправиться со мною. Я конкурент для нее.

— Как же, — смеялась Безант, — вас ущипнешь! Вы своими расчетами всех гипнотизируете.

— По вашей покорности это трудно заметить.

Зашли в кафе. Пирсон угощал мужчин пивом, дам — шоколадом. Простой, обычный, словно за его плечами не было десятков сложнейших трудов, будто не восхищал публику своими смелыми предположениями.

— Я читаю ваши статьи в «Таймс», — проговорил Пирсон как бы между прочим, обратившись к Степняку. — Не могу понять, как вы трактуете основной экономический стимул развития России? Как вы, мистер Степняк, сочетаете этот стимул с крайним обнищанием?

— Я не ставлю своей целью исследования социальных процессов с точки зрения экономики, — отвечал Степняк. — Я беру два противоположных, так сказать, начала любой политической жизни — свободу и деспотизм. В России ярче чем где-либо проявился их антагонизм. Вскрытие этих причин, устранение деспотизма — суть нашей борьбы.

— Но в основе их лежат расчеты, экономика, — возражал Пирсон. — Математика — вот движущая сила.

— Да, однако, простите, профессор, кроме нее, есть история, философия. Не каждый историк математик и наоборот. Вместе с тем это нисколько не вредит развитию наук. Я оперирую фактами, иногда и общеизвестными фактами, чтобы читатель сам приходил к нужному выводу. Часто, чтобы не навязывать своего мнения, я даже воздерживаюсь от оценок.

— Это заметно, — сказал Пирсон. — И это как раз то, что беспокоит меня. Ваши писания необоснованны, простите за откровенность.

— Пусть они не обоснованы математически, господин Пирсон, но они впечатляют, — вмешалась в разговор Анни Безант. — Влиять на эмоции людей, будить их мысль далеко не просто. А наш друг в этом деле большой мастер. Не могу выразить, мистер Степняк, как заинтересовали меня ваши книги и ваши статьи! С готовностью предоставила бы вам и вашим друзьям любую помощь для уничтожения ненавистной тирании.

— Эмоции... — пробурчал профессор.

— Вы безнадежный сухарь, Пирсон! — горячо проговорила Безант. — Не слушайте его, мистер Степняк.

Профессор рассмеялся. Он смеялся заливисто, от души, будто сказанное относилось совсем не к нему.

— Удивляюсь, как только вам удается держать аудиторию! — наступала далее Безант. — Как вас слушают...

— А вы себя и спросите, — сквозь смех ответил Пирсон. — Теперь видите, какого я имею друга? — обращался он к Степняку. — В стакане воды готова утопить.

— Мы с вами, господин Пирсон, поговорим как-нибудь в другой раз, — сказал Сергей Михайлович.

— Непременно, — подхватил его предложение профессор. — С радостью. О статьях же ваших я непременно напишу.

— Буду весьма благодарен.

— А я буду рада, безгранично рада быть вам полезной, мистер Степняк, — сказала Безант. — Помните: двери моего дома для вас и для ваших соратников всегда открыты.

X

Англию лихорадил кризис. Острее всего он чувствовался в больших промышленных центрах, и, конечно, в Лондоне. Лондон, как гигантская губка, впитывал в себя пот и кровь тысяч рабочих, а теперь, захлебываясь от собственной жадности, не мог, не имел возможности сдобрить этот кровавый напиток свежими соками. Банкротами становились фирмы, останавливались предприятия, и на улицы без каких-либо средств к существованию выбрасывались люди, составляя армию безработных. Докеры, грузчики, текстильщики, строители ватагами блуждали роскошными кварталами Вестенда и Вестминстера, собирались на площади перед парламентом, скандируя: «Работы — хлеба!», «Хлеба — работы!..». Станции подземной дороги, скверы, многочисленные таверны были забиты голодными людьми. Уже начались похолодания, по Темзе врывались в город холодные осенние ветры, гнали по мостовой опавшие листья, клочки бумаги, густую уличную пыль, которой, казалось, стало больше. Зачастили дожди, и, изгнанные из временных углов, обездоленные ютились где придется — на вокзалах, в халупах, в подворотнях. Плохо одетые, они защищались от холода чем могли — лохмотьями, кусками картона или просто газетами.

— На них страшно смотреть, — говорила каждый раз, возвращаясь из магазина, Фанни. — Худющие, глаза горят...

— Это лицо голода. Помнишь семьдесят четвертый у нас? Что тогда делалось в Москве? — Сергей Михайлович с болью вспоминал, как гибли на холодных вокзалах первопрестольной столицы десятки самарских, саратовских, нижегородских мужиков, как выпрашивали они у прохожих подаяния, хоть крошку хлеба.

Как жесток и несправедлив мир! Плодит людей, множит их и не может — элементарно! — прокормить. Дать хлеба. Россия, Италия, Англия... Всюду одно и то же: богатство и убогость, правда и кривда. Словно для насмешки, они всегда вместе. Жизнь поставила их на одну плоскость, и сколько же потребуется усилий, чтобы пересилить кривду. Сколько за это пролито крови, отдано самого дорогого! Неужели их усилия тоже напрасны?

Сергей дивился собственному пессимизму, внутренне восставал против него, однако одолеть, избавиться от него было невозможно. Каждый день приносил все новые и новые печальные вести, и противостоять им или замечать их, не обращать внимания было сверх его сил.

Кое-кто из социалистов призывал к восстанию. Бернс был за немедленное выступление, за немедленный ультиматум правительству. Ему возражали Элеонора, Эвелинг, Моррис. Они усматривали в этом торопливость, поскольку, мол, народ к этому не подготовлен, а дело вынуждает значительно большей консолидации сил, выработки действенных методов борьбы.

Степняк придерживался этого же взгляда. Довольно уже горячих порывов! Сколько раз бросался он в водоворот восстаний, и ничего, кроме тюрьмы, это не давало. Нужны выдержка, длительная, кропотливая подготовка, всеобщая мобилизация сил. Он и сочувствовал им, этим обездоленным, но знал: немало из них, если не большинство, отойдут в сторону, как только почувствуют острую опасность или же получат какую-то подачку. Так бывало, так осталось и посейчас. Тем более что официальный Лондон — Сити, Вестенд — уже затрубили о немедленной помощи беднякам. Испугавшись массовых выступлений, — а вероятность их была! — фабриканты и купцы сочли за лучшее потрясти своими туго набитыми карманами, чем болтаться под перекладиной.

И все же без эксцессов не обошлось. Однажды вечером, возвращаясь из библиотеки Британского музея, Степняк заметил у колонны Нельсона толпу. Он понял, что это были безработные. «Зачем они там собрались? На митинг, что ли?» — мелькнула у него мысль. Он пересек Трафальгарскую площадь, остановился меж колоннами Национальной галереи. Отсюда, с высоких ступеней, все хорошо было видно. Там действительно митинг! Человек сто. Кто-то выступает, говорит, но что именно, не слышно... Кажется, Бернс. Похоже, что это его крикливый, высокий голос. И жесты. Он всегда во время разговора жестикулирует... Тусклый свет — лица не распознать...

Толпа вдруг всколыхнулась, бросилась в его сторону. «Куда они?! Почему бегут?..» Безработные, минуя галерею, направлялись, тяжело топоча, на площадь Пикадилли. Среди последних Степняк увидел Бернса. Джон торопился за рабочими.

— Мистер Бернс! — окликнул его Степняк. — Что случилось? Куда все бегут?

— А-а, это вы, мистер Степняк, — нисколько не удивившись, сказал Бернс. — Идемте с нами, на Пэл‑Мэл. Убедитесь, что и мы не из трусливых, умеем за себя постоять. Идемте! — От него веяло отвагой, глаза горели.

— Джон, не ходите туда, — сказал Степняк.

Бернс решительно махнул рукой и пошел за толпою.

Вслед за ним пошел и Степняк. Недоумевал: несколько лет назад непременно пошел бы с толпой, а сейчас даже отговаривает. Что же случилось? Равнодушие, зрелость, которые на все смотрят холодными глазами рассудка? Вероятно, так. Но только не равнодушие...

Ветер бил прямо в лицо, там, впереди, уже слышались крики, полицейские свистки... Вдруг он увидел, как стекло огромной витрины гастрономического магазина треснуло, рассыпаясь по тротуару мелкими осколками. За этой витриной другая, третья... Вот оно, самое страшное, — стихия... Побьют витрины, уймут свою злость, а потом... тюрьма, горькое разочарование — и в результате никаких изменений, все будет по-старому.

Утренние газеты вышли с экстренными сообщениями о беспорядках на Пэл-Мэл и в других районах города. Отмечалось, что подстрекатели к бунту арестованы, среди них Бернс и еще несколько социалистов.

— Вот и все, — горестно проговорил Сергей Михайлович. — Революция закончилась. Возможно, кое-где еще вспыхнет, но это уже не имеет значения. Главное произошло. Массы на собственном опыте убедились, что даже разбитые витрины ничего ощутимого не могут прибавить к их нищенскому существованию.

Жаль Джона. Не послушал. Он, конечно, не обязан был слушать кого-то со стороны. Шел по зову своего сердца, по велению своей совести. Разве не так бывало и с ним, Сергеем, в Петербурге, когда товарищи настаивали на выезде, а он всячески уклонялся от этого? Почти так. Молодости свойственна одна прекрасная черта — ей все по плечу, она никого и ничего не боится.

Необходимо было спасать товарища. Эвелинги советовали организовать выступления рабочих с требованиями немедленно освободить арестованных. Эту мысль поддержал и Энгельс. Он был уверен, что заключенных долго не продержат, — дескать, буржуазия, напуганная стихийным выступлением масс, пойдет на уступки.

Степняку такая позиция казалась приемлемой. Помощь, которую оказал официальный Лондон безработным, двойственные отклики печати на последние события давали основание надеяться на успех.

Митинги, петиции на имя влиятельных особ все же сделали свое. Бернса и других арестованных осудили только на три месяца тюремного заключения. Это была победа. Незначительная, условная, но все же победа.

В разгар выступлений социалистов приехал Кропоткин. Освобождения его из тюрьмы в эмиграции ожидали. Прогрессивная общественность многих стран и самой Франции, где он пребывал в тюрьме, уже давно добивалась этого. Несколько последних лет Петр Алексеевич провел в Клерво — в одной из центральных тюрем Франции, расположенной в небольшом селе и окруженной болотами. В эту тюрьму его перевели вскоре после суда, состоявшегося в Лионе. В этой же тюрьме сидела и Луиза Мишель, известная деятельница Парижской коммуны. Их одновременно и выпустили.

Петр Кропоткин

Кропоткин приехал с женой, которая все время была при нем, даже в Клерво, поселившись там и занимаясь естественными науками, сдав перед этим экзамен на степень бакалавра. К Степнякам их привел тот же Чайковский. Чайковский проживал в Харроу — предместье Лондона, читал лекции по русской истории, политической жизнью интересовался мало, все же связей с эмигрантами не порывал, стремился оказывать им всяческое содействие. Он помог Петру Алексеевичу добраться к Кравчинскому, у которого на первых порах и остановился Кропоткин.

Можно сказать, что, не считая знакомства с Энгельсом, в последние годы не было у Сергея большей радости, чем эта встреча. Друзья долго стояли обнявшись, и трудно словами выразить чувства, владевшие в этот момент их сердцами.

— А помнишь, Сергей...

— Все помню, до мелочей помню, дорогой Петр Алексеевич. Как славно, что вы уже на свободе. Чувствуете-то себя как? Вид вроде бы ничего, молодцеватый.

— Благодаря ей, — Кропоткин кивнул на жену. — Сама вот извелась, диссертацию из-за меня отложила.

Кропоткина, взглянув на мужа, улыбнулась. Выглядела она действительно болезненно — лицо серое, землистое, в глазах усталость.

— Хвораю, Сергей Михайлович, — пояснила она. — Малярия терзает. Вокруг Клерво низменность, болото, летом — тучи мошкары.

Тем временем Фанни расставила на столе чашки и начала разливать чай. Кропоткина принялась помогать ей.

— Как же теперь мыслится дальнейшая работа? — спросил гостя Степняк. — Чем будем заниматься?

— Все тем же, батенька, тем же, — не колеблясь ответил Кропоткин. — Горбатого разве что могила исправит. Это только Николай Васильевич, — вскинул взгляд на Чайковского, — иную веру принял, а нас с вами...

— Моей веры вы не трогайте, — отозвался Чайковский. — Каждому свое.

С тех пор, как после разгрома кружка Чайковский эмигрировал и увлекся религией, поисками нового бога, трудно было узнать в нем прежнего вдохновителя молодежи, чьим именем называлась первая группа народников. Чайковский стал замкнут, молчалив, малообщителен.

— Я же и говорю, — продолжал Кропоткин. — Каждому свое. Сейчас здесь совсем не то, что было в первый мой приезд. Демонстрации, бунты... даже бомбы, слышал я, бросают. А тогда было — хоть волком вой. А что, Сергей Михайлович, есть какое-то предложение или просто так спрашиваешь? — обратился к Степняку.

— Просто так ничего не бывает, — о чем-то думая, ответил Сергей Михайлович. — Вижу, что вы не переиначились. Трудно нам будет.

— А кто надеется на легкое? — возразил Кропоткин.

— Не об этом речь. Большинство смотрит на нас как на агентов русского нигилизма. А нигилизм здесь понимают по-своему. Все эти взрывы связывают с нашей деятельностью. Еще неизвестно, какой стороной обернутся для нас последние события, не предъявят ли нам ультиматум, не объявят ли нас персонами нон-грата.

Женщины поставили печенье, разрезали пирог, Фанни пригласила к столу.

— Каков же совет? — спросил Кропоткин. — Ты принялся за писания, может быть, и мне садиться за мемуары?

— Почему за мемуары? Должны делать одно, общее. Нас ведь — и лондонцев, и парижан — одно заботит. Один шашель точит нашу жизнь.

— А мы и будем делать одно, — сказал Кропоткин. — Расхождение во взглядах еще не аргумент для разрыва. Мы действительно стремимся к одному — к свержению тирании, а какими путями — это другой вопрос, об этом пусть судит история.

Кравчинский терпеливо слушал. Ему, хозяину, не к лицу было прерывать гостя, хотя чувствовал, что рано или поздно спор между ними вспыхнет.

— Что ж, — сказал он, — назад, к анархии? Вива Бакунин?

Кропоткин посмотрел на него утомленным взором.

— Зачем же вива? Бакунин не бог, его учение не вечно. И мы с вами не апостолы, чтобы всю жизнь поклоняться одному, неизменному. История движется, годы идут. Анархизм сегодняшний отличен от того, давнего, с которого, кстати, мы начинали.

— Сергей, не забывай обычаев гостеприимства, — вмешалась Фанни. — Не успели встретиться — потасовку затеяли.

— Ничего, ничего, Фанни Марковна, — сказал Кропоткин, беря хозяйку за руку. — Кто кого лупит, тот того любит. Не так ли, Сергей? — Улыбнулся. — Ну ладно, давайте чай пить. А об этом в другой раз. — И он направился к столу.

XI

Где и когда они встретились впервые? В повседневной суете, чередовании лекций, выступлений можно и не заметить, как в твоем окружении вдруг появился новый человек. Да еще какой человек — женщина! Она тихая, нежная, как подснежник, мила, деликатна. И глаза глубокие, доверчивые, любящие...

— Фаничка, — говорит жене Сергей Михайлович, — не припоминаешь ли ты мисс Этель? У нее еще такая смешноватая фамилия — Буль... Где я с нею мог встречаться?

— Это, видимо, та милая англичанка, которую представляла тебе Шарлотта Вильсон. После лекции у фабиан... Она с таким восхищением на тебя смотрела — словно молилась.

— А почему бы и нет? Почему бы какой-нибудь англичанке не влюбиться в меня? — улыбнулся Сергей. — Или я дурен собою? — Остановился у зеркала, всматривался, приглаживал буйную шевелюру:

— Эге-е! Куда уж тебе до англичанок! — Оставила шитье, подошла к мужу. — Ссутулился от сиденья, морщин прибавилось...

— Ну, это еще не беда. Главное — духом не падать, — продолжал в том же тоне Сергей.

— Костюм давно пора сменить...

— Вот это уязвимое место.

Обнял жену и так стоял несколько мгновений в раздумье.

— А почему ты вдруг о ней вспомнил? — спросила Фанни.

— Об Этель? Да, понимаешь, она хочет встретиться. Вот открытка, ты, видно, не обратила на нее внимания. Спрашивает, когда можно зайти. Что-то, видимо, важное... Я, пожалуй, отвечу ей.

Понедельник, 22 декабря:

«Дорогая мисс Буль.

Я очень буду рад познакомиться с Вами и быть Вам полезным. Ближайший четверг вполне меня устраивает... буду ждать Вас около 4 часов пополудни.

Искренне Ваш Степняк.

P. S. Ближайшая станция — Сент‑Джон‑Вуд род — 5 минут, от Бекер-стрит — 12 минут».

Она пришла, как условились, в четыре пополудни. Переступила порог, поздоровалась и остановилась в нерешительности. Легонькое черное пальтецо с узеньким меховым воротничком, вязаная шерстяная шапочка, тоже черная, перчатки... и полные тревоги, интереса большие глаза.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил по-английски Степняк, едва уловимая улыбка скользнула по его лицу и погасла в буйных зарослях бороды; подошел, взял гостью за руку и, как школьницу, провел в глубину комнаты, помог снять пальто.

В платьице, плотно облегавшем ее стройную фигуру, тоненькая, бледная, с нежными чертами лица, с выделявшимися голубыми, слегка притемненными комнатной сумеречностью глазами, она была очень похожа на гимназистку.

— Прошу извинить за хлопоты, — проговорила она удивительно уверенно и спокойно, — но когда я узнала, что вы здесь... — Волнение все же прорвалось наружу, и девушка упустила нить, на которую нанизывала слова; однако это продолжалось недолго, мгновение, Этель тут же овладела собой. — Я прочитала вашу книгу «Подпольная Россия», слежу за всем, что вы печатаете в английских журналах и газетах...

— Да вы садитесь, садитесь, — по-матерински взяла девушку за плечи Фанни. Она не знала английского, но гостья ее поняла, села на краешек стула.

— Мы с вами даже не успели познакомиться, — сказал Степняк.

— Я несколько раз слушала ваши лекции, все поджидала случая познакомиться. Потом попросила госпожу Вильсон.

— Все получилось хорошо, — сказал с улыбкой Степняк. — Мы рады вашему приходу, рады, что можем побеседовать с вами.

Приветливость, с которой ее встретили, успокоила Этель. Переведя дыхание, она села поудобнее.

— Сергейко, — отозвалась Фанни, — может, наша гостья замерзла, на улице ведь холодно. Спроси, пожалуйста.

Этель в ответ улыбнулась, отрицательно покачала головой.

— Миссис Степняк говорит только по-русски? — спросила гостья и, получив утвердительный ответ, добавила: — Прекрасно! Я так мечтаю изучить ваш язык. Миссис поможет мне в этом, правда?

Сергей Михайлович невольно превращался в переводчика, эта роль, этот разговор все более нравились ему — он давно истосковался по непосредственности, искренности, а в ней, в этой милой англичанке, искренность и непосредственность прямо льются через край.

— Зачем вам изучать такой трудный язык? — спросил гостью.

— То, что вы пишете о своей стране, неимоверно. Я хочу поехать туда, увидеть все собственными глазами... Мой отец математик, член Королевского общества и почетный член Кембриджского философского товарищества Джорж Буль... Но он умер, когда мне было восемь месяцев... Нас осталось у матери пятеро дочерей. Из Корка — это в Ирландии, где отец преподавал в колледже королевы, — мы переехали в Лондон. Мама давала уроки математики, и все же у нас всегда не хватало денег. — Этель умолкла, и Сергей Михайлович, видя ее волнение, предупредительно сказал: «Не надо, дорогая Этель, продолжать, как-нибудь в другой раз докончите», — однако девушка категорически покачала головой и продолжала: — Я хотела учиться... Все мы хотели учиться... Музыка была для меня всем. Когда у мамы появлялось немного денег, она нанимала мне учителя музыки... В восемнадцать лет я окончила школу, старшие сестры уже сами зарабатывали, нам стало легче. На семейном совете было решено, что я поступаю в Берлинскую консерваторию. Три года консерватории, но болезнь помешала — мне сводило руки. Потом немного странствий — Шварцвальд, Люцерн и Париж...

Фанни принесла шарф, накинула девушке на плечи. Этель начала возражать, но Сергей Михайлович уговорил ее: мол, в комнате прохладно, а одета она легко.

— Мы с вами ходили почти одними дорожками, дорогая Этель, — заметил он. — Мы тоже были в то время в Париже. А еще ранее — в Швейцарии, там наша эмигрантская колония.

— Тогда я еще не знала, какое оно, ваше отечество, мистер Степняк, что такое нигилизм. Все это дал мне Париж. Там закончилась моя юность. Врачи запретили мне заниматься музыкой. Представляете мое состояние, мои чувства? Я не находила себе места, я готова была покончить с собой. Целыми днями я блуждала по улицам гигантского города — одинокая, заброшенная, разбитая. Я получила печальную возможность увидеть жизнь. Богатство, нищета, угнетение. Однажды — это было в порту — я увидела, как ведут арестантов. Их переправляли в плавучую тюрьму — баржу с небольшими зарешеченными окошечками. Молодые сильные парни, одетые в арестантские робы... руки, скованные кандалами. Я не знала, кто они, в чем их вина, но с этого момента в моей душе словно надломилось что-то, я поняла, что самое ценное в жизни — свобода, и поклялась, сколько хватит сил бороться за нее.

«Я тоже давал такую клятву», — хотел сказать девушке Сергей, но не стал прерывать ее. Этель говорила увлеченно, горячо, сердечно, — видимо, впервые в жизни давала волю своим чувствам, раскрывала свою душу.

— У нас в семье часто говорили о Мадзини, — продолжала Этель. — Рассказывали даже, что когда мы жили в Ирландии, в Корке, то некоторое время у нас скрывались итальянские патриоты... В детстве я читала о Мадзини — не помню уже, кто был автором книги. Жизнь этого человека потрясла меня до глубины души. И тогда, в Париже, когда я увидела арестантов... — Она спохватилась: — Может быть, я наскучила вам, может, мой рассказ неинтересен и я только отбираю у вас время?

— Нет, нет, — искренне возразил Степняк, — говорите. Вы возвращаете меня в мою собственную молодость... Продолжайте, дорогая Этель.

— Мадзини стал моим богом, героем, на которого я хотела быть хоть чуть-чуть похожей, — продолжала Этель. — Вычитав, что он в юности ходил только в черном — в знак траура по своей угнетенной родине, — я тоже стала облачаться в черное.

— Вы и сегодня в черном, мисс Этель, — заметил Степняк.

— Я предчувствовала, что разговор будет об этом, и умышленно так оделась, — ответила девушка. — В Париже я много читала, искала выход, пыталась понять противоречия жизни. Кто-то посоветовал мне книгу Ламенне «Слово верующего». То, что я прочитала в ней, показалось мне спасительным. Действительно, думалось мне, возможно, смысл жизни в религии, в христианстве. Христос проповедовал мир и любовь между людьми, — может быть, возвратиться к его учению, все начать сначала... А потом мне попалась ваша книга. — Этель помолчала, молчал и Степняк. — То, что я здесь, у вас, — снова заговорила Этель, — многое для меня значит. Влечет меня не желание увидеть нигилиста, апостола кинжала и динамита, как часто вас называют, — нет. Это что-то большее, и простите мне, если говорю что-то неуместное. Ваши герои, герои «Подпольной России», подсказывают мне выход. Они живут во мне — Мадзини, Перовская, Кибальчич. И вы. — Она смутилась, с неловкостью посмотрела на Фанни, словно та могла понять ее и осудить за слишком уж откровенное признание.

— Спасибо, дорогая Этель, — тихо проговорил Сергей Михайлович. — Ваш рассказ дал мне очень многое. Спасибо.

— Я помню целые страницы вашей книги. Вот послушайте.

«Среди коленопреклоненной толпы он один высоко держит свою гордую голову, изъязвленную столькими молниями, но не склонявшуюся никогда перед врагом.

Он прекрасен, грозен, неотразимо обаятелен, так как соединяет в себе оба высочайшие типа человеческого величия: мученика и героя».

Этель читала до самозабвения вдохновенно, возбужденно, ее большие красивые глаза горели от волнения, и Степняк, поддавшись этому чувству, благоговейно повторял:

— «...Это боец, весь из мускулов и сухожилий, ничем не напоминающий мечтательного идеалиста предыдущей эпохи. Он человек зрелый, и неосуществленные грезы его молодости исчезли с годами...

...И эта-то всепоглощающая борьба, это величие задачи, эта уверенность в конечной победе дают ему тот холодный, расчетливый энтузиазм, ту почти нечеловеческую энергию, которые поражают мир. Если он родился смельчаком — в этой борьбе он станет героем; если ему не отказано было в энергии — здесь он станет богатырем; если ему выпал на долю твердый характер — здесь он станет железным...»

Она закончила чтение, сидела чуткая, напряженная, щеки ее пылали.

Сергей Михайлович подошел, поцеловал девушку, слегка обняв ее.

— Спасибо вам... Спасибо, дорогая Этель. Считайте, что вы покорили меня... Фанни, подойди-ка, пожалуйста. — И когда она подошла, он обнял их, Этель и Фанни, сказав: — Этель, мы принимаем вас в свою семью. — Он перевел эти слова Фанни, и она, кивнув головой, тоже поцеловала Этель.

— Мы сделаем все, чтобы вы поехали в Россию, — сказала Фанни, и Сергей Михайлович тут же перевел эти слова для Этель и добавил: — Я научу вас говорить по-русски, дам адреса сестер, где вы сможете остановиться.

XII

Сергею так хотелось писать. Не эту ежедневную будничность, в которой он хотя и находил какое-то удовлетворение, и давал выход кое-каким мыслям, но вместе с тем начинал тосковать по созданию чего-то более значительного, более стоящего. Статьи и корреспонденции, которыми щедро снабжал редакции, вряд ли доходят до рядовых читателей, они скорее всего читаются интеллигенцией. Нужны книги — портреты, характеры, образы, — чтобы их мог полюбить самый широкий читатель.

Как много волнующих замыслов! Важнейшие — Петербург, рабочие кружки, хождение в народ, аресты, побеги, суды, казни... Первое марта, Перовская, Желябов, Кибальчич... Балканы, Италия...

Хочется воплотить это все не в сухих, однообразных (он уже почувствовал, что стал повторяться) сентенциях, а в настоящем художественном произведении — в романе или повести. Друзья утверждают, что это удастся, что у него есть необходимые задатки. Надо только избавиться от этих изнурительных ежедневных хлопот, засесть и писать, писать...

Прежде всего взяться бы за то, чем они жили все эти годы. Город на Неве, нелегальные собрания, агитаторство... Это была бы, это будет — в конце концов, он за нее засядет! — книга жизни, борьбы, в центре которой молодые герои, революционеры. Те, с которыми довелось идти плечом к плечу, кто пал в неравном бою, кто остался в живых...

Своеобразная летопись нигилизма... Карьера нигилиста, образ которого станет обобщением самых лучших, благороднейших черт всех их...

Замысел увлек Степняка. Он поделился этим замыслом с Эвелингами, Кропоткиным, с Пизом. Друзья поддерживали, советовали не откладывать.

Сергей Михайлович горячечно подбирал материал... Он так и назовет свой роман — «Карьера нигилиста». Главным героем будет Андрей... Фамилия подойдет любая — Михайлов, Желябов, даже Кравчинский. Не в ней суть. Ведь это не будет тот или другой конкретный человек, в нем, как в зеркале, отразятся черты всех, кого знал, кто мужественно делил трудности борьбы. Впрочем, он даст ему фамилию Кожухов. Андрей Кожухов.

...Легли на бумаге первые строки, первый раздел:

«Елена наскоро окончила свой скромный обед в маленьком женевском ресторане — излюбленном сборном пункте русских эмигрантов — и отказалась от кофе. Она обыкновенно позволяла себе эту роскошь с тех пор, как ей посчастливилось раздобыть урок русского языка, но сегодня она торопилась...»

Он начнет свое повествование как раз отсюда, из Женевы, где Андрей уже несколько лет тоскует, ждет не дождется вызова петербургских товарищей. Так было с ним, когда по требованию друзей должен был покинуть родину, бежать от преследований, так было (могло быть!) с многими другими.

С каким нетерпением ждет Андрей вызова!

С каким нетерпением ждал вызова он сам...

Писалось легко, события развивались стремительно, неудержимо, захватывающе. Первая глава — «Наконец!» — в которой Андрей получает вызов, вылилась сразу, на одном дыхании, он даже не перечитывал ее, а тут же перешел к следующей.

Единственное, что тревожило, — язык. Так хотелось сделать книгу на русском языке, но напечатать ее здесь в настоящее время не удалось бы, поэтому надо писать по-английски. За эти несколько лет Сергей овладел языком полностью — и Эвелинги, и Пирсон, и другие восхищены его успехами в лингвистике. К тому же Пиз (да и Вестолл) охотно помогают, правят, хотя и говорят, что править почти не приходится.

Злой рок. Мало того, что он все время в бегах, ходит по краю пропасти, но еще и лишен самого дорогого — родного языка, на чужом вынужден писать третью книгу. На своем же пишутся нечастые шифрованные корреспонденции да кое-какие заметки.

В разгар работы произошла смена жилья. Как только появилась возможность снять за сходную цену особнячок на Гроув Гарденс, в северо-западном предместье Лондона, Степняки долго не думали. Но дом требовал ремонта. Надо было налаживать работу водопровода и канализации, газ, отопление... Несколько дней Сергей Михайлович, отложив рукопись и засучив рукава, приводил все в порядок. Удивительно! Занимаясь этим, он чувствовал какое-то облегчение, будто силы, копившиеся в нем долгие годы, нашли наконец естественный выход и, расходуясь, уступали место новым, более свежим.

— Еще одно свидетельство того, что человек должен работать физически, — делился с Фанни. — Ничто так не вдохновляет, не оздоровляет, как нормальный мускульный труд.

Сергей Михайлович раздобыл инструмент, пилил, гнул трубы, собирал их, ремонтировал пол, окна, расчищал дорожки в небольшом дворике и в саду. Его вдруг увлекла эта простая работа, и он охотно отдался ей. Ни за что другое не брался — с утра до вечера возился с металлом, деревом, копался в земле.

В один из дней сколотил будку. Простую собачью будку.

— А это еще что? — удивилась Фанни.

— Разве не ясно? — спокойно отвечал. — Заведем собаку. — И добавил: — Старею, Фаничка. Тянет на покой. Почему-то захотелось приобрести собаку.

— Мало тебе хлопот! — смеялась Фанни.

— Это, видимо, отзывается во мне детство. Маленьким я очень любил собак. И природу. Городская ограниченность меня не влечет. Припоминаешь, как в Женеве я рвался в горы, в леса?

— Выдумываешь бог знает что.

— Вот увидишь — такого заведем пса! Выдрессируем... Человек должен общаться с природой, с миром животных.

— Ну, общайся, общайся. Книга лежит, столько заказов из газет, а он — общение с природой.

— И это не уйдет, милая, — успокаивал ее Сергей и, заросший, бородатый, таскал камни, разбивал цветники, строил.

Откуда бралось умение, хватка во всем! Как будто никогда, разве что во время хождений по селам, не занимался этим, а поглядишь — и то получается, и другое.

Неожиданно обратились «Таймс» и «Фортнайтли». Оба издания вдруг заинтересовались положением крестьянства в далекой восточной империи и просили написать для них несколько — по своему усмотрению — статей. Заказ был не из легких. Если в нигилизме он чувствовал себя как в родной стихии, изучил многие материалы, вжился в них, то крестьянство было белым пятном в его познаниях. Он мог говорить о крестьянстве вообще, мог даже основываться на некоторых фактах, попутно изученных при работе над книгами и документами на другие темы, но к обстоятельным трудам по этому вопросу Кравчинский был не готов. И все же отказываться не стал — очень заманчивой была возможность вскрыть еще одну сторону страшной российской действительности.

— Вот и закончилось мое единение с природой, — смеясь, говорил Фанни, — напрасно ты укоряла меня. Теперь снова засяду на целые месяцы.

— Разве я тебе худшего желаю? — укоризненно говорила жена. — Откажись. Деньги, слава богу, есть, на какое-то время хватит.

— Я еще никогда не пасовал перед трудностями. И не подводил своих заказчиков. К тому же «Фортнайтли» очень популярное, авторитетное издание, и пренебрегать им не стоит.

Снова потянулись долгие сидения в библиотеке. Предупредительный Ричард Гарнет, хранитель фондов, с которым наладились приятельские отношения, выкладывал горы материалов — исследований, статистических сборников, записок, которые необходимо было перечитать, просмотреть, по зернышку выбрать необходимые цифры, свидетельства, факты. Чем больше углублялся в работу, тем разительнее вызревала картина нищенского существования крестьянства, которое и после раскрепощения оказалось чуть ли не в худшей кабале, чем прежде.

«Емельян Жданов имеет семью 10 душ при 1 работоспособном. Имущество у него: коров нет, лошадей нет, изба старая, негде жить. Источники существования: попрошайничает. Для выплаты податей продал последнюю лошадь».

«Евстегней Усков... Последний овсяной хлеб доедают. На выплату податей продал свинью...»

Это не разговоры, не вымысел, а данные земства Орловской волости, Вятской губернии, опубликованные земством в «Записках» за 1875 год.

Нет оправдания правительству, неспособному обеспечить народ куском насущного. Такая власть должна исчезнуть! Она не имеет морального права диктовать, требовать, добиваться осуществления собственных законов.

Российская империя с ее пространствами может прокормить не 100 миллионов — полмира. А она сама нищает, время от времени ввергает народ в пасть голодной смерти.

Позор! И он будет об этом писать, будет кричать во весь голос, — пусть слушают, пусть знают, что пока не вернут народу его собственность, его землю, порядка не будет. Будет бесхлебье, мор, земля будет яловеть, не сможет давать и половины того, что должна давать.

Эдуарду Пизу, в Ньюкасл, 20 сентября 1886 г.

«...Мне придется прервать на некоторое время работу над романом и написать статью для «Фортнайтли». Я предпочел бы отложить ее до нового года, но редактор хочет иметь ее немедленно, и я согласился. Ведь это отличная штука — получить доступ в такой орган! Мы договорились о постоянном сотрудничестве».

Видимо, журналистика суждена ему от роду. Как ни бежит от журналов и газет, все равно время от времени возвращается к ним... Впрочем, это тоже имеет определенную ценность, пусть не широкую, специфическую, но ценность. Статьи он сделает, так чтобы потом объединить в книгу, в книгу о крестьянстве. Он заставит англичан познать и полюбить русского мужика, как заставил понять и полюбить нигилистов. Факты, которые Степняк отыскивает, добывает, такие впечатляющие, что не оставят никого равнодушным. И он наполнит ими свои статьи, свою новую книгу. Для читателей нынешних и будущих. Ведь уже близится то время, когда настанет конец этому варварству и народы, вырвавшись из цепей новейшего рабства, захотят оглянуться, посмотреть: откуда, из чего они вышли, какими усилиями досталась им свобода?

Работа над статьями усложнялась, затягивалась, хотя часть их уже печаталась. Приостановилась работа над романом... Время! Его-то и не хватало, оно бежало неумолимо быстро!.. А тут еще Эвелинг задумал переводить «Грозу» Островского. Вернее, это будет совместный перевод, но он, Степняк, в данный момент им не занимался бы... И не откажешь — Элеонора и Эдуард столько для него делают... Для него и для всех их. Сами живут не очень обеспеченно, а поглядишь — тому лекцию, другому заказ на статью организуют или уроки для приработка... У Кропоткиных родилась дочь, у Чайковского сын — Элеонора уже там с поздравлениями, с подарками, с личным участием. И как только она успевает! При этом ни одна политическая акция, даже самая маленькая, не проходит мимо ее внимания. Они с Эдуардом всегда в гуще событий, в их водовороте...

Жизнь есть борьба. И там, в империи, и здесь. Борется беднота за свои права, богатеи борются с бедняками. Богатым нужны нарастающие прибыли, расширение сфер влияния, нужна власть. Так повелось и так, видимо, будет продолжаться.

Зашевелились тред-юнионы. Беспокойные и ранее, они зашумели, забурлили новыми идеями, новейшими лозунгами. Правые сразу же потянулись к французским посибилистам, сторонникам осуществления социальных преобразований «в меру возможностей», нашли с ними общий язык. Всем понятно, что это сговор, приспособленчество, измена интересам трудящихся.

Эвелинги, Вильям Моррис, Бернс и другие социал-демократы пошли в атаку. Газеты запестрели статьями об антинародной сути посибилизма; чуть не каждодневно в парках, на предприятиях, в клубах митинги, диспуты, на которых стороны отстаивают свою точку зрения.

Степняк в эту компанию не ввязывался, но и не мог спокойно смотреть на происходящее. Его угнетало и выводило из терпения раскольничество оппортунистов, сталкивавших массы с уже завоеванных позиций.

Часто собирались у Энгельса. С наступлением зимы ему снова стало хуже, однако он приглашал к себе, расспрашивал, негодовал, если, учитывая состояние здоровья, его в чем-то обходили.

— Мы ослабили наступление, — глухим голосом говорил Энгельс, — вот и выползают на арену всякие... Donnerwetter! — бросал он иногда со злостью. — Черт побери! Если бы не эта немощь. Разговаривать и то очень трудно.

— Оппортунисты стремятся объединить свои силы, они, очевидно, попытаются созвать свой конгресс. — Эвелинг нервно постукивал ногой.

— Вот-вот, — подхватил Энгельс, — этого мы не можем допустить. Настала пора Второго Интернационала. Мы имеем рабочие партии почти во всех странах, революционное движение нарастает... Мы не можем пустить его на самотек.

Энгельс говорил с трудом, часто прерываясь, и присутствующие с напряжением ожидали, когда он, передохнув, продолжит.

— Среди рабочих много недовольных, — добавил Бернс. — Надо этим воспользоваться.

— Каким образом? — поинтересовалась Элеонора.

— Проведем массовую демонстрацию, митинг, дадим открытый бой оппортунистам.

— Вы всегда впадаете в крайности, молодой человек, — заметил Энгельс. — Нет ничего хуже плохо подготовленной демонстрации.

— Никто не говорит о плохо подготовленной, дорогой метр, — возразил Бернс.

— В Лондоне столько разных митингов, что этим уже никого не удивишь, — сказал Эвелинг. — Нужна спокойная, продуманная работа.

— А они тем временем будут вербовать людей, затуманивать им головы... — вспыхнул было Бернс, но Элеонора одернула его, и Джон недовольно смолк.

— Тусси, — обратился Энгельс к Элеоноре, — свяжись с Лафаргом, узнай его мнение и пусть конкретнее напишет о положении в Париже. Можем ли мы там созвать конгресс?

В конце марта эмиграцию взбудоражило событие, имевшее к ней непосредственное отношение. Американская газета «Нью-йорк уорлд» опубликовала проект трактата о выдаче России политических преступников. То, что с таким намерением выступало правительство, казалось бы, самой демократической страны, свидетельствовало о новом веянии во внешней политике крупных держав, о возможном сговоре меж ними. Принятие трактата означало бы полную изоляцию русских эмигрантов, безвыходность, тупик, из которого одна дорога — в тюрьму. Этому необходимо было противостоять.

Степняк искал путей к влиятельным американцам, чтобы с их помощью, любыми средствами убедить правительство САСШ в пагубности такого решения. Вестолл обещал помощь, однако ничего конкретного пока не сделал. Впрочем, трудно сказать, что он, да и все они вместе могли сделать отсюда, из далекого Лондона, от которого до Нью-Йорка и Вашингтона тысячи тяжких верст. Оставалось одно: писать, списываться с тамошними знакомыми, друзьями и через них создавать общественное мнение, пытаться таким образом влиять на правительство. Хотя, как отмечалось в печати, обсуждение проекта в сенате будет еще не скоро, однако медлить с этим означало бы упущение определенных возможностей, косвенное примирение с положением.

— Неужели они не понимают, — негодовал Степняк, — что это позор, что это подорвет авторитет свободной державы? Как можно провозглашать свободу, неприкосновенность личности и тут же топтать эти принципы?

— Кому-то из нас стоило бы поехать туда, — советовал Кропоткин.

— На это нужны деньги, а где их взять?

И какой же была их радость, когда из Нью-Йорка пришли вести о созданной там Русско-американской лиге, которая ставит своей задачей вести широкую агитацию против утверждения проекта! А вскоре Борис Горов, председатель лиги, прислал Степняку письмо с приглашением приехать в Америку, принять участие в их деятельности.

Борис Горов — Степняку:

«...Вы будете самым знаменитым из приезжавших сюда знаменитых русских. Ваше имя знает вся Америка, каждый образованный человек либо читал ваши книги, либо слышал о них. Вас ожидает новое, плодотворное поле деятельности».

Было оговорено, что осенью, за несколько месяцев до заседания сената, Степняк поедет в Америку. Сергей Михайлович написал об этом Горову, нисколько не предполагая, что его намерение вызовет международный резонанс.

Между тем пресса делала свое. В один из весенних дней, когда Степняк, ненадолго оторвавшись от письменного стола, сажал на грядках вместе с Фанни цветы, к калитке подошли Вестолл и неизвестный господин.

— О! — с удивлением воскликнул Вильям. — Увидели бы те, кто обвиняет нигилистов в тягчайших грехах, чем занимается их идеолог, языки прикусили бы. Цветы и бомбы! Романтика!

Вестолл представил гостя: журналист, представитель американского газетного синдиката «Питсбург лидер» Перри Сендфорд Хит. Впрочем, о принадлежности гостя к журналистскому клану легко было догадаться, потому что из кармана Хита торчали свернутые в трубку тетради и блокноты, которые он готов был достать в первую подходящую минуту.

— Сэр Степняк, — сразу перешел к делу Хит, — нас заинтересовал ваш будущий приезд в Америку. Не пожелали бы вы сказать несколько слов по этому поводу?

Хит приготовился записывать.

— Американская пресса пользуется каждым подходящим случаем, обещающим сенсацию, — заметил Вестолл. — Не бойтесь, мистер Степняк.

— Если нам и приходится чего-либо бояться, — сказал Степняк, — то это трактата. Я поеду в Америку, чтобы бороться против его одобрения. Вы даже не представляете, господа, какое это зло. Трактат деспотичный, он даже более деспотичен, чем сами русские законы. Американцы мало знают о жизни людей нашей империи, поэтому так жестоко собираются поступить с эмигрантами.

— Ну, видимо, не все, мистер Степняк, — отозвался Вестолл. — Америка, американцы — это понятие широкое.

— Я понимаю разницу между народом и правительством, — сказал Сергей Михайлович. — Один народ всегда поймет страдания другого народа. На это мы прежде всего и рассчитываем. Но есть и правительство, в руках которого сосредоточена власть. Ваша страна, господин Хит, считается страной подлинной демократии. Однако, приняв трактат, Америка станет соучастницей царского деспотизма. Не понимаю, на какой международной авторитет тогда можно рассчитывать.

Они так и стояли посреди небольшого дворика. Степняк был одет в старый, испачканный ржавчиной и краской комбинезон, походил на рабочего, которого оторвали от срочной работы.

Фанни попыталась было пригласить гостей в дом, но Вестолл возразил, — мол, ждут неотложные дела.

— На какое число намечается ваш приезд, господин Степняк? — спросил Хит.

— На осень. Если будет все благополучно, приеду осенью.

— Что бы вы еще хотели сказать в заключение?

Сергей Михайлович задумался.

— Передайте американскому народу, — проговорил тихо, — что мы волею судьбы лишенные свободы и отечества, верим в доброжелательность сената, глубоко верим в справедливость американского народа.

— Всё?

— Всё, господин Хит. Благодарю за внимание. Если будете так любезны, — сказал Сергей, обращаясь больше к Вестоллу, — прошу на чашку чая.

Вестолл благодарил — их действительно ожидают, опаздывать в таких случаях неудобно, прием официальный.

Попрощались, но Хит, будто вспомнив что-то, снова обратился к Степняку:

— Вы, надеюсь, не будете возражать, если я опишу эту нашу встречу детальнее?

— Что вы имеете в виду?

— Ну... как бы сказать... Читателю интересно знать детали. Я хотел бы показать нашу встречу такой, какой она была. Огород, цветы... Цветы и бомбы, — улыбнулся Хит.

— Это дело ваше, — не поддержав шутки, ответил Степняк. — Надеюсь, вы человек понимающий.

— О, да, да! Спасибо вам, огромное спасибо! Доверие — великое дело. Я постараюсь. Все будет хорошо.

Они ушли, а Сергей Михайлович все еще стоял, облокотясь о невысокий заборчик. «Кому горе, несчастье, а кому сенсация, — подумалось. — Огород, цветы... Доверие... Пиши, господин. Может быть, на нашем горе сколотишь себе лишний доллар... Пиши».

Степняк — Эдуарду Пизу:

«Я, как всегда, тяжело трудился и, кажется, натер себе мозоли в мозгу от постоянного трения. Представьте, я все еще не закончил свое «Крестьянство»! Это ужасно досадно, потому что невероятно много других дел. Мир движется слишком быстро, и мы склонны приходить в ярость, когда замечаем, что скорость движения замедляется. Когда покончу с «Мужиками», то, прежде чем взяться за роман, я решительно должен устроить себе отдых на месяц или, по крайней мере, на три недели; куплю душ, а может быть, и уеду на взморье, что будет своего рода капитуляцией перед врагом, и потому не буду поддаваться этому соблазну до последней возможности. Однако не подумайте, мой милый, что я нездоров. Отнюдь нет, только мозоли в мозгу, ничего более. Надеюсь отделаться от них переменой работы».

Письмо Веры Засулич было полно отчаяния. У Жоржа открылся туберкулезный процесс. Денег нет. Засулич умоляла сделать все возможное и невозможное, чтобы раздобыть их.

Степняк написал Кропоткину и Чайковскому. Однако, как и следовало ожидать, ответы пришли неутешительные. Денег не было. Эмигранты сами едва-едва сводили концы с концами...

— Все же мы должны оказать ему помощь, — говорил Сергей Михайлович. — Он наш друг.

— Обязаны, Сергей, но как? — сокрушалась жена. — Ему нужны деньги, и немалые.

— Часть — мы, часть другие. Сколько сможем.

— Но у нас пусто.

— Перебьемся! Когда умирает товарищ...

— Разве я возражаю? Жорж дорог нам, ему, безусловно, надо помочь. Но...

— Никаких «но»! Лучше давай думать, как раздобыть деньги.

— Думай не думай, но если их нет...

— Я сам знаю, что их нет, но, понимаешь, надо... надо!.. И мы должны достать.

Он становился неузнаваемым. Постоянная изнурительная работа разрушала нервную систему, и он иногда срывался, бывал раздражительным, несдержанным, даже с нею, с Фанни. Как ему хотелось что-то купить ей, пригласить ее в ресторан, поехать куда-нибудь отдохнуть, порадовать ее! Проклятое положение! Едва выпутаешься из одних тенет, глядишь, тебя уже опутывают другие, более крепкие.

— Может, у Эвелингов взять взаймы? — размышляла жена. — Или у Энгельса?

— Эвелинги, насколько мне известно, сами берут взаймы, а Фридрих Карлович собирается в Америку, ему тоже крайне необходимо лечение.

— Тогда не знаю, Сергей... Не знаю. — На глазах у Фанни дрожали слезы.

— Только без этого. Ты же знаешь, женских слез я не терплю... — Сергей Михайлович подошел к жене, обнял. — Извини, я не прав, но... Кстати, — вдруг изменил тон, — как наша новая знакомая Лилли Буль... Булочка? Давненько от нее нет вестей.

— Видимо, из Петербурга поехала по России.

— Да, да, — проговорил, обращаясь то ли к ней, то ли к каким-то своим мыслям. — Она ведь и в Сибирь собиралась... А знаешь, Фаничка, я, кажется, нашел выход.

Взглянула на него удивленно.

— Продам роман. «Нигилиста» продам.

— Однако же он еще не закончен.

— Ну и что? Зонненшайн давно ждет его. Несколько десятков фунтов аванса он не пожалеет.

— А потом будет вытворять с тобой, что захочет.

Степняк задумался. Взять аванс — это значит самого себя посадить в кабалу. Продаться... Может быть... может, все же у кого-нибудь занять, чтобы не лезть в ярмо к издателю. Из тех, кто ближе всех, кто мог бы, кажется, сделать что-то реальное, — это Пиз. Он, правда, еще не возвратился из поездки по северным районам, но написать ему надо. Сможет — пришлет, а нет — один выход, Зонненшайн.

Степняк — Эдуарду Пизу:

«Мне совестно беспокоить вас, но я надеюсь, что вы все равно простите меня. Мой большой друг Георгий Плеханов, один из самых одаренных, образованных и многообещающих членов партии, опасно болен... Болезнь Плеханова — начальная стадия туберкулеза, худшая форма чахотки, но все еще есть надежда его спасти. Я сделаю все, что в моих силах... Единственная возможность достать необходимые для этого средства — продать Зонненшайну мой роман, который подвигается вперед, но еще не закончен... Но боюсь, что это в конечном итоге окажется огромным убытком для меня, и я колеблюсь, сделать ли мне этот решительный шаг.

...Я не знаю, при деньгах ли вы сейчас, но я уверен, что, если это возможно, вы поможете мне выйти из затруднительного положения. Всего требуется примерно 2 тыс. фр. — 80 ф. ст. Этого будет достаточно, чтобы обеспечить его и того, кто будет ухаживать за ним в течение шести месяцев, а к тому времени я буду на всех парах носиться по Штатам с лекциями и так далее.

...Простите меня еще раз за это письмо. Я знаю, что весьма неделикатно с моей стороны так много требовать от вашей дружбы. Но если уж мне приходится беспокоить людей, то я начинаю с вас».

Эдуард Пиз — Степняку:

«Дорогой Степняк!

Вы, вероятно, уже получили мою записку, написанную второпях, ибо я как раз уезжал на несколько дней в Шотландию. Достать денег заняло некоторое время. У тех, с кем я работаю, денег никогда не хватает, и я отдаю взаймы все, что могу уделить. Думаю, теперь все будет в порядке; я посылаю вам чек на 20 ф. ст. Могу отправить вам остальное через несколько дней, если хотите, или же позднее, если это вас устроит.

Я очень сожалею о болезни вашего друга. Это, по-видимому, очень серьезно. Много ли он делает для движения? Какая жалость, что такие люди умирают безвременно! Разумеется, вы сделали совершенно правильно, что обратились ко мне. Разве мы с вами не социалисты, которые знают, что деньги существуют, чтобы ими пользоваться, а не поклоняться им».

С нетерпением ждал теперь писем от Засулич. Что там, как? Получили ли деньги? Вспоминались встречи, споры... Жорж всегда горячился. Не берег себя. А сколько нервов, усилий! А его, Плеханова, сидения за писанием статей, сборников... Наверняка среди эмиграции нет сейчас более сильного специалиста по экономическим вопросам. И лучшего оратора, лучшего лектора, чем Жорж, не найдешь.

Засулич благодарила за помощь, писала, что Жоржа перевезли из тесной, влажной комнатки, которую он снимал в Женеве, в небольшое горное селение неподалеку от города, что ему уже стало лучше, а когда совсем станет хорошо, он думает поехать в Италию.

Вести немного успокоили Сергея Михайловича, и он снова смог сесть за свой письменный стол. Прежде всего необходимо было закончить «Крестьянство». Еще одна-две статьи — и достаточно. Главное, что хотелось и нужно было высказать, высказано. Во всяком случае, напечатанные в «Фортнайтли» предыдущие материалы возражений в прессе, кажется, не вызвали. А некоторые знакомые люди — ученые и публицисты — говорили о них с восхищением. Пришлись по душе эти статьи и Энгельсу. Он даже принял участие в издании их на немецком языке, и в 1892 году, в Штутгарте, вышел первый том «Русского крестьянства» в переводе В. Адлера. Разумеется, Степняк понимал, что если бы у него было больше времени, то некоторой суховатости, порою поверхностности отдельных разделов можно было бы избежать. Но это только разведка, проба пера на крестьянскую тематику. Когда-нибудь он вернется к этой работе и постарается сделать ее более глубокой...

А сейчас... роман! Роман — и больше ничего. У него уже голова пухнет от размышлений над судьбою своих героев. Скорее бы легло все на бумагу, потому что так можно, чего доброго, и с ума сойти.

— Ты собирался отдохнуть, Сергей, — видя его переутомление, напоминала жена.

Он развел руками: ничего, мол, не поделаешь, обстоятельства требуют.

— Не такова наша жизнь, чтобы помышлять об отдыхе. Возможно, придется и от поездки в Америку отказаться. А так нужно туда поехать.

— Почему же отказаться? — озабоченно спросила Фанни.

— А потому, милая, что денег нет. Нету! «Нигилист» пойдет на Плеханова, Горов молчит. Я попросил у лиги в долг сто фунтов — для поездки, и — ни слуху ни духу. Видимо, лига сама сидит без денег. Так что придется работать.

Через две недели он закончил и сдал в редакцию последние статьи по крестьянскому вопросу. И сразу же, не тратя ни минуты, засел за роман. Давно выношенные эпизоды, сцены писались легко, Степняк наслаждался ими, чувствовал настоящее удовлетворение. Герои его жили полнокровной жизнью — они боролись, колебались, мучились, — вместе с ними боролся, колебался, мучился он, художник, автор, который не раз переживал то, что сейчас описывал, рассказывал другим.

Уж осень начала подкрадываться, чаще наведывались холода, а он водил своего Кожухова тернистыми путями жизни, вынуждал идти на подвиг, рисковать, мучиться.

«— Нет, нам не дадут свободы и награду за образцовое поведение, — говорит Андрей. — Мы должны бороться за нее любым оружием, если при этом нам придется страдать — тем лучше! Наши страдания будут новым оружием в наших руках. Пусть нас вешают, пусть нас расстреливают, пускай нас убивают в одиночных камерах! Чем больше нас будут мучить, тем больше будет расти количество наших последователей».

Таков его Кожухов. Таким был и остается он сам. Боритесь, если вы люди! Боритесь сообща. В единстве — сила, непобедимость.

И только одно, что его серьезно беспокоило, — это язык. Роман не статья, он требует совершенного знания языка. А как он знает английский? Хотя друзья и говорят, что хорошо, однако для романа этого недостаточно, даже слишком мало.

Но выход найден. Рукопись соглашаются читать Элеонора и Эдуард. Он будет давать им разделы, а они проследят, чтобы не было языковых погрешностей.

— Язык у вас хороший, мистер Степняк, — заверил Эвелинг, — вы удивительно быстро освоили его. Вам надо быть не нигилистом, а лингвистом.

— Одно другому не мешает, господин Эвелинг. Однако прошу вас, будьте беспощадны к моим писаниям. Выправляйте малейшую оплошность.

XIII

В Лондоне проездом из России остановились Кеннан и Фрост. Об этом известили все вечерние лондонские газеты, а на следующий день Степняк получил открытку, в которой Кеннан свидетельствовал свое почтение и выражал желание обязательно повидаться с ним.

— Интересно, что он запоет теперь, — говорил жене Сергей Михайлович, собираясь на встречу.

Они увиделись вечером в номере роскошного отеля «Крайтерион». У Кеннана уже был Кропоткин. На небольшом столике посреди гостиной стояло несколько бутылок вина, коньяк, фрукты, апельсины. Бокалы были надпиты. Хозяин — он заметно загорел, на висках прибавилось седины — сидел в высоком, зеленого цвета кресле, курил.

Когда Степняк вошел, Кеннан тяжело поднялся, медленно пошел навстречу.

— Ну, мистер Степняк, — сказал, обняв Сергея Михайловича, — ваша взяла. Я здесь уже говорил мистеру Кропоткину, говорю и вам: ваша правда. То, что я до сих пор думал, писал о вашей стране, ни в какое сравнение не идет с тем, что мы с Джорджем увидели.

— Рад, искренне рад тому, что вы наконец убедились в правдивости наших слов, — сказал Степняк, — и в безвыходности положения нашего народа.

— Почему же, выход есть, — возразил Кеннан. — Вы его уже избрали. Такая система, такой строй не имеют право на существование.

Степняк переглянулся с Кропоткиным, однако ничего не сказал. Фрост наполнил фужеры, и Кеннан поднял один из них.

— Теперь, когда мы собрались, я хотел бы поднять бокал за людей, которые в темноте реакции и деспотизма ищут путь к лучшему будущему, — сказал он тихо, в раздумье. — Этот путь труден, густо усеян терниями, каждого, кто встал на него, ожидают смертельные испытания, но и почетен, величествен путь борьбы. За вас, друзья, за тех, кого среди вас уже нет и кто еще борется. — Он отпил из фужера и раскурил сигарету.

Сергей Михайлович выждал, пока он затянется и выдохнет голубоватый дымок.

— Спасибо на добром слове, дорогой Джордж, — сказал он в ответ. — А я поднимаю бокал за прозрение тех, кто до сих пор сомневался, не верил нашей правде.

Кеннан утвердительно кивнул.

— Где вам удалось побывать? Что успели увидеть? — спросил Степняк. — Расскажите, пожалуйста.

— Побывали, можно сказать, везде, — проговорил Кеннан. — И в Петербурге, и в Москве... Александр, самодержец ваш, хотел предложить нам свой маршрут, однако мы с Джорджем отказались, выбрали другой — Сибирь. Нам хотелось собственными глазами повидать каторгу, тюрьмы — все то, что я отрицал, против чего выступал, критикуя ваши писания. — Он говорил, взвешивая каждое слово, каждую фразу. — Мы проехали восемь тысяч километров... Можете себе представить, что это такое... Пересылки, целые тюремные городки, а за Уралом — каторга... Там Россия словно вся в кандалах... Вы правы, господа, целиком правы. Не прав был я, что в предыдущий мой приезд в Россию дал обмануть себя.

— Важно, что вы это осознали, — добавил Кропоткин. — Человеку свойственно ошибаться, все зависит от того, как он оценивает свои ошибки.

— Да, это верно. Уверяю вас, что приложу теперь все силы к тому, чтобы уничтожить зло, нанесенное вам и вашему делу прежними своими выступлениями. Я ваш должник, и можете на меня положиться... Мир еще такого не видел, не знал, что увидит и узнает из моих статей, из моей новой книги. Верьте мне, господин Степняк.

— Охотно...

— Верьте и знайте: я не революционер, не сторонник Маркса, однако, если речь идет о тысячах угнетенных, замученных в казематах, о тысячах сирот, я готов быть вместе с вами... вместе с вами делать все, чтобы уничтожить несправедливость.

Кеннан говорил взволнованно, после высказанного им наступило молчание. Что-то рисовал в альбоме Фрост, низко опустил в задумчивости голову Кропоткин.

— Для того чтобы помочь нам вырваться из ярма деспотизма, — произнес Степняк, — не обязательно становиться в наши ряды. У себя дома вы можете сделать не меньше. Не меньше, господин Кеннан.

— Да, да, — поспешил с заверениями Кеннан.

— Я хотел сказать, — продолжал Степняк, — что как раз на вашей земле вынашивается ныне трактат о выдаче царизму русских политических эмигрантов. Сами понимаете, что это означает. Америка и Англия — единственные страны, где мы можем найти убежище. Если же эта возможность отпадает...

— Насколько это реально? — озабоченно спросил Кеннан.

— Через несколько месяцев сенат будет обсуждать и, следовательно, может утвердить проект, после которого трактат вступает в законную силу, — пояснил Сергей Михайлович.

— Это сумасшествие! Мы не должны этого допустить.

Кеннан достал записную книжку, что-то быстро записал в ней, подчеркнул несколько раз.

— Нет, нет и нет, — сказал он. — Я сам пойду в сенат, буду доказывать, что это антигуманно, дико.

— Между прочим, — отозвался Фрост, — мистер Степняк, вам передавали привет. Знаете, кто? Одну минуту. — Художник начал листать странички дорожного альбома. — Вот этого человека вы знаете?

С рисунка смотрел полными печали глазами исхудавший, изнуренный человек. Внизу, на уголке бумаги, рукою художника было написано: «Волховский».

— Феликс Волховский! — чуть не вскрикнул Сергей Михайлович.

— Он, — взглянул и подтвердил Кропоткин. — Тот самый, из-за которого ты, Сергей, немало натерпелся.

— Вы его видели? — допытывался Степняк. — Где вы его встретили? Как он себя чувствует?

— В Тобольске, — ответил Фрост. — Просил кланяться, невероятно обрадовался, когда Кеннан рассказал, что встречался с вами перед отъездом из Англии.

— Как же! В Москве — это было в семьдесят шестом — столько потратили усилий и денег, чтобы освободить его. — Сергей Михайлович смотрел на портрет друга, и сердце его билось учащенно.

— А еще знаете, кто вам кланялся? — спросил Кеннан. — Армфельдт. Припоминаете Наталью Армфельдт?.. Мы встретили ее на Каре.

Сергей Михайлович кивнул.

— Сибирь безгранична, пол-России можно туда запрятать... и не заметишь, — добавил Кропоткин.

— Да, — проговорил Кеннан, — в этом мы убедились. И царизм пользуется этой возможностью, пачками засылает туда неугодных. Надеется, что никто не увидит, посторонний глаз туда не проникнет. Но не те нынче времена, никакое зло, кем бы оно не творилось, не простится. Никому! Даже царям.

— Почему же? — отозвался Кропоткин. — Кое-кто эти действия царизма даже одобряет. Разобравшись или не разобравшись, а поддерживает. Тот же Стэд. Поехал, пообнимался с придворной братией и пишет... «Правду о России», — добавил он скептически.

— Стэд влюблен в вашего самодержца, — заметил Кеннан.

— Пожалуй, не так в самодержца, как в его посланницу, мадам Новикову, — сказал Кропоткин.

— Детали в данном случае не имеют никакого значения, — добавил Степняк. — Действительно прискорбно, что умные люди становятся на защиту убийц, деспотов и невежд.

— Так было испокон веков, господин Степняк, — сказал Кеннан, протягивая руку к фужеру.

— К сожалению.

Сидели допоздна. Степняку эта встреча перевернула душу, заставила еще раз пережить пережитое. В России снова аресты, снова казни. Первого марта 1887 года — незабываемый день! — в Петербурге, на Невском, была схвачена группа террористов, у которых при обыске нашли взрывные снаряды, и вот... приговор приведен в исполнение. Пятеро прекрасных жизней оборвалось... Он не знал их. Рассказывают, что они, как и погибшие ранее, вместе с Перовской и Желябовым, не просили о помиловании, не отказывались от своих убеждений. Герои! Мученики! Когда-нибудь о них сложат песни, напишут книги.

Почему же когда-нибудь? Такую книгу он напишет сейчас, это его священный долг, долг перед погибшими, перед историей. И если Кеннан с таким энтузиазмом берется клеймить царизм, то он обязан закончить роман во что бы то ни стало.

Письмо от Плеханова! Благодарит. Скучно ему в горном изгнании... Хотел бы, чтобы Фанни постоянно держала его в курсе лондонских новостей.

«...Я был бы очень благодарен ей, если б она подробно написала мне об английских социалистах. Говорят, что социалистическое растет в Лондоне с каждым днем. А Энгельс? Ведь бывает же она у него? Что представляет он собою, как человек, что такое доктор Aveling и его жена, дочь Маркса?

Затем еще раз благодарю Вас за вашу товарищескую помощь и прошу — пишите».

XIV

Освобождение арестованных организаторов демонстрации на Трафальгарской площади подняло боевой дух социалистов. Значительное их большинство было за новые выступления. Митинги, пламенные речи время от времени возникали то в одной, то в другой части гигантского города. Однако, разрозненные, они обычно не производили должного впечатления, проходили почти бесследно.

На воскресенье тринадцатого ноября была назначена новая демонстрация. На демонстрацию должны были выйти представители всех рабочих районов Лондона, чтобы в один голос заявить о своих требованиях.

За неделю-полторы до намеченного дня специальным циркуляром начальника полиции демонстрация была запрещена.

Социалисты расценили этот факт как незаконный и вышли на улицы.

День выдался неприветливым, холодным. Дули порывистые осенние ветры, лохматили края низко плывших над Лондоном туч, перемешивали их с густыми фабричными дымами. Степняк и Безант боковыми улочками пробирались на Клеркен уэл Грин, куда стекались демонстранты из северных районов города. Всюду натыкались на пикеты полиции.

— Стерегут, — говорила Анни, — однако сторожей не хватит на всех. — Сергей смотрел на нее и завидовал легкости, какой-то даже игривости, которая лучилась из глаз этой женщины. — Новый гранд-полицейский боится, чтобы его не постигла судьба предшественника. Это правда, мистер Степняк, что вы в Петербурге закололи кинжалом главного вашего полицейского? — спросила вдруг.

Сергей не торопился с ответом.

— Правда?

— Не я один, — наконец проговорил Сергей Михайлович. — От этого, однако, ничего не изменилось.

— Но все же, — не унималась Анни, — вы их напугали...

— Только и всего, — скупо улыбнулся Сергей.

На Клеркен уэл Грин было людно. Степняк еще издали заметил Морриса. Вильям что-то горячо доказывал рабочим. Рядом с ним стоял худощавый, на целую голову выше его, с огненно-рыжей бородкой, похожий на Мефистофеля человек.

— О-о, и Шоу здесь! — приятно удивилась Безант. — Вы не знакомы? — спросила Степняка.

— Не имел чести. А кто он?

— Наш друг, литератор. Оригинальнейшая личность!

Бернард Шоу

Они подошли.

— Рад видеть вас. — Вильям пожал Сергею руку. — Познакомьтесь: Джордж Бернард Шоу, писатель, оратор, критик.

— Я слышал про вас, — сказал Шоу, пожимая Сергею руку. — Все очарованы вами, мистер Степняк.

— Все явно преувеличивают, мистер Шоу, — мягко ответил Степняк. — Я ничем особенным, кроме того, что эмигрант, не выделяюсь.

— Зачем же, — доброжелательно усмехнулся Шоу, — так неловко говорить о себе...

Шоу окликнули, и он, попросив прощения, отошел в сторону, поднялся на какое-то возвышение. Слушали его внимательно. Бернард Шоу говорил о несправедливости, которая господствует в обществе, о необходимости объединить рабочие силы. Митинг продолжался недолго, это было только началом, главное будет там, на Трафальгарской площади, куда они сейчас направятся. Степняк и Безант все время держались вместе. Когда рабочие двинулись, Шоу подошел к Сергею Михайловичу.

— Я буду с вами, — сказал писатель, — Моррис поведет людей.

Вильям действительно оказался в голове процессии, шел, окруженный рабочими.

— Сегодня необыкновенный день, — сказала Анни. — Посмотрите, сколько людей, какая сплоченность.

— Не хватает только красного знамени, — добавил Степняк.

Торжественность шествия, масса людей зажгли Сергея Михайловича.

— Знамя будет. С ним выйдет Бернс, — ответила Анни. — Он вынесет его прямо к центру, где соберутся все.

Демонстранты пели, выкрикивали лозунги, их боевое настроение поднималось. Колонна уже дошла до Блумсбери, оставалось пройти половину пути или еще меньше, как вдруг на передних налетела полиция. Послышались крики, над головами замелькали полицейские дубинки, возникла сумятица. Рабочие сопротивлялись, часть из них бросилась врассыпную.

— Где Моррис? — спросил, глядя поверх голов, Шоу. — Не схватили б его.

Вильяма не было, он и все, кто шел рядом, исчезли.

— Что же делать? — сокрушалась Анни. — Надо пробиваться на Трафальгарскую площадь.

— Прежде всего необходимо выбраться отсюда, — ответил Шоу. — Анни, мистер Степняк, сворачивайте во двор. Дворами пробирайтесь к центру.

Какой-то рабочий подбежал к Шоу, что-то кричал, размахивал руками, однако ни Сергей, ни его спутница ничего из-за шума и криков не слышали. Они свернули во двор, вышли на другую улицу.

— Как же так? — с удивлением, будто сама себя, спрашивала Анни. — Неужели и в других местах разогнали?

— Наверное, миссис Анни, — сказал Степняк. — Власть в таких случаях не шутит. — Ему было горько, до ярости обидно, однако помочь им он ничем не мог. Он иностранец, эмигрант, человек, который только по чьей-то любезности ходит по этой земле. — Такое случалось и у нас, миссис Безант. — Ему вспомнилась первая рабочая демонстрация в Петербурге, возле Казанского собора, Плеханов, который тогда выступал, красное знамя с огромной надписью «Земля и воля».

До Трафальгарской площади они так и не дошли. Чем ближе к ней, тем больше встречалось полицейских, конных и пеших. Кое-где улицы были перегорожены, движение остановлено, а дальше за серыми стенами строений с кружившим над ними вороньем слышались приглушенные крики, какие-то непонятные, мгновенные всплески. Чувство встревоженности охватило Степняка — там стреляют! Он сразу уловил эти звуки. В них стреляют!.. Сергей Михайлович взглянул на женщину, шедшую рядом. Она не знает, она еще ничего не знает... Там стреляют, там, возможно, льется кровь... А она ничего не знает...

Анни остановилась, на лице у нее застыла тревога. Женщина напрягла слух, большими глазами взглянула на Степняка.

— Вы слышите, мистер Степняк? Похоже, будто там стреляют. Вы слышите?

Степняк кивнул.

— Это правда? В них стреляют?.. Там наши лучшие люди. Там Бернс, Эвелинги...

Дальше идти было некуда. Навстречу им бежали люди. К месту столкновения торопились новые отряды полиции.

— Идемте назад, миссис Анни, — сказал Сергей Михайлович.

— Куда?

— Не знаю. Пойдемте ко. мне.

— Нет, нет! — запротестовала женщина. — Я должна узнать, должна кого-нибудь увидеть.

— Кого вы сейчас можете увидеть?

— Все равно... Вы идите, мистер Степняк, вам, эмигранту, здесь нельзя оставаться, нельзя впутываться в эту демонстрацию.

— Поздно теперь об этом думать, миссис Безант. Я без вас не уйду.

Был полдень, над Темзой, заползая в прибрежные улицы, поплыл густой, длинный шлейф сероватой мороси. Холодало.

— Миссис Анни, надо пробираться к дому, — сказал Степняк, — ничего мы здесь не дождемся.

Безант промолчала. Сергей Михайлович остановил кэб, помог ей сесть.

Вечером собрались в домике Морриса в «Хаммерсмите». Не было Бернса и Элеоноры. Тусси, сообщил Эвелинг, пошла к Энгельсу, ему стало хуже.

— Жаль Джона, — проговорил Моррис.

— Он мог бы выскользнуть из кольца полиции, — добавил Шоу, — так знамя. Джон ни на минуту не склонил знамени. Я слышал, как кричали: «Вон он, со знаменем!»

— На площади кроме полиции было полно зевак, — сказал Моррис, — они и кричали.

— Этого зверства, этого безумства прощать нельзя! — с возмущением говорила Безант.

— Что вы предлагаете, миссис? — спросил Эвелинг.

— На следующей неделе провести новую, более мощную демонстрацию, — не задумываясь ответила Анни.

Эвелинг ничего не сказал.

Никто не осмеливался ни поддержать женщину, ни возразить ей.

— Новая демонстрация, миссис Безант, если она состоится, может кончиться еще большей кровью, — глухо отозвался Шоу.

— Значит, по-вашему, надо сидеть сложа руки? — не унималась Безант.

— Никто этого не говорит, — продолжал Шоу. — Но мы должны осознавать то, что делаем, к чему призываем людей.

«Сколько об этом говорится! — думал Степняк. — Каждый народ проходит эту непременную стадию».

— Демонстрации, — продолжал Шоу, — как мы сегодня убедились, приносят только жертвы. Правительство располагает достаточными силами и средствами, чтобы подавить любую демонстрацию. И средства эти, имейте в виду, год от года совершенствуются. Это уже не старомодные мушкеты, а пулеметы, изрыгающие двести пятьдесят пуль в минуту. Двести пятьдесят, господа.

Это был печальный разговор. «Кровавое воскресенье», как его уже нарекли, заставило всех продумать пережитое. Всех, даже его, Степняка. Он хотя и не принимал непосредственного участия в событиях, но не мог быть равнодушным к судьбе народа, земля которого стала его прибежищем.

XV

Степняк — Эдуарду Пизу:

«Дорогой Пиз!

Большое вам спасибо. Ваш чек прибыл как раз вовремя. Вести от Плеханова хорошие: он в Давосе и поправляется.

Плеханов пылкий социал-демократ, и он страстно желает приехать в Лондон и засвидетельствовать свое почтение Энгельсу (сотруднику Маркса), а также дочери Маркса и его зятю, о котором он нас много раз спрашивал. Очень хотелось бы, чтобы он поправился и мог приехать сюда на некоторое время. Ему было бы очень интересно, и он получил бы массу новых ярких впечатлений. Если это будет осуществимо, я вам сообщу. После профессора Драгоматова Плеханов самый интересный человек среди эмигрантов, и мне хотелось бы, чтобы вы с ним познакомились...

Моя книга скоро выйдет в свет. Я читаю последнюю корректуру. Вы не беспокойтесь и не следите за объявлениями в газетах, я пошлю вам один из первых экземпляров. Зонненш[айн] очень оптимистичен насчет книги, и я тоже. Будем надеяться, она нас не разочарует.

Искренне ваш С. Степняк

Г-жа Степняк живет хорошо, и так же вся наша русская колония. Чайковский весьма успевает со своими уроками, Кропоткин читает лекции в Харроу о тюрьмах...»

Книга, о которой говорил Степняк, извещая своего друга о скором ее появлении, называлась «Русское крестьянство». Он завершил ее, собрал воедино опубликованные в журналах статьи, отдал Зонненшайну, издателю, и теперь оба ожидали выхода.

В Северо-Американские Соединенные Штаты поехать не удалось. Лига, на которую он возлагал большие надежды, отказалась даже в долг финансировать поездку (о чем с сожалением писал Степняку Горов, извещая одновременно, что в связи с этим отказывается от полномочий председателя), собственных денег не было — все пошло на лечение Плеханова.

«...А потому, — делился Сергей Михайлович с Эпштейн, — написал «Послание к американскому Сенату и народу» и переслал его через своих знакомых в Америку. Там напечатали во множестве газет — Кеннан в 600 и мой человек (если верить ему) еще в 800. Подумать страшно, какая трескотня. Выйдет ли наше — неизвестно. Я надеюсь».

«Мой человек» — Перри Сендфорд Хит, журналист, представитель американского газетного синдиката, тот самый, который брал у Степняка интервью. Хит сожалел, что так получилось, предлагал свои услуги, и Степняку ничего другого не оставалось, как воспользоваться ими. Они обменивались письмами, Хит присылал Сергею Михайловичу «редакционные отклики» на его «Послание», принятое общественностью доброжелательно.

Тем временем он сидел над романом дни и ночи, каждую свободную минуту, потому что далее затягивать было невозможно. Книгу ждали, о ней уже говорили друзья, ею интересовались издатели. Сергей Михайлович чувствовал какое-то небывалое вдохновение. Герои жили в нем, рядом с ним, казалось, сами просили, требовали поведать о них всему миру...

Все складывалось как будто бы хорошо. Кеннан взял на себя довольно большую долю его давнишних забот, чуть ли не еженедельно выступает с критикой трактата в газетах и журналах. Против него в самой же Америке возникла волна протеста. Это вселяет надежду...

...Но время идет. Как хорошо, что есть крыша над головой, есть маленький старый домик, дворик, сад... Можно работать... И радует сердце новая весть: его друг, давнишний соратник Плеханов поправляется. Ему уже намного лучше, он даже приступил к работе. Скоро, пишет Вера, они начнут выпускать «Социал-демократ». Это будет единственное по-настоящему марксистское издание в эмиграции... Что же, дай бог. Плеханов хороший организатор, а еще лучший писатель — экономист, теоретик. Ему и карты в руки. Он сможет наладить дело. Плеханов не Тихомиров, который в последнее время только и живет разного рода сомнительными слухами да интригами...

Энгельс собирался в Канаду и в Америку, попросил зайти к нему. В поездке, которая планировалась как чисто личная, без каких-либо встреч и выступлений, его будут сопровождать Эвелинги. Фридриху Карловичу необходим отдых, лечение, и врачи порекомендовали ему морское путешествие, резкую смену климата.

— Видите, мистер Степняк, как в жизни случается, — шутил Энгельс, — собирались вы, а еду я.

— Для вас я готов жертвовать не только поездкой, — в тон ему ответил Степняк, — здоровье отдал бы.

— Э-э, молодой человек, с этим не торопитесь... не спешите, — покачал головой Энгельс. — Вам, молодым, здоровье вот как нужно. Вам двигать историю дальше.

Болезнь и работа неумолимо подтачивали его когда-то могучее здоровье. Даже в течение этих нескольких лет, что они знакомы, Энгельс заметно сдал. Он, правда, не показывал виду, однако голос его слабел, становился глуше, в нем появилась хрипота, угасал слух — без аппарата он уже почти не слышал. Но оставалась молодой и цепкой его память, сохранялась работоспособность. Он не переставал трудиться над третьим томом «Капитала», оставленного Марксом в черновиках, разбирал многочисленный его архив, откликался на события дня.

В последнее время много разговоров о «кровавом воскресенье». Энгельс расценивает его как очередную трагедию. Когда в его присутствии об этом заходила речь, он заметно нервничал и, хотя откровенно не осуждал организаторов демонстрации, однако и поспешности их не одобрял.

— Парижская коммуна, — продолжал он, — дала пролетариату хороший урок. Надо идти дальше. Дальше — путем объединения сил, вооружения рабочих теорией революционной борьбы.

— Однако же, дорогой учитель, этот процесс может продолжаться вечно, — высказывал сомнения Эвелинг. — Вечно можно объединяться, учиться... Не будет ли это, по сути, проведением эволюционного метода?

— Не будет, дорогой Эдуард, — спокойно продолжал Энгельс. — Мы обязаны учитывать все стороны исторического развития. Разумеется, единственный выход только революционный. Не стихийный, анархистский, примеров которого в истории так много, а сознательный, когда пролетариат чувствует в себе силу, готовность взять политическую власть, экспроприировать собственников и заложить основы нового общества. Скажите мне, — обращался к присутствующим, — где сейчас такая ситуация? В Германии, революционные силы которой разобщены? Во Франции? Здесь, в Англии? Или, может быть, в России? Нет пока еще такой силы, такой ситуации. Международное рабочее движение разъедается оппортунизмом разных мастей.... Будущий конгресс станет началом решительного наступления пролетариата, расчисткой пути для успешного хода революции.

— Но общеизвестно, — заметил Степняк, — что без противоречивостей никогда не обходится, дорогой Фридрих Карлович.

— Верно, но это будут противоречия меньшинства, — пояснил Энгельс. — Каждый сознательный рабочий будет понимать, с кем ему по дороге. А какую картину мы имеем сейчас? Громче крикнули посибилисты — значительная часть склонилась на сторону посибилистов, завтра вылезут на трибуны фабианцы — пойдут за ними... Это процесс длительный, сложный, не прекратится он даже после победы революции. Но, кажется мне, кому и понимать его, как не вам, который прошел и народничество, и терроризм, и бакунизм... Или, может быть, слава Бакунина до сих пор не дает вам покоя? — Энгельс подошел к Степняку вплотную, подставил ухо. — Молчите? Обиделись?

— Нет, не обиделся, — твердо проговорил Степняк. — Но и у Бакунина есть чему поучиться.

— Чему же именно?

— Хотя бы воле к победе, преданности своим идеалам. Это немаловажно.

— Согласен, что это немаловажно, — сказал Энгельс. — Но уж если искать пример, то найти его можно и без Бакунина.

Элеонора и Фанни Марковна, помогавшие в другой комнате Ленхен, вошли. Тусси сразу же почувствовала напряженность.

— Что произошло, Эдуард? — обратилась к мужу.

— По-моему, ничего, — взглянул тот на Степняка.

— Это я, Тусси, — отозвался Энгельс. — Я затронул Бакунина... А Сергею Михайловичу, кажется, это не понравилось. Извините.

Письмо Эдуарда Пиза было исполнено похвал относительно «Русского крестьянства». Он писал, что считает книгу прекрасной, не может от нее оторваться и что его, Степняка, английский язык значительно улучшился. Это было приятно, поддержка друга придавала больше уверенности. И еще Пиз сообщал о своей скорой поездке в Соединенные Штаты.

— Всем туда можно, — неизвестно кого упрекал Сергей Михайлович, — только я не выберусь.

— Поедешь, — успокаивала жена. — Вот немного уляжется, успокоится все, и поедешь.

— Я не ребенок, Фанни, что ты меня уговариваешь. Сам понимаю. Однако...

Нет, неудача не разочарует его! Он твердо убежден, что действительно поедет! А сейчас надо заканчивать роман, готовить лекции, с которыми придется выступать там, в Америке. «Мистер Гарнет! Что у вас есть из истории Соединенных Штатов? Побольше! Книги, журналы...» Он должен подготовиться фундаментально, его будет слушать цивилизованная публика. Удивительно только, как они, американцы, не понимают гибельности трактата. Однако, поживем — увидим. Возможно, все еще обернется к лучшему, сенат не утвердит...

— Сергей, письмо. Кажется, оттуда... из России.

— Эге, да это воззвание! — Быстро вскрыл конверт. — Погляди-ка... Девятнадцать подписей! Политические ссыльные сургутской тюрьмы жалуются министру внутренних дел Толстому... Кто же скопировал и переслал? Завтра же его Кеннану. Фанни, дорогая, перепиши. Для него это будет находкой...

Значит там, на родине, его не забывают... На него еще надеются.

Джордж Кеннан — Степняку:

«Мой дорогой г-н Степняк!

...Если я не сразу отвечал на ваши письма, то, по крайней мере, усердно работал для дела, которое, я знаю, дорого вам, — для дела русской свободы. Если вы приедете в Соединенные Штаты... вам едва ли удастся найти человека, кто питал бы симпатию к царю или его министрам...

Ваша последняя книга «Русское крестьянство»... переиздана «Харпер энд Брозерс»... в то же время мои журнальные статьи каждый месяц тем или иным путем доходили до 1,5—2 млн. человек. Я получаю сотни писем со всех концов Соединенных Штатов с выражением сочувствия русским революционерам и ненависти и презрения к царскому правительству... Мы, возможно, увидимся с вами будущим летом; я намерен совершить молниеносную поездку в Лондон, Париж и Женеву, как только закончу свои статьи для журнала и начну работать над книгой. Хотел бы поговорить с вами, а также с Тихомировым, Лавровым и Драгомановым. Последний, я полагаю, сможет дать мне интересные сведения о целом ряде событий...»

XVI

Неожиданно написала Любатович. Всего можно было ожидать, только не письма от человека, обреченного, отгороженного от мира, от жизни тысячами верст, тюремными стенами. Оказывается, Ольге разрешили выехать из Сибири. Несколько месяцев добиралась она к своим. Живет теперь в Петербурге, а недавно посетила давних приятельниц, сестер Фанни Марковны, и встретила у них Лилли...

Письмо пришло перед вечером, Сергей Михайлович тут же пробежал его глазами, а теперь, окончив неотложные дела, принялся читать снова. Что же в нем так волновало? Воспоминания, связанные с Ольгой, смерть ее ребенка или, может быть, ее трагическая судьба? Все это вместе взятое, разумеется, могло донять любого, однако Сергей ощутил в себе чувства иного характера. Из письма повеяло небывалой и такой не свойственной для Ольги тоскливостью! Петербург кажется ей кладбищем, там не только не встретишь живой души, но и живого голоса не услышишь. «Нас... называют нигилистами, но в действительности таких идеалистов, как мы, поискать — не найдешь...»

Что ей скажешь? По-своему она, конечно, права. Петербург их времен, времен начала народнического движения, и теперешний контрастно различны. Тогда работали кружки, созывались собрания, выходили газеты и брошюры, воздух сотрясали взрывы, выстрелы... Теперь — тишина, затишье, действительно как на кладбище. Но ведь это только внешне! В море народного гнева затишья быть не может. Там зреют силы, накапливается ненависть. Она вот-вот прорвет свою оболочку, и тогда... Шесть лет прошло после казни Софьи и ее друзей, первомартов, казалось бы, все затихло, но вот ведь снова... Жаль, погибли и эти. Но смерть героев — это только физическая смерть, идея же, дело, за которое они отдали жизнь, торжествует. Их знамя подхватили другие. Наступит день, и, как пророчил Петр Алексеев, поднимется мускулистая рука миллионов...

Потрескивало в камине пламя, время от времени поднимала сонные глаза на хозяина Паранька, собачка, которую он недавно выпросил у знакомых, стучала о ночные стекла пороша, а Сергей Михайлович сидел, держа письмо в руке, прищуренным взглядом ловил легкие язычки синеватого пламени, которое прорывалось сквозь корочку каменного угля.

Он понимает ее, Ольгу. После всего пережитого, виденного, отобравшего у нее лучшие годы жизни, вернуться и застать... вернее, не застать никого и ничего, что напоминало бы о дорогом прошлом. И хотя борьба продолжается, но для нее она стала уже чем-то недоступным, далеким — пришла новая поросль, родились новые товарищества, новая система конспирации, куда, разумеется, не так просто проникнуть.

Конечно, есть и нечто другое, другая причина, о которой предпочтительнее умолчать. Причина эта — разочарование, неверие. Скольких оно, это чувство, обессилило, расслабило, у скольких отняло волю к борьбе! Даже из тех, кого он знал или знает... Ссылка, эмиграция, потеря ребенка, мужа... Не каждая женщина может выдержать такое. Одних борцов невзгоды закаляют, других ломают, некоторых доводят до сумасшествия.

— Сергей, тебе же рано вставать, — послышался голос жены. — Почему не ложишься?

— Разволновало меня это письмо. Не могу спать.

Фанни придвинула стул, села, поеживаясь, накинула на себя плед, густые волосы черным туманом покрывали ее плечи.

— Понимаешь, Фаничка, какое это мучение — утрата надежды, веры? Человек отдает все, что может отдать, даже больше возможного... И потом вдруг наступает разочарование...

— Ольга ведь об этом не пишет.

— Не пишет... Да и не только об этом речь. Нам с тобой, хотя мы и в эмиграции, много бедствуем, легче. Мы не ходим по тем улицам, мимо тех домов, где когда-то закипала наша молодая свобода. Представляю — мне бы сейчас очутиться в Петербурге... Думаю, не восхищение вызвали бы у меня многие встречи...

— От Пашеты давно ничего нет, — размышляла вслух Фанни. — И Лилли молчит.

Пашета, сестра Фанни, жила в Петербурге, где должен был состояться суд над ее мужем Василием Карауловым. Его схватили, как только у Пашеты родился ребенок. Отправили в Шлиссельбург, и вот уже три года они ждут суда, и вообще неизвестно, состоится ли процесс.

На станции крикнул паровоз, и Паранька чутко насторожила уши.

— Белое безмолвие, — сказал Сергей Михайлович. — Там сейчас снега... На всех языках все молчит, как писал Шевченко.

— Почему ты так редко говоришь по-украински?

— Не с кем, не то говорил бы чаще.

— Обучи меня.

— Обучить можно, для этого нужно время.

— Ты когда-то говорил, что почти все герои твоей книги имеют своих прототипов. Кто такая Анна Вулич?

Сергей Михайлович пошевелил в камине уголья, не торопясь поставил в угол железный стержень.

— Это целая история. История моей земли, моего края. Анна борется, как боролся и борется мой народ. Свою боль, свою тоску, свою мечту она выражает в песнях. Помнишь это место из книги? «Она родилась в самом сердце своего отечества, среди широких полей, где создавались, где складывались эти могучие, огненные мотивы, и пела их так, как только умеют петь дети степей». Это Таврия, низовье Днепра. Там, в диких степях, постоянно сверкали сабли, там пролегали пути беглецов из турецкой неволи. И только там могли родиться такие думы, песни. — Он умолк, еще плотнее сошлись его брови. — Анна Вулич, милая, это моя мать. Она не революционерка, не ходила в народ, никогда не была под арестом, но именно ей я обязан всем, что у меня есть хорошего.

— Я так хотела бы ее увидеть.

— И она, думаю, была бы рада повидать тебя.

— Осуществится ли это когда-нибудь?

Сергей промолчал. После паузы тихо проговорил:

— Иди спать, Фаничка, я еще немного посижу.

Дотлели угли. Простучал колесами состав утреннего пассажирского поезда, свозивший в город портовиков, фабричный люд, клерков и торговок, а Сергей не ложился, он еще мысленно был в кругу друзей, которым и сегодня и завтра идти в бой, на подвиги, может быть, на казнь.

XVII

Товарищество воскресных чтений приглашало в лекционную поездку по стране, главным образом на север, в Шотландию. Это было тем более кстати, что Эдуард Пиз уже несколько раз уговаривал его посетить Ньюкасл, познакомиться с жизнью горняков и, наконец, с его, Пиза, семьей. Недавно Эдуард женился, и теперь просьба как бы удвоилась.

Несмотря на занятость, Степняк согласился на поездку. Лекции готовы — это даже явится своеобразной апробацией перед Новым Светом, то есть Северо-Американскими Соединенными Штатами. Да и голова уже разбухла от сидения и писанины! Не удалось просто отдохнуть — воспользуется этой поездкой. Дорога, Шотландия с ее живописной, хотя и суровой, природой, встречи с людьми, выступления помогут, пожалуй, разрядить душевное напряжение.

Специально отпечатанная афиша-программа представляла его как знатока русской действительности, интересного лектора, автора известных книг. Читать он будет о положении в одной из наибольших империй Востока, о новых интенсивных сдвигах общественной мысли, о нигилизме и трактовке его в произведениях Ивана Тургенева...

Лекции прославленного, яростного царененавистника заинтересовали многих. «Знаете, люди уже сейчас говорят о предстоящих лекциях», — писал Пиз. А председатель либерального союза Ньюкасла, радикал и известный юрист Роберт Спенс Уотсон, узнав о визите Степняка, любезно предлагал свои услуги по приему дорогого гостя.

...Поезд мчит Степняка средней Великобританией, островом, ставшим ныне его надежной пристанью. Бирмингем, Ноттингем, Шеффилд, Лидс... Множество рек, речушек, каналов... Отроги Пеннинских гор, долины, рощи... Где-то слева Ирландское, справа (перед Ньюкаслом оно приближается) Северное моря... Вечер, ночь. Поезд мягко постукивает колесами, навлекает дремоту...

Что ведет его сюда, за тридевять земель, в край овцеводов, мореходов и горняков? Что побуждает их, этих людей, отличных и верой своей, и укладом жизни, что вынуждает их просить его об этом визите? Обычная тяга к общению, простое любопытство, стремление к познанию нового, неведомого?.. Или, может быть, что-то другое? Что же тогда? Среди людей уже идет молва. Его уже ждут, хотят видеть, слышать... Наверное же не от нечего делать. Есть сила, высшая сила! Сила единства, общности, содружества трудовых людей. Она не подвластна монархам, законам, не признает границ, она как воздух, как солнце — вездесуща. Внешне невидимая, неуловимая, но могучая, эта сила способна творить чудеса. Она поднимала на бой Гарибальди, поддерживала Шевченко и Чернышевского, звала на баррикады Парижа вместе с тысячами французов поляков, и русских, и украинцев, вкладывала ему, Сергею Кравчинскому, в руки оружие и посылала на Балканы, в Беневенто... Она, эта сила, давала вдохновение Марксу, водила еще совсем юной рукой Софьи Перовской, когда та писала свое предсмертное послание матери... Поехала в Россию по зову этой же силы и Лилли Буль... И он преодолевает сейчас сотни верст, чтобы поделиться с людьми духовными ценностями, самому почерпнуть их из жизни...

Гейдсхед — городок перед Ньюкаслом. Здесь проживал Роберт Спенс Уотсон, который вместе с Пизом вышел встречать Сергея Михайловича. Степняк сразу заметил их, высоких, статных, и, повременив, пока основная масса пассажиров прошла по перрону, направился к ним.

— А вот и наш гость! — воскликнул Эдуард Пиз, первым увидя Степняка.

— Рад видеть вас на нашей земле, мистер Степняк, — проговорил Уотсон, пожимая Сергею Михайловичу руку.

После дружеских приветствий Пиз взял саквояж из рук Степняка, и они медленно пошли к выходу.

На площади, у здания вокзала, ждал кабриолет.

— На Беншем Гроув, — сказал извозчику Уотсон и добавил, обращаясь к гостю: — Поедемте ко мне. Моя семья будет иметь огромное удовольствие видеть вас, принять у себя в доме и сделать все для вашего удобства.

— Сердечно благодарю, мистер Уотсон, — сказал Сергей Михайлович. — Я и не мечтал о такой встрече. Не стесню ли я вас?

— О нет, — улыбнулся Уотсон, — у нас места хватит.

— Я также с большой охотой предоставил бы вам свой дом, дорогой друг, — проговорил Пиз, — но не смею перечить просьбе господина Уотсона, он первый предложил свои услуги.

— Еще в письме, — добавил Уотсон. — Правда, господин Степняк?

— Правда, — подтвердил Сергей Михайлович. — Я весьма тронут вашим вниманием, господа, и действительно не знаю, кому принадлежит пальма первенства. Полагаюсь на ваше усмотрение.

— Считайте, что с этим вопросом покончено, — сказал Уотсон. — Надолго ли вы приехали, мистер Степняк?

— Представьте себе, на этот раз не предусмотрел. Неделю, две... месяц. Ведь мне предстоит выступить в Глазго, Эдинбурге, Абердине.

— О! — воскликнул Уотсон. — Смотрите, еще, чего доброго, в Гренландию угодите!

Был февраль, над городом, вырываясь из ледяных просторов Северного моря, веяли холодные ветры, засыпали улицы, палисадники, дворики мелкой колючей крупкой.

— Разгулялась непогода, — говорил Пиз. — Вам не будет холодно? — спросил Степняка, взглянув на его легкое пальтишко, хотя и сам был одет не теплее.

— Посмотрим, — улыбнулся Степняк. — Зачем загадывать вперед?

Кабриолет свернул в тихий, безлюдный переулок и остановился перед небольшим двухэтажным домиком в глубине двора.

— Вот здесь мы и живем, — сказал Уотсон. — Прошу в дом.

Роберт Спенс представил гостей жене (какое милозвучное у нее имя — Иви!) и двум взрослым дочерям, Мейбл и Рут, помог раздеться и сразу же пригласил к столу.

Была предобеденная пора, Сергей Михайлович в дороге проголодался, поэтому охотно принял предложение. Ему вообще понравился новый знакомый — в меру разговорчивый, деловой, уверенный в себе. Понравилось и жилище — чистое, не заставленное, хотя и довольно плотно меблировано.

— Мистер Степняк, вероятно, думает: вот каков он, этот Уотсон! — сказал Роберт Спенс. — Собственный дом, обстановка... А еще, мол, играет в радикала! Не так ли? — Рассмеялся.

— Нет, не так, — серьезно возразил Сергей Михайлович. — Наш добрый друг Эдуард Пиз предварительно информировал меня.

— Интересно! Что же он вам писал?

— Писал, что вы порядочный человек, мистер Уотсон, — вмешался в разговор Пиз.

— Спасибо, — приязненно посмотрел на него Уотсон.

— Что рабочие уважают вас как гражданина и как адвоката, — продолжал Пиз.

— И что вы кроме юриспруденции любите литературу, поэзию, — добавил Степняк. — А такие люди плохими быть не могут.

— Благодарю, господа, — встал Уотсон. — Правду говоря, не рассчитывал на такие комплименты. Здесь, видимо, большая заслуга всей нашей семьи, нежели моя. Род Уотсонов издавна поддерживал освободительные движения, где бы они ни происходили. Это стало нашей традицией. Отец мой был другом Кошута и Гарибальди. Вот он, посмотрите. — Хозяин подвел гостей к большому, во весь простенок, портрету, на котором был изображен высокий, лет пятидесяти, человек в форме гарибальдийца, державший в вытянутых руках меч. — Этот меч подарен отцу самим Гарибальди, — пояснил Роберт Спенс. — А держит он его, как вы здесь видите, символически, словно передает по наследству.

— Простить себе не могу, — сказал Степняк. — Был в Италии, жил там, сидел в тюрьме, а встретиться с Гарибальди не нашел времени.

— Вы, кажется, писали о нем? — спросил Пиз.

— Писал. Этот человек восхищает меня. Бакунин и Гарибальди — два гиганта, перед которыми я склоняю голову.

— Однако ни тот, ни другой не были социалистами, мистер Степняк, — заметил Уотсон. — За что же вы их так уважаете, превозносите?

— Видите ли, мистер Уотсон, — ответил Сергей Михайлович, — У великих мы должны брать прежде всего то, что отвечает нашим убеждениям, что нам роднее. У Гарибальди это исключительный организаторский талант, нетерпимость к социальному злу и безграничная смелость. У Бакунина — одержимость борца. У одного и другого были ошибки, однако уверен, ничто не затмит их имен.

— Блажен, кто верует, — сказал Уотсон. — Так, кажется, по Евангелию.

Они обедали, стол был уставлен различными блюдами — условия самые благоприятные для деловой дружеской беседы. Дочери Уотсона посидели с ними и ушли, хлопотала, чтобы угодить гостям, хозяйка, однако, увлеченные беседой, они уже ни до чего больше не прикасались — будто сейчас, вдруг, должны были обдумать, взвесить все, что происходит на земле, определить свои общественные позиции.

— Я перечитал все написанное вами, мистер Степняк, — продолжал Роберт Спенс. — Книги, статьи. Слышал отклики на ваши публичные выступления. Очевидно, вам говорят много комплиментов, восхищаются вашей героической биографией. Заслуженно! Ваш подвиг, ваш труд действительно благородны. Не возражайте, это так. И то, что вы оказались за Ла-Маншем, на славной земле Великобритании, радует нас...

— Спасибо на добром слове, мистер Уотсон, — прервал его Степняк. — Но только, признаюсь вам, всей душой желал бы я быть на своей родной земле.

— Разумеется, я прекрасно это понимаю. Однако если уж судьбе угодно было решить по-своему, то мы рады, что она забросила вас как раз сюда, что дала нам возможность видеть вас, слушать вас, учиться у вас.

— Вы явно, господа, преувеличиваете мои заслуги, — возразил Степняк. — Я один из многих, кто поднялся на борьбу по зову сердца. Особенность моя разве в том, что я остался жив. И пока я жив, пока бьется во мне хоть одна жилка, я не перестану бороться против зла и тирании, которые густо опутали мою отчизну. К этому зовут меня голоса погибших друзей и моя собственная совесть.

Степняк резко встал, однако тут же сел, попросил прощения за свою горячность.

— Именно это для нас очень важно, дорогой Сергей Михайлович, — сказал Пиз. — Именно это.

— Да, да, — поддержал Уотсон. — Ваши искренность и самопожертвование, убежденность в собственной правоте и подкупают, и побуждают прислушиваться к вашему слову.

— Господа! — заметил Степняк. — Я ваш гость, гостю надлежит быть вежливым, однако настоятельно прошу: давайте прекратим разговор о моей персоне и будем говорить о более интересном. Англия имеет достаточно своих прославленных героев.

— Народы богаты духовной близостью, общностью интересов, дорогой Степняк, — ответил на это Уотсон. — В вашем лице мы видим не только одного, как вы говорите, из отважных, а выразителя дум и чаяний поколения. Это не мелочь, особенно сейчас, когда мировое радикальное движение расширяется, вливается в общее русло. Вы согласны, что это так, мистер Степняк?

Сергей Михайлович кивнул.

— Так вот, — продолжал Уотсон, — я не разделяю, конечно, всех ваших взглядов, против некоторых даже возражаю, однако я исполнен желания помочь вам сделать хотя бы немногое для торжества справедливости на вашей земле.

— Большое вам спасибо, мистер Уотсон, — с легким поклоном проговорил Степняк. — Доброе семя всегда дает хорошие всходы. — Он сделал небольшую паузу и спросил: — В чем же вы со мною не согласны? Что отрицаете в моих писаниях?

— Мистер Степняк, — с приязнью улыбнулся хозяин, — оставим этот разговор на другое время. Когда чаша наполнена хорошим вином, то стоит ли спорить о ее форме? Знайте одно: в Ньюкасле у вас много сторонников. Мистер Пиз это может подтвердить, а вскоре вы в этом убедитесь и сами. Кстати, с вами хочет познакомиться Дёркс, представитель издательства Вальтера Скотта, член нашей либеральной партии.

— С ним можно вести переговоры об издании книги, — добавил Пиз.

— Без издателей мы ничто, — сказал Степняк. — Я охотно встречусь с ним.

— Мы его обязательно разыщем.

После обеда и дружеской беседы, занявших несколько часов, они проводили Пиза на вокзал, а сами поехали осматривать городок. Гейдсхед ничем не примечателен, без каких-либо особенных зданий и памятников старины; тихий, летом, видимо, зеленый, от холодных северо-западных ветров защищен отрогами Пеннинских гор, откуда и берет свое начало небольшая извилистая река Утр. Сейчас речка была скована льдом...

Единственное, что привлекло внимание Степняка, это берега — крутые, каменистые, поросшие какими-то карликовыми деревцами, чудом державшимися на граните.

— Мистер Уотсон, — спросил Сергей Михайлович, — а почему бы вам не переехать куда-нибудь в центр, хотя бы и в Лондон? Я слышал о вас много лестного, вы могли бы сделать карьеру позначительнее.

Уотсон спокойно выслушал, по-дружески взял Степняка под руку.

— Каждая птица имеет свое гнездо, дорогой Сергиус, — ответил он. — Я шотландец, здесь витает дух моих предков. Лондон большой, хороший, но в нем нет и уже никогда не будет того, чем богат Гейдсхед. — Он слегка сжал локоть Сергея и добавил: — Вы понимаете, о чем я говорю? — Затем устремил взгляд на вершины гор, которые едва угадывались за легкой снежной дымкой. — К тому же я альпинист, — улыбнулся Уотсон. — Если вам известно, что это такое, то, надеюсь, ответ будет понятен.

Сергей Михайлович окинул быстрым взглядом собеседника, в котором нельзя было не заметить подтянутости.

— Если меня что-то и связывало с альпинизмом, с горами, — сказал в шутку Степняк, — то это побеги. Швейцария, Балканы... Везде горы и горы. Среди них мы прятались, по ним бежали из одной страны в другую.

— Завидую, — сказал Уотсон.

— Мне разве можно завидовать? — удивился Степняк.

— Именно вам. Летами мы приблизительно одинаковы, а я и половины не испытал того, что вы. И вы еще говорите — не восхищаться такой жизнью, такой биографией. Вы ведь настоящий герой, мистер Степняк!.. Да... Вам не холодно? — спросил он. — Я приспособился к нашей промозглой зиме, а вы с непривычки можете и простудиться. Не лучше ли нам прекратить прогулку и отправиться домой?

— Нет, нет, — возразил Степняк. — Мне не холодно.

— Мы могли бы взять закрытый кэб, — сказал Уотсон, — но из него вы ничего не увидите.

— Я так мало бываю на воздухе, что хожу пешком с удовольствием, — проговорил Сергей Михайлович. — Однако погодка... пожалуй, возьмем кэб.

— Мистер Пиз говорил, что вы заканчиваете большой роман. О чем он?

— Все о том же. Хочу раскрыть нигилизм через внутренний мир человека. До сих пор меня критиковали, что мои профили революционеров иконописные, чересчур оторванные от земной жизни.

— Вы имеете в виду «Подпольную Россию»?

— Да, и некоторые другие вещи, более поздние. Возможно, критики имеют некоторые основания. Тогда я писал по свежим следам событий.

Кабриолет ехал по набережной, резкий ветер обжигал лицо, и Степняк невольно отворачивался, прикрывал грудь отворотами пальто. Вскоре они оказались среди строений, где порывы ветра были слабее.

— Расскажите мне, мистер Уотсон, о Бернсе, своем земляке, — попросил Сергей Михайлович.

Уотсон на какое-то время задумался, а потом сказал:

— Бернс — это явление. И знаете, что меня в нем поражает, заставляет перед ним преклоняться? Происхождение. Его простое, крестьянское происхождение. Диво дивное! Обычный мальчик, бедняк бедняком, а какая сила! И откуда!

— От природы, видимо, — сказал Степняк.

— Вот-вот, — подхватил Роберт Спенс, — от природы, от природы. Земля наделила его и талантом, и, главное, пониманием, что он талант. Немало одаренных людей погибло только потому, что не ценили своего дара, разменивали его, пренебрегали им, а Бернс берег эту искру всю жизнь. Бывал голодным, несчастным, но всеми силами берег. И сберег.

Уотсон умолк, и Степняк, воспользовавшись паузой, добавил:

— У нашего народа тоже есть такой гений — Тарас Шевченко, сын крепостного крестьянина. Он через всю свою многотрудную жизнь пронес любовь к простым людям, никогда не кривил душой. Царь его отдал в солдаты, запретил писать и рисовать, но поэт делал свое дело.

— У гениев, как и у народов, судьбы похожи, — проговорил задумчиво Уотсон.

После короткого отдыха в Гейдсхеде, знакомства с городом, после интересных бесед в семье Уотсонов Степняк отправился далее, в глубь Шотландии. Условились, что на обратном пути снова заедет к Уотсонам, расскажет о своих впечатлениях и выступит в Ньюкасле.

Поездка заняла более месяца, Сергей Михайлович побывал в Абердине — самом далеком городе на побережье Шотландии, стоящем на небольшой речке Дон (чудеса! мир действительно тесен), посетил центр текстильщиков — Глазго, наконец, Эдинбург — столицу воспетого поэтами северного края. Природа Шотландии, ее горы, многочисленные озера, извилистые быстрые речушки пленили его, встречи с людьми оставили незабываемое впечатление. С каким вниманием слушали его портовики, ткачи, шахтеры! Будто бы то, о чем он говорил, касалось их непосредственно, было содержанием их жизни, труда, ежедневных хлопот. Далекая заморская империя, раскинувшая свои владения на тысячи и тысячи миль, и маленькая, стиснутая горами, изрезанная речушками Шотландия. Что общего у них? Что вынуждает их, извечных скотоводов, мореходов, прислушиваться к грохоту взрывов, происходящих в далеком Петербурге или Киеве, переживать за судьбы волжан или жителей Придненпровья, которых они никогда не видели и не увидят, преклоняться перед мужеством Перовской, Желябова, Лизогуба, Осинского?..

Он обносился в постоянных этих поездках, одежда его требовала чистки, ремонта, и за это дело с первого же дня его возвращения в Ньюкасл взялась Марджори, жена Эдуарда Пиза. Сергей Михайлович возражал, смущался, но они все же вынудили его переодеться в одежды Пиза, посидеть дома, пока все устроится.

— Не могу я выпустить вас таким, — заявила Марджори. — Вас будет слушать весь Ньюкасл, весь город соберется, чтобы посмотреть на прославленного нигилиста.

— Марджори правду говорит, — поддержал жену Эдуард. — Пока вы ездили, здесь столько разговоров! Столько желающих! Мы советовались с Уотсоном и сошлись на мысли, что лекцию надо читать не в клубе, а в «Тайн тиетр» — в городском театре.

— Я уже ко всему привык, — махнул рукой Степняк, — меня устраивает любая аудитория.

И все же это было грандиозно! Он, эмигрант, над кем постоянно висит фатум изгнанника, человека обреченного, читает лекцию в театре одного из больших городов. Яркий свет люстр, яркие краски, роскошные ложи... Избранная публика...

Два часа пролетели как одно мгновенье. Снова и снова прошли перед ним картины ужасающей российской действительности, рождение новых революционных борцов, хождение в народ... Снова и снова он побывал среди своих товарищей, друзей, ощутил их объятия, горячее пожатие рук...

— Все это я говорю для того, господа, чтобы привлечь ваше внимание к русской империи, чтобы мы сообща подумали, как помочь народам, живущим под гнетом царя, обрести политическую свободу.

Ему устроили овацию, просили говорить еще и еще, но было уже поздно, Степняк чувствовал себя утомленным. Переждав, пока публика немного разойдется, побеседовав еще с Уотсоном и Дерксом — с последним Степняк познакомился тут же, на лекции, попрощавшись с ними, Пиз и Степняк сели в кабриолет и тускло освещенными улицами поехали на Сент-Томас Террас, 7, где проживал Эдуард Пиз и где сегодня Степняку приготовлен был ночлег.

Из письма Эдуарда Пиза:

«В «Уилки кроникл» появился большой отчет о вашей лекции... Это широко распространенная газета. В обзоре, между прочим, говорится: «Известный лектор говорил в продолжение двух часов» и упоминается, что на лекции присутствовала вся социалистическая партия Ньюкасла, хотя никак не могу понять, откуда репортер мог знать об этом!»

По дороге домой, уже после Ньюкасла, Степняк сделал короткую остановку в Оук-Грейндж, возле Лидса, у кузины Пиза, художницы Эмили Форд.

Эмили знала Сергея Михайловича по письмам и рассказам Эдуарда, поэтому, услышав, что он в поездке, написала — через Пиза — письмо, в котором сердечно приглашала посетить ее скромное жилище.

Это была короткая, но памятная встреча. «Я провел пречудесный вечер и утро в Оук-Грейндж у мисс Эмили Форд», — писал позднее Сергей Михайлович.

На прощанье Эмили набросала его портрет, который обещала выполнить маслом и уж потом подарить.

XVIII

Два месяца поездок, встреч, разговоров, споров, бесед были, кроме того, еще и прекрасным отдыхом. Сергей Михайлович много повидал, передумал, он горел нетерпением скорее сесть за стол, за работу, и закончить роман. Теперь он понимал, убедился в этом лично — его знают, его произведения любят. Итак, за работу!

Однако дома его ждала неприятная новость. Лавров извещал, что Тихомиров, тот самый Лев Тихомиров, который долгое время был членом Исполкома «Народной воли», а после ее разгрома вместе с Ошаниной фактически возглавил заграничный Исполнительный комитет, изменил их делу, переметнулся в лагерь реакции.

— Я давно испытывал к нему неприязнь, — сказал Кравчинский, перечитав письмо. — Я сомневался в его искренности. Тихомиров властолюбец, эгоист. И это было заметно, однако мы почему-то мирились, не вдумывались в его поведение, — все более раздражаясь, говорил он. — Дегаев, теперь Тихомиров... Ведь в их руках были все ключи... Мерзость! Уничтожать таких надо!

— Разве влезешь человеку в душу? — успокаивала Фанни. — Верили.

— То-то и оно.

Предательство Тихомирова надолго вывело его из равновесия. Сергей Михайлович не мог сесть за письменный стол, к чему так стремился, он встречался с Кропоткиным, писал длинные письма, волновался. Только спустя несколько дней, войдя в обычные берега, взялся за работу и закончил ее быстрее, чем ожидалось.

Роман готов. Позади месяцы писания и переписывания, радостей и разочарований. Его товарищи, друзья готовы снова идти в народ. И они пойдут со страниц книги, с газетных и журнальных полос, пойдут в большую жизнь по дорогам мира — Андрей, Таня, Жорж, Давид, Анна, Тарас, Зина, еще совсем юный Ватажко, Заика...

Счастливой дороги вам, друзья! Перед вами широкое житейское море, большое плавание, идите, ищите новые пути к сердцам новых борцов, ищите новых боевых союзников.

Как хотелось пустить вас к своим! Но — не время. Пока что они, так же, как я, вынуждены разговаривать на чужом языке, обращаться к чужим людям... Ничего, когда-нибудь наступит день, и вы вернетесь... мы вернемся на родину и заговорим там языком грома и молнии, а пока что...

Пока что надлежало написанному придать четкую, сугубо английскую форму. Хотя он и усовершенствовал свои познания в английском языке, однако не был уверен, что все идеально. Рукопись должен прочитать кто-либо из англичан. Безусловно, не отказали бы в этом и Эвелинги. Элеонора и Эдуард даже читали отдельные разделы, восхищались ими. Хорошо, если бы они прочитали все полностью. Но сейчас у них горячая пора: подготовка к Международному социалистическому конгрессу трудящихся — десятки писем, воззваний, лекций и статей...

«Дорогой Пиз! Я отправил вам сегодня утром свой роман по железной дороге. Я особенно хотел бы знать ваше мнение о следующем:

1) мой английский: язык и стиль;

2) самый характер романа: интересен ли он с английской точки зрения?

Не буду рассыпаться в извинениях, что отнимаю у вас столько времени только потому, что вы так бесконечно добры ко мне».

Этель Войнич

...Хотя Лилли Буль, Булочка, писала из Петербурга, что собирается возвращаться домой, в Англию, однако приезд ее явился неожиданностью. Гостья передавала безрадостные новости. Вслед за смертным приговором пятерым участникам несостоявшегося покушения прошел процесс «двадцати одного»...

Василия Караулова, мужа Пашеты, выслали в Сибирь; за ним, взяв с собою сына, поехала и она, Пашета.

— Мне страшно было оставаться в Петербурге...

Лилли! Сергей Михайлович смотрел на посуровевшее лицо девушки, в ее полные тревоги большие глаза.

— И как же, Булочка?

— Была Булочка, Сергей Михайлович. Теперь Лилия Болотная! Выпила из меня соки эта поездка. Такого насмотрелась — на всю жизнь хватит! Иногда волосы становились дыбом. Я никогда не знала, что такое страх, а там, в вашей стране, боялась, научилась бояться. — Она рассказывала, как два года назад встретил ее Петербург, встретил казнями пятерых молодых людей, собиравшихся повторить подвиг «первомартовцев»; как она носила в тюрьму передачу для больного Караулова; что видела на Дону, в Животинном, близ Воронежа, куда ездила гувернанткой в семью Веневитиновых; как подводой добиралась до Костромы, до Волги, а потом плыла по великой русской реке...

— Места, где мужала молодая наша воля, — задумчиво сказал Степняк. — Поволжье, Тамбовщина. Там мы ходили, пытались просветить мужика, думали повести его в революцию...

— Мужика, Сергей Михайлович, может, вы пока еще и не повели, зато брошенные вами искры неугасимы. Я побывала в городах, селах — это неправда, что все задушено, все молчит. Среди темноты, беспросветности, окутывающих Россию, разгорается огонь недовольства. Теперь я понимаю: вы и ваши друзья страдали, отдавали самое дорогое не напрасно. Посеянные вами семена дают чудесные всходы.

— Спасибо, Лилли. Рад, что не ошибся в вас. Вы не без пользы провели эти два года. Спасибо. — И спустя минуту добавил: — А Тихомиров, этот отступник, пишет об угасании революции, о несчастном, жалком существовании революционеров.

— Я не знаю его, не слышала о нем.

— Ваше счастье, Лилли.

Почти каждый вечер собирались теперь у Степняка близкие знакомые.

Сергей Михайлович хвалился переданным ему из Петербурга фото с картины, изображающей умирающего Белинского; картину запретили, фотокопии тоже не разрешали распространять, однако они множились, разными путями переходили из рук в руки.

Лилли уже в который раз вспоминала похороны Салтыкова-Щедрина.

— Полиция и дворники умышленно направляли всех, кто торопился на похороны, по другим улицам, — рассказывала она. — Меня предупредили, и я пошла прямо к дому на Литейный. Это было невероятно! Собирались массы людей. Настоящая демонстрация! Тогда распорядители церемонии, чтобы оторваться от процессии, повезли гроб с телом покойного бегом. Люди догоняли, кто как мог... На кладбище не пропускали, проходили только с венками, и только с серебряными. Мне каким-то чудом удалось проскользнуть. Это было грандиозно! Пламенные речи, песни... На всю жизнь останется во мне это воспоминание.

— Говорят, после похорон были аресты, — добавил кто-то.

— Я сама видела, как на кладбище агенты придрались к юноше, который положил венок на могилу с надписью: «Борцу против мракобесия, поборнику правды».

Как она повзрослела, окрепла наша Лилли! Пристальный взгляд, слегка обостренные скулы, плотно сжатые губы. Во всем четкость, подчеркнутое внимание, собранность.

— Сергей Михайлович, — сказала она как-то, оставшись с ним наедине, — я хочу служить вашему делу. Не думайте обо мне как о ребенке. Давайте поручения, приказывайте. Я уже не маленькая, я... Простите, я вам не все еще сказала... Я тайно привезла из Петербурга рукопись брошюры Марии Константиновны...

— Цебриковой? — спросил Степняк.

Лилли кивнула.

— «Каторга и ссылка». И «Письмо Александру III». Мария Константиновна хочет издать их за границей, разослать влиятельным лицам, чтобы через них весь мир узнал об ужасах сибирских тюрем и каторги.

— Где же рукопись? У вас?

— Нет, я уже отослала в Париж, по условленному адресу. Мария Константиновна должна туда приехать и осуществить издание. Какая это смелая женщина, Сергей Михайлович! Я очарована ею. Слышите, Сергей Михайлович? Я готова служить вашему священному делу.

— Милая девушка, — обнял ее за плечи Степняк, — мы поставлены в такие условия, что единственное наше оружие сейчас — слово. Попробуйте написать обо всем виденном. Я рад, что и Кеннан, который воевал против меня, теперь убедился в моей правоте, и что вы увидели и поняли всю правду. Напишите об этом. Выступите с публичными лекциями.

— Боюсь, ни то, ни другое мне не удастся. Я не оратор, я музыкант. Кроме того, предполагаю снова поехать в Петербург — не пустят ведь, если узнают. Сочинительство меня привлекает, однако после вас, после того, что сделали вы... мои писания покажутся, пожалуй, детским лепетом. А вы, говорят, создали роман? — Лилли смотрела ему в глаза.

— Откуда вам известно?

— Слышала. Вы же сами не скажете.

— Пока рано об этом говорить, дорогая Лилли. Над романом еще надо много работать. Писал я его по-английски, англичанин же из меня...

— Разрешите, я прочту, — с готовностью вызвалась девушка. — В коллледже я писала довольно сносные сочинения. Во всяком случае, грамматику знаю хорошо.

— Спасибо, Лилли. Я буду просить вас прочитать роман непременно. Только сейчас он в Ньюкасле, у Эдуарда Пиза... Издать бы нам его — такое дело можно организовать! — мечтательно проговорил Сергей Михайлович. — Журнал вот как нужен! Женева всего не потянет, у Плеханова свои заботы! А нам бы здесь хоть маленькую типографию. Как при Герцене.

— А ваши друзья... они не помогут?

— Друзья... Они сами едва сводят концы с концами. У каждого семья. Конечно, они бы охотно поддержали.

— Я тоже поддержу, уверена, найдутся еще люди. Вы говорили об Эвелингах, Пизе, Кеннане, Уотсоне... У вас здесь много друзей.

— Англия стала мне второй матерью, Лилли. Всем нам. Я уже думал над вашим предложением. Это, вероятно, единственный выход. Потому что собственного капитала не сколотить. Не дает мне покоя эта вечная денежная проблема.

— Говорят, к деньгам надо относится по-философски. Есть — хорошо, нет — тоже неплохо.

— Это тогда, Лилли, когда не надо ежедневно думать о куске хлеба.

— Пожалуй, — согласилась девушка.

Начиналось лето, многочисленные парки и скверы Лондона шумели молодой пьянящей зеленью, и они нередко прогуливались вдвоем, блуждали по вечерним улицам или в отдаленных аллеях. Сергей Михайлович рассказывал о своем зимнем путешествии, с жадностью выспрашивал у Лилли о Петербурге, о жизни крестьян в селах, где ей довелось побывать. Ему было приятно общество этой милой, нежной и такой ко всему внимательной англичанки, которая, казалось, слушала бы его бесконечно, пошла бы за ним в огонь и в воду, только бы принести пользу, оказать хоть какое-то содействие делу, за которое борется он, Сергей Михайлович.

А с романом дело затягивалось. Пиз читал, присылал обнадеживающие письма («книга местами чрезвычайно волнующа!..»), уверял, что и стиль, и язык хороши; Степняк отвечал ему и с нетерпением ждал окончательного выхода, который должен был разрешить его колебания, сомнения.

Тем временем не давали покоя газетчики. «В России столько событий, господин Степняк, кто же лучше вас может о них написать?» А писания эти сидят у него уже в печенках. Особенно после злой шутки, которую сыграл с ним американский «Космополитен», сначала заказавший статью о русской армии, а потом отмахнувшийся от нее. Единственное, что, кажется ему, достойно внимания, — это предложение издательства написать книгу о Тургеневе. «Мы почти договорились... Я охотно возьмусь за эту работу, думаю, что выполню ее хорошо...»

Но главное роман «Карьера нигилиста». Почему Пиз так долго его читает? Почему молчит Дёркс, издатель? Ведь тогда, в Ньюкасле, он заинтересовался, обещал...

И Дёркс ответил: книга нравится, но... много в ней слов «революционер», «революция». И так понятно, о чем идет речь, нет надобности привлекать к этому внимание постоянным повторением.

Конечно, разве можно об этом непрестанно твердить? Англия сама подобна пороховому погребу.

XIX

Приближался день открытия Международного социалистического конгресса трудящихся. Организационная комиссия, в состав которой входили и Эвелинги, избрала местом проведения конгресса Париж, где летом намечалось празднование столетия Великой французской революции. Французское правительство открывало по этому случаю «Всемирную промышленную выставку», в знак чего на Марсовом поле возводили, вернее, уже заканчивали сооружение спроектированной инженером Эйфелем самой высокой на континенте башни. Социалисты, сторонники Энгельса, готовились дать на конгрессе решительный бой оппортунистам.

Борьба разгоралась. Социал-демократическая федерация во главе с Гайндманом, посибилисты, остатки анархистов, среди которых немаловажную роль начал играть Кропоткин, стремились захватить инициативу созыва конгресса. Гайндман рассчитывал превратить его в форум оппортунистов. Противники обеих сторон не жалели усилий, во все концы шли воззвания, программы, официальные и личные письма, которыми что-то утверждалось, отрицалось, рекомендовалось.

Эдуард Эвелинг писал из Парижа: «Дорогой друг, согласитесь ли Вы присоединить свою подпись к Извещению о Конгрессе?..» Далее уведомлял, что кроме французов свое согласие уже дали немцы (Бебель, Либкнехт, Бернштейн), голландцы, бельгийцы, испанцы, венгры, австрийцы, американцы... Среди англичан были Каннингем-Грехем, Парнелл, Том Манн, Уильям Моррис.

«Теперь необходима ваша подпись и подпись Веры Засулич также — не согласитесь ли Вы переговорить с нею об этом? Пошлите, пожалуйста, Вашу подпись незамедлительно Лафаргу в Лё-Перрё, Париж-пригород. Каждая минута дорога», — просил Степняка Эвелинг.

Письмо организационной комиссии вынуждало еще и еще раз пересмотреть и уточнить собственные позиции, взгляды, симпатии. Кто же он? Сторонник бакунизма, его последователь?.. Нет и нет! Бакунин был и остается для него знаменосцем, львом, попавшим из диких джунглей в мир цивилизованный, однако слова его, проповеди уже не привлекают, не захватывают, как это было вначале. Он, Сергей Степняк, понял одну истину. Это — борьба, продолжительная, изнурительная, без надежды на внезапный успех; осознал, что ни террор, ни заговоры не принесут того результата, который даст в конечном счете кропотливая, терпеливая работа с людьми. Остаток своей жизни, сил он и посвятит служению этой истине. Что бы там ни писали, как бы ни шумели тихомировцы, он со своей дороги не свернет.

Ответ Лафаргу Степняк послал не мешкая, но, видимо, письмо долго путешествовало, потому что пришло с запозданием. Секретарь организационной комиссии Поль Лафарг, по чьему поручению писал Эвелинг, любезно извещал:

«Дорогой гражданин Степняк,

мы получили ваше согласие слишком поздно и не успеем поместить Вашу подпись в первом издании международного воззвания, — мы опубликуем ее во втором издании...

Будьте так добры сообщить нам, от имени какой группы нужно обозначить Ваше имя?..

До встречи в Париже.

Сердечно жму Вашу руку от имени социалистов Парижа, которые счастливы Вашим присоединением».

Вот так!

— Слышишь, Фанни? Они спрашивают, какую группу я буду представлять на конгрессе.

— Они же должны это знать.

— Что же я им напишу? Нет у меня группы. И не надо мне этого представительства.

— Не горячись, они и так тебя примут, без всякого представительства.

— Ну, это уж мое дело, — резко прервал жену. — Прости, пожалуйста.

Фанни нахмурилась, какое-то время молчала, наконец проговорила:

— Сергей, я знаю, тебе трудно, ты очень много работаешь... А я... как ярмо на твоей шее... Еще это проклятое безденежье...

— Вот скоро выйдет книга, и мы с тобой заживем! Тебе, видимо, надоело ежедневное переписывание моих скучных упражнений. Хочешь, поезжай куда-нибудь. Поедем вместе на конгресс.

— Тебе ехать небезопасно. Зайди к Энгельсу, посоветуйся.

— Посоветоваться, конечно, можно, даже нужно. Видимо, приглашение прислано не без ведома Фридриха Карловича. Да и виделись давно.

Энгельс встретил радостно. Степняк застал его в кабинете, за рукописями, в одной руке карандаш, в другой — лупа.

— Никак не разгадаю, — показал мелко и хаотично исписанную страничку.

Сергей Михайлович посмотрел, сразу узнал почерк Маркса.

— Хочется разобрать точно, — продолжал Энгельс, — но никак не выходит.

Летнее путешествие, отдых, видимо, влили в него свежие силы — Энгельс окреп, только голос остался глуховатым.

— Все еще третий том? — поинтересовался Сергей Михайлович, вспомнив, что и в прошлый раз, когда они встречались, Фридрих Карлович разбирал страницы (кто знает, какого уже) варианта третьего тома «Капитала».

— Все еще третий. Мавр оставил множество вариантов. И в каждом что-то новое, какой-то важный нюанс. Требуется сопоставление, выбор самого главного.

— Каторжная работа, — заметил Степняк.

— А выполнять ее должен. Это моя работа, дело моей жизни. Правда, того и другого — работы и жизни — осталось не так уж много, надо торопиться. К тому же мешают ежедневные хлопоты. Я никогда на них не жаловался, однако никуда не денешься, мешают.

— С вашей работоспособностью горы свернуть можно.

— Те-те-те, молодой человек! — замахал руками Энгельс. — Или вы забыли наш уговор?

— Молчу, молчу.

— Будете пить эль? — спросил вдруг Энгельс и налил из графина, стоявшего на маленьком столике. — Кстати, Сергей, вы получили приглашение на конгресс?

— Получил. По этому поводу и пришел к вам.

— А что? — насторожился Энгельс. — Не собираетесь ли сделать какое-то заявление? Сейчас это модно.

— За модой никогда не гонялся. За советом к вам пришел. Поль Лафарг, секретарь организационной комиссии, спрашивает, какую группу или партию я буду представлять на конгрессе. Вам известно, что я независимый, хотя и придерживаюсь близких к социалистам взглядов.

— Мистер Степняк, — медленным движением Энгельс отодвинул стакан с элем, — я давно хотел вам сказать: быть политиком и стоять вне политических партий — дело невозможное. Вы или обманываете сами себя, или играете в оригинальность. Я не верю в вашу независимость так же, как не верю в то, что вы можете стоять вне борьбы. Такие, как вы, рождены для баррикад, атак, для штурмов. И это вы знаете. Неизвестно только, зачем вам эта игра.

— Представьте себе, метр, никакой игры, — возразил Степняк. — «Народной воли», которую я когда-то лелеял, нет. Ее повесили, живьем замуровали в казематах, сослали на каторгу. В плехановской группе не вижу особенного преимущества над другими. Скажите, как мне поступить в таком случае?

— Искать, господин нигилист, — твердо ответил Энгельс. — Искать союзников. Иначе все ваше теоретизирование, все писания превратятся в схоластику, в мертворожденное.

Степняк отпил из стакана. Не впервые между ними ведутся такие разговоры, однако сегодня, заметил, Энгельс особенно резок.

— Вам, русским, надлежало бы не разъединяться, а искать единства. Что же получается? Вы — себе, князь Кропоткин никак не распрощается с анархизмом, Лавров готов всех и вся примирить... Надеюсь, вы понимаете, что это только на руку царизму, что он рад этому. Почему бы вам не объединиться с Плехановым? Вы же о нем самого высокого мнения. Да и он о вас думает очень хорошо. Даже статью об Успенском посвятил вам.

— Да, Плеханов единственный, кто, кажется, достоин продолжать наше дело. Мы с ним давние друзья. Но присоединиться к нему не могу.

— Не поделите славы?

Степняк отрицательно покачал головой.

— Знайте же, — решительно проговорил Энгельс, — Плеханов как теоретик подает большие надежды. Я прочитал его работы, вы должны гордиться им.

— Знаю, — спокойно, без тени недовольства, сказал Степняк. — Знаю и всячески поддерживаю. И думаю, что именно ему предстоит объединить наши рассеянные силы, представлять их на международном форуме.

Энгельс развел руками:

— Извините, я сегодня, кажется, довольно бестактно себя веду. Вы не обиделись?

— Нет, — признался гость. — Ведь правду говорят только тому, кого уважают, в кого верят. Не так ли?

— Я устал, — сказал Энгельс, — нервы сдают. Хотелось бы прийти к конгрессу без дрязг и этих публичных перепалок. Но на все мои письма, обращения — ни Гайндман, ни посибилисты не отзываются.

— Распоясался этот Гайндман, — сказал Степняк. — Лидера из себя корчит, вождя. Удивительно, как Эвелинги его не раскусили сразу?

— Они навязывают нам бой, — продолжал Энгельс. — Что ж, этот бой они получат. — Он надолго умолк, уставился в листок рукописи, лежавший на столе, и после молчания добавил: — Не вынуждайте меня, Сергей, агитировать еще и вас за конгресс.

Попрощались сухо. У каждого на душе был какой-то неприятный осадок, объяснявшийся скорее не раздражительным тоном разговора, а усталостью.

Поздним вечером, вернувшись от Энгельса, Степняк сел за письма. Соглашаясь в принципе с возможностью принять участие в работе конгресса, он доказывал Лафаргу, почему, по каким соображениям, ему не следует «соваться в этот конгресс». Вместе с тем настойчиво рекомендовал Плеханова: «Если бы здоровье позволило Жоржу, было бы чрезвычайно хорошо, чтобы он поехал...»

Через несколько дней пришел ответ от Лафарга. Он писал, очевидно сообразив, какую больную струнку души Степняка так неосмотрительно задел в прошлом письме: «...такой человек, как Вы, вполне представителен сам по себе и вовсе не нуждается в особых полномочиях от какой-либо группы... Комиссия счастлива видеть Вас среди подписавших циркуляр...»

А еще спустя неделю Сергей Михайлович держал в руках извещение организационной комиссии, где среди многих подписей стояла: «Степняк — от России».

Друзья поздравляли Степняка. Лишь он смотрел на все спокойно, даже несколько скептически, его более всего занимали сейчас книги. Написанные им и не написанные. Вскоре должна была выйти в свет «Карьера нигилиста», а в голове множество новых планов, сюжетов, образов; они переплетались, смешивались, творили обособленно никому не подвластный, свой мир; он жил в нем, в этом мире, лишь временами вырываясь для выполнения каких-либо иных работ.

Однако так только казалось. Достаточно было зазвучать в этом привычном житейском хоре другой ноте, как Степняк настораживался, напрягался, готовый не колеблясь броситься в водоворот борьбы. Стоило Гайндману написать в «Джастис», утверждая, что будто бы подписи Степняка и Парнелла поставлены в извещении без их согласия, как Сергей Михайлович сразу же ударил в набат. Он уже знал эти приемы, знал, что оппортунисты не пренебрегали ничем в своем стремлении опорочить конгресс, опорочить участников пролетарского форума.

Не теряя ни минуты, Степняк написал Элеоноре письмо, в котором уверяет, что остается на прежних позициях относительно утверждений Гайндмана — считает, что это враждебный поклеп, и просит передать его мнение членам организационной комиссии. В тот же день он посетил Энгельса.

— Ну что, колесница истории зацепила и вас? — здороваясь, проговорил Фридрих Карлович.

— От Гайндмана до истории — как от земли до неба, — ответил Степняк. — Не пойму одного, не укладывается в моем сознании: как уважающий себя человек может прибегать к таким гнусным методам? Бывают споры, но так откровенно, так беспардонно лгать...

— Ничего удивительного.. Гайндман чувствует свое поражение, поэтому и хватается за что попало. Это вспышка бессильной злобы, — продолжал Энгельс. — А вы, Сергей, молодец! Мне иногда казалось, что вы охладели к настоящей борьбе, очень уж увлеклись своими романами.

— А сейчас? — спросил Степняк.

— Сегодняшний инцидент убеждает в противном. В вашей груди еще не погас огонь.

— Он и не погаснет, Генерал, пока там бьется сердце.

— Уверен, что так. Однако, я уже, кажется, говорил: быть политиком вне политики...

— ...невозможно, — опередил его Сергей Михайлович.

— Да, невозможно. Это аксиома, истина, не требующая доказательств. — Энгельс вдруг спросил: — Что вы думаете делать?

— Я написал Тусси, вот письмо. — Степняк протянул Энгельсу сложенный вчетверо лист бумаги. — А завтра пойду в «Джастис», отдам опровержение.

— Гайндман в этом издании свой человек... — Энгельс болезненно скривился, выпил какую-то жидкость, стоявшую в стакане рядом, на столе. Было видно, что ему трудно говорить.

— Ничего, — понял его мысль Степняк, — я докажу им, что это ложь, клевета, что мы, эмигранты, солидарны с международным социалистическим движением. Гайндман, видимо, рассчитывает на мое молчание, на то, что я не осмелюсь выступать против такого авторитета, но я это сделаю, выступлю. Не в «Джастис», так в другом издании.

Энгельс подошел к нему, слегка пожал руку.

— Прекрасно, гражданин, — проговорил хриплым голосом, — это большое счастье, что ваше революционное движение имеет таких борцов, как вы, Плеханов, Лопатин. Можно быть уверенным, что вы не пустите движения на самотек, не отдадите на поругание славолюбцам и оппортунистам.

— Спасибо, — поблагодарил Степняк. — Сегодняшний прецедент действительно поучителен для меня. Он мне раскрыл, раскрыл кое-что новое. Мы будем использовать каждую малейшую возможность, чтобы продемонстрировать свою солидарность с пролетариями всего мира. Думаю, было бы целесообразно, чтобы следующее извещение о конгрессе подписала от России группа товарищей: Плеханов, Засулич, Аксельрод... Я с ними согласовал. И Лавров присоединится. Ведь он там, в Париже. Пусть враги наши не думают, что у нас нет единства.

Энгельс по-дружески обнял Степняка.

Конгресс начался, как и предполагалось, 15 июля в Париже. Ни Энгельс, ни Степняк туда не поехали. Первый очень плохо себя чувствовал, второй накануне получил предостережение о возможном аресте и выдаче его царским властям. Ни для кого уже не было тайной, что убийство Мезенцева дело рук Кравчинского, что он проживает в Лондоне под вымышленной фамилией Степняк. Жандармы, разумеется, не теряли надежды схватить и по-своему расправиться с Кравчинским. Кроме этой были и другие важные причины, удержавшие Сергея Михайловича от поездки, среди них его нелюбовь к массовой полемике.

Впрочем, как бы там ни было, и Энгельс, и Степняк пристально следили за ходом конгресса. Из писем и газет они знали, что открытие его прошло торжественно — зал был украшен флагами и цветами, бывшие коммунары принесли с собой сохранившиеся боевые знамена, каждый делегат имел на груди красную гвоздику — эмблему Коммуны...

Степняка интересовали женевцы. Он уже знал, что Плеханов, Засулич, Аксельрод поехали в Париж, что там к ним примкнул Лавров. Как выступит Жорж? Какой резонанс будет иметь его речь? Это немаловажно. За работой конгресса следят все — друзья и враги. Голос Плеханова — это голос борцов, живых и мертвых. Его услышат. Сквозь каменные стены парижского дворца он донесется до Петербурга, в Сибирь, на Украину, зажжет сердца тысяч и тысяч... Только бы не помешала Жоржу болезнь.

И вдруг... Триумф! Выступление Плеханова несколько раз прерывалось аплодисментами, слова его тонули в возгласах одобрения...

Георгий Плеханов

— Молодчина Жорж! Я верил в него. Молодец! Слышите, мистер Шоу? — обращался Степняк к своему новому товарищу. — За такими, как Плеханов, будущее нашей революции.

Шоу улыбался, отчего морщинки на его лице множились, стриженные ежиком волосы топорщились.

— Я знаю только одного человека, в руках которого будущее вашего отечества, сэр, — отвечал Шоу. — Этот человек — вы!

— Браво, мистер Шоу! Браво! — хлопала в ладоши Лилли. — Сергей Михайлович большой альтруист, ради справедливости он готов жертвовать всем, даже собственными заслугами.

Степняк с удивлением смотрел на друзей.

— Скромность — качество — хорошее, — продолжал Бернард Шоу, — но мы не позволим преуменьшать ваших, Сергей Михайлович, заслуг. Россия может гордиться такими прекрасными личностями, как Герцен, Бакунин, Кропоткин, Кравчинский, Плеханов... Извините, может быть, я ставлю в один ряд деятелей разных направлений, однако в нашем понимании они заслуживают восхищения.

— Вы правы, мистер Шоу, — сказал Степняк. — Мы люди разные, но общее, что нас объединяет, — это ненависть к деспотизму. Я не во всем согласен с Плехановым, однако люблю его за твердость, за преданность революции. Кстати, Фанни, не пригласить ли нам сюда Жоржа? Лучшего случая не представится.

— Тогда уж всех — и Веру Ивановну, и Павла... По правде говоря, я по ним страшно соскучилась.

— Познакомим их с Энгельсом. Жорж давно хочет с ним познакомиться.

— К сожалению, я никого из них не знаю, — проговорил Шоу, — но в данном случае пригласил бы их и от себя лично. Рассчитывайте и на мою помощь, мистер Степняк.

В тот же вечер, проводив гостей, Степняк написал Плеханову, восхищался его выступлением и всячески приглашал посетить Лондон. Письмо повезла Фанни Марковна — в последнее время ей нездоровилось, давало себя знать нервное истощение, и поездка — предполагали — хоть немного улучшит ее состояние. К тому же в Париже много соотечественников, с некоторыми крайне необходимо было встретиться.

— Будь осторожна, милая, — напутствовал жену Сергей Михайлович. — Передавай сердечный привет всем нашим.

Он проводил ее на пароход, отходивший во Францию, и долго стоял на причале — смотрел вслед отдалявшемуся судну, пока оно не растаяло в тумане.

XX

Плеханов писал, что рад был бы приехать («Вас хотелось бы мне видеть всем сердцем, а Энгельса всей головой»), однако не уверен, что это удастся, потому что нет денег. «Если бы, паче чаяния, у вас оказалась сумма, способная покрыть расходы, высылайте ее; я скажу большое спасибо и приеду немедленно».

Снова эти проклятые деньги! Всю жизнь преследует безденежье... Нет денег. Не хватает денег...

Чертов мусор!.. Однако надо что-то предпринять. Вряд ли выпадет лучший случай. А встретиться крайне нужно. Столько дел!

Собрав все возможное, Степняк выслал деньги в Париж, Плеханову, а через несколько дней они встретились.

— Приехали! Чертовы дети! — обнимал сразу обоих Сергей Михайлович. — Где же вы так долго слонялись?.. А поворотись-ка, — обращался он к Жоржу, — какой из тебя казак вышел... Стройный, ладный... И ты, брат, возмужал, — тряс Аксельрода. — Заходите же, заходите.

— А вы и вправду как Тарас Бульба, — сказал Плеханов. — Огрубели, посолиднели. Это сколько же? Шесть лет прошло, как мы не виделись.

— Почему же Вера Ивановна не приехала? — спросила Фанни Марковна, которая вернулась из Париже раньше, чем ожидалось.

— Некогда. Дела. Она приедет. Обязательно.

— Ну что за молодцы! — радовался Степняк. — Даже не верится... Идемте же в дом. Фанни, приглашай гостей. Жаль, вина нет.

— Кто сказал нет? — отозвался Аксельрод. — Шампанское! Лавров передал. «Нате, говорит, выпьете за мое здоровье».

— Вот за это ему спасибо.

Гости раздевались, умывались, у всех было праздничное настроение.

— Рассказывайте же, как там и что, — помогая жене, просил Сергей Михайлович. — Чем закончился конгресс? Что за драку учинили анархисты?

Вопросов было много, и сыпались они как из рога изобилия.

— Досадно, что вы, Сергей, не приехали, — говорил Плеханов. — Все интересовались, спрашивали. С вами наша группа выглядела бы солиднее.

— Дело не в количестве представителей, — возразил Степняк. — Ваше выступление, Жорж, прекрасно. Горжусь вами.

— Ну, так уж и гордитесь! — усмехнулся Плеханов. — Я лишь говорил о том, чем живем, что нас более всего тревожит. Скажу откровенно: сейчас как никогда мы должны четко определить свои позиции, отмежеваться от всего наносного, случайного.

— Вы считаете, что его так много?

— Сколько бы ни было, но оно вредит нам. Народничество...

— Вам только бы собраться, и спор обеспечен, — вмешалась в разговор Фанни.

— А разве мы спорим? — Удивился Сергей и переглянулся с Жоржем. — Ну, хорошо, хорошо... Так что же там учинили анархисты?

— Бросились на нас со стульями, хотели дезорганизовать конгресс, вызвать драку, чтобы его закрыли. Но делегаты смяли их, выставили вон. Вообще должен вам сказать, вот Павел подтвердит, такого единодушия, такой поддержки я еще не видел. Конгресс от первого до последнего дня проходил в высшей степени успешно. Оппортунисты потерпели полный крах.

— Всем надоела их лживость, — добавил Аксельрод. — Пролетариат понял, что только марксисты зовут его на правильный путь. Сговор с буржуазией, терпение, выжидание, которые проповедуют посибилисты и гайндмановцы, никого уже не прельщают.

Степняк досадовал, что не удалось побывать на таком важном форуме, показывал верстку своей новой книги.

— Как Фридрих Карлович? — спрашивали гости. — Здоров ли, крепок?

— Сегодня я у них была, — ответила Фанни. — Энгельс чувствует себя сносно, работает над рукописями. А вообще здоровье его...

— Он ко всему прочему нисколько себя не щадит, — добавил Степняк. — Удивляюсь его работоспособности. Больной, он может просиживать дни и ночи за разбором, расшифровкой рукописей Маркса. Все его интересует, ко всему он внимателен. Очень хочет видеть Веру Ивановну, заинтересовала она его своим «Очерком истории Международного Товарищества Рабочих».

— Когда же он нас примет? — спросил Аксельрод.

— Если бы вы приехали вчера, можно было бы сразу и пойти. В воскресенье у него день открытых дверей. А сейчас я постараюсь договориться, условиться с ним, — сказал Степняк.

Он налил в стаканы шампанского, но его никто, кроме Аксельрода, не пил. Так, для видимости, пробовали по полглотка, а Плеханов вообще отказался — дескать врачи не велят... Они еще не говорили о партийных делах, о том, чем жили все эти годы, но Сергей Михайлович почувствовал: Плеханов вырос, вырос неизмеримо, с ним теперь держи ушки на макушке.

— Какие вести из отечества? — спросил Степняк. — Вы к России поближе, вам лучше знать.

— Ничего отрадного, — сказал Плеханов. — Среди активно действующих социалистов в Петербурге выделилась было группа Дмитрия Благоева. Но и ее разгромили, а самого Благоева выслали в Болгарию. Вот вам и новость.

Вдали слышались гудки паровозов. Паранька, дремавшая возле камина, сонно вскидывалась, удивленными глазами смотрела на хозяина и, убедившись, что все хорошо, снова подремывала.

— А вы неплохо устроились, господа эмигранты, — полушутя заметил Аксельрод. — Особнячок, садик... Очень даже неплохо.

— Теперь хоть на что-то похоже, — сказала Фанни Марковна. — А когда вселялись сюда, особнячок этот был развалюшкой.

— Все мои гонорары здесь, — добавил Степняк. — Плюс вот эти руки, — показал большие огрубелые ладони. — Пригодилось и плотничество, и слесарничество, и сапожничество. Правду говорят: учись — на старости как находка будет...

Фанни Марковна прибирала со стола.

— Эх, мы, казаки, бутылку шампанского не осилили, — сказал Сергей Михайлович.

— Помните, как собирались у Малиновской? — спросил вдруг Плеханов. — Миска огурцов, буханка хлеба...

— Бывало, кто-то и вино приносил, — добавил Сергей Михайлович. — Счастливая юность! Сколько нас было! А ныне — одних уже нет...

— А те, что есть, разбрелись, — сказал Плеханов. — Кто анархизму молится, кто лекциями или уроками пробавляется... Все дальше от борьбы, от политики...

— Так и живем, — вздохнул Аксельрод.

— Во все времена, в больших и малых делах, одни шли впереди, другие отставали, случались и попутчики, — сказал Степняк. — Такова закономерность.

— И все же досадно, — заметил Плеханов, — нас здесь горстка, кучка малая, а мы все еще колеблемся, не можем поладить. Давно назрела необходимость объединиться.

— Верно, Жорж, но на какой основе? — спросил Сергей.

— На марксистской. Это единственная основа. Теория Маркса вывела нас из лабиринта противоречий, в которых билась наша мысль под влиянием Бакунина.

— Всем вам Бакунин в зубах навяз.

— Потому и навяз, Сергей. И Лавров, и Кропоткин, и другие до сих пор не вылущат его из себя.

— Бакунин — утренняя заря русской революции.

— К сожалению, Сергей, свет этой зари многих ослепил. И хотите вы этого или нет, а бакунинский анархизм до сих пор выпирает из всех ваших писаний. Ваши портреты и статьи — не что иное, как оды террору и террористам.

— Договорились, — отозвался Аксельрод. — И стоило ехать в такую даль, чтобы портить друг другу нервы.

— Ничего, Павел, — спокойно ответил Степняк, — чему быть, того не миновать.

— Простите, — извинялся Плеханов, — я не считаю обидой, когда друзья говорят один другому правду.

— Согласен, — поддержал его Степняк и улыбнулся, — тем более что мне, как хозяину, не к лицу дразнить гостей... Но, дорогой Жорж, — возвратился Сергей к предыдущей теме, — я описываю реальных людей, реальные факты, наконец, то, что дорого всем нам.

— И основанное опять же на ошибочной теории фанатизма, веры в прирожденную революционность масс.

— На примере Перовской и Желябова молодое поколение будет учиться революции, — стоял на своем Степняк.

— А точнее сказать — террору. Мы должны дать молодому поколению не бомбу и кинжал, а революционную идею, которая своим внутренним содержанием равна динамиту. Вот смысл нынешней нашей работы. И чем скорее, Сергей, революционное движение избавится от псевдонародничества и вооружится марксизмом, тем лучше. Мы многое потеряли, не утруждая себя пониманием и практическим усвоением теории великого учителя пролетариев всех стран.

— Считайте, что вы убедили меня, дорогой Жорж. Мы еще к этому вопросу вернемся. А сейчас, дорогие друзья, пора отдыхать, время позднее.

— Как знаете, Сергей, — сказал Плеханов. — Мы люди свои. Горькая правда лучше сладкой лжи.

— Будем отдыхать, — повторил Сергей Михайлович, — утро вечера мудренее.

Неделя выдалась хлопотной. Не дожидаясь выхода «Карьеры нигилиста», Степняк начал небольшую повесть «Домик на Волге», сюжет которой давно волновал его. Кроме этого вместе с мисс Буль еще раз перечитывал верстку романа. Лилли оказалась хорошим знатоком языка, превосходным стилистом. Сергей Михайлович восхищался ее способностями.

— В колледже я любила писать сочинения на вольную тему, — говорила Лилли. — И всегда имела самый высший балл.

— А мне, знаете, шифрованные письма в самом начале нашей деятельности помогли вступить на писательский путь, — говорил в шутку Степняк.

— Это как же? — удивлялась Лилли.

— Каждое такое письмо надлежало зашифровать. Например, читалось только пятое слово. Представляете? Чтобы написать обычное письмо, надо было писать в пять раз больше слов, получалось целое сочинение.

Лилли от души смеялась.

— Преподаватели пророчили мне журналистскую карьеру, — продолжала она, — а я увлеклась музыкой. И так неудачно... — Смотрела на свои сухие, худенькие руки. — Подвели меня руки, начали болеть от частых упражнений.

— Ничего, Лилли, не унывайте. Вот откроем газету или журнал, примем вас в редакцию.

— С удовольствием, Сергей Михайлович. Мне очень радостно быть с вами, — сказала и смутилась. — Вокруг вас так много интересных людей. После поездки туда, на вашу родину, эти люди стали мне еще более близкими, даже какими-то родными. Удивительно, правда? Англичанка с деда-прадеда, английского воспитания — и вдруг привязалась к вам...

— Милая девушка, национальность — это еще не все. Посмотрите, сколько их — и наших, и ваших, — которым свое, отечественное, все равно что чужое! Главное — чем наполнена ваша душа, каковы ваши устремления. На баррикадах Коммуны, да и в Герцоговине, чему я сам свидетель, было много людей, различных по языку, по вероисповеданию, но их объединяло одно — борьба.

Лилли слушала, смотрела на него, боготворила.

— Я так мало знаю о вас, Сергей Михайлович. Расскажите мне о своем крае, об Украине. Очень хотелось поехать туда, но не от меня зависело. Мы когда-нибудь с вами побываем в степи, возле Днепра?

— Лучше не напоминайте мне об этом, — говорил с грустью. — Ярче и правдивее всех о моем крае расскажет вам Тарас Шевченко. Это наш великий поэт. Не менее велик, чем Байрон и Бернс. — Степняк подошел к полке, взял книжечку. — Вот вам «Кобзарь», его книга, библия нашей жизни.

— Но я ведь не читаю по-украински, — сказала, рассматривая книгу, — не разберусь в ней.

— Разберетесь. Украинское письмо близко к русскому.

— Что такое означает кобзарь?

— Кобзарь — это певец. Есть на Украине такие странствующие люди, преимущественно слепцы. Ходят по дорогам от села к селу, поют народные песни, часто сами их складывают. Народ любит кобзарей, называет божьими людьми. Вот послушайте, как пишет о них Тарас Шевченко. — Он легко нашел нужную страничку, — прочитал: «Перебендя, старий, слiпий, — хто його не знае? Вiн усюди вештаеться та на кобзi! грае. А хто грае, того знають i дякують люде...»

— Перебендя...

— Так у нас называют бродячих песенников, краснобаев.

— Я хочу знать этот язык, Сергей Михайлович, обучите меня, хорошо? Хочу прочитать вашего Шевченко.

Она намного моложе его, на тринадцать лет. Они недавно знакомы, а Сергей так привык к ней, как к родной. Но проходит день — ему уже не по себе, хочется видеть эти большие, будто чем-то удивленные глаза, высокий открытый лоб, легкие пряди волос... Хочется слышать ее голос — мелодичный, тихий, слегка печальный... Даже Фанни начала это замечать, подтрунивает: не влюбился ли на старости лет?.. Но это, видимо, из-за отсутствия собственных детей. Возможно, в жизни человека наступает время, когда он, повинуясь законам природы, должен быть продолжателем рода... Должен. А где он, его род, его продолжение?.. Родители не дождались его, с братом Дмитрием неизвестно когда переписывался... Вот так, такой из него продолжатель рода...

...Ночью Сергей почувствовал себя плохо. Болело сердце, снились страшные сны. Несколько раз вскакивал с постели, раскрывал окно, стоял — прислушивался к ночным звукам. Кругом лежала разреженная уличным светом темнота, где-то в пристанционном сквере резко покрикивал филин... Часы на башне пробили полночь... Сонно дышала в постели жена. А он стоял со свинцово тяжелой головой, болели виски.

Сергей Михайлович тихо, чтобы не услышала Фанни, выдвинул ящичек, достал сигарету, понюхал, долго мял ее пальцами и думал... Что же случилось, Сергей? Все вроде бы хорошо, у тебя гости, желанные друзья, вот-вот выйдет книга... Тихий дом на зеленой окраине, камин, собака Паранька... Тебя знают, любят, с тобой считаются... Ты уже начал работать над новой книгой... Почему же тебе не спится?

Почему?

На цыпочках прошел на кухню, закурил, глубоко затянулся. Моргнула глазами и зевнула Паранька...

И все же: почему? Неловко снова брать взаймы фунты, чтобы хоть перед гостями не показать свое убожество? Они все это знают, от них бедности своей не спрячешь. Да и не стыдишься ты их, они ведь свои, побратимы, все понимают...

Что же тебя мучит? Скоро рассвет, новый день с его новыми хлопотами, а ты стоишь... Давно ведь не курил, уже и позабыл когда...

Выкурив сигарету, Сергей Михайлович вернулся в спальню, прилег, но заснуть ему так и не удалось, лежал с открытыми глазами, думал. Приезд товарищей, разговор с Лилли, пререкания с Плехановым взбудоражили в нем далекое и близкое прошлое, навеяли воспоминания; в его воображении, как быстрые кони, промчались годы, которых теперь не вернуть, не забыть. Никогда еще не было так жаль ушедших лет.

Так вот оно что! Когда-то, глядя на Бакунина, дивился его отрешенности, а теперь... Нет, нет! Он ничем не похож на того старика, на тот угасавший вулкан, которым представлялся ему тогда великий Бунтовщик. Это было давно, увлечение, преклонение, разочарование... И тоска, неизъяснимая тоска... Кстати, где кинжал, который подарили ему итальянцы?

Где Балканы, Беневенто?.. «Живио юнаци соколови!»

Так вот оно что, господин, мистер — или как там еще? — Степняк. Годы! От них никому, никогда и нигде не удавалось еще уйти, спрятаться.

Карл Пирсон, философ и математик, приглашал в театр. В «Новелти». Это один из фешенебельных театров Лондона, в нем ставили Ибсеновскую «Нору». Пьеса, как и сам прецедент ее появления на подмостках Англии, вызывала разнотолки. Газеты откровенно, иногда завуалированно выражали свое недовольство Ибсеном, норвежцем, посмевшим поднять руку на весь уклад жизни, однако «ибсенисты» стремились проявить к нему, к его произведениям как можно бо́льшую приверженность. Пока шли эти споры, которые, разумеется, только разжигали интерес публики, ловкие театралы готовили новые спектакли, набивали фунтами свои карманы.

Степняки еще раньше пообещали Пирсонам составить им компанию и теперь агитировали гостей.

— Вы даже не представляете, какой на редкость симпатичный человек этот Пирсон, — говорила Фанни. — Милый, простой, тактичный. Из англичан он мне более всех нравится, вернее, только он и нравится.

— Фанни, ты обижаешь других наших друзей, — заметил Сергей Михайлович. — Что сказали бы Вестолл, мистер Гарнет, Уильям Моррис? Наконец, чем тебе не симпатичны Фридрих Карлович, Эвелинг, Бернс, Шоу?.. Не говорю уже о женщинах.

— Не о них речь, — пояснила Фанни. — А Фридрих Карлович, во-первых, не англичанин, а во-вторых, он вне всяких сомнений, Пирсон — после него.

— Тогда согласен, — смеялся Сергей Михайлович, — Пирсон действительно заслуживает похвалы. Он издает журнал «Биометрика», доказывает необходимость применения математики в биологии и в других науках вообще.

— А что? Это интересно, — отозвался Плеханов. — Охотно познакомлюсь с Пирсоном.

— Он публицист, кстати, выступил с довольно большой и толковой рецензией на мою «Грозовую тучу», — продолжал Степняк. — Человек многосторонний.

— Уговорили, пойдем, — резюмировал Аксельрод, — к тому же, кажется, будем смотреть «Нору», не Пирсона.

Карл Пирсон действительно оказался оригиналом. Когда Степняк их познакомил, он живо расспрашивал о современных тенденциях нигилизма (Плеханов не стал отрицать этого термина), приглашал к себе («Это десять минут ходьбы, мистер Степняк знает, у меня прекрасный коттедж»).

Однако настоящее наслаждение они получили от знакомства с Шоу. Бернард Шоу был в служебной ложе, заметил их и во время первого же антракта подошел. Он покорял своей необыкновенной жизнерадостностью и еще, правда, до некоторой степени странной манерой суждения.

— Как вам Ибсен? — спрашивал он и, не ожидая ответа, продолжал: — Я в восторге!.. Смело, оригинально... Куда Шекспиру!

— Но при чем тут Шекспир? — удивился Плеханов.

— А при том, что его почему-то считают божеством.

— А вы — нет?

— Абсолютно! Всякое идолопоклонство тормозит мысль. Шекспир — наблюдатель, регистратор, но не мыслитель. — Шоу говорил громко, резко, на них уже начали обращать внимание, но это на него не действовало.

— Не удивляйтесь, господа, — шутя добавил Степняк, — насмешки над авторитетами — прирожденная черта мистера Шоу. Это даже френологи признали. Они, например, установили, что там, где у людей так называемая «шишка уважения», у нашего, друга углубление, впадина.

Все, в том числе и Шоу, рассмеялись.

— Два века как мир восторгается Шекспиром, — и вдруг такой пассаж, — сказал Аксельрод. — Странно все-таки.

— Шекспир возродил драму, возродил театр, это верно, — согласился Шоу. — Но ведь это было в старое, прошлое время. Неужели мы настолько убоги, что должны ограничивать себя и довольствоваться стариной? Давным-давно кто-то сказал, что Шекспир велик, а мы и поверили, и до сих преклоняемся. Смешно, господа.

— Ну, это вы уж слишком, мистер Шоу, — заметил Плеханов. — Думаю, что в таком суждении о Шекспире вас никто не поддержит. Не будь мы с вами знакомы, я не стерпел бы подобного высказывания о великом барде.

— А чего стоят его слова: «Быть или не быть?», «Дотлевай, окурок!..». А я тлеть не хочу, жизнь не тление, — упорствовал Шоу, — жизнь — огонь, факел.

— Но, — возразил Плеханов, — это же говорит не Шекспир, а герои его драмы.

— Все равно, герои — рупоры автора.

Высокий, невероятно худой, подвижный, с большими оттопыренными ушами на стриженной ежиком рыжей голове и с широко раздутыми ноздрями, он был похож на Мефистофеля из какого-то провинциального театра.

— Жалею, что не приходилось читать ваших пьес, мистер Шоу, — сказал Плеханов. — Не то мы бы с вами еще и не так поспорили. Уверен, что поймал бы вас на том же самом, за что вы критикуете Шекспира.

— А его, кстати, в этом и упрекают, — добавил Степняк. — Помните, Бернард, что писал о вашем «Втором острове Джона Буля»?

— Наивные люди! — воскликнул Шоу. — Они считают, что мои обвинения имеют обратную силу. — В этих словах были и упорство, и уверенность в себе, и легкая ирония: мол, все грешны, но мое преимущество в том, что нападаю я.

Начиналось следующее действие, всем надлежало занять свои места. Во время спектакля Шоу был таким же непоседой, бурно реагировал на игру актеров, обращался к соседям. Казалось, что он является участником всего происходящего на сцене и только по воле постановщика должен был сидеть здесь, среди зрителей, сдерживая или возбуждая их чувства.

— Ибсен — великий талант, — говорил он после того, как опустился занавес. — Он единственный, кто правильно решает острейшие проблемы современности, бьет по лживости и лицемерию нашего общества.

Однако было уже довольно поздно, и в дискуссию Бернард Шоу никого не сумел втянуть. Вскоре они разошлись по домам.

Рано утром пошли на Хайгейтское кладбище. Стояла хорошая погода, хотя время уже близилось к осени, но людей в городе было мало. Старенький, скрипучий омнибус довез их до входа на кладбище.

— Ну и тесно же здесь! — удивился Аксельрод. — Живет на земле человек в тесноте, и после смерти ему не просторнее.

Сергей прошел с гостями к могиле Маркса. Небольшой прямоугольник с низеньким бордюрчиком, мраморная доска с надписью... В ногах почившего ваза с цветами...

— И это все, — то ли подтвердила, то ли спросила Лилли. — Все, что осталось от великого человека.

Они стояли, склонив головы, в густом окружении памятников, крестов, стелл, молча смотрели на дорогую им могилу, где вечным сном почил человек, которого никто из них никогда не видел, но который был для них всем — отцом, учителем, другом.

Когда-то, лет двадцать тому назад, они впервые узнали о Марксе, приобщились к его великой идее и с тех пор не расставались с нею, изучали ее, пропагандировали, старались донести ее суть до сознания народа.

— Здесь лежит плоть, дорогая Лилли, — сказал Сергей Михайлович, — которая уже, конечно, сама по себе есть ничто. Вы говорите — все, но это далеко не все. После смерти человека остаются его деяния. Истина прописная, а применительно к Марксу исключительная. То, что он сделал, под силу только титану.

Плеханов слегка сжал его локоть — в знак поддержки, одобрения. Сергей Михайлович едва кивнул в ответ.

— Простите, я не это хотела сказать, — смутилась Лилли. — Вы меня не так поняли. Я вполне понимаю, что великие люди бессмертны, но я лишь удивляюсь тому, что они уходят из жизни точно так же, как все смертные...

— Тем-то они и велики, дорогая Лилли, что живут обычной человеческой жизнью, а творят на века, — сказал Плеханов.

— Говорят, что его побратим Фридрих Энгельс вот уже много лет разбирает архив Маркса, — отозвалась Лилли.

— Вам, Лилли, надо обязательно побывать у Энгельса, — промолвила Фанни Марковна.

— С радостью! — воскликнула девушка. — Надеюсь, мы пойдем вместе?

— Обязательно, — твердо пообещала Фанни.

Около получаса пробыли они у могилы Маркса. Этого было вполне достаточно, чтобы мысли их пронеслись через все взлеты и неудачи, которые испытал каждый, исповедуя идеи великого учителя.

По дороге домой Степняк пригласил всех в харчевню Джека Строу («Здесь Мавр любил посидеть с друзьями»), после чего, пешком спустившись с Хайгейтских холмов, уже через час были на Мейтленд‑парк род.

— Представьте себе, — сказал Сергей, — здесь ходил Маркс. По этой улице, по этому тротуару. Дышал этим воздухом.

— И мечтал о возвращении на родину, — добавил Плеханов.

— Судьба эмигранта... По этой улице шли к нему его друзья со всех сторон света. И наши — Герман Лопатин, Лавров...

— Улица прославленных, — сказал Аксельрод, задумчиво глядя в перспективу Мейтленд‑парк род.

Прошли еще с полверсты и остановились возле небольшого белого дома.

— Вот его дом, сорок первый, — сказал Степняк. — Здесь Маркс жил, отсюда ушел в бессмертие. Окна второго этажа — вон те три — его кабинет.

— Что там сейчас? — спросила Лилли.

— Теперь там какой-то предприниматель или коммерсант, — пояснил Степняк. — Из тех, кого Маркс клеймил. Библиотеку и часть вещей перевезли к Энгельсу.

— Правда, что Маркс очень бедствовал? — допытывалась Лилли.

— Правда. Энгельс не раз спасал его семью чуть ли не от голодной смерти.

— Откуда вам известны такие подробности, мисс Буль? — поинтересовался Плеханов.

Девушка взглянула на него.

— Знакомая рассказывала, Шарлотта Вильсон. Она социалистка, Сергей Михайлович ее знает.

— Кого только он не знает! — полушутя проговорил Плеханов. — За эти дни, Лилли, я убедился, что наш друг пользуется в Лондоне неограниченной популярностью.

— Не делая, однако, ради этого и малейшего усилия, — заметил Степняк. — Просто кокни, то есть настоящие лондонцы, любят сенсации. Одной из них был мой приезд. Приезд, как они пишут, «апостола нигилизма». Члены парламента, предприниматели, коммерсанты стремятся завязать со мной отношения. Не понимаю только, зачем им это.

— Все для той же сенсации, — сказал Плеханов. — Представьте себе рядом двух людей, предположим, лорда Гаррисона и нигилиста Степняка. Занимательно?

— Конечно.

— Первые год-два, — добавила Фанни Марковна, — у Сергея отбоя не было от этих приглашений. Что ни день, то открытка или письмо...

— И что же, везде успевали, Сергей? — спросил Плеханов.

— Когда как. Слава, как женщина, требует внимания.

...Разговаривая, непринужденно переходя от одной темы к другой, проблуждали до самого вечера. Головы гудели от впечатлений, мыслей, ощущений.

В один из дней они все же собрались — эмигранты из далекой и такой близкой отчизны. Среди них не было многих, шедших когда-то рядом, не было тех, кому более всего хотелось бы сейчас крепко пожать руки. Кто отошел навсегда, кто еще существовал — на каторге, в казематах...

Когда-то, на заре своей тревожной юности, они мечтали перестроить мир, избавить его от нищеты и гнета и отдавали во имя этого весь жар своих сердец, знания и таланты: рискуя жизнью, они бесстрашно бросились на штурм деспотизма, терпели неудачи, несли потери, но никогда не раскаивались.

Переделать мир им не удалось, их судьбой стала эмиграция. Однако и здесь, за чужими горами, реками и морями, они не утратят надежды.

— Сколько же времени мы не виделись? — задумчиво спросил Плеханов, оглядывая немногочисленных друзей. — С вами, — обратился к Чайковскому, — лет, вероятно, пятнадцать, а с вами, Петр Алекесевич, хотя и поменьше, но все же очень давно.

— Давно, — проговорил Кропоткин.

Фанни Марковна подавала чай.

— Давно, Жорж, — повторил Кропоткин. — Кажется, прошла вечность.

— Эпоха, — поправил Аксельрод.

— Действительно, эпоха, — подхватил Степняк. — Эпоха борьбы и поражений.

— Борьбы, Сергей, — заметил Плеханов. — Только борьбы. Ни для кого не является тайной, что наше революционное движение переживает кризис, но оно выходит на путь своего правильного развития. И это закономерно.

— Поражений у нас пока еще больше, чем успехов, — сказал Степняк. — Нет надобности закрывать на них глаза.

— Разумеется, дорогой Сергей, — продолжал Плеханов. — Победы и поражения — непременные компоненты борьбы. На них следует учиться.

— Об этом народ давно сложил поговорку, — поддержал Кропоткин. — Хотя и учение, скажу вам, бывает разное, приводит к разным результатам.

— От кого же это, по-вашему, зависит? — взглянул на него Плеханов.

— Что вы имеете в виду?

— Да результаты же.

— А это уж как посмотреть. Одного, например, удовлетворяет то, чего мы добились, другой ищет лучшего...

— И прибегает к старым, осужденным методам борьбы, — добавил Плеханов.

Намек прозвучал слишком уж прозрачно, и Кропоткин демонстративно отодвинул стакан с чаем.

— Вы, Жорж, договаривайте до конца, ежели начали, — произнес он требовательно. — Чтобы яснее было.

— Если не ясно, пожалуйста, — очень спокойно ответил Плеханов. — Меня лично беспокоит то, дорогой Петр Алексеевич, что вы до сих пор — после такой науки! — никак не можете распрощаться с анархизмом. И вместо того, чтобы вырабатывать одну общую платформу, тянете назад, группируете вокруг себя анархистские элементы, пропагандируете отжившие свой век идеи.

— Много же вы успели за эти дни, — проговорил Кропоткин.

— Это я знал и раньше и говорил об этом еще до приезда сюда.

Между ними действительно давно происходили разного рода перепалки, возникали расхождения. Но тогда они чувствовали себя еще не обстрелянными в боях людьми, у которых все было впереди.

Теперь же все звучало по-иному. Ныне за столом сидели многоопытные, седеющие люди, у многих за плечами тюрьмы, баррикадные бои, тяжкие минуты прощания с отечеством. Им было далеко не все равно, что с ними сделало время. В их разговорах случалось немало резкостей, горечи, однако обойтись без такого разговора они не могли, это было бы неискренне, не по-товарищески, что в их отношениях исключалось вообще.

— Мы свободны в выборе путей, — вмешался Степняк. — Мне также не по душе сейчас ваше, Петр Алексеевич, увлечение, хотя я и сам раньше был заядлым бакунистом.

— И ты, Брут? — сказал Кропоткин. — Да знаете ли вы, господа, товарищи, друзья, что этими идеями живут сейчас сотни умов? Что Бакунин и до сих пор для них огромный авторитет, более того — знамя, под которым они пойдут в огонь и в воду?

— Вполне возможно, — вмешался Аксельрод. — Но мы, сторонники Маркса, тем и отличны от них, что поняли ведущую силу новых идей.

— Минутку, Павел, — поднялся с места Плеханов. — Внешне революционный анархизм действительно еще имеет своих последователей, но будущее, товарищи, не за ними. Пролетариат — вот авангард революции. Пролетариат, возглавляемый людьми, которые правильно понимают учение Маркса и делают из него правильные выводы.

— На пути поступательного революционного движения и таким орудием, как анархизм, пренебрегать не следует, — проговорил Кропоткин. — Там, где ваш пролетарий во главе с интеллигентиком будет выжидать, анархист бросится и уничтожит преграду.

Сергей Михайлович, глядя в пол, прохаживался по комнате. Могучие плечи его опустились, пиджак, некогда облегавший его фигуру, мешковато повис на нем.

— Фракционность, — вмешался он в разговор, — пагубна для любой партии, тем более — для нашей.

— Потому что мы такой партии не имеем, — сказал Чайковский.

— Нет, она у нас есть, — горячо возразил Плеханов. — Можно не принадлежать к этой партии, не признавать ее программы, но она существует.

— Что вы имеете в виду? — уточнял Чайковский. — Группу «Освобождение труда»?

— Да, — подтвердил Плеханов, — «Освобождение труда». Мы ставим своей задачей разработку актуальных вопросов общественной мысли с точки зрения научного социализма. — Высокий лоб Плеханова покрылся легкими капельками пота, и он напрасно искал платочек, чтобы вытереть его. Наконец приложил ко лбу руку, от чего густые, вразлет, брови еще сильнее нахмурились, немного раскосые, монгольские глаза смотрели из-под них сурово, проницательно. — Надеемся, что сегодняшний разговор поможет кое-кому разобраться в собственных противоречивых суждениях и рано или поздно примкнуть к нам.

— Будет видно, — нетерпеливо бросил Кропоткин.

— Что ж, смотрите.

— Тем временем, друзья, здесь создается товарищество содействия нашей борьбе, — сказал Степняк.

— Какая же программа у этого товарищества? — спросил Аксельрод.

— Финансовая и моральная поддержка борцов за нашу свободу, содействие побегам политических заключенных.

— Программа разумная, — констатировал Плеханов. — Однако скажу откровенно: хотелось бы, чтобы именно вы, Сергей, становились ближе к женевцам.

— Благодарю за доверие. Однако было бы неправильно отказываться от этого мероприятия. Мы должны благодарить людей сочувствующих, готовых нам помочь.

— Да, разумеется, — согласился Плеханов. — И все же подумайте.

— Непременно, — заверил Сергей. — Конечно, наивно ожидать от этой нашей встречи каких-то кардинальных сдвигов. Хорошо уже то, что мы собрались. История разберется, кто из нас прав. Как бы мы здесь ни спорили, что бы ни говорили, а сделано немало. Пламя революционной борьбы в России хотя и пригасло, однако — верю! — вспыхнет с новой, еще большей силой.

— Да, Сергей, — поддержал Плеханов. — Если реакции удалось притушить это пламя, то только потому, что мы еще не научились переводить свою энергию в кинетическую, то есть в деловую, действительную.

— Возможно, направляем ее не по тому руслу? — добавил Кропоткин.

— Возможно, — сказал Плеханов. — Кто как понимает.

...Встреча, по сути, ничего нового не принесла. Они еще раз убедились, что между ними, бывшими единомышленниками, жизнь проложила свою борозду. Все же им приятно было увидеться, поспорить, хотя бы мысленно побывать на тех путях, которыми шли вместе, на каких пали лучшие их товарищи.

— Идемте к Энгельсу, — сказал Степняк. — Сегодня воскресенье, Генерал нас примет.

Плеханов в черном, хорошо отглаженном костюме, в белой сорочке с широким галстуком-бабочкой, подтянут; в узковатом в плечах пиджаке Аксельрод; несколько ссутулившийся Степняк...

Риджентс-парк род, 122. Дверь на втором этаже действительно оказалась незапертой, не надо было ни звонить, ни стучать, — Степняк привычно раскрыл ее и, чуть придерживая, остановился.

— Прошу, — обратился к своим спутникам, — входите.

В глубине квартиры слышались голоса.

Гости прошли просторным коридором, где никто их не встретил, и очутились перед широкой полураскрытой дверью, служившей входом в гостиную.

— О, какие гости! — воскликнула Элеонора, первой увидевшая Степняка и его спутников. — Генерал, — громко сказала на ухо Энгельсу — вы ни за что не догадаетесь, кто к вам пожаловал.

Энгельс встал, пошел навстречу. Глаза его чуть заметно сузились от напряжения, в уголках губ таилась легкая улыбка.

— Рад видеть вас, господа. — Подал каждому из вошедших руку. — Давно приехали?

— В прошлый понедельник, — ответил Плеханов.

— И до сих пор не нашли времени навестить старика? — серьезным тоном спросил Энгельс. — Это вы, Сергей, — обратился к Степняку, — я знаю, это вы не пускали их ко мне.

Сергей Михайлович развел руками, ответил:

— Нельзя же так, с ходу. Каждый гость требует внимания, времени, а вы постоянно заняты...

— Запомните, — прервал его Энгельс, — для вас и ваших друзей время у меня всегда найдется.

В гостиной сидели Бернштейн, с которым Плеханов и Аксельрод познакомились на конгрессе в Париже, Эдуард Эвелинг, профессор химии Шорлеммер.

— Тусси, — сказал Энгельс, — приглашайте гостей к столу. — И, взяв под руку Плеханова, направился в столовую.

Из соседней комнаты появилась Ленхен, поставила перед каждым тарелку и кувшин, положила мясо и салат.

Разговор шел непринужденно. Плеханов и Аксельрод, ощущавшие вначале некоторое волнение, словно растворились в этом обществе друзей, которое казалось простым и привычным.

— Как поживает Вера Ивановна? — спросила Элеонора. — Напрасно вы не взяли ее с собой.

— Вера Ивановна передает вам низкий поклон, — сказал Аксельрод. — Она осталась у нас за хозяйку.

— Передайте Засулич мое искреннее восхищение ее талантом, — добавил Энгельс.

— Передадим непременно и вскоре доставим ее сюда, — пообещал Плеханов. — Очень уж она хочет повидать вас всех.

— Вы, вероятно, взвалили там на нее всю черновую работу, — добавила Элеонора. — Вот вернетесь домой и сразу же отправляйте ее к нам. Иначе грех большой на душу возьмете, эксплуатируя женщину.

— Отправим, отправим, — уверял, улыбаясь, Плеханов. — Вера Ивановна не из таких, чтобы позволять себя эксплуатировать.

— Вы уже осмотрели Лондон? — поинтересовался Бернштейн.

— Сергей Михайлович водил нас всюду, — ответил Аксельрод. — Не знаю, чего это ему стоило, что было у него на душе, когда тратил на нас время, но побывали мы, кажется, везде.

— Далеко не везде, — равнодушно промолвил Степняк. — А стоило мне это, Павел, всего-навсего нескольких дней надоедливой работы.

— Сергей Михайлович всегда чем-то недоволен, — вмешалась в разговор Элеонора. — Он у вас и раньше был таким?

— Точнехонько! — с готовностью ответил Плеханов.

— Не верьте ему, Тусси, — все тем же тоном продолжал Степняк. — Жорж всегда рад поводу кольнуть меня.

— Страшно интересно! И это ему удается? И бывает очень больно?

— Как когда. Бывает, что и ему перепадает.

— О-о, грозные соперники! Предлагаю тост за русских друзей! — Элеонора прекрасно играла роль беззаботной, веселой говоруньи, которую, казалось, только и интересовали пикантные истории.

Вообще атмосфера, господствовавшая нынче среди собравшихся, почти ничем не отражала их подлинных интересов, не отражала и занятий этих людей. Непосвященному в жизнь и деятельность присутствовавших могло показаться, что собрались обеспеченные и довольные собой, беспечные люди, которых если что-либо и может интересовать, то лишь будничные разговоры о событиях в большом и таком неустроенном мире. Плеханов и Аксельрод поддерживали общий тон разговора, предвидя, разумеется, более серьезные темы в беседах. Для них это было даже лучше, удобнее — войти в мир, в котором жили хозяева, понять характеры людей, обстановку и настроения и уже после свободно вникать в суть разговора. Во всяком случае, они чувствовали себя по-домашнему свободно.

Ленхен принесла вечерние газеты, положила на столике возле камина, и Энгельс сразу потянулся к ним. Не обращая внимания на общий разговор, продолжавшийся сам по себе, он привычно листал страницы, останавливался на заслуживавших внимания материалах, быстро пробегал их глазами.

— Планы Буланже терпят крах, — словно между прочим проговорил он и, отложив газету, добавил: — Мы и не подозревали, каким опасным для республики могло быть это восстание. Победа Буланже означала бы поворот к монархии. Все, чего добились ценою большой крови коммунары, могло сойти на нет.

Он говорил о стремлении французского генерала Буланже совершить бонапартистский переворот, уничтожить демократические завоевания республики. Об этом с тревогой писала прогрессивная пресса, и Энгельс внимательно следил за ней.

— На фоне современных событий, — после короткого молчания снова заговорил хозяин, — Парижский конгресс, принятое им решение о Первом мая — огромный шаг вперед в деле консолидации масс. Вы чувствовали, товарищи, к чему призывали оппортунисты, как начал поднимать голову анархизм... Ныне они потерпели поражение. Спасибо вам, друзья. В трудных условиях пришлось вам работать, но вы с честью отстояли интересы пролетариата, идеи незабываемого Маркса.

Хозяин медленно ходил по узенькой ковровой дорожке, расстеленной поперек комнаты, и гости один за другим начали вставать из-за стола. Элеонора помогала Ленхен прибирать посуду, мужчины сошлись возле камина, где в углу стоял шахматный столик.

— Благодаря вам, дорогой Генерал, международное рабочее движение вступает ныне в новую фазу своего революционного развития, — проговорил Степняк.

— Вы неисправимы, Сергей, — сказал Энгельс, взяв его за пуговицу пиджака. — Когда-нибудь мы с вами из-за этого разругаемся. Я уже вам говорил: все, что до сих пор сделано, сделано его руками. А то, что делается, является нашим общим успехом. Или промахом, — добавил он. — Не следует слепо преклоняться перед авторитетами, боготворить их. Это средневековье, рабство. Маркс беспощадно высмеивал каждого, кто пытался делать из него культ. Органически этого не терпел! Называл рабством в сознании.

— Между тем вы, Генерал, всегда подчеркиваете значение Маркса, его главенствующую роль, — с ноткой некоторой иронии заметил Эвелинг.

— Назовите мне другого, кто столько сделал бы для общества, — спокойно ответил Энгельс. — Я всегда ставлю и буду ставить Маркса образцом умения анализировать общественные процессы и явления. В этом он авторитет непревзойденный. Однако Маркс всегда был против бездумного наследования его принципов. Мыслитель по-марксистски, то есть революционно, с учетом новейших изменений, — это и есть настоящий марксизм.

— Верно, — сказал Плеханов. — И все же без вашего опыта нам не понять сегодняшних общественных сдвигов. Как бы мы этого ни хотели.

— Безусловно, — добавил Аксельрод.

— Считайте, что я ничего не слышал, — сказал Энгельс. — Отношу это на счет вашей воспитанности. — Он достал шахматную доску, повертел ее в руках и положил назад. — Вообще я вам завидую, — сказал, посмотрев на Плеханова и Степняка. — У вас все впереди. Вы наверняка доживете до тех времен, когда революция победит, уничтожит капитализм. По-хорошему завидую вам, друзья. Жалею, что нет здесь Лопатина. Я люблю его, его чрезвычайно ценил Мавр. В таких натурах, как Лопатин, как вы, — будущее вашей страны. Часто, бывало, мы с ним сидели вот здесь и мечтали.

— В одной из своих работ, Фридрих Карлович, вы характеризуете Россию как правомерную преемственницу нового социального переустройства, — сказал Плеханов. — Позвольте спросить: почему? Ведь Россия — самая отсталая в этом экономическом, да и в культурном отношении страна. Есть Франция, Англия с выработанными уже революционными традициями, завоеваниями.

— Для победы революции важны не половинчатые успехи, а решимость пролетариата добиться полной победы, — не задумываясь, будто у него был заготовлен ответ на подобный вопрос, сказал Энгельс. — Вы имеете основание, дорогой друг: Россия сегодня — самая отсталая страна. Это значит, что уровень эксплуатации, гнета в ней значительно сильнее, чем в других странах. Вот в этом и преимущества. Потенциальные силы вашего народа огромны. В его сознании уже давно созрела необходимость замены существующего строя. До сих пор он пробовал делать это стихийно, локально, часто анархистски, ныне же, с приходом в его среду плеяды мудрых и мужественных пропагандистов, с появлением революционного учения Маркса, он поднимается на новую ступень своего духовного развития. Таким образом, вполне возможно, что именно пролетариат России, учитывая опыт и половинчатость прошлых революций, пустит под откос ржавую и надоевшую всем машину самодержавия, перестроит общество по-новому.

— Как скоро это, по вашему мнению, могло бы произойти? — спросил Аксельрод.

— Молодежь всегда нетерпелива, — уклонился от прямого ответа Энгельс. — Поживем — увидим.

В окно влетел ветер, качнул занавески, в саду тяжко вздохнули деревья. Шорлеммер поторопился закрыть форточки.

— Похоже, будет дождь, — сказал он.

— Не пора ли нам? — спросил Плеханов, взглянув на Степняка.

— Никуда сейчас вы не пойдете, — возразил хозяин. — Просто так я вас не отпущу.

— Но уже действительно поздно, Фред, — вмешалась Ленхен. — Встретитесь завтра. Вы же не уезжаете, господа? — обратилась к гостям.

— Конечно, нет, — сказал Аксельрод. — Если вы так любезны, мы рады бывать у вас каждый день.

— Каждый день и приходите, — сказал Энгельс. — Таких гостей, дорогая Ленхен, я готов принимать каждый день.

В саду немного утихло. А через минуту в стекла ударили крупные капли, зашумели ветви, затрепетали листья, по стеклам потекли струйки дождя.

— Ну вот, — победоносно посмотрел на всех Энгельс и улыбнулся, — я же говорил — никуда вы не пойдете. Даже Ленхен бессильна унять стихию. Прошу в кабинет, там для вас есть кое-что интересное.

— Только не долго, — шепнула Сергею Ленхен. — Фред переутомился, потом не заснет.

Сергей Михайлович заговорщически подмигнул ей.

По широким каменным ступеням поднимались на второй этаж. Энгельс опирался на руку Степняка. Идти ему было тяжело, прерывалось дыхание.

— Видите, Сергей... что делают с человеком годы, — говорил глухим, сдавленным голосом. — На ваших глазах... я стал...

— Видимо, болезнь, не годы, — сказал в ответ Степняк. — А болезнь, Генерал, все равно что вражеское войско, можно остановить, разбить.

— Говорите, говорите... Хорошо вам, молодым...

Тем временем ступени были преодолены. Эвелинг уже стоял, придерживая открытую дверь.

— Зажги свет, Эдуард, — попросил Энгельс.

Вспыхнул яркий свет, все слегка сощурились, а Фридрих Карлович прикрыл глаза рукой.

— Включите лампу, — посоветовал Шорлеммер, и Эдуард быстро погасил люстру. Матовый абажур смягчил свет.

Энгельс прошел к столу.

— Хочу показать вам, — жестом пригласил подойти Плеханова и Аксельрода, — что третий том «Капитала» — это не выдумка, не разговоры, как кое-кто считает, а зримая реальность. — Он взял лупу, прошелся ею по заваленному бумагами столу. — Вот, прошу, можете убедиться.

— Никто из нас и не сомневается, — сказал Плеханов.

— Есть такие, кому выгодно распускать разные сплетни по этому поводу, — сказал Энгельс. — Работа каторжная, множество вариантов, но я закончу ее во что бы то ни стало. Даже на конгресс из-за этого не поехал.

На столе, на журнальном столике, на подоконниках лежали мелко исписанные листы, книги с множеством бумажных закладок, Энгельс легко находил нужное, кое-что зачитывал, сопоставлял... Он все более увлекался разговором, возбуждался, Шорлеммер пытался остановить его, но он не сдавался.

— Ну, хватит, хватит, — раздался наконец властный голос Ленхен, которая поднялась к ним и вошла в кабинет. — На сегодня хватит, Фред.

Энгельс извинился, умолк, но видно было, что он еще пребывал в атмосфере своих им же разбуженных мыслей.

— Как там дождь? — спросил, видимо, для того, чтобы отвлечься от предыдущего разговора, хотя уже всем было слышно, что дождь прекратился или, во всяком случае, уменьшился. Он проводил гостей, что делал редко, в особенных случаях, подосадовал, что они без зонтиков, на прощанье просил приходить почаще.

XXI

«Я с головой ушел в ваш роман и, как все ваши книги, нахожу его столь волнующим, что часто вынужден откладывать его в сторону. Я думаю, он очень поможет делу.

Остаюсь преданный вам Роб. Спенс Уотсон».

Роман... Сколько забрал он энергии, нервов! Сколько передумано, пережито!.. И как жаль, что не пришлось писать его по-русски. Ведь он весь устремлен туда, на восток. Там живут, борются и умирают его герои...

«Мой дорогой Степняк!

Позвольте мне написать вам несколько слов благодарности за удовольствие, которое я получил от чтения вашего романа...»

Кто же это? А-а, Пирсон. Карл Пирсон, философ и математик.

«...Посторонний критик, может быть, задал бы праздный вопрос, всегда ли оправдана была столь огромная растрата прекрасной жизни. Но невозможно сомневаться в том, что так убедительно показанные вами чувства абсолютной веры друг в друга и полнейшего самоотречения у заговорщиков представляют великую победу человеческого духа и поднимают мужчин и женщин в их взаимоотношениях на бо́льшие высоты, чем люди где-либо достигали во все времена».

Спасибо, дорогой Карл. Именно этого и хотелось достигнуть. Важно раскрыть духовный мир человека, показать истоки, ключи его героизма, высокого морального взлета... Да-да, не посвященный в наши с вами дела критик непременно засомневается в целесообразности такой огромной платы, какую кладут на алтарь революции герои.

«...Вполне естественно, что сравниваешь «Карьеру нигилиста» с романом «Отцы и дети». Если тургеневский превосходит ваш тонкостью психологии, то вы превосходите Тургенева по силе изображений той особенности нигилизма, которая, мне кажется, представляет собой неоспоримый вклад в развитие человечества, являясь постоянно возрождающейся силой в борьбе за общее дело».

«Интересно, что сказал бы по этому поводу сам Тургенев? Правду говоря, Базаров — это действительно рафинированный, не настоящий революционер. Он идет не от жизни...» — подумал Сергей...

— Здравствуйте, Сергей Михайлович, от всего сердца поздравляю вас! — воскликнула неожиданно вбежавшая в комнату, запыхавшаяся мисс Буль.

— А-а, Булочка! Рад вас видеть. Вы, милая моя, всегда приносите мне радость. Сам бог создал вас и послал на эту грешную землю.

— Сергей Михайлович, послушайте, что пишет о «Карьере нигилиста» «Бредфорд обсервер»: «Это самая прекрасная книга, выпущенная за последнее время».

— Ну, это они преувеличивают, Лилли. Рецензенты, которые не критикуют, склонны к преувеличенной похвале.

— А вот еще... послушайте. — Лилли пробегала глазами по строчкам, отыскивая нужное место, щеки ее горели от возбуждения. — Вот: «В эти дни, когда революция витает в воздухе почти в каждой стране, ценность такой живой картины в одной из них безмерна». По-вашему, это тоже преувеличение?

Сергей Михайлович стоял перед ней в задумчивости.

— Нет, дорогая Лилли, здесь, кажется, он имеет некоторые основания.

— Вот видите.

— Именно для этого и пишут книги, чтобы привлечь внимание читателя к какому-то явлению, к какой-то проблеме, заставить человека полюбить или возненавидеть... Видимо, я зацепил такую струну... Газету, пожалуйста, отдайте Фанни Марковне, она собирает рецензии... Жаль, — продолжал он спустя минуту, — очень жаль.

— Чего жаль, Сергей Михайлович?

— Жаль, что роман написан не на русском языке. Хотелось бы первым делом дать его для своих, для тех, о ком он, собственно, написан. Уверен, для них это была бы реальная поддержка.

— Давайте переведем, — с готовностью проговорила Лилли.

— Милая Лилли, а кто же издаст? «Освобождение труда»? Нет, им самим трудно... А больше некому.

— А как ваша «маленькая повесть», Сергей Михайлович? — спросила она погодя.

Степняк оживился.

— А знаете, — сказал вдохновенно, — она будет не хуже «Карьеры». Образы волнуют меня, близки мне по духу.

— Я уверена, что это будет не хуже! — восторгалась Лилли. — Вы настоящий человек, Сергей Михайлович. Я молюсь на вас. — Она произнесла эти слова и, смутившись, закрыла лицо газетой.

Сергей Михайлович отвернул газету, взглянул в глаза девушки.

— Вы, как этот критик, склонны к преувеличениям...

— С тех пор, как я вернулась из России, — все еще смущаясь, продолжала мисс Буль, — вы стали мне еще ближе, еще дороже. Как-то я подумала, что вы могли там погибнуть... вместе с товарищами.

— Мог, конечно, но зачем вы об этом говорите, Лилли?

— Мне становится страшно, когда я думаю об этом.

— Вы устали, Лилли. Поездка истощила ваши нервы. Вам надо отдохнуть.

— Я знаю. Но усталость и отдых здесь ни при чем. Когда я читаю ваши книги, то прежде всего вижу вас.

— Снова вы преувеличиваете, Лилли, — сжал тихонько ее руку. — Давайте лучше подумаем: куда бы вы смогли поехать отдохнуть?

— В Кемберленде живет давний друг нашей семьи Джон Фальк. Он имеет там небольшие соляные заводы. Мама советует туда, говорит, что в Кемберленде чудно.

— Вот и поезжайте, Лилли. Вы еще совсем молоды, вам надо беречь здоровье. Для будущего. Прошу вас, поезжайте. А вернетесь — мы уже создадим товарищество, будет своя газета...

— Хорошо, Сергей Михайлович. Если вы советуете... Боюсь только, что умру там от скуки... Жить на всем готовом, среди роскошной природы, зная, что где-то там, в Сибири, гибнут ваши товарищи... гибнут от болезней, от голода, что где-то там Пашета с маленьким ребенком... сотни Пашет... Цебрикова... Вы хоть напишите мне. Будете писать? Ответите на мое письмо?

Степняк поцеловал девушку, крепче сжал ее плечи. В его могучих объятиях она казалась еще более миниатюрной.

— Напишу непременно...

Вскоре после лондонского издания «Карьеры...» вышло нью-йоркское, один за другим начали появляться отклики.

«Долгое время не было такой захватывающей книги, как книга Степняка», — писала «Стар».

«Сильным и патетическим рассказом» называла роман «Бирмингем дейли газетт».

«Степняк стоит высоко как романист, и поэтому очарование его таланта увеличивает опасность распространения его идей, заложенных в книге... многие любознательные читатели могут усвоить нигилистические взгляды», — предостерегала консервативная пресса, видимо сама того не понимая, какую большую услугу оказывает она автору и самой книге.

XXII

Специальной открыткой Эдуард Роберт Пиз извещал, что они — он и его жена Марджори — переехали в Лондон и готовы принять в своем доме ближайших и любимейших своих друзей.

— Прекрасно! — обрадовался Сергей Михайлович. — Ты даже не представляешь, Фаничка, как это кстати. Эдуард прекрасный организатор. Лучшего секретаря для Общества нам не найти.

И Сергей, не теряя времени, навестил молодую семью и тут же, как только Марджори, угостив их вкусным обедом, отлучилась по делам, изложил план основания Общества. Для Пиза это не было новостью, разговор о создании организации в помощь борцам против русской тирании состоялся у них еще во время поездки Степняка в Шотландию. Эдуард приветствовал это начинание, предлагая свои услуги.

— Видимо, первое, что надо было бы сделать, — советовал он, — это выпустить обращение инициативной группы. Разошлем его во все города, где есть свои люди.

— Да, но это снова расходы, дорогой Эдуард, — засомневался Степняк.

— Расходы небольшие, — заверил Пиз, — для дела необходимо. В конце концов, заручимся помощью Уотсона — он не откажется — и расходы разделим между собой.

Сергей Михайлович дивился постоянной готовности Пиза многим жертвовать во имя общего дела. Он сказал об этом Эдуарду, и тот, выслушав его, ответил:

— Когда я прочитал вашу «Подпольную Россию», всякие другие чувства, кроме одного — чувства обязанности, готовности прийти на помощь, — утратили для меня всякий смысл. Ваш Лизогуб преследует меня на каждом шагу, чувствую себя виноватым в его смерти. Как вы не уберегли такого человека? Это же святой.

— Святой, — подтвердил Степняк. — Его смерть на совести каждого из нас... Спасибо вам, Эдуард, за добрые слова. Вы даже не представляете, как важно знать, что рядом друг, человек, готовый в любую минуту протянуть тебе руку помощи. Я очень обрадовался, получив вашу открытку. Сейчас как никогда нам нужна ваша поддержка. Мы должны создать Общество, чтобы там, на родной земле, знали: мы боремся!

— Я готов служить нашему общему делу, дорогой Сергей Михайлович. Будьте уверены: рабочие Англии не подведут. У нас одна цель. Давайте же незамедлительно напишем обращение, я отошлю его Уотсону и еще кое-кому... Чтобы через две-три недели собраться.

— Хорошо, дорогой Эдуард. Я рад вашей готовности, вашему желанию принять на себя обязанности секретаря. Вас знают, вы авторитетный человек, вам, как говорят, и карты в руки.

Пиз взял лист бумаги, написал первые строки:

«Предлагаем основать Общество, целью которого будет распространение сведений о России, с тем чтобы вызвать сочувствие в Англии к усилиям русских добиться свободы...»

Обращение должно быть кратким. Цель его — информировать будущих членов Общества об инициативе, ознакомить с методами работы. В конце авторы сообщили адрес: 17 Оснаборо-стрит, Лондон — почетного секретаря Эд.‑Р. Пиза.

...Дни настали еще более напряженные, чем прежде. Необходимо было лично связаться с несколькими известными деятелями, привлечь их к работе в Обществе. А времени нет: шла оживленная переписка, шла работа над повестью... Засулич просит: пришли отрывок из романа для «Социал-демократа», поговори с Энгельсом, с Эвелингами...

Отовсюду потоком идут вести: на родине волнения, студентов отдают в солдаты; в Петербурге разгромлена группа Благоева; активно стал помогать реакции Тихомиров, который получил пост редактора «Московских ведомостей»...

Проклятье!.. Как можно торговать своей совестью?..

Царские власти давят и давят на Швейцарию — Засулич предложено покинуть страну, это же грозит и Плеханову... А вот Драгоманов, кажется, улучшил свое положение — он переехал в Софию, где ему предоставили должность профессора университета.

Страшно подумать, что творится на Каре, в каторжной тюрьме. Даже самые скупые вести, пересланные ему, Кравчинскому, из Парижа Лавровым, потрясают своей трагичностью и безвыходностью положения политических заключенных. Массовые самоубийства как протест против издевательств, попрания элементарных человеческих прав.

Об этом нельзя молчать! Об этом должен знать мир... Скорее бы создать Общество! Организовать журнал, газету! Независимо ни от кого печататься, разоблачать, третировать коронованных деспотов.

Степняк работает одержимо, до изнеможения. Днем — встречи, хождения по редакциям, ночью — писание. Он рассылает десятки писем, контролирует печатание обращения... И склоняет Уотсона быть председателем Общества... Одному ему уже не под силу, и он просит Лилли — она только что вернулась после отдыха, значительно окрепла, — просит ее участия. Булочка с радостью соглашается. Частенько, засидевшись допоздна, девушка остается и ночевать, и тогда чуть ли не всю ночь горит в кабинете свет, ведутся разговоры. Лилли уже который раз вспоминает, как ей удалось склонить на свою сторону Джона Фалька, мелкого предпринимателя, у которого отдыхала, и как тот, проникнувшись симпатиями к революционерам, приобрел для незнакомой ему Пашеты Карауловой набор медицинских инструментов — теперь надо думать, как переправить их в Сибирь.

— Через Лаврова, через Париж, дорогая Лилли, — советовал Степняк. — Он у нас, можно сказать, самый легальный, почти вне подозрения. Свяжитесь с ним, объясните, он уладит. Ах, да, все собираюсь вам сказать: очень мне нравятся ваши описания природы. Вы непременно должны попробовать свои силы в художественном творчестве.

— Вы уже советовали, Сергей Михайлович, — улыбаясь, отвечала Лилли. — Только куда мне с моими упражнениями? Жизни я не знаю, опыта никакого нет. Вы пишете — дух захватывает. Если бы я смогла так...

— Вы умеете схватить и передать характер природы, Лилли, — продолжал Степняк. — Уверяю, это не так просто и не каждый может, это дает мне основание надеяться на то, что вам будут под силу изображения и человеческих характеров. Попытайтесь.

— Чьи же характеры показать, Сергей Михайлович? — допытывалась, хотя в глубине ее души давно уже бродила тайная мысль: написать о нем, о его товарищах, единомышленниках. Это так впечатляет, так ранит сердце — их подвиги, их смерть и это непрерывное горение...

XXIII

Роберт Спенс Уотсон из Гейтсхеда-на-Тайне — Степняку:

«Дорогой Степняк!

Да, я согласен с вами. Давайте сделаем сначала одно дело и сделаем его хорошо... Надеюсь в течение этой недели выслать вам оттиски Обращения...»

И далее:

«Я получил много писем и несколько обещаний, взносов, но не на особенно большие суммы. Большинство одобряют наше дело».

Каждое письмо приносило немалую радость. Это было живое свидетельство реальности задуманного дела.

...Они собрались в конце декабря. Национально-либеральный клуб на Уайтхолл Плейс, разумеется, был очень уж велик для такого мероприятия, однако никто из присутствующих не удивился малочисленности членов Общества, все понимали, что это лишь первое заседание, на которое пришли главным образом инициаторы. Позднее придут другие — в этом нет сомнения, потому что очень близка сердцу каждого честного человека идея, за которую вот уже столько лет ведут беспощадную борьбу нигилисты.

Собрание было кратким, без громких речей. Надлежало избрать руководство. В Генеральный комитет вошли тридцать семь человек — представители разных радикальных партий, депутаты парламента, деятели культуры. Председателем избрали Роберта Спенса Уотсона, секретарем — Пиза...

Сергей Михайлович был доволен, несмотря на смертельную усталость, как никогда воодушевлен. Такая победа! Такое событие! Столько известных даже далеко за пределами Великобритании людей собралось, чтобы выразить свою солидарность, продемонстрировать поддержку товарищам по духу... Уильям Моррис, профессор Стюарт, бывший член кабинета Гладстона Шоу-Лефевр, Перси Бантинг, Хезба, Стреттон, редактор «Бредфорд обсервер» Вильям Поллард Байлс... Может ли погибнуть дело, которое поддерживают столько сторонников, которое одобряют тысячи друзей русской свободы?..

Спасибо вам, друзья! Перед нашим единством, перед единством народов, не устоит никакая преграда.

...Приближался май. Первый день этого месяца должен был стать днем солидарности трудящихся мира... Так решил Международный конгресс в Париже, такова была воля масс. В памяти людей еще багровела кровь пролетариев Чикаго, которые всего лишь несколько лет тому назад, Первого мая, вышли на улицы города с требованием установления восьмичасового рабочего дня...

Конгресс решил продемонстрировать солидарность с чикагцами, надлежало заявить об этом повсюду и во весь голос.

Социалисты Лондона готовились отметить день Первого мая с особенной торжественностью. Среди рабочих уже давно действовали пропагандисты, постоянно сообщалось о предстоящем событии в газетах. Квартира Энгельса стала своеобразным штабом подготовки к празднику, и, как всегда, Элеонора была самой активной помощницей Фридриха Карловича. Она рассылала многочисленные письма и обращения, которые связывали Энгельса с прогрессивными партиями и деятелями разных стран, встречалась с представителями профсоюзов, сама шла к газовикам, докерам, текстильщикам, агитировала за поддержку революционных лозунгов.

В разгар подготовки Степняк получил бандероль из Женевы — Засулич прислала экземпляры первого номера «Социал-демократа»:

«Милый Сергей!

Вы, вероятно, уже получили наши книги. Неправда ли громадина? Вы просили 4, а послано 6 экземпляров, 2 лишних для Энгельса и Элеоноры...»

Степняк наскоро листал страницы журнала. Солидно! Около трехсот страниц. Статья Энгельса «Внешняя политика русского царизма», Плеханов, Засулич... Элеонора пишет о лондонских забастовках...

— Теперь очередь за нами, — говорил Кравчинский, показывая жене присланные экземпляры журнала, — женевцы сделали хорошее дело, надо и нам не отставать.

— Вечно ты... — проговорила недовольно Фанни Марковна. — Завидуешь, что ли?

— Странная ты, Фанка. Если к одному изданию добавить другое, польза-то будет двойная. И зависть тут ни при чем.

Вечером он был у Энгельса. Фридрих Карлович сидел, закутавшись в плед, в кабинете, вид его особенного удовлетворения не вызывал — лицо серое, голос хриплый. Увидев гостя, оживился.

— Слышал, слышал о вашем Обществе, — сказал Энгельс. — Это хорошо, что вы именно теперь подогреваете антицаристские настроения среди англичан. Петербургская свита надеется на поддержку либералов Запада. Раскройте им глаза.

— Получилось сверх моих ожиданий, — восторженно рассказывал Степняк. — Движение в поддержку нашей свободы вызвало общий интерес. Нам пишут из всех городов, интересуются уставом Общества.

— Хорошее начинание всегда найдет поддержку, дорогой мой друг, — продолжал Энгельс. — Тем более сейчас, после ваших и Кеннановых книг.

— Внимание повысили еще и последние события в империи, — добавил Сергей Михайлович. — Весь мир возмущен положением политических заключенных в Сибири и расправами над студентами.

— Вот-вот, — поддержал Энгельс, — стало быть, надо ковать железо, пока горячо. — Он взял один из принесенных Степняком журналов. — Что здесь? О чем они пишут? А вас почему нет среди авторов? — спросил вдруг, прочитав содержание. — Пренебрегаете? Или все еще не примирились с Плехановым.

— Ни то, ни другое, просто не успел, столько всякой писанины.

— Разве что, — сказал Энгельс и попытался читать; текстом он владел легко, хуже было с произношением — давало себя знать владение многими языками. — Все же что-нибудь им дайте, — вернулся к прежнему разговору, — все знают вас как хорошего публициста... Непонятно будет.

— Непременно дам, — заверил Сергей Михайлович. — Скорее всего — отрывок из романа.

— У вас там есть хорошие места.

— Спасибо. С Засулич мы уже договорились.

— Хотя бы показали мне вашу Веру Ивановну, — шутя сказал Энгельс. — Запрятали женщину и ни шагу не даете ей ступить.

— Я и сам уж не помню, когда видел ее. Пишет, что очень хочет приехать.

— Приветствуйте ее от меня, скажите, что окончание статьи пришлю незамедлительно.

Вошел Эвелинг. Сдержанно поздоровавшись, сел в сторонке.

— Что случилось, Эдуард? — спросил Энгельс. — Где Тусси? Вам нездоровится?

— На здоровье не жалуюсь, дорогой Генерал, — ответил Эвелинг, вставая. — И Тусси хорошо себя чувствует, она скоро придет.

— Почему же вы такой... как говорит господин Степняк, будто не в своих санях?

— Да опять этот Гайндман, — презрительно сказал Эдуард. — Хочет сорвать нам демонстрацию, договаривается с полицией, чтобы разрешили занять Гайд-парк под его митинг.

— Оппортунисты бешенствуют, — добавил Степняк. — Никак не могут примириться с поражением на Международном конгрессе.

— Сорвать демонстрацию они не смогут — сил таких у них нет, — сказал Энгельс. — Пусть бешенствуют, пусть договариваются с кем угодно, а рабочая демонстрация состоится. Гайд-парк большой, поставим свои трибуны, пусть народ решает, с кем ему идти. Оппортунистов надо не бояться, а бороться против них. Бороться! Чем больше мы одержим побед, тем больше будет у нас сторонников.

— Все это так, Генерал, правильно, однако...

— Тяжело? — не дал ему закончить Энгельс. — Борьба легкой не бывает, друзья мои. Первое мая мы выиграем. Я верю. Что могут противопоставить нашим лозунгам оппортунисты? Сговор с предпринимателями? Рабочие на это уже не пойдут, их довольно долго водили за нос. Что же еще? Эволюцию вместо революции? Тут уж извините... Пролетариат теперь достаточно сознателен, он не станет поддаваться лживым проповедям, жизнь учит его лучше всякой агитации.

За окнами полил дождь, мелкие капли застучали по стеклам.

Энгельс подошел к окну, остановился, задумался.

— Если еще и погода подведет... — удрученно проговорил Эвелинг.

— Для революционеров нет подходящей погоды, Эдуард, — не оборачиваясь сказал Энгельс, — все ветры дуют им в лицо. Демонстрация состоится при любой погоде. Как вы думаете? — обратился к Степняку.

— Если Генерал отдает команду наступать, никакая погода не может быть помехой, — четко ответил Сергей Михайлович.

Энгельс посмотрел на него, отошел от окна.

— В данном случае вы преувеличиваете, молодой человек, — сказал Энгельс. — Генералы революции не командуют, а выбирают ситуацию и ведут массы, сами ведут.

— Именно это я имел в виду, — улыбнулся Степняк.

На ступеньках послышались быстрые шаги.

— Элеонора, — заметил Эвелинг.

Это была она — вошла стремительная, раскрасневшаяся, большие глаза ее горели.

— Почему замолчали? — спросила, поздоровавшись.

— Гадаем, какая будет погода Первого мая, — ответил Степняк. — Идти на демонстрацию или...

— Вы все шутите, Сергей Михайлович, — с легким укором сказала Элеонора. — Вопрос довольно серьезный. Оппортунисты готовятся поставить нам подножку.

— Я об этом уже сказал, — отозвался Эдуард.

— И что же? — скользнула взглядом по лицам присутствующих Элеонора. — К какому выводу пришли?

— Кое-кому, оказывается, страшновато, — сказал Энгельс. — А некоторые дождя боятся.

— Надеюсь, среди пришедших сюда таковых нет, — не то спросила, не то подтвердила Элеонора.

— Разумеется, — поторопился заверить Энгельс.

— Нам необходимы трибуны, — сказала Элеонора. — Оппортунисты собираются поставить их около десятка. Мы должны сделать не меньше. — И добавила: — Деньги! Где их срочно достать? Уже сейчас можно было бы заказать платформы.

— Попробую договориться с возчиками, — сказал Эвелинг, — чтобы подкатили с десяток грузовых платформ.

Все посмотрели на хозяина, ожидая его решения.

— Пролетариат ждет от нас правды, правдивого слова, — проговорил Энгельс. — Театральные подмостки, торжественные трибуны в данном случае не имеют значения.

— Тогда считай это основным своим поручением, — сказала, обращаясь к мужу, Элеонора. — Десяток платформ вполне для нас достаточно, а к вам, Сергей Михайлович, особая просьба: надо организовать вечер, несколько вечеров, сбор от которых пойдет целиком на подготовку к празднику. Сможете? Я знаю вашу занятость, но окажите нам поддержку.

— Я исполню все, что требуется, — твердо сказал Степняк. — И не говорите о моей занятости, дорогая Тусси. Мы делаем одно общее дело.

Первое мая приходилось на будничный день, поэтому было решено все связанные с ним торжественные церемонии перенести на ближайшее воскресенье — четвертого. Для участия в празднике из Парижа приехал Лафарг, дали свое согласие Бернард Шоу, Роберт Каннингем-Грехем, писатель, член парламента, с которым Степняк познакомился накануне.

В субботу они снова сидели допоздна — советовались, распределяли, кто какую колонну демонстрантов возглавит, кто на какой трибуне будет стоять... Вернувшись домой, Сергей Михайлович увидел на столе письмо. Писал Кеннан. Степняк вскрыл конверт, пробежал исписанные мелким почерком строки. Волховский, Феликс Волховский на свободе! Бежал из Сибири. Сейчас он у них, в Америке, а вскоре выезжает в Англию...

— Слышишь, Фанка? — разбудил жену. — Нашего полку прибывает. Скоро здесь будет Волховский... Как мы тогда намучились! — Вспомнил о хлопотах, об опасностях, связанных с попыткой освободить друга из тюрьмы. — Извини, что разбудил. Такое событие!..

Долго ходил по кабинету, курил одну папиросу за другой. Голова шла кругом. Молодец Феликс!..

Однако... однако что он завтра скажет с трибуны? Он, эмигрант, изгнанник, нашедший прибежище в этом далеком туманном городе, среди этих людей. Они будут ждать его слова, его мнения — что он им скажет? Повторять уже известное, рассказывать об ужасах, которые несет с собой царизм?.. Или, может быть, о друзьях, о своих товарищах, соратниках?..

Шумел за окнами ветер, вскрикивали маневровые паровозы на железнодорожной станции, слегка поскрипывали под ногами половицы, словно вздыхали. Сергей Михайлович расстегнул воротник, снял ботинки и привычно сунул ноги в домашние туфли, взял новую папиросу, но не раскуривал ее, мял в пальцах. Гулко стучало в висках, ныло где-то под левой лопаткой. Это же, кажется, во второй или в третий раз появляется такая боль — тупая, длительная, ноющая. Сердце. Жена запрещает ему ночные сидения... А когда писать, читать, думать? Дни наступали какие-то нервные, стремительные... И все отражается на нем, на сердце, оно все должно почувствовать, на все отозваться...

Так о чем же завтра говорить? С импровизированной трибуны, перед тысячами людей, которые придут послушать, принесут свою любовь, свою ненависть... и готовность защищать собственные потребности. О чем?.. В мире существует одно, что объединяет народы, — дружба и братство. Это сила, которая объединяет русского и украинца, француза и англичанина, немца, поляка, американца, датчанина... За такое единство боролся Маркс, это чувство освящено кровью коммунаров Парижа... Без такого объединения нечего и говорить о победе над тиранией.

...На рассвете он прилег и мгновенно заснул. Но, показалось, сразу же и проснулся — будто кто-то дернул его за рукав. Был уже восьмой час утра, за окнами серело, на станции усилилось движение. «Вставать! Время!» — сам себе приказал Сергей Михайлович и приподнялся на постели. Жены не было. На спинке стула висел отглаженный костюм, а поверх него белела чистая, слегка накрахмаленная сорочка.

«Крепко же я сплю, — улыбнулся Степняк. — Хоть из пушек пали».

Часа через полтора он уже был в центре города. Моросило. Резкие порывы ветра неприятно били в лицо, рвали полы плаща. Степняк поднял воротник, невольно втянул голову в плечи. «И все же погода препротивная, — подумалось ему. — Генералу лучше бы не показываться на улице, как он думает выступать?»

Сергей Михайлович торопился в Гайд-парк. Несмотря на ранний час, непогоду, туда стекались колонны рабочих. С оркестрами, красными знаменами, транспарантами. У Степняка даже дух перехватило.

...Колонны шли и шли — по центральным, по смежным улицам, шли к Гайд-парку. «Сколько их? — думал Степняк. — Какую же надо иметь силу, чтобы поднять и привести в движение эту огромную массу людей?»

«Мы солидарны с рабочими Чикаго!»

«За восьмичасовой рабочий день!»

Транспаранты, плакаты, медь оркестров... Степняк смотрел на демонстрантов, читал надписи на развернутых полотнищах, и в сердце его буйствовало что-то несказанно великое, радостное, торжественное.

Чужая земля, чужие люди казались ему своими, родными. И еще казалось ему, что происходит все это не в Лондоне, а в Петербурге, Москве, Киеве. Сосредоточенные и воодушевленные лица, уверенный шаг, готовность защитить, отстоять свое, трудовое право на жизнь... Доведется ли ему, Кравчинскому, увидеть подобное на родной земле?

...Гайд-парк бурлил. Степняк едва пробился к условленному месту.

Еще у входа он увидел пышно оформленные трибуны оппортунистов. Гайндман и его сторонники наперебой зазывали демонстрантов к своим трибунам, однако рабочие не останавливаясь шли дальше и дальше, где — они это знали — стояли трибуны социалистов, где будут Энгельс, Лафарг, матушка Тусси, как многие из них ласково называли Элеонору Эвелинг.

На широкой поляне неподалеку одна от другой стояли семь обычных грузовых платформ. Сергей Михайлович протиснулся к четвертой — здесь его место, отсюда он должен выступать. Возле импровизированной трибуны, окруженной плотным кольцом людей, уже были Каннингем-Грехем — высокий, худощавый, с усами и небольшой клинообразной бородкой, Шоу, Лафарг. Ждали Энгельса.

— Энгельс плохо себя чувствует, — сказал Лафарг. — Он, видимо, немного запоздает.

— Ему вообще лучше бы не выходить из дому, — добавил Шоу. — У него ведь горло...

— Не усидит он дома, — возразил Лафарг, — вот-вот будет. С ним Эвелинг. — Лафарг подошел к Степняку. — Что же вы, дорогой товарищ, не приехали на Конгресс? Мы вас так ждали.

— Благодарю за внимание, — ответил Сергей Михайлович, — обстоятельства не позволили.

— Везде обстоятельства.

— А знаете, друзья, мой пропагандистский дебют состоялся именно при такой же погоде, — вмешался в разговор Шоу. Я невероятно смущался, терялся, когда мне приходилось выступать перед аудиторией! Тогда и надумал: преодолею неловкость, смущение! Вышел однажды в парк, перевернул какую-то бочку, взобрался на нее — и давай ораторствовать. Дождь, ветер хлещет, а я говорю и говорю. Остановилось несколько случайных прохожих, два полицейских. Стоят, слушают чудака. Прохожим скоро надоело, удалились, а полицейские стояли — служба.

— Значит, вы уже закаленный, — сказал, смеясь, Каннингем-Грехем.

— Конечно, никакая погода мне не помешает.

Среди демонстрантов вдруг вспыхнула овация. Послышались возгласы:

— Энгельс! Энгельс!

— Наш Генерал!

Он подошел к платформе-трибуне в сопровождении Эвелинга, всем подал руку. Видно было, что он действительно чувствовал себя плохо, однако старался держаться бодро, даже шутил.

Овация долго не прекращалась. Вспыхнув возле трибуны, аплодисменты волной катились по поляне, утихали где-то в отдалении, в зеленом кружеве едва распустившейся листвы.

Взошли на трибуну. Эвелинг поднял руку и, когда немного поутихло, сказал:

— Товарищи! Друзья! Все, кому дороги свобода и равенство! Сегодня мы впервые в истории революционной борьбы трудящихся отмечаем Первое мая, день солидарности пролетариев всего мира. Поздравляю вас!..

Он не успел закончить — овация снова прокатилась по парку, заиграли оркестры.

— Да здравствует международная солидарность трудящихся!

— Ура Энгельсу!

Возгласы неслись со всех сторон. Эвелинг взял Энгельса под руку, подвел его к краю платформы. Энгельс слегка помахал рукой демонстрантам, и те затихли, вероятно ожидая его слова.

— Товарищи! — снова заговорил Эвелинг. — Наш дорогой Генерал болен, говорить ему тяжело. За него будут выступать известные соратники Маркса и Энгельса, выдающиеся деятели пролетарского движения...

Шум пронесся среди собравшихся.

— Да здравствует Энгельс!

Эвелинг предоставил слово Полю Лафаргу. Посланец французских социалистов говорил о поддержке забастовщиков Чикаго, которые четыре года тому назад первыми подняли лозунг борьбы за восьмичасовой рабочий день.

— Общими усилиями вырвем у капиталистов человеческие права!

Его слова прерывали овации, возгласы одобрения. Лафарг безраздельно владел этой огромнейшей, неисчислимой аудиторией. Степняк слушал его, казалось, завидовал ораторскому искусству товарища и с волнением ожидал той минуты, когда нужно будет выступать самому.

И это время настало. Как только произнесли его имя, едва подошел он к краю платформы, как аплодисменты бурей прошумели над морем голов.

— Дорогие английские друзья, товарищи! — начал Степняк. — Мне приятно присутствовать на этом многолюдном митинге, разделять вашу радость, ваш восторг. — Сухой спазм вдруг перехватил ему горло, не давал говорить, бешено колотилось сердце. Сергей Михайлович на какое-то мгновение умолк, затем усилием воли поборол волнение и, до боли в суставах сжимая пальцы в кулаки, продолжал: — Я смотрю на ваши лица, слушаю ваши слова и думаю о своих соотечественниках. С какой радостью встретили бы они весть об этой демонстрации! Десятки лучших сынов и дочерей моего народа замучены только за то, что подали свой голос за правду и справедливость. — Он никогда не говорил с таким воодушевлением. Исчезла тревога, холодившая душу, вместо нее явились твердость, уверенность, какой-то невидимый и все же ощутимый контакт между ним и тысячами, десятками тысяч этих людей. — Английские рабочие, — звенел голос Степняка, — подают пример последовательной борьбы за улучшение условий жизни и труда. Ваша страна в этом всегда была первой. Десятилетия, века боролись и боритесь вы за свободу и счастье. Честь и слава вам за это! Пролетариат моей страны полностью солидарен с вами, поддерживает ваши требования.

И снова аплодисменты, снова возгласы...

...Как здорово он говорит!.. Солидарность, братство!

Сергей Михайлович выждав паузу продолжал:

— Мы, эмигранты, люди, которые волею судьбы вынуждены были покинуть свою родину, более всего ценим ваше гостеприимство. Я и мои коллеги приносим вам за это свою искреннюю благодарность.

— Вот так нигилисты! — послышалось где-то совсем рядом. — Правильно! Ура!

— Да здравствует международная солидарность трудящихся! — бросил в толпу пламенные слова Степняк, бросил их уже в новую волну оваций, которая гудела, перекатывалась, расходилась, как круги по воде.

— Солидарность!

— Пролетарии всех стран, соединяйтесь! — во весь голос провозгласил Лафарг.

— ...соединяйтесь!

— ...соединяйтесь! — эхом отозвалось во всех концах парка.

Оркестры заиграли «Интернационал», и тысячи голосов подхватили песню, ставшую пролетарским гимном.

XXIV

Лондонские газеты, даже архибуржуазного толка, наперебой комментировали майские события. Спустя несколько дней, когда Степняк после длительного перерыва зашел в читальный зал Британского музея, Ричард Гарнет, хранитель библиотеки, встретил его радостным окликом:

— Мистер Степняк! Здравствуйте! Вот посмотрите, — пододвинул папку с газетными вырезками. — Специально для вас... Я не был на демонстрации, но прочитал газеты и вижу — такой фурор... Поздравляю!

Сергей Михайлович поблагодарил Гарнета, взял папку и сел на свое обычное место. Интересно! Что же они пишут?.. Перелистывал аккуратно подшитые вырезки... «Пиплз пресс», орган профсоюза рабочих газовой промышленности. Ну, это вотчина Элеоноры, она в обиду не даст! Репортерский отчет. Все как было: где они стояли, на какой трибуне, с кем... Что говорили — он и Лафарг... Изложение речи подробное, без искажений... А это? Каннингем-Грехем?.. Он тоже пишет о митинге? Степняк жадно вчитывался в строки, написанные другом... Да, да, Степняк более известен своими действиями, нежели речами... Гм... Что же дальше? «Действие — главное, основа основ... Хотя... слово правды, брошенное на весы истории, иногда весит не меньше».

Газеты писали разное и по-разному, однако все сходились на том, что Англия, привычная к народным движениям Англия, еще не знала демонстрации таких грандиозных масштабов. Одни называли цифру в двести тысяч участников, другие — двести пятьдесят, а некоторые и того больше. Ему же виделся Гайд-парк, заполненное людьми пространство, воодушевленные лица рабочих, слышались пламенные речи, гром оркестров, торжественно-грозная мелодия «Интернационала».

Степняк отодвинул папку, стиснул руками виски и, склонившись, долго сидел неподвижно.

— Сэр, вам нехорошо? — услышал он над собою.

Это к нему? К нему обращаются?.. Степняк поднял голову: низенький, высохший старичок, сидевший почти всегда справа от него в библиотеке, — кто он, Сергей Михайлович так и не поинтересовался, — наклонился, встревоженно шептал:

— Вам плохо, сэр?

— Нет, нет, все хорошо, — поторопился успокоить соседа Сергей Михайлович. — Я просто... задумался.

— Слава богу, — пробормотал старик. — Прошу прощения.

Сергей Михайлович улыбнулся ему, кивнул и взялся за ручку. Сегодня ему предстояло написать передовицу к первому номеру «Фри Рашен» — «Свободная Россия» — журнала, который намерено издавать только что созданное ими Общество.

...С организацией Общества скромная квартира Степняков утратила покой. Хотя он и до этого редко царил в ней, ныне же его совсем не стало. Готовился первый номер журнала, и здесь решались все организационные вопросы, сюда шли и шли многочисленные друзья Сергея Михайловича, сотрудники. Особенно много собиралось их по субботам.

— Ленхен уверяет, что ты — после Энгельса — стал второй персоной в Лондоне, — сказала как-то Степняку жена.

— Не подсчитывал, не знаю. А что?

— Говорят, у нас собираются все по субботам, а у них по воскресеньям.

— Это тебя очень волнует?

— Если и волнует, то лишь потому, что это отбирает у тебя здоровье, милый. Ты очень осунулся в последнее время.

— Здоровье у меня крепкое, Фаничка, но что оно значит в сравнении с событиями, которые происходят? Был Степняк — нет Степняка. Подумаешь, важность!

— Не говори так, Сергей. Ты хорошо понимаешь, что и во имя чего делаешь. Ты же понимаешь, что в центре любого события всегда стоят определенные личности.

— Разумеется. Но таких, как я, сотни. Счастье мое в том, что я остался жив, могу что-то делать. И надо не сидеть и радоваться по этому поводу, а работать! Работать за себя и за тех, кто этого не может, кто сейчас лишен такой возможности.

— Ты всегда прав, Сергей. Единственное, о чем прошу, — береги себя. Знай: я с тобой при всех условиях и во всех обстоятельствах. Дома ли ты, в дороге ли — я рядом...

— Спасибо, милая. Не думалось, что таким скупым будет наше счастье. Знала бы ты, Фаничка, как мне после всех этих разговоров, споров, заседаний хочется взять на руки родное, дорогое... прижаться к его теплому личику, приласкать... Веришь, иногда такое со мной творится, что становлюсь сам не свой... Или старость, или переутомление.

— Наверное, здесь я в чем-то виновата...

— Что ты? Ни в чем ты не можешь быть виновата! Я говорю совсем не для того, чтобы обвинить тебя или упрекнуть. Просто иногда такое наплывет на душу... Спасибо, хоть Лилли не отворачивается, не оставляет нас.

— Милая девушка. Как она похожа на нас, такими мы были десять — пятнадцать лет тому назад. Правда? Знаешь, что она мне недавно сказала? Подошла и так мило говорит: «Я люблю Сергея Михайловича».

— Так и сказала? Тебе?

— Так и сказала... Я понимаю ее, Сергей. Ты сильный, волевой. Каждый, кто рядом с тобой, не может тебя не любить. А Лилли молодая, сердце ее раскрыто, как бутон для солнечных лучей.

— Да, да, она подкупает какой-то особенной чистотой, целомудрием, искренностью... заинтересованностью во всем. Что-то в ней есть схожее с Перовской. Даже внешне — не замечала? Присмотрись: открытое лицо, большие, красивые глаза, прическа... Помнишь Софью?

— Как же! Разве ее можно забыть?

— Уверен — из Лилли получится истинный защитник человеческой справедливости. А это признание — не обращай на него внимания. Увлечение, и больше ничего.

— Если даже больше, чем увлечение, Сергей, я верю тебе...

— Спасибо, Фанка. Смотрю я на тебя и думаю: хорошая ты у меня. Отдохнуть бы нам от этой суеты, но... Может, одна поедешь?

— Куда я без тебя поеду?

— Это моя ежедневная беготня, этот бешеный темп утомили тебя... Однако иначе не могу, милая, не могу. Прости. А знаешь что?! Кеннан зовет меня в Америку. Обещает там лекции. Что, если мы поедем вдвоем? Я непременно должен туда поехать. К тому ж они планируют издание газеты, может быть, чем-то помогу им. Лекции позволят нам собрать немного денег и для нашего издания — ведь без средств оно погибнет. Решено — едем вдвоем! Океан, плавание, новые люди, новые впечатления... И, главное, дело большое сделаем.

— А дом на кого оставим?

— Поживет Лилли.

— Поездка интересная, но она, пожалуй, не для меня. А ты поезжай. Тебе обязательно надо поехать.

— Нет, нет. Только вдвоем! — настаивал Сергей. — Решено. Запротоколировано. Все. Я так и напишу Кеннану — пусть встречает двоих.

Поздно вечером кто-то постучал в дверь. Паранька, дремавшая по привычке посреди комнаты и время от времени поднимавшая голову, чтобы посмотреть на хозяев, насторожилась.

— Взгляни, кто там, — попросил Сергей Михайлович жену.

Фанни Марковна вышла, открыла дверь, и в коридоре послышались тихие голоса, а еще через минуту на пороге появился, щурясь от яркого света, невысокий, в очках мужчина.

Сергей Михайлович отложил сапожничьи инструменты — он как раз ставил заплату на ботинок, — встал, пошел навстречу гостю. Что-то знакомое было и в голосе, и в самой фигуре этого человека. Давнее-давнее...

— Сергей! Не узнаешь? — с грустной улыбкой проговорил гость. — Волховский...

— Феликс! Боже мой!.. Дай я на тебя посмотрю... Вот радость-то какая! — Сергей Михайлович то обнимал, то тряс друга. — Ну, раздевайся, — сказал наконец, — садись, рассказывай...

Поздний гость чувствовал себя ужасно неловко.

— Да проходи же сюда, садись, будь как дома, — чуть ли не силком приглашал гостя. — Это моя жена — Фанни Личкус...

— Мы никогда не виделись с Феликсом, — сказала Фанни.

— Скажу по правде: не думалось, что увидимся, — продолжал Сергей Михайлович. — После того, как не удалось отбить тебя... думали — всё. Запроторят тебя, вычеркнут из жизни.

— Так и было, — хрипло проговорил Волховский. — После того случая посадили меня в такой мешок, что и света божьего не видел. На прогулку не выпускали... А потом — Сибирь. Спасибо Кеннану, а не то бы...

— Его есть за что благодарить. Побольше бы нам таких друзей. Здоровье как?

— Спасибо, Сергей, — искренне благодарил Феликс. — Я никогда не забуду того, что ты сделал для меня.

— Дейча там не видел? Не встречал?

— Сергей, — выбрав момент, вмешалась в разговор жена, — человек с дороги, отдохнуть ему надо, умыться... Еще будет время, наговоритесь.

— Правда, правда, — замахал Кравчинский руками. — Прости, дружище. Я так обрадован, что... представить трудно. Столько лет!.. Такие расстояния! Такие события! Ах, да что там...

— А ты, вижу, сапожным ремеслом занимаешься, — сказал Волховский.

— Нужда заставит. Пригодилась прежняя наука. Помнишь, как мы учились сапожничать?

— Помню. Этим я тоже немного там промышлял.

— Идемте, умоетесь, — сказала Фанни Марковна Волховскому. — Вам трудно расстаться, я понимаю, но потом продолжите...

Они вышли. Сергей Михайлович быстро собрал инструмент, спрятал в ящик... Ну вот, один из обреченных вернулся. А остальные? Сколько их еще гибнет там?.. Надо что-то делать. Но как? Плеханов ушел в теорию, Лавров не очень-то отзывчив на такие дела. Кропоткин... Вот Кропоткин может откликнуться, с ним стоит поговорить. Организацией побегов должны заняться опытные люди, именно такие, как он... Видимо, об этом следует поговорить в Генеральном комитете Общества... Может, создать специальную секцию... Волховский, Кропоткин — может, это хоть немного отвлечет его от анархизма...

Когда сели к столу, Сергей Михайлович спросил гостя:

— Что ж, теперь отдохнуть бы... сил набраться. Как думаешь?

— Отдых, Сергей, закончился, — ответил гость. — Вы здесь, слышал, такое развернули, что отдыхом и не пахнет. Хочу быть вам полезен, если смогу, если есть такая возможность.

— Возможность есть, и работы хватит. Жалованья не обещаю, но кое-как проживем. Работы по горло. Наше Общество организует журнал, вот-вот выйдет первый номер. Надо будет наладить подписку на него, распространение, пересылку на родину. Как ты, возьмешься?

— Если вместе — согласен, — ответил Феликс. — Спасибо за доверие. Я перед тобою, Сергей, в долгу огромном...

— О долгах потом, — прервал его Сергей. — Не упоминай о долгах, я, брат, увяз в них по самые уши. Сейчас надо думать о деле — это наш общий долг перед народом.

Разговор затянулся до поздней ночи. Когда ложились спать, Волховский сказал:

— Да, на радостях чуть не забыл: в Штатах ждут тебя с нетерпением. Кеннан просил передать, чтобы ты приезжал непременно. И знаешь, кто еще тобой интересуется? Сэмюэл Клеменс — Марк Твен, — знаменитый писатель. Джордж рассказывал ему о тебе.

Томас Салмен, ученый, член лондонского «Товарищества ортодоксальных позитивистов», — автору «Карьеры нигилиста»:

«Мой дорогой г-н Степняк!

Я только что закончил чтение вашего замечательного интересного патетического романа.

Все мы здесь читали его с взволнованным сердцем и полными слез глазами.

Я считаю, что он не уступает ни одному из прочитанных мною великих русских романов... такие книги, как ваши, — призыв к совести и сочувствию всех благородных людей Европы. И отклик на него Запада пусть будет услышан во всем мире...

Все может сделать народ, у которого такие дочери и сыновья!»

Вот и родилась она, «Свободная Россия»!

Степняк держал в руках еще совсем свежий, с запахом типографской краски, журнал и не мог ему нарадоваться. Передовица, которую он написал, выглядела внушительно, «Открытое письмо императору Александру III» Марии Цебриковой, затем шли другие материалы, информация, хроника.

Свободное отечество... Сколько еще понадобится усилий, чтобы эти слова стали реальностью! Чтобы провозглашали их не здесь, в далекой Англии, а дома, на родной земле, легально, во всеуслышание.

— Поздравляю вас, друзья, с первой ласточкой, — сказал Сергей, обращаясь к собравшимся. — Пусть летит она, вещует весну, несет людям счастье.

Была суббота, собрались, как всегда, у него в доме, чтобы вместе разделить общую радость. Круг его друзей разрастался. Вот и сегодня Бернард Шоу привел красивого, стройного юношу, учителя и начинающего литератора — как представил — Герберта Уэллса.

— Я читал ваши книги, мистер Степняк, — смущаясь, говорил молодой человек. — Они меня волнуют до глубины души. В них такая жестокая правда.

— А что вы пишете? — спросил Степняк. — В каком жанре? Есть ли у вас уже книги?

— Нет, — смутился юноша. — Я пишу, вернее, начал писать пьесу о нигилистах.

— О-о, похвально, похвально!

— Мистер Уэллс напечатал несколько рассказов, — поспешил на выручку своему юному другу Шоу. — Писатель из него выйдет. — Рыжая бородка Бернарда веером вверх, хитровато блеснули глаза. — Выйдет! — повторил он.

— Вы уверены, мистер Шоу? — совершенно серьезно спросил Герберт.

— Больше, чем в себе. И знаете, почему? — обратился к присутствующим Шоу. — Он так влюблен в мир! К тому же у него такое пренебрежение к условностям. Посмотрите, господа: так одеваться может только гений.

Уэллс покраснел еще сильнее, умоляюще взглянул на Шоу.

— Не стесняйтесь, Герберт, — продолжал в том же веселом тоне Шоу, — литератор и должен быть таким.

Все обратили внимание на одежду молодого человека. Она действительно вызывала улыбку и сочувствие, а с первого взгляда никто и не заметил этого, — видимо, потому, что внешний вид самого Шоу был еще более экстравагантным.

— Независимость — прежде всего! — продолжал Шоу. — Писатель не торчит постоянно перед публикой, как, предположим, оратор, поэтому одеваться прилично ему нет никакой надобности. Литература — единственная благородная профессия, не требующая ливреи. Это я усвоил с самого начала, советую и тебе, Герберт.

— Благодарю, — очевидно уже поняв шутливый тон своего покровителя, усмехнулся Уэллс. — Постараюсь запомнить.

— Мистер Шоу, — отозвалась Лилли, — а в какой мере это относится к женщинам?

— А-а, это вы, милая нигилистка! — обрадовался Бернард. — Наконец-то я услышал ваш голосок. Женщина всегда женщина, она остается женщиной и дома, но для читателя она писатель, автор. Этим я хочу подчеркнуть, что сказанное ранее в одинаковой мере относится как к мужчинам, так и к женщинам-литераторам. Вы не согласны? Я знаю — у женщин на все собственный взгляд, переубеждать вас трудно.

— Почему же? — возразила Лилли. — Если в чем-то разумном, совсем не трудно. Надо только доказать.

Кое-кто рассмеялся.

— Спорить с женщинами, да еще с такими хорошенькими, как вы, — все равно что лить воду против ветра. Все брызги полетят на тебя же.

— Вы так быстро сдаетесь, мистер Шоу, — заметил Вестолл (он давненько не заходил к Степнякам). — Это на вас не похоже.

— Видно, начинаю стареть. Красивые женщины — да еще молодые! — шокируют меня, бьют наповал. Правда, был как-то случай, и я одну шокировал, — улыбнулся Бернард Шоу, и лицо его как-то смешно сморщилось, сбежалось, а большие уши еще сильнее оттопырились. Подумав, он махнул рукой: — Ну, об этом в другой раз. — Затем быстро подошел к столу, сел, взял листок бумаги. Некоторое время молча поглядывал на Степняка и резко водил карандашом, а когда закончил и показал работу, собравшиеся увидели штриховой портрет Степняка. Спадавшие небольшими волнами, вьющиеся волосы, буйная борода, задумчивые глаза под массивными дугами бровей, широкий нос, могучие, слегка наклоненные вперед плечи.

— Это вам, Сергей Михайлович, — протянул Степняку листок. — На память.

— Поглядите-ка! Да вы, Бернард, настоящий художник! — восторженно проговорил Сергей Михайлович. — Вот чего не знал... Спасибо.

— Да, основные черты схвачены точно, — сказала Лилли, взглянув на рисунок.

— Мистер Шоу, — обратился Волховский, — может, вы возьметесь оформлять наш журнал?

— Уже и заказы посыпались, — смеялся Шоу. — Дайте возможность сперва зацепиться за что-либо одно.

— Жаль. Художник нам сейчас очень нужен. А ваше имя украсило бы издание, — серьезно проговорил Волховский.

— Моим именем, дорогой Феликс, скоро начнут детей пугать, — ответил ему в том же тоне Бернард.

— Это почему же?

— Такова судьба всех театральных критиков, — развел руками Шоу. — Артист играет на сцене, а наш брат — на бумаге. Чем виртуознее игра, тем заметнее, занятнее для публики. И так — к клоунаде.

— Это вы уже преувеличиваете, мистер Шоу, — отозвался Уэллс.

— Возможно, Герберт, вполне возможно. Но иначе, пожалуй, ты бы и не обратил на меня внимания.

Вестолл и Степняк отошли в сторонку. Полгода и даже более они не виделись — Вильям снова побывал в Швейцарии, привез некоторые вести.

— Плеханову, видимо, придется оставить Женеву, — рассказывал он. — Швейцарское правительство все же поддалось давлению русских властей, недовольных деятельностью группы «Освобождение труда».

— Этого следовало ожидать, — сказал Степняк. — Надо будет подготовить для них место здесь. Хорошее дело начали они этим журналом.

— А знаете ли, мистер Степняк, — продолжал Вестолл, — ваше влияние оказалось благотворным. Я все более обращаюсь к русской литературе. Она кажется мне сейчас самой правдивой. Недавно читал Короленко — вашего земляка из Малороссии. Какая глубина!.. Я захватил с собою один из его рассказов — «Слепой музыкант». Сильная вещь! Чрезвычайно сильная! Так может писать только большой художник.

— Принесите, пожалуйста, я хочу прочесть, — попросил Сергей Михайлович. — Мне ничего из его рассказов не попадалось.

— Непременно принесу. И буду просить у вас помощи в переводе. Такие произведения должны быть известны повсюду.

— С огромной радостью, дорогой друг, — ответил Степняк. — Мы здесь создадим целый переводческий цех. Вы, Лилли, господин Эвелинг с женой... В первую очередь пустим Щедрина и Гаршина. И Успенского... Лилли даже Шевченко хочет представить английской публике...

— Рассчитывайте на мою полную поддержку, — сказал Вестолл.

Марк Твен (Сэмюэль Клеменс) — Степняку (в ответ на просьбу написать что-либо для журнала):

«Я весь с вами, «Фри Рашен», — об этом нечего и говорить. Но вы должны набраться терпения с таким медлительным и тяжелым на подъем человеком, как я. Могут пройти месяцы, прежде чем мне удастся написать для вас статью, но будьте уверены, я не выкину это дело из головы и из сердца ни на минуту.

Искренне ваш С.‑Л. Клеменс».

Джордж Кеннан писал, что в Америке ждут его, Степняка, и просил не откладывать поездки. Вместе с тем он извещал: к ним прибыл Шишко, которому удалось бежать из Сибири, и вскоре, точнее, в первых числах октября, он прибудет в Лондон.

— Вот, — радовался известию Степняк, — еще один гвардеец! Если так пойдет, то вскоре соберемся здесь большой компанией.

— Было бы прекрасно! — откликался Волховский.

— Кроме журнала организуем еще фонд вольной прессы, наладим пересылку литературы. Развернем дело так, что власти в Петербурге волосы на себе будут рвать. Я давно мечтаю возродить дело Герцена.

— Тебе есть чем гордиться. Твои книги, статьи привлекли столько сторонников, что никакими другими методами их не собрал бы.

— Но этого мало, Феликс, мы должны донести свою мысль, свою идею до каждого человека. Меня сейчас волнует Америка. Сумеют ли там наладить выпуск газеты?

— Там Кеннан, Гольденберг — люди опытные, — успокаивал его Волховский.

— На них и надежда. Надо скорее туда ехать. На месте виднее.

...Погода в начале октября, когда должен был приехать Шишко, оказалась удивительно хорошей. В скверах доцветали поздние цветы, деревья покрылись багрянцем, по вечерам на улицах по-прежнему толпился люд. Лишь Темза, особенно утренней порой, подолгу клубилась туманами, сверкала неприветливой, холодной зыбью.

Уже несколько вечеров Сергей Михайлович никуда не выходил, ожидал друга; одновременно заканчивал повесть, урывками читал ее домашним. Лилли в восторге! Она просила читать еще и еще. Ей было приятно слушать его сильный, слегка приглушенный грудной голос, незаметно для других следить за его движениями, за выражением лица... Как легко он пишет! И сильно! Слушаешь и будто видишь и Домонтовского, и Веру[15]... слышишь их разговоры... У нее так не получается. Слова даются с трудом, не слушаются, расползаются по закоулкам памяти... Знал бы Сергей Михайлович, что она задумала!.. А надо сказать. Она не может не поделиться с ним даже самым дорогим, самым интимным... Непременно — сказать. Ведь Овод, ее Артур, так будет похож на него! Возможно, не внешностью, зато характером — бесстрашием, твердостью, непобедимостью. Сколько он дал ей! Какой огонь зажег в ее душе! И разве может она в чем-то от него таиться?..

За дверью послышался шорох. Сергей Михайлович оторвался от бумаг, прислушался.

— Наверное, пес, — сказала жена. — Поздно уже, пароход давно прибыл.

Слабо звякнул и замер звонок. Степняк сорвался с места, бросился в коридор.

— Это он!

Человека, с которым он вошел в комнату, никто не знал.

— Кто вы? — по-английски спросил Сергей Михайлович.

Незнакомец, жмурясь, взглянул на него поверх очков, обвел взглядом комнату и что-то начал искать в кармане.

— Кто вы такой? — переспросил уже по-русски Степняк.

Вошедший слегка кивнул, продолжая шарить в кармане. Он стоял опершись о дверной косяк, ноги его дрожали, лохмотья, бывшие когда-то костюмом, едва держались на нем.

— Вы меня понимаете, слышите? — добивался ответа хозяин.

Неизвестный наконец извлек из глубины кармана скомканную бумажку, подал. Сергей Михайлович схватил записку, прочитал.

— Наш адрес? — проговорил удивленно. — Откуда он у вас? Кто вам его дал?

Гость радостно закивал головой, в его глазах заблестела надежда.

— Ваш адрес, — сказал незнакомец глухо. — Я так долго искал... Пароход прибыл перед вечером... Никак не мог отыскать ваш дом...

Сергей Михайлович еще раз посмотрел на листок бумаги, еще раз перечитал написанное.

— Вы Михаил Вильфрид Войнич? — спросил Кравчинский. — Кто же написал эту записку? — Пашета Караулова...

Лилли вскочила.

— Вы видели Пашету?.. Когда это было?

Войнич, рассматривая комнату, казалось, равнодушно кивал в ответ. На бледном, высохшем лице его четко проступало умиротворение — так бывает с человеком, который после долгих скитаний наконец обретет надежный приют.

— Полгода назад я попрощался с Пашетой, — ответил он, — она дала мне ваш адрес... просила низко кланяться...

— Как она? — подошла Фанни Марковна. — Жива-здорова? Больше ничего не передавала?

— Жива-здорова. Благодарит за инструменты.

— Боже мой! — вдруг воскликнула Фанни Марковна. — Лилли, скорее грейте воду, человек едва держится на ногах...

Михаил Войнич

...То, что он потом рассказал, потрясло даже бывалого из бывалых Сергея Михайловича. Сын бедного титулярного советника в Ковно, Михаил Войнич, еще не окончив гимназии, целиком отдался революционной борьбе. Его обязанностью была (как это похоже на них, петербуржцев!) пропагандистская работа, добывание денег, паспортов, печатного шрифта... Поиски всего этого водили совсем еще юного Войнича по Прибалтике, Петербургу, Москве. Там, при Московском университете, и сдал он экзамены на помощника аптекаря.

«Это было потом, после нас, — слушал и думал Сергей Михайлович. — Лет десять спустя... Но как похоже! Как напоминает собственную юность... Москву, Петербург... Первые кружки...»

Партия, по заданию которой работал Войнич и к которой принадлежал, называлась «Пролетариат». Возглавлял ее Людвиг Варыньский.

— Шесть лет назад, — рассказывал гость, — партия потерпела провал, руководство было арестовано, брошено в казематы Александровской цитадели в Варшаве. Мы, оставшиеся на свободе, поклялись вырвать товарищей.

Он говорил с болью, голос его то совсем утихал, то звучал сильнее, — чувствовалось, что он крайне ослабел.

— ...Мне поручили разведать все ходы и выходы цитадели, — продолжал Войнич. — Любой ценой надо было туда проникнуть. Варшавская полиция не знала меня в лицо, поэтому и решили, что за это возьмусь я. Мне дали денег, нашли богатую одежду. Я должен был стать своим человеком среди офицеров. И я стал таковым. Ежедневные встречи, попойки, картежничество, во время которого я старался проиграть нужному мне лицу, сделали меня своим. Так познакомился с начальником охраны цитадели, вошел в доверие, стал своим человеком.

Войнич передохнул, поправил на себе невероятно большой пиджак Сергея, висевший на нем, как на вешалке, посмотрел на Лилли, которая слушала, не сводя с него глаз.

— Все было готово. Я свободно проходил на территорию цитадели... Меня никто не проверял, не спрашивал: все знали, что я гость, друг начальника охраны. Все было готово к побегу. Мы связались с товарищами, предупредили, чтобы они готовились. Они должны были спуститься по канату, потом переплыть ров на лодке. Все, казалось, шло хорошо. Но нас выдали. Всех схватили... и расстреляли во дворе цитадели... перед нашими окнами...

Глаза у него покраснели, наполнились слезами, горло сдавили спазмы. Войнич отпил уже остывший чай, поправил очки.

— Полтора года меня продержали в одиночке, а потом Сибирь... село Тунка под Иркутском... Я не расставался с мыслью о побеге. После долгих настояний мне удалось получить разрешение на поездку в Иркутск — для лечения... Там и встретился с Пашетой. Она много рассказывала про вас, дала адрес... А когда нас перевозили в Балаганск, я бежал... Более трех месяцев пробирался к границе. Через Прибалтику попал в Германию, в Гамбург. Ни еды, ни денег... В Гамбурге едва удалось упросить капитана небольшого судна, которое отплывало в Англию... Продал все, что можно было продать, даже очки, чтобы уплатить ему... В Северном море нас настигла буря. Корабль мотало у берегов Скандинавии, несколько суток ждали погоды, и только сегодня... вот... — Войнич виноватым взглядом обвел присутствующих. — Прошу добрых господ извинить меня. Так долго пришлось искать ваш дом. Я пошел по Торговой, кому ни покажу бумажку с адресом, разводят руками. Некоторые прохожие шарахались от меня, — видимо, шокировала моя одежда... В конце концов какой-то студент — он понимал по-польски — проводил меня к вам. Простите, прошу вас...

Сергей Михайлович обхватил рукой плечи товарища.

XXV

Трансатлантическое судно «Сити оф Берлин» отходило в полдень. Провожали Степняков Волховский, Лилли и Войнич. Фанни Марковна давала Лилли последние наставления, у Сергея Михайловича не выходили из головы слова, сказанные накануне отъезда Энгельсом:

«Поезжайте, Сергей, поезжайте, завоевывайте Новый Свет. Дело стоящее того, чтобы о нем поговорить с американцами».

Дело... Газета, издание литературы, начатое в Лондоне, в конце концов, долги, неотступно идущие по его следам, требуют денег, капитала. А каким другим путем приобретешь их?.. Вот и приходится оставлять начатые писания, расходовать последние фунты — ехать, чтобы... Впрочем, Фанни права, можно и отойти от этих ежедневных забот, которые постоянно туманят голову. Хотя бы здесь, на этих раздольях, на этих студеных, влажных, освежающих ветрах.

Сергей Михайлович часто поднимался на палубу и, когда не штормило, подолгу стоял один, с наслаждением слушая грозный рокот стихии, всматривался в темное водяное безбрежье. Судно, казавшееся в порту гигантским, не подвластным никаким силам, трепетно вздрагивало, время от времени то взлетало щепкой на многометровый гребень волны, то вдруг падало, проваливалось, холодя сердце, в бездну, в самое преисподнюю. Где-то была земля, были люди, деревья — здесь же господствовало царство воды, ветра, пространства. Днем, когда светило солнце, глаза до боли, до рези в зрачках искали, за что бы зацепиться, и, не находя ничего, продолжали искать. В минуты затишья на палубу поднималась и Фанни Марковна, по-детски прижималась к его плечу.

— Впервые я увидела море давно-давно, еще девочкой, — вспоминала она мечтательно. — Когда мне исполнилось десять лет, отец повез нас в Ялту. Меня, маму, Сашуню... От Симферополя, где мы жили, ехали крутыми, извилистыми горными дорогами, — и сейчас еще вспоминаю скалы и обрывы, нависавшие над нами, на которые страшно было смотреть...

— Я рад, милая, что ты хоть немного отдохнешь в этой поездке, — говорил Сергей Михайлович, — рад, что тебе нравится океан. А моя стихия — степь. Махнем, бывало, гурьбой за село — и раздолье такое, хоть летай. Пахнет травами, полынью — пьянеешь от всего этого... Домой вернешься, перекусишь чем-нибудь и, как подкошенный, падаешь в постель, и уже нет тебя, есть только сон, сны... Какие нам снились сны! Кем только не побывали мы в наших снах!.. И почему это так: пока человек мал, молод, даже сны его отличны от взрослых? Ныне лезет в голову всякая чертовщина.

— Кто чем живет, Сергей...

— Не был же я тогда ни разбойником, ни птицей, а воевал, летал... Чего только не громоздилось в этих снах!

— Наверное, был, — смеялась Фанни. — Почему-то мне кажется, что разбойничал.

— Так вот ты какого мнения обо мне! В таком случае ты была царевной, княгиней... ведьмой, — глядя на нее, лукаво улыбался Сергей.

— Одновременно и ведьмой, и царевной? — смеялась Фанни.

— Нет. Сегодня — ведьмой, завтра — царевной. Тебя мы с ребятами или рубили саблями на куски, или освобождали.

— Это на тебя похоже... князь мой. Иногда мне страшно становится.

— Почему?

— Тебя ведь могло уже не быть. Как нет Желябова, Лизогуба, Осинского...

— Могло, — сдвигал брови Сергей, — но я есть, я здесь, и пока это так, я буду защищать добро и беспощадно рубить зло.

— Мне иногда кажется, милый, что никакой надежды на покорение бури, против которой вы идете, нет.

— Есть, Фанка. Есть надежда и есть силы. Я чувствую, как прибывают к нам новые силы. В природе не может быть неподвижности. Есть действие и противодействие. Вот, предположим, океан, стихия, но есть разум человека, способный перехитрить, пересилить ее. Судно, на котором мы плывем, — доказательство превосходства человеческой мысли над стихией... Так что твои опасения, сравнения здесь не годятся. Мир совершенствуется, и уже никому не удастся остановить этот процесс. Мы, революционеры, ускоряем гибель старого и приход нового.

— Все это так, Сергей, но никто не знает, сколько времени будет продолжаться этот процесс, какие потребуются еще усилия, жертвы.

— Сколько бы он ни продолжался, мы будем делать свое. Не закончим мы — завершат другие. Таков закон борьбы. Вот приедем к господам американцам, раздобудем денег и такое свершим!

— Я буду молить бога, чтобы тебе повезло, Сергей.

— Ты ведь безбожница, — рассмеялся громко, раскатисто.

— Все равно буду молиться.

— Фиат волюнтас пати — так, кажется, по-латыни? Да сбудется воля судьбы. Но мы постараемся заставить и судьбу служить нам.

...Ревет, раскачивается стихия. Колеблется палуба, колеблется небо, колеблются звезды, слышится тоскливая, грустная песня:

...крилонька зiтру.

Кру-кру-кру...

Сергей Михайлович прислушивается. Он никогда не слышал этой песни, не встречалась она ему на крутых жизненных дорогах.

Поют на корме. Громыхающие удары волн, работа машин заглушают слова, однако они прорываются, взлетают и сразу никнут, подбитыми птицами падают на железную шаткую палубу.

Пели эмигранты, его земляки, пустившиеся на поиски счастья в дальний путь, за океан.

Брезжит в глазах бесконечная даль...

Замолкла песня — отдалился серым шнуром журавлиный ключ, растаял во мгле. Только печаль, только тоска... Да щемящие в сердце воспоминания...

Степняк подошел к группе людей, поздоровался.

— Откуда будете?

— Кто откуда, господин.

— Тавричане есть?

— Галичане есть и волыняне. А вы из Таврии?

— С Херсонщины. Далеко едете?

— Куда повезут. Вербовщик знает. Говорят, железную дорогу строить будем.

Серые свитки, домашнего покроя полотняные шаровары, шапки-бирки... Как один — в постолах, в опорках.

— И что же погнало в такую даль? — спросил Сергей, чтобы завязать разговор.

— Это долгая сказка, господин.

— Не называйте меня господином.

Нерешительность, недоверчивые взгляды.

— Не смотрите на мою одежду. Я такой же, как и вы.

— Да кто ж его знает, всяко бывает... Темные мы, вот и едем.

— А вы смелее будьте, — внутренне вскипая от какого-то непонятного, рожденного, видимо, покорностью крестьян гнева, сказал Степняк. — Не все вокруг вас враги. Есть люди, даже из господ, которые жертвуют богатством, идут на смерть ради вашего счастья. Их становится все больше, их теперь сам царь не в силах покорить...

— Отчего же тогда кривда правду погоняет? — не выдержал высокий, в короткой свитке и в грубых яловых сапогах парень. — Почему же тогда паны издеваются над нами, если те люди, как вы говорите...

— Потому, что не настал еще день святой свободы, день правды.

Парень посмотрел на своих собратьев.

— Все так говорят. Поп наш даже в рай впустить обещает. Правда, только на том свете, — добавил и рассмеялся парень.

— Сказка сказке рознь, — в сердцах сказал Степняк. — Ваш поп, наверное, пальцем не пошевельнет, когда вас или ваших отцов грабить станут. И тюрьма по ним не плачет. Те же, о ком я говорю...

— Слышали и про таких, — махнул рукой парень. — Царя вон убили, а что из этого? Другой такой же, даже худший, на престол сел.

— Ваша правда, — согласился Степняк, — царя убить — это еще не все. Надо народ поднимать, миром, громадою обух сталить, как писал Шевченко.

— Хорошо вам говорить, — ответил парень — и к своим: — Пойдемте, ребята, поздно уже.

Эмигранты медленно спустились в трюм. «Вот так, — с досадой подумал Сергей Михайлович, — песню прервал, и разговора не получилось. А впрочем, кто я для них? Чужой, господин». Вспомнилось, как когда-то на Тамбовщине их — бывало — не понимали крестьяне, а они, молодые и неопытные, сердились... Сергей усмехнулся горькому воспоминанию и, постояв немного, пошел в каюту.

Ранним утром к нему постучали. Сергей Михайлович открыл — в дверях, смущаясь, стоял один из крестьян.

— Господин, — слезно говорил, — может, вы дохтур, то очень прошу... Богдана, жена моя... ей очень плохо. Животом заболела.

Сергей Михайлович обратился к Фанни:

— Это эмигранты, переселенцы с Украины. Пойдем посмотрим.

Фанни Марковна быстро собралась, и крестьянин повел их длинными, полутемными переходами в трюм. Здесь было сыро, душно, под потолком едва светилась слабенькая лампочка.

— Сюда, прошу вас.

Больная лежала на расстеленных рогожках, в изголовье громоздились узлы, мешочки, какая-то посуда. Вокруг больной хлопотали соседки.

— Что с вами? — наклонилась над женщиной Фанни.

— Живот. Огнем горит — сил нет терпеть.

— Может, воспаление аппендикса, — сказал Сергей Михайлович. — А что судовой врач? К нему обращались? — спросил крестьянина.

— Эх, господин! При наших ли деньгах обращаться к врачу? Сами как-нибудь...

Фанни Марковна тем временем осмотрела больную.

— По всем признакам воспаление аппендикса, — сказала она. — Впервые болит, — обратилась к больной, — или случалось и раньше?

— В первый раз, милая панночка, в первый раз, — горячо прошептала женщина. — Не дай бог никому...

— Необходима операция, — сказала Кравчинская. — Надо обратиться к врачу. Может, ты, Сергей, с ним поговоришь?

— Помогите, если в ваших силах, — подошел парень, с которым Сергей Михайлович разговаривал накануне.

— Мы не врачи, — пояснил Степняк. — Жена немного разбирается, но здесь необходима квалифицированная помощь, хирургическое вмешательство. Надо обратиться к врачу.

— Врачу нужны деньги, а где их взять?

— Я попробую договориться с ним, — пообещал Степняк.

— Жаль, что вы не доктор, — подосадовал парень.

— Почему же?

— Вы хороший человек.

— Не торопитесь с выводами, — сказал Степняк и направился к выходу.

Десятки глаз — заспанных, печальных, встревоженных — с интересом провожали его. Трюм просыпался, зевал, чесался, от разворошенных лохмотьев еще сильнее несло терпким человеческим потом, мочой, а из многочисленных уголков, перегородок слышался глухой, монотонный шепот — это эмигранты вымаливали у бога лучшей для себя доли.

Разговор с доктором только обозлил Сергея Михайловича. Узнав, что больная крестьянка-переселенка, врач равнодушно хмыкнул, поднял на Степняка удивленный взгляд.

— Сэр, — прошепелявил он, — пассажиры, за здоровье которых я отвечаю, находятся в каютах, а в трюмах — да будет вам известно — груз.

— Но ведь там люди! — возмутился Степняк. — Сотни людей!

Врач усмехнулся, начесал с боков на роскошную свою лысину остатки волос.

— Я понимаю вас, сэр, — сказал он примирительно. — Однако... не предусмотрено. В трюме своя жизнь, свои порядки.

— Речь идет о женщине, матери, — настаивал Степняк. — Наконец, я прошу вас... как джентльмена.

— Разве что так, — сдался наконец врач. — После завтрака.

— Но...

— Никаких «но»...

— Я хотел сказать, сэр, что требуется немедленное вмешательство, — добавил Степняк, — аппендикс может лопнуть.

Не проронив больше ни слова, врач вышел в соседний салон.

...Спустя час или немногим более, когда Степняк, изверившись в добропорядочности служителя медицины, направился было в трюм, на полпути ему встретился тот самый парень. Он торопился, они едва не разминулись.

— Где же врач? — спросил встревоженно, когда Сергей Михайлович остановил его. — Она умирает.

— Как умирает? — невольно вырвалось у Степняка.

Он понимал всю бессмысленность этого вопроса, поэтому, не ожидая ответа, побежал вниз. В углу, где была больная, стоял тяжелый, спертый воздух.

— Боженька... Дайте мне взглянуть... Вынесите меня на свет. — Больная уже не стонала, лицо ее покрылось густыми каплями пота. — Данило, — протягивала к мужу обессилевшие руки, — не довелось нам...

— Ее можно вынести? — спросил у Фанни Марковны парень.

— Лучше бы не трогать.

— Умоляю вас... воздуха дохнуть бы...

Крестьяне переглянулись, потом устремили взоры на Степняка, словно ждали его решения. Сергей Михайлович побледнел, от негодования на лице обозначились желваки. Если бы речь шла не о женщине — о побратиме, друге, — он, кажется, знал бы, что делать. Здесь же... Единственное, что он мог, — побежать еще раз к врачу, заставить его, бездушного, оказать помощь больной. Да, он так и сделает! Так и сделает!..

— Я сейчас, быстро, — сказал и уже сделал несколько шагов, но парень окликнул его:

— Подождите, мы к нему понесем больную.

— Это опасно, может произойти несчастье...

— Ой, люди... Несите меня... В глазах стало темно, свет почернел... Дан... — У больной начались конвульсии.

Данило подхватил больную на руки, но выпрямиться не смог, сил не хватило, тогда подбежал парень, и вдвоем они понесли ее к крутым железным ступенькам.

...Когда на корабле пробило двенадцать, Богдану Грищук хоронили. Не плакали над ней ни отец, ни мать, не печалились ивы на родном подворье, гроб ее не устилали душистыми травами, не повивали барвинком; в ее почерневшее от мучений лицо, в навеки закрытые глаза смотрел сейчас весь мир — тот, из которого она вышла и в который стремилась, спешила, чтобы заработать горькую копейку... Плакали над Богданой женщины-односельчанки, предвидя в ее судьбе свою — раннюю или позднюю; тер сухие глаза Данило — мужчина, муж, с которым думала, мечтала жить-поживать, растить детей... Потом, как велели корабельные порядки, тело ее зашили в мешок и опустили за борт — в волны холодного ревущего океана. Долго еще плакали женщины, долго смотрел на бушующие волны, принявшие в свои холодные объятия его суженую, несчастный Данило, кружили и кружили над палубой крикливые прожорливые чайки...

Богданы не стало. Кто-то сделает об этом однословную пометку в черных своих невольничьих списках, кто-то долго, всю жизнь будет оплакивать и ее, и свою горькую долю, Степняку же, в его чашу смерть Богданы дольет еще одну каплю полынного сока, и эта капля будет жечь его душу огнем ненависти, будет звать к мести.

На восьмой день плавания, утром, «Сити оф Берлин» входил в Гудзонов залив. Посреди залива, на небольшом островке, высилась многометровая фигура женщины. Она была дородной, гордой, в правой руке держала факел. Утомленные многодневной качкой пассажиры поднялись на палубу, с надеждой и радостью смотрели на молчаливую женщину, встречавшую их не приветливой улыбкой, не хлебом-солью, а сурово сжатыми устами.

— Статуя Свободы, — сказал кто-то.

— Странная же она, эта свобода! — ответил чей-то голос.

Вышли на палубу и эмигранты. Серые, убогие, стояли у своих узлов, с тревогой всматривались в контуры чужой земли, чужого города.

Пароход медленно полз загрязненным заливом, наконец причалил, и пассажиры начали выходить на палубу, спускаться по трапу на берег. Степняки сошли в числе последних, свернули в сторону. Неподалеку виднелся серый, огороженный проволокой, огромный барак, за ним, чуть поодаль, другой. Длинная очередь, конец которой упирался в портовую площадь, означала дорогу к бирже труда. Там виднелись вывески и объявления разных компаний, регистрационных контор.

— Где-то здесь и наши, — сказал Степняк.

Уже из окна трамвая он увидел и Данила, и того парня, и многих других своих попутчиков. Поникшие и безмолвные стояли они в очереди за обещанным счастьем. «А разница меж нами вообще-то незначительна, — подумал Сергей Михайлович. — Собственно, никакой...»

После нескольких дней отдыха и знакомства с городом, который не понравился ему своей крикливостью, беспорядочным смешением стилей и форм, Степняк начал свои выступления. Он рассказывал о царской тирании, веками свирепствующей на просторах необъятной империи, о народах, ее населяющих, которые пробуждаются и начинают вести борьбу за свержение ненавистного строя, о нигилистах-революционерах. И конечно же о грозящем выдачей их, русских эмигрантов, трактате.

Его слушали с интересом. Перед ними, жителями Нового Света, выступал человек, который — они уже знали из газет — чудом избежал судьбы, постигшей его товарищей, единомышленников, что он, обреченный на изгнание, живет в труднейших условиях, но не отрекается от своих убеждений, закалился в борьбе и отдает ей всю свою жизнь. Перед ними — нью-йоркцами, бруклинцами, рабочими и интеллигенцией — стоял не очень высокий крепыш в изрядно поношенной одежде, избитых штиблетах и скороговоркой рассказывал об ужасных вещах. Глаза его были наполнены гневом и ненавистью, лоб его еще сильнее морщился от напряжения, волосы лохматились, — весь он в это время, казалось, находился в каком-то ином, известном и подвластном лишь ему одному мире.

«...Слушатели остались довольны, и те, с которыми я разговаривала, выказывали чрезвычайно большой интерес к вашей лекции. Обычно бруклинская аудитория очень равнодушна; она редко воодушевляется, и часто бывает, что слушатели покидают зал, не дожидаясь конца лекции. Вы привлекли самую большую аудиторию, какую Общество имело за последние несколько лет».

Особа, писавшая это письмо, Эмма Тёдтеберг, сотрудница Исторического общества Лонг-Айленда в Бруклине, до сих пор не была знакома со Степняком, не была сторонницей его славы и таланта. Писала она как пишут уважаемым людям, от сердца. Сергей Михайлович ценил такие письма, просил жену беречь их как добрую память о простых американцах.

Писали о его выступлениях и многие газеты, даже «Нью-Йорк таймс». В целом доброжелательно, но не без иронии по поводу внешнего вида лектора.

— Пустяки, — отвечал на это Сергей Михайлович. — Важно одно — слушают меня люди или нет, даю ли я хоть что-то для их сердца и ума или напрасно трачу время.

Остановились они у Вишневецких, тоже эмигрантов, в обычной трудовой семье, которую еще в Лондоне рекомендовал им Феликс Волховский. Добродушный, уже немолодой хозяин предложил было свой выходной костюм, но Сергей Михайлович наотрез отказался.

Часто бывали у Лазаря Гольденберга. Бывший женевский печатник возглавлял американское издание «Свободной России». Не хватало средств, и если бы не Кеннан, газета наверняка захирела бы.

— Кеннан вообще хочет прибрать к своим рукам наше издание, — сказал однажды Гольденберг.

Степняк решительно возразил.

— Он наш друг, Сергей, — проговорила Фанни, — друг нашего дела. Сколько он делает, чтобы не допустить принятия трактата! Почему бы действительно не согласиться с его предложением?

— А потому, уважаемая, — резко сказал Степняк, — что одно дело сочувствовать нашей борьбе, а другое — бороться вместе с нами. Кеннан хороший человек, видный публицист, но он либерал, представитель господствующей верхушки. Мы не можем делать наше издание придворным. Лучше, если оно будет стоять на своих собственных ногах.

— Вестолл, между прочим, тоже не из рабочих, — заметила Фанни.

— Между Вестоллом и Кеннаном большая разница, хотя и принадлежат они, на первый взгляд, к одному классу. И не агитируй меня, пожалуйста. При Вестолле Пиз, Волховский, все мы. Да и не играет он той роли, на которую претендует Кеннан. Лучше давайте вместе подумаем, как расширить рамки Общества, как расширить, укрепить его финансовую базу. Без этого мы долго не протянем. А именно здесь, в этой богатой и чертовски сильной стране, хотелось бы иметь как можно больше сторонников.

— Я советовала бы, господа, обратиться к духовенству, это очень влиятельная каста, — сказала худощавая, средних лет миссис, одетая в длинное темное платье. Фамилию ее Степняк не запомнил, хотя они уже и встречались. Работала эта миссис секретарем нью-йоркского Общества помощи сибирским ссыльным.

— Что ж, — сказал Степняк, — обратиться можно, лишь бы из этого вышла польза.

Нью-Йорк. Бродвей

Кончился февраль. Степняк уже успел выступить во многих городах — в Нью-Йорке, Вашингтоне, Питтсфилде, — а Кеннан, встретиться с которым так хотелось, не приезжал. Более того — становилось очевиднее, что на этот раз встрече не суждено состояться, потому что американский друг сидел в Канаде, готовил к переизданию книгу «Сибирь и система ссылки»; писал, что предельно истощен, кто знает, управится ли вообще с этой работой, радовался успеху миссии, которую взял на себя Степняк, и желал всяческого благополучия.

Сергей Михайлович дочитывал последние лекции и готовился к поездке в Бостон. Мистер Осиас Понд, директор бостонского лекционного агентства, с которым — письменно — познакомил его Джордж, уже несколько раз приглашал, а сегодня прислал афишу, изданную по случаю предстоящего приезда гостя. Афиша была помпезной.

«ВПЕРВЫЕ В АМЕРИКЕ

Мистер Осиас У. Понд имеет честь известить о первом появлении в Америке знаменитого лидера русской революционной партии Сергея Степняка.

Те, кто видел знаменитого русского лидера, говорят, что это человек необычной внешности, с большим чувством собственного достоинства, самообладанием и уверенностью. Его лекции будут одним из главных событий сезона».

— Неужели я действительно кажусь странным, ископаемым существом? — в сердцах говорил, разглядывая афишу, Сергей Михайлович. — «Лидер», «необычной внешности»... Фаничка, это действительно так? Я — необычен? Почему же ты и словом об этом не обмолвилась?

— Тебе же говорилось: в Америке, чтобы иметь хотя бы малый успех, надо бить во все колокола.

— Не в колокола бить, а из пушек палить. Здесь такая холодная публика... Однако надо ехать палить. Люди ждут. Бостон, говорят, более демократичен, аудитория там лучше.

Поезд в Бостон вез его восточным побережьем, местами живописными, порою даже полудикими. Колея то приближалась к океану, то, огибая горы, отходила от него, и тогда глазам открывались необозримые просторы почти нетронутой степи, прерий, в которых иногда встречались небольшие оазисы, речушки и озера с маячившими возле них строениями одиноких ферм. Степь казалась голой, выжженной солнцем пустыней. Все это было непривычно, странно — ведь стоял февраль, в это время в России трещат морозы, гуляют метели, земля спит под снеговым ковром и видит сны будущего весеннего пробуждения.

Они поселились в старенькой, ничем не примечательной гостинице, находившейся на южной окраине города, где за терпимую плату сняли комнатку, в которой были две скрипучие койки, обыкновенный стол и несколько стульев. Администратор гостиницы, узнав, что за постояльцы прибыли к нему, стремился всячески угодить им и не без хвастовства говорил, что их гостиница пользуется хорошей репутацией даже среди иностранцев, которым надоедают «центры» с их постоянным шумом, сутолокой и духотой.

— Истинно — бей во все колокола! — говорил в шутку Степняк.

В отличие от Нью-Йорка, застроенного преимущественно многоэтажными сооружениями, небоскребами, Бостон внешне выделялся высокими трубами, огромными корпусами заводов и фабрик и чем-то напоминал рабочие кварталы Лондона.

— Гнетет меня это нагромождение камня и железа, — говорил Степняк. — Техника поглотила людей. Сейчас бы на наши просторы. Кажется, глотка родного воздуха хватило бы на целую вечность.

— Видимо, этому уже не бывать. Год от года не легче.

— Будет, милая! Мы еще поедем и на Украину, и в Крым, и в Поволжье. Не удержится долго деспотия, против нее, сама видишь, восстает весь мир.

— Твои слова богу бы в уши, как у нас говорят.

Публика в Бостоне оказалась действительно более интересной, нежели в других городах, не исключая и Нью-Йорка. Чем это объяснялось, они не знали, а мистер Осиас, пока что единственный здешний знакомый, не вдавался в объяснения, ему было не до этого, он ежедневно торопил своих агентов и сам не сидел сложа руки, действовал, привлекая слушателей.

...Вечер в Чикеринг-Холле. Аудитория самая разнообразная, хотя и немногочисленная. Он стоял на подмостках — выше среднего роста, с большой лобастой головой, непокорной седоватой и едва поредевшей на темени шевелюрой. Стоял, исполненный страсти, отваги, и не очень правильным английским языком, но эмоционально и ярко рассказывал о нигилизме. В словах, манерах — ни тени покоя. Крепко обхватил трибуну, — казалось, соединит руки, и она лопнет, сплющится; взгляд устремлен в даль, в простор. Факты, факты, факты... Он знает, что американских слушателей ничем, кроме фактов, не убедишь, голая агитация их не возьмет — только факты.

— Детской иллюзией было бы думать, что террористическими методами можно перестроить мир. Нас хватали, сажали в тюрьмы, ссылали на каторгу, вешали или расстреливали. На наше место становились другие, новые силы, но их ожидало то же, они гасли, как не защищенный от грозы огонь. Необходимы общие усилия, общая солидарность, господа, и я призываю вас к этому.

Он закончил, сошел с трибуны. Его окружила толпа. Вопросы, автографы, рукопожатия.

— Сколькими языками вы владеете?

— Правда, что вы пишете на итальянском?

— Сэр, говорят, вы причастны к большому убийству...

Что им отвечать?

— Я делал то, что делали мои товарищи, как требовала программа партии. Мы вынуждены были защищаться, должны были доказывать, что нас ничто не остановит, что дух непокорности вечен.

Было уже поздно, администратор театра несколько раз предупреждал, что пора заканчивать, однако публика не расходилась, удерживая Кравчинского. И тогда он снова поднялся на трибуну, чтобы его лучше слышали...

Вдруг погас свет — администрация прибегла к крайней мере.

— Леди и джентльмены, — уже в полутьме обращался к собравшимся Осиас, — приходите на следующую лекцию, мистер Степняк будет рассказывать о великом русском романисте и социальном реформаторе — графе Толстом. Прошу, леди и джентльмены.

Уже в вестибюле Осиас представил Степняку высокую, красивую женщину.

— Лилли Уаймен, — назвалась та.

— Писательница и журналистка, — добавил Осиас.

В тот вечер они долго бродили по ночному Бостону, слушали гулкую перекличку паровозных гудков, тоскливое завывание ветра и говорили, говорили. Фанни Марковна поеживалась от холода, куталась в легонькое пальто, держала Сергея под руку, а он, казалось, ничего не замечал, не чувствовал, для него существовало только одно: Общество, фонд прессы — для журнала, для газеты, для... Ах, сколько этих «для»!

Из воспоминаний Лилли Уаймен:

«Какая изумительная нравственная сила должна была таиться в Степняке и его партии, если этот человек мог жить годами в европейских столицах не выданный его врагам, выпускать книги, появляться на лекторских трибунах и свободно путешествовать, вынужденный носить вымышленное имя оттого, что правительство великой державы объявило его вне закона.

...Его портрет стоит передо мной на столе, и, закрывая рукой сначала глаза, затем рот, чтобы убедиться, где таится самое сильное выражение боли, я с удивлением замечаю, что как бы ни выделялся рот, властвуют на этом лице глаза, они печальнее всего. Но каждая черта в отдельности не исполнена такой страстностью, как лицо в целом; каждая его черта усиливает и воодушевляет остальные.

Так стоял он перед немногочисленной бостонской аудиторией, окруженный таинственностью своего прошлого и, казалось, видя перед собой, словно сквозь туман, тайну будущего своего народа».

— Сегодня нас приглашают женщины, — сказал как-то мистер Осиас.

— Что может означать это приглашение? — спросил Сергей Михайлович. — Почему такое изысканное общество?

— Очень просто, — рассмеялся Осиас. — Сегодня собрание женского клуба, и дамы просят вас побывать у них. Будет лекция, возможно, вам придется выступить... Кэб ожидает вас, мистер Степняк!

— Благодарю!

Приехали заранее, но не успели войти в зал, как их обступили.

— Мистер Степняк...

— Вы, надеемся, надолго к нам, мистер Степняк?

— Мистер Степняк, как вам у нас нравится?

Сергей Михайлович улыбался, раскланивался, пожимал узкие, деликатно тонкие, тянувшиеся к нему руки женщин и не без укора поглядывал на своего менеджера.

Когда все расселись по местам, началась лекция. Сегодня он в роли слушателя. Конечно же в этой роли ему долго не удержаться — обязательно попросят выступить, — но это после, а пока что Сергей Михайлович вслушивается, он не может усидеть спокойно, когда речь идет о несправедливости... Как близка его сердцу эта боль — словно из его жизни, из жизни его отечества. Даже странно...

Сестры Гриммке, дочери крупного рабовладельца из Южной Каролины, в знак протеста против притеснений рабочих оставили свой дом, переехали на Север, стали активными борцами против расовой дискриминации. Когда это происходило? В середине семидесятых? Тогда же, когда и в России, в его отечестве... две девушки оставили зажиточного отца, отказались от его помощи, опеки. Сестры Гриммке... Сестры Корниловы. Сестры Субботины. Сестры Фигнер, Любатович... Софья Перовская... Сестры... С двух континентов... Что же это? Случайное стечение обстоятельств или историческая закономерность?..

— Сергей, — шепнула жена, — тебя просят выступить.

Углубившись в мысли, он и не услышал приглашения. Выступить? О чем? Ах, да... Сестры Гриммке...

— Что это, уважаемые леди, случайность или закономерность, историческая закономерность? Мне кажется, последнее. Дочери двух великих держав, видя социальную несправедливость, восстают против нее. К счастью, одних судьба щадит, другие же гибнут в казематах, на виселицах.

Он говорил быстро, темпераментно, вовсе позабыв о просьбе не торопиться; перед ним были женщины, матери, понимающие все, вместе с ним переживающие, сочувствующие униженным, угнетенным, голодным.

— В мире не должно быть насилия, — продолжал он, — наш девиз — правда и справедливость. Но пока существуют тираны, пока действуют тюрьмы и виселицы, необходимо общее противодействие. Мы сердечно благодарны мистеру Кеннану за его мужественную поддержку нашей борьбы. Мы сердечно благодарны членам американского Общества помощи политзаключенным и политкаторжанам Сибири. Я и мои коллеги сердечно благодарны всем, кто считает себя нашими друзьями, помогает нашей борьбе в меру своих возможностей.

Аплодисменты завершили его выступление.

Степняк еще какое-то мгновение постоял, словно возвращаясь из мира своих мыслей и чувств, после чего поклонился и сошел с трибуны.

Вечер закончился.

Однако, как и во все прошлые разы, Сергея Михайловича еще долго не отпускали...

Письма от Волховского не приносили удовлетворения. На «Фри Рашен» начались атаки. И не со стороны реакции, как это можно было ожидать, а из рядов эмиграции, главным образом парижской. Феликс писал, что комитетом получено послание Лаврова, в котором старый цареборец обвиняет «Свободную Россию» в либерализме, в отсутствии революционных призывов. С подобными обвинениями выступила и мадам Ошанина, до сих пор, даже после предательства Тихомирова, своего идейного наставника, именовавшая себя «представительницей» «Народной воли». Досадно, но к ним присоединилось и семейство Линевых, часто бывавшее в свое время у Степняков.

«Пожалуйста, приезжайте поскорее», — умолял Волховский. К счастью, сообщал он, ни Уотсон, ни Пиз, ни другие товарищи провокацию не поддержали.

— Вот тебе и единство, — говорил Степняк. — Одних объединяешь, а свои с камнем за пазухой ходят. Пусть Ошанина, но как Лавров попался на эту удочку?

— Обрати внимание на тон Феликсовых писем: «Приезжай поскорее», «Я без тебя не справлюсь...» Очевидно, ситуация в самом деле серьезная, — беспокоилась Фанни.

— Ты же знаешь Волховского, он иногда теряется.

— Все же надо возвращаться. Четыре месяца как мы здесь, срок немалый.

Четыре месяца! Десятки выступлений. Десятки рецензий, писем, отзывов. Положительных (их большинство), критических, скептических... Но — не равнодушных! Его слово не пролетает мимо... Конечно, хотелось бы большего и в организации Общества, и в финансовых сборах, но...

Они сидели в гостинице, Сергей делал записи в блокноте, когда постучали в дверь.

— Лилли! — обрадованно воскликнула Фанни Марковна. — Входите, входите!

Лилли Уаймен сняла легкие шерстяные перчатки, села.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал Степняк.

— Я пришла, чтобы пригласить вас к себе.

— Спасибо, милая, — сказала Фанни Марковна. — По какому же поводу?

— Повод обычный: я недавно приехала в Бостон, хочу устроить обед для друзей... Итак, собирайтесь.

— Правду говоря, соскучился я по семейному уюту, — признался Сергей Михайлович. — Все лекции, лекции...

— Вот и прекрасно, — проговорила Уаймен. — Надеюсь, у нас вам скучать не придется...

В полдень подкатили к дому, где жили Уаймены. Здесь же были несколько дам, хлопотавших у стола. Лилли представила им гостей, познакомила Степняков со своим мужем, высоким, стройным джентльменом лет пятидесяти.

— Мамочка, а кто к нам пришел? — спросил подбежавший к Уаймен мальчик лет семи-восьми.

— О, Артур, ты очень любопытен, — сказала, гладя сына по белокурой головке, мать.

— Кто, кто, кто? — прыгал возле нее мальчик. — Я хочу знать.

— Ну-ка, иди сюда, — поднял на руки малого Сергей Михайлович. — Звать-то тебя как?

— Меня — Артур, — громко ответил мальчик. — Мне уже восемь с половиной лет. И я умею читать. А как вас звать, сэр? — Мальчик обхватил руками его шею, доверчиво заглядывал в глаза.

— Меня — Сергей... дядя Сергей, — сказал Степняк. — Я путешественник. Знаешь, кто такие путешественники?

— Знаю. А где вы путешествовали, сэр?

— Артур! — отозвался мистер Уаймен. — Так нехорошо. Забрался на руки...

— Ничего, ничего, мы с ним поладим, — ответил Степняк.

Его вдруг охватило какое-то неизведанное, незнакомое до сих пор чувство, сладостно разливавшееся в душе, во всем изболевшемся его существе. Хотелось держать, прижимать это теплое, живое, жизнерадостное создание, целовать его, ласкать.

— Вы сильный, сэр?

Степняк поднял малыша под потолок и так держал на вытянутых руках, пока тот не замахал руками и ногами. Сердце Сергея Михайловича билось учащенно, будто он взбирался на крутую гору, весь он словно вспыхнул, загорелся каким-то волнующе-радостным огнем...

— Сэр, а вы любите собак?

И Степняк рассказывал о Параньке, сочинял какие-то невероятные истории, приключения, которые будто бы случались с ним в детстве, — в нем, в этом жестком, суровом человеке, вдруг пробудился сказочник, веселый рассказчик, готовый непрерывно держать в напряжении внимание мальчика, разжигать детскую фантазию.

Гости тем временем прибывали. Мистер Уаймен представлял их.

— Джулия Хоу, писательница.

— Френсис Гаррисон, издатель и публицист.

— Томас Хаггинсон...

Впрочем, с Хаггинсоном он уже имел случай познакомиться, о нем, бывшем полковнике негритянского полка, талантливом писателе, говорили еще в Нью-Йорке.

— Как идут дела, сэр? — поинтересовался Хаггинсон. — Не собираетесь ли остаться у нас насовсем? Подумайте — у нас вам будет не хуже, чем в Англии.

— Благодарю, сэр. Лондон все же поближе к моему отечеству.

Артур куда-то убежал, они сели в сторонке и успели обменяться новостями.

— Все к столу! Садитесь поскорее за стол! — оповестил звонким голосом внезапно появившийся мальчик.

Когда все сели за стол, слова попросил Хаггинсон.

— Леди и джентльмены! — обратился он к присутствующим. — Среди нас находится человек, преодолевший океан, чтобы мы с вами сердцем своим поняли великую правду борьбы за свободу, которую ведут его соотечественники. Вы знаете этого человека. Много можно говорить о мистере Степняке. Все слушали его лекции. Сколько в них скромности, мужества и чистоты! Таким может быть только настоящий борец. Я поднимаю этот бокал за ваше здоровье, мистер Степняк!

Полагалось ответить. Сергей Михайлович поднялся, вино в его бокале искрилось, играло, легкими отблесками отражалось в его глазах.

— Господа, я искренне взволнован вашим вниманием, вашими, дорогой Томас, словами, — сказал он. — Я действительно приехал, чтобы рассказать вам правду о борьбе моего народа против самодержавия, найти у вас и сочувствие, и всяческую поддержку. Как вы к этому отнесетесь — дело ваше. Я не собираюсь вызывать у вас одобрение тех методов, к которым мы вынуждены были прибегать в начале нашей борьбы. Это была война, единственно действенная форма протеста в условиях нашей жизни. Но коль вы осуждаете насилие, обращаюсь к вам за моральной поддержкой. Спасибо за то, что своими усилиями вы предотвращаете принятие зловещего закона о выдаче политэмигрантов. Ваше сочувствие благотворно влияет на общественную мысль в моей стране. Уверяю вас: когда революция, наконец, настанет — а в этом нет никакого сомнения! — она не будет такой жестокой. За ваше здоровье, господа. И за наше содружество, за наше братство!

Это была дружеская и по-настоящему искренняя встреча. С шутками, развлечениями. Сергей Михайлович, соскучившийся за долгие месяцы скитаний по непринужденной семейной обстановке, чувствовал себя легко и раскованно, ему импонировала атмосфера простоты и вместе с тем вызывали удовлетворение беседы с бывалыми людьми. Такому настроению, вероятно, способствовало и присутствие Артура, этого маленького существа, приязнь к которому вспыхнула так неожиданно.

В обеде наступил перерыв, и они — Степняк, Гаррисон и Хаггинсон, — выйдя из-за стола, сели в кресла возле журнального столика.

— Сэр, — обратился к Сергею Михайловичу Гаррисон, — вы много ездите, читаете лекции, организовываете разные издания. Традиционный вопрос: как вам удается сочетать все это с писательским трудом?

— Э-э, сэр Гаррисон, — рассмеялся Степняк, — зачем же так односторонне смотреть на вещи? Все мы живем и работаем одинаково. И вы, сэр Гаррисон, и я. А по-иному — это уже будем не мы.

— О да! — поддержал Хаггинсон. — Наше призвание не только литература. Существует масса разных обязанностей.

— Я, господа, с удовольствием предался бы художественному творчеству, — признался Степняк. — Но когда видишь человеческую душу в аду, хочется бросить все и подать ей хотя бы глоток свежей воды.

Фанни Марковна — уловил краем уха Сергей — говорила дамам о лондонском и нью-йоркском изданиях журнала и, видимо, посетовала на маленькие тиражи, потому что Джулия Хоу тут же оповестила:

— Леди и джентльмены! Сделаем нашим дорогим гостям маленькую приятность — подпишемся на «Фри Рашен». Прошу вас, леди и джентльмены.

Джулия взяла лист бумаги, ручку.

Сергея Михайловича эта сцена вывела из равновесия. Он смутился, разволновался.

— Мы, русские борцы за свободу, верим в вашу добропорядочность, господа, — проговорил, вставая и крепко держась руками за спинку кресла. — Однако поймите меня правильно, это похоже на... простите, из песни слова не выкинешь. Дело не в этих десяти экземплярах. Несравненно важнее, чтобы из этого собрания возникло общество, ядро организации.

Всем стало как-то неловко. Действительно, эта подписка даже при всей душевности собравшихся могла выглядеть как подачка, некая милостыня.

— Что ж, — нарушила молчание Лилли Уаймен, — если речь зашла об организации общества, то считайте нас друзьями вашей свободы. Что для этого нужно? — обратилась она к Сергею Михайловичу. — Как это оформить юридически?

Степняк объяснял:

— Господа, вы делаете большое, очень большое дело. Американцы, которые первыми провозгласили и отстояли право народа на самоопределение и независимость, берутся помогать тем, кто стремится следовать их примеру. Скажите об этом в своем обращении к общественности, народу. Пусть люди знают, что это за общество, какие цели оно ставит перед собой.

— Считайте, дорогой господин Степняк, — сказал Френсис Гаррисон, — что такое обращение уже есть. И будьте уверены — вы оставляете здесь много друзей, питающих к вам горячие чувства. Нас привлекает к вам то, что вы являетесь не только сыном своего народа, но и борцом за свободу во всем мире.

Степняк стоял, глубоко тронутый происходящим: все так искренне, так неожиданно!

— Спасибо, друзья. Сегодня я по-настоящему счастлив. В ваших словах относительно моей персоны много спорного, но мы сошлись в главном. Я буду рад сообщить об этом своим коллегам. Сердечное спасибо!

Сэмюэль Клеменс проживал в городке Хартфорд, лежащем почти на полдороге к Нью-Йорку. Лучший случай посетить прославленного писателя трудно было представить, и Степняк решил заехать к нему. Шла вторая половина апреля, погода была скверной, с туманами и моросью, нанятый Сергеем Михайловичем на станции кэб несколько часов тряс его по разбитым грунтовым дорогам.

В Хартфорд он прибыл к вечеру. Еще при въезде в городок расспросил, как попасть к Клеменсу, и вскоре остановился у невысокого крашеного забора, за которым виднелся дом.

Его встретила полная немолодая служанка.

— Мистера Клеменса нет, — сказала она малоприятным, писклявым голосом. — Он вернется через час. Вас может принять миссис.

Служанка проводила гостя в гостиную, предложила сесть и направилась было за хозяйкой, но та появилась в дверях сама.

— Мистер Степняк! — обрадовалась хозяйка, когда Сергей Михайлович отрекомендовался. — Какая приятная неожиданность! Сэм о вас нередко вспоминал. Он пошел на прогулку, скоро вернется. — Хозяйка была высокой, стройной женщиной лет сорока, с мягкими чертами лица, большими светлыми глазами и густыми, аккуратно подстриженными каштанового цвета волосами, спадавшими волнисто на плечи. — У Сэма привычка прогуливаться в любую погоду, — добавила миссис Клеменс. — А вы раздевайтесь, чувствуйте себя как дома. Катрин, — окликнула она служанку, — покажите мистеру все наши службы.

Гостеприимство, с которым его встречали, вызывало чувство доверия, свидетельствовало, что гости в этом доме не редкость, к ним привыкли как к чему-то обычному, не создают вокруг них лишнего шума.

Пока Сергей Михайлович умывался, Катрин приготовила комнату на втором этаже, вернее, мансарду, оконце которой выходило на близлежащие холмистые поля. Степняк невольно залюбовался пейзажем, стоял, приглаживая шевелюру, как вдруг на ступеньках послышались шаги, кто-то — показалось — постучал, но не успел он ответить, как в дверях встал, широко улыбаясь в чуть обвисшие усы, коренастый, с открытым лицом, внимательными и слегка прищуренными глазами человек. В дождевике, больших, грубой кожи сапогах и в кожаном картузе, он чем-то напоминал матроса, только что вернувшегося из дальнего плавания и радующегося тому, что снова очутился на родном пороге.

Марк Твен

— Мистер Степняк, здравствуйте, — сказал он ровным, спокойным голосом. — Я — Сэмюэль Клеменс, или Марк Твен. Называйте, как вам удобнее.

Они обнялись.

— Обращение подписал, — тем же тоном продолжал Твен. — Лилли Уаймен писала, что вы одобрили текст.

— Спасибо, мистер Клеменс, — поблагодарил Степняк. — Я в этом нисколько не сомневался.

— Почему, откуда такая уверенность? — удивился хозяин. — Ведь вы меня совершенно не знаете. То есть только понаслышке.

— Мне много говорил о вас Джордж Кеннан. Я верю ему... И его друзьям.

Твен снял плащ, повесил его на гвоздь. На нем был поношенный, в редкую полоску костюм, белая сорочка, галстук-бабочка.

— Кеннан как связывающее звено, — сказал Твен. — Он и меня втянул в ваши дела, научил ненавидеть самодержавие.

— Года три тому назад кто-то прислал мне журнал, не припоминаю его названия, — продолжал Степняк. — Среди прочих материалов мне попалась на глаза информация о лекции Кеннана, с которой он выступил после поездки по Сибири. Корреспондент выделял выступление тогда еще мне не известного Сэмюэля Клеменса.

— Статьи Кеннана и некоторые ваши потрясли меня, мистер Степняк. Только в аду можно найти правительство, подобное вашему, царскому. И только глухой и душевно слепой человек может быть равнодушным к деспотизму, процветающему в вашей стране... Но вы садитесь, не обращайте на меня внимания, — вдруг спохватился Твен. — Катрин сказала, что вы уже умылись. Сейчас будет ужин. А пока садитесь... — Он раскурил трубку и продолжал: — Я долго не верил слухам, доносившимся из России.

— Кое-кто и сейчас не верит написанному нами, — заметил Степняк.

— Не так просто поверить, мистер Степняк. То, о чем вы пишете, дикость. Дикость, поднятая на уровень государственной политики.

Служанка позвала к ужину.

Они спустились в небольшую уютную комнату-столовую, обставленную старинной мебелью, с высоким, массивным буфетом, с вазонами на подставках и литографиями на стенах. В центре комнаты стоял большой дубовый стол, накрытый грубой льняной скатертью, вокруг стола с десяток стульев. Все прочное, добротное, словно рассчитанное на вечность. Одна из дверей столовой выходила на веранду, за которой начинался сад.

Ужин продолжался долго. Хозяин щедро угощал кислым вином, преимущественно французским, рассказывал о своих путешествиях, встречах. Зато потом, когда они перешли в кабинет, Твен первым вернулся к начатому ранее разговору.

— Мне не попадалась в руки ваша книга, мистер Степняк, — сказал он, — я непременно ее раздобуду. Но я слышал о ней лестные отзывы, она меня интересует.

— Я пришлю вам, возможно даже из Нью-Йорка, — пообещал Сергей Михайлович. — «Подпольная Россия» — это крик моей души. Я не мог не написать ее. Кажется, само провидение оставило меня в живых, вырвало из когтей верной смерти, чтобы я рассказал виденное и пережитое.

— Это трагично. — Твен разжег камин, и они уселись в мягких креслах перед весело поблескивавшим пламенем, освещавшим их лица. — Трагично, — повторил он. — Целый народ под пятой деспота.

— Народы, — добавил Степняк.

— Я не сторонник насилия, даже кровь животного вызывает у меня боль, но если это единственный выход, пусть сгинет тиран. Хорошо, что есть динамит.

— А еще лучше, — сказал Сергей Михайлович, — что есть дружба людей и народов. Не знаю, какова была бы судьба моя и многих моих побратимов, если бы не гостеприимство англичан, не ваша готовность помочь нам.

Они помолчали. Каждый, видимо, подумал о своем. Твен медленно шевелил дрова, и они вспыхивали, искрились, длинными языками пламени лизали каменные стенки камина. Степняк неотрывно смотрел на огонь, слушал хозяина.

— Кое-кто недоволен здесь, что я выступаю в вашу защиту, — продолжал Твен. — Я отвечаю им просто: если бы вашего сына, вашу дочь или жену за одно только правдивое слово, неосмотрительно вырвавшееся из души, загнали на каторгу, посадили в каменный мешок, а вам подвернулся бы случай отплатить и вы не воспользовались им, — не грызла бы вас совесть, не возненавидели бы вы себя?

— Вопрос по существу, — проговорил Степняк. — К сожалению, не все охотно и правильно на него отвечают.

— Да, к сожалению, — согласился Твен. — И то, что вы делаете своими статьями, книгами, лекциями, уменьшает количество равнодушных.

— Надеюсь, что это так, — ответил Сергей Михайлович. — Кстати, мистер Клеменс, почему бы вам не посетить Лондон? Я познакомил бы вас с многими активными социалистами, прежде всего с Энгельсом...

— Я мечтаю, мистер Степняк, на год-два где-нибудь спрятаться — мой новый роман уже не терпит промедления, — в раздумье проговорил Твен. — На юге Франции есть такое местечко... село. Вот немного потеплеет, навещу своих стариков — и в дорогу... А мы с вами еще встретимся, — заверил он. — И не раз. Вы же не откажете нам в любезности, приедете когда-нибудь погостить?

— Зуб за зуб, мистер Клеменс, — улыбнулся Степняк. — Вы — к нам, мы — к вам.

— Хорошо, — в тон ему ответил Твен, — поживем — увидим. А сейчас — спать, — посмотрел на часы. — Уже поздно. Еще будет завтра.

Двадцать седьмого мая океанский пароход «Сити оф Перис», выпутавшись из Гудзонова залива, взял курс к берегам старой Англии. Степняк стоял на палубе, всматривался в контуры земли, где провел почти полгода. Одно за другим таяли здания, тонули в голубой мгле, наконец скрылась и статуя Свободы. По обеим сторонам корабля снова заколыхалась водная даль. В памяти проплывали многочисленные встречи, города и городки, куда заносила его судьба, вспоминались разговоры. Не все было так, как хотелось, не собрана и желаемая сумма денег, но все же кое-что сделано! Столько появилось новых друзей Свободы!

Сергей Михайлович достал из кармана конверт, вынул исписанный размашистым почерком листок бумаги и уже в который раз с особенным удовлетворением перечитал. Твен словно исповедовался на прощанье — в ответ на дружескую надпись на подаренной Степняком книге.

«Дорогой мистер Степняк!

Слова, что вы написали в книге, радуют меня, как радует мальчишку похвала. Мальчишка не задумывается над тем, заслужена ли она, не задумываюсь и я, — да и чего ради? Похвала — это не уплата долга, а подарок, и низводить ее до уровня торговой сделки было бы оскорбительно и постыдно. Вы говорите то, что думаете, — для меня этого довольно, и я в этом не сомневаюсь, потому что всякий, кто вас видел и читал ваши книги, не может не понять, что вы человек совершенно искренний и прямодушный.

Я прочитал «Подпольную Россию» от начала до конца с глубоким, жгучим интересом. Какое величие души! Я думаю, только жестокий русский деспотизм мог породить таких людей! По доброй воле пойти на жизнь, полную мучений, и в конце концов на смерть, только ради блага других — такого мученичества, я думаю, не знала ни одна страна...»

Степняк сложил письмо, но не прятал. Да, ни одна страна. Удастся ли ему вернуться туда, в ту страну, как вот сейчас возвращается он к месту своего изгнания? Ответа не было, и Сергей Михайлович, словно ища его, сверлил взором неоглядную мглистую даль, за которой были друзья и где ждали его новые испытания.

XXVI

Лондон жил прежними заботами. Ни днем, ни ночью не умолкало его кипение, доносившееся сюда, на окраину, монотонным, надоедливым гулом.

Раньше этот гул как-то не ощущался, теперь же — случалось — выводил из равновесия, мешал не только отдыху, но и работе. Врач Фрейнберг сказал, что это от переутомления, от длительного нервного возбуждения, советовал хоть немного отдохнуть.

— Дорогой доктор, — отвечал на это Сергей Михайлович, — человек, как вы знаете, и отличается от всего живого тем, что может мыслить, то есть сознательностью. Последняя диктует ему и поведение, и моральные поступки. Я не могу существовать в состоянии покоя.

Доктор разводил руками.

— Говоря между нами, — шептал он таинственно, — я точно такой же.

Оба смеялись, и все шло обычным порядком.

Степняк с горячностью работал над созданием фонда вольной прессы, вовлекал в это дело всю старую эмиграцию.

— Нам нужна литература, — пояснял он. — Много литературы. Чтобы можно было в любой день отправить ее в отечество в необходимом количестве. Книги, журналы, брошюры — все, что мы в силах издать здесь, в Женеве, Париже, Нью-Йорке.

Срочно подыскивали помещение под склад, нашли его, к счастью, неподалеку, на Иффлей род, собрали все, что у кого имелось из напечатанного ранее, составляли новые сборники. Вскоре на складе скопилось солидное количество литературы. Взять на учет эти ценности Степняк поручил Войничу.

— А знаешь, Сергей, — сказала ему как-то жена, — пока мы с тобою ездили, здесь кое-что произошло.

— Что именно? — спросил. — Что ты имеешь в виду?

— Нашу парочку, молодых наших — Михаила и Лилли.

Сергей Михайлович удивленно посмотрел на жену.

— Тебе доподлинно известно или это просто домысел?

— Это уже известно всем, все видят, кроме тебя, — сказала Фанни с укором. — За беготней ты и меня скоро перестанешь замечать.

— Невелика беда, — отшучивался Сергей. — Ты о себе напомнишь. А Лилли... — Он так и не докончил фразы, хотя в душе почему-то пожалел девушку. Подумав, добавил: — Что ж, пусть будут счастливы, коль так. Они достойны друг друга. Михаил, правда, горячеват, неуравновешен и большой говорун, но — любовь всемогуща.

Лилли... Не мог он спокойно смотреть в ее большие, проницательные глаза. Почему-то они, эти голубые, всегда немного о чем-то тоскующие глаза, напоминали ему и Таню, Татьяну Лебедеву, и Любатович, и Перовскую, и многих-многих других, кого знал, встречал на тернистом своем пути. Это были глаза любимой, матери, женщины, глаза, вобравшие в себя боль поколения.

Он восхищался ее работоспособностью. Член исполкома «Общества друзей русской свободы» (Лилли доизбрали во время отсутствия Степняка, весной), литературный работник, переводчик блестящих сказок и памфлетов Щедрина, рассказов Гаршина. А кроме этого — изучение украинского и польского языков, постоянная тяга к знаниям. Феноменальное трудолюбие! Словно без нее, маленькой и скромной, ничего не сделается.

— Как ваша книга, Лилли? — спросил однажды, когда они остались вдвоем.

Она смутилась.

— Страшно даже сказать, Сергей Михайлович, — ответила Лилли. — Пишу. Нравится мне мой Овод. Не могу без него. Кажется, он преследует меня, даже во сне. Недавно приснилось, что его схватили, повели на пытки, и я от ужаса проснулась.

— Это от переутомления. — И добавил в шутку: — Был бы я фабрикантом, имел бы капитал, отправил бы вас в Италию или Швейцарию. Кстати, почему бы вам не поехать в Женеву? Там наши, погостите, отдохнете. Летом в горах благодать.

Лилли смотрела на него, и он казался ей каким-то постаревшим, ссутулившимся. Заметно поредели волосы, увеличились залысины, от чего еще больше выделился и без того большой, выпуклый, покрывшийся морщинами лоб, стали заметнее мешки под воспаленными от ночных занятий глазами... «Милый Сергей Михайлович! Вы хоть догадываетесь, что вас любят?»

Она опустила взгляд, бледные щеки налились слабым румянцем.

— Когда-нибудь поеду, — проговорила. — Спасибо, Сергей Михайлович. Вам бы самому... Фанни Марковна говорит, что спите совсем мало.

— Наговорит вам Фанни Марковна, — ответил он, словно отмахиваясь. — Все хорошо, Булочка. Никакого переутомления, никакой бессонницы. Это выдумки. Вот что, — вдруг сказал оживленно, — надо готовить сборник. Главный вопрос — что такое нигилизм? Так и назовем сборник: «Нигилизм — как он есть». Поездка убедила меня, что многие люди до сих пор имеют о нас неправильное представление.

— Что требуется от меня? — с готовностью спросила Лилли.

— Переводы. Прежде всего переведете на английский язык две мои брошюры — «Что нам нужно?» и «Заграничная агитация», возможно, «Сказку о копейке», а там пойдут Гоголь, Успенский, Щедрин, Достоевский.

— Хорошо, Сергей Михайлович, сегодня же возьмусь за переводы.

— Эх, Лилли, Лилли! — восхищенно смотрел на нее Степняк. — Вам бы позднее родиться.

— Почему, Сергей Михайлович?

— Позднее, — продолжал он, — когда победит революция, самодержавие полетит в тартарары... Сколько тогда потребуется таких, как вы, людей, Лилли, таких талантов!

Сидела, слушала, а когда он закончил, Лилли сказала:

— А знаете, Сергей Михайлович, у моего Овода многое от вас.

— Это как же? — бросил на нее вопросительный взгляд.

— Многое, — повторила Лилли. — Есть там и от других, но вашей энергии, ваших бесстрашия и самопожертвования более всего.

— Этого еще не хватало, — махнул он рукой. — Выдумки! С меня — живого, грешного — писать портрет героя! Выбросьте это из головы и никому не вздумайте говорить.

— Говорить не буду, а выбросить из головы не могу, дорогой Сергей Михайлович. И не сердитесь — это не от меня зависит. Таким вы вошли в мою жизнь, таким я... — Лилли не досказала, опустила голову на руки, заплакала.

— Успокойтесь, Лилли, — погладил ее волосы. — Я не думаю сердиться на вас.

— Я знаю, знаю, — проговорила сбивчиво, — это я так, от волнения. Вы добрый, я знаю.

— Какой же я добрый? — возразил Сергей и, спохватившись, добавил: — Однако хорошо, хорошо. Пойдемте к нам, попьем чайку, отдохнем. Мы с вами действительно засиделись.

Из Женевы поступили огорчительные вести. Засулич писала, что их группа удивлена, возмущена поведением редакции лейпцигского издания «Свободной России», которая в передовице сентябрьского номера допустила относительно женевцев клеветнические выпады. Письмо пришло раньше журнала, очевидно, редактор Андерфурен, которого Сергей Михайлович и в глаза не видел, а принял по рекомендации немецких товарищей, — не торопился его присылать, и Степняк злился, пока наконец злополучное издание не пришло.

— Гнать немедленно! — прочитав передовицу, вспылил Сергей Михайлович. — В три шеи! Это преступление, позор. Товарищи делают большое дело, а этот, с позволения сказать, Фурен поносит их. Негодник!

Надо было немедленно писать извинительное письмо Вере и Плеханову, а еще быстрее — опровержение. И напечатать его там же, в Лейпциге. А тем временем, разумеется, приостановить издание до прихода нового редактора. Досадно. С таким трудом налаживали дело, а теперь приходится закрывать. Где взять редактора? Рекомендациям второстепенных лиц он больше не будет доверять, нет. Вот если бы Энгельс или Либкнехт порекомендовали. Ходят слухи, что Либкнехт собирается в Лондон. Скорее бы. А пока надо посоветоваться с Фридрихом Карловичем. Кстати, он сам передавал, что хочет встретиться.

Была осень. День выдался ветреный. До Риджентс-парк род они добрались кэбом. На звонок долго не отвечали, наконец в коридоре послышались слабые шаги, шорох, и перед ними, открыв дверь, предстал Энгельс.

— А-а, прошу, прошу! — обрадовался он гостям. — Забыли совсем.

— Дела, дорогой Генерал, — оправдывался Степняк. — Без конца-края. Откуда только берутся?

— Часто мы их создаем сами, — сказал Энгельс. — На собственную же голову.

— Бывает и так, — согласился Сергей Михайлович.

Прошли в гостиную. Все здесь было переиначено, переставлено. Степняк остановился в нерешительности, и хозяин, видимо заметив это, сказал не то шутя, не то с сожалением:

— Новая власть — новые порядки.

Голос у Энгельса еще больше сел, да и сам он заметно сдал — похудел, пожелтел лицом, сгорбился.

— Сейчас здесь хозяйничает Луиза Каутская, — добавил Энгельс.

Степняки уже знали, что Ленхен нет и что ее смерть тяжело отразилась на здоровье и самочувствии Фридриха Карловича.

— Где же Луиза? — поинтересовалась Фанни Марковна.

— О, она не засиживается, где-то в городе, — с деланной веселостью проговорил Энгельс. — Сейчас придет. Что будем пить? Кофе? Пиво? Вино?

— Я выпил бы кофе, — сказал Степняк. — Но вы не беспокойтесь, подождем возвращения миссис Луизы.

— Нет, нет, — возразил хозяин, — разговор за пустым столом не разговор.

— В таком случае я приготовлю, — отозвалась Фанни Марковна. — Посидите, поговорите. Я быстро.

— Там все... на кухне, ищите, — сказал Энгельс и обратился к Степняку: — Ну-с, молодой человек, какие новости? Вы уже эти лавровско-ошанинские громы заглушили?

— Они сами, без моего участия, заглохли, — улыбнулся Степняк. — И знаете, в этом я лишний раз убедился — никогда не надо торопиться, ввязываться в полемику. Начал бы я с ними перепалку, до сих пор бы тянулась. А так...

— Не всегда, дорогой мой Степняк, — ответил Энгельс. — Вам, артиллеристу, надлежит знать: цель надо накрывать своевременно. Когда это требуется, конечно, — добавил он, — если цель стоит вашего огня. Чтобы не получилось, как говорят, из пушек по воробьям.

Глаза его сузились от улыбки, густыми лучинками от них побежали морщинки.

— Есть цель, требующая вашей консультации, Генерал, — после короткой паузы сказал Степняк.

Энгельс посмотрел на него, приготовился слушать.

— Нам пришлось временно приостановить лейпцигское издание «Свободной России». — Он рассказал все, что случилось. — Нужен редактор. Нет ли у вас подходящего человека на примете?

Энгельс помолчал. Потом сказал:

— Давайте дождемся Либкнехта... Он приедет со свежими впечатлениями, новостями, тогда будет виднее.

— Хорошо, — согласился Степняк. — Будем надеяться, что долго ждать не придется.

— Да, — кивнул хозяин, — он прибудет по делам подготовки Международного социалистического конгресса. Думаем провести его в Цюрихе. Кстати, как вы к этому относитесь? Примете участие?

— Недавняя поездка, — сказал Степняк, — убедила меня в чрезвычайной пользе личных контактов с людьми. Да, впрочем, и прошлый, Парижский конгресс принес немало пользы. Я — за. Относительно личного участия — там будет видно. Время покажет.

Энгельс ничего не ответил, какое-то время сидел, погрузившись в свои мысли.

— Не кажется ли вам, Сергей, — сказал он после паузы, — что вы отходите от нас, от рабочего движения?

— Не понимаю, Генерал, — удивился Степняк. — Что вы имеете в виду?

— Да хотя бы то, что на Парижском конгрессе вы не были, сейчас не уверены... не знаете, как поступить. Не засасывает ли вас Общество? Не много ли уделяете ему внимания?

Вопрос был неожиданный. Сергей Михайлович и не предполагал услышать такое от Энгельса, поэтому немного смутился.

— До сих пор считалось, что Общество делает полезное дело, — ответил Кравчинский.

— Давно собираюсь сказать вам: Общество — на мой взгляд — переросло себя, нового в его программе очень мало. Да и порядки в нем, извините, сомнительные.

Энгельс намекал на действительно курьезный случай, происшедший в Обществе во время его, Степняка, отсутствия. Бернсу, бывшему на заседании, не дали выступить с речью. Кто-то опасался его категоричности. Факт действительно прискорбный.

— Устав Общества не ограничивает членство, — сказал Степняк. — Это не партийная организация.

— Вот это как раз и плохо, — заметил Энгельс.

Разговор, возникший так неожиданно, осел в душе досадой. Степняк хотел было возражать, разъяснять, чтобы рассеять возникшую отчужденность, невольный холодок, но вошла Фанни Марковна и с нею моложавая, с какими-то, казалось, слишком уж внимательными глазами, хорошо одетая, среднего роста женщина.

— Мы уже познакомились, — кивнув на Фанни, сказала она и, подойдя к Степняку, протянула ему руку. — Луиза... О вас столько разговоров, господин Степняк!

— Благодарю, — сдержанно сказал Сергей Михайлович. — Их содержание я приблизительно знаю.

— Вот как! — удивилась Луиза.

Говорила она громко, и Энгельс мягко заметил:

— Луиза, прошу вас, немножко тише.

— Ах, пардон, Генерал, пардон! — манерно ответила Каутская.

Сценка произвела на всех неприятное впечатление. Было ясно, что делового разговора уже не получится, и Энгельс, извинившись перед Фанни Марковной, пригласил Степняка в кабинет.

— Только помогите мне, Сергей Михайлович, — попросил он. — Что-то я в последнее время... Ноги не слушаются.

Степняк взял его под руку и помог подняться на второй этаж.

— Простите, Сергей Михайлович, — с трудом сдерживая одышку, сказал Энгельс, — так вышло. Разговор останется между нами.

— Почему же? — ответил Степняк. — Я не принадлежу к людям, маскирующим свои недостатки.

— Не время, — заметил Энгельс. — Сейчас не время их раздувать. Надеюсь, вы меня поняли. Оппортунисты только и ждут расхождений в нашем лагере. — Он подошел к столу, оперся на него руками. — Много останется неразобранного, нерасшифрованного, — сказал с грустью.

— Вы о чем, Генерал?

— О том, что приближается конец. Горько об этом говорить, но мы реалисты, не будем тешить себя розовыми мечтами. Каждому на этом свете отведено свое время. И по тому, кто как заполнил это время, будут судить о нас потомки.

Они долго молчали, Степняк слушал тоскливое завывание осеннего ветра за окном. Наконец Энгельс отозвался:

— Об этом я ни вам, ни кому-либо другому больше никогда не скажу. А сейчас — простите мне мою сегодняшнюю раздражительность. Хорошо?

Степняк промолчал.

XXVII

Не прошло и полугода с тех пор, когда Вильям Ллойд Гаррисон, редактор «Нейшн», публицист, с которым Степняк познакомился в Америке, выражал в письме к Сергею Михайловичу свою радость по поводу избрания президентом САСШ Стивена Гровера Кливленда, как новая администрация вернулась к полузабытому вопросу о выдаче России политических эмигрантов.

— Вот вам и улучшение, — возмущался Степняк, намекая на строки из письма Гаррисона. — Демократ Кливленд идет на поводу у русского тирана. — Он нервно ходил по просторной гостиной Моррисова дома в Хаммерсмите, теребил бороду. — Надо снова ввязываться в бой. Но теперь мы не одиноки, с нами друзья нашей свободы в Америке.

— Может быть, стоит кого-нибудь послать в Америку с готовым протестом? — предложил Пиз.

— Протестов требуется два, — советовал Эвелинг. — Один от вас, эмигрантов, второй мы адресуем нашим американским коллегам.

— И до чего же кровожаден этот ваш монарх, — сказал, обращаясь к Степняку, Моррис. — Мало ему пролитой крови — давай еще.

— Вампир перестает быть вампиром только тогда, когда мертв, — вмешался в разговор Шоу.

— Гениально, Бернард! — подхватил Сергей Михайлович. — Пока в России будет самодержавие, она не перестанет быть мировым жандармом, оплотом реакции.

— Выход? — спросил Моррис.

— Революция! Другого выхода нет.

— Такие были времена! — с сожалением сказал Моррис. — А теперь — затишье. Всеохватывающая тишина...

— Извините, господин Моррис, — прервал его Степняк, — из ваших уст не хотелось бы слышать таких суждений.

Моррис в раздумье развел руками.

— Пламя революции не погасло, — продолжал Степняк. — Очаг набирает силу, и достаточно будет мощного порыва ветра, как вспыхнет пламя. Где это будет — у вас или у нас, — принципиального значения не имеет. Хотя вспомним слова Энгельса: Россия — это Франция нынешнего века. Ей законно принадлежит революционная инициатива — заметьте: революционная инициатива социальной перестройки.

— Вы имеете опыт борьбы в новейших условиях, — сказал Эвелинг.

— Да, — подтвердил Сергей Михайлович, — определенное время мы шли слепо, нам казалось, что для свержения тирании достаточно крестьянских выступлений, мужицкого гнева. Это была ошибка, за нее заплачено полной мерой. Но теперь мы знаем: у нас есть пролетариат, и приближается время, когда он будет играть в нашей стране такую же роль революционной силы, какую играет на Западе.

— И в этом, видимо, вся суть, — заметил Пиз.

— Тем более если впереди идет могучая волна международного революционного брожения. Ваш прогресс, товарищи, — это наш прогресс, ваши победы являются и нашими.

XXVIII

Спустя несколько дней, в ответ на письмо по поводу незамедлительной поездки представителя эмиграции в САСШ, пришло письмо от Гаррисона. Френсис писал о сложности атмосферы, создавшейся вокруг договора двух правительств, сомневался в успехе миссии посланца и сообщал, что движение за отмену трактата они, американцы, должны начать сами, из чувства собственного достоинства. Он же извещал, что Кеннана свалил приступ малярии и он фактически не способен что-либо делать, хотя и пытается, поддерживает их усилия.

— Пусть будет так, — решил Сергей Михайлович. — А протест мы все же направим.

Лето. Многие друзья разъехались. Поехали в Швейцарию Войничи — Михаил и Лилли, соединившие свои судьбы более полугода назад. Что ж, молодым — молодое, жизнь не стоит на месте, не ждет. Кто знает, правильно ли делали они, пропагаторы, отрекаясь от всего личного, исповедуя чуть ли не аскетизм. Сколько товарищей ушло из жизни, так и не оставив своего потомства.

Степняк все чаще ловил себя на этой мысли. Откуда они? Почему?.. Почему в ежедневные его хлопоты врываются детский смех, шум... взгляд чьих-то черных, как ягоды терновника, глаз?.. Почему в душе он тайно завидует Кропоткину, когда тот приходит с дочерью Сашей?.. Даже Волховскому — с тех пор, как к нему приехала переправленная друзьями из России дочь Веруня... Старость? Закон природы? Возможно, возможно...

Видимо, никому не дано познать до конца законы жизни. Можно изменять ее в какой-то мере, совершенствовать, открывать логические законы общественного развития, однако всегда оставались и остаются в жизни сферы, не подвластные человеку, не поддающиеся его влиянию. Сегодня «высший» угнетает «низшего», тиран силой утверждает свои порядки, уничтожая с этой целью сотни неугодных...

Степняк посмеивался над собственной сентиментальностью. «Отдохнуть бы, — приходил он в минуты подобных размышлений к одному и тому же выводу. — Может быть, стоит поехать на конгресс?.. Впрочем, там и без меня хватит ораторов». Каждому свое. Он рад своей «Подпольной России», «Карьере нигилиста»... Рад, что со страниц его книг пошли в большую жизнь Перовская, Желябов, Осинский, Лизогуб... Что он своим творчеством заклеймил самовластье, кривду и раболепство...

Вчерне закончен «Домик на Волге» — повесть, которую, в отличие от других, написал по-русски. Немцы спорят за право перевода «Нигилиста». Хезба Стреттон, известная романистка, предложила вместе писать о штундистах, ее возмущает гонение на этих людей в России... Наморочился он с ними еще во времена хождения в народ! Своеобразные люди! Фантастические... И он уже пишет о них. Понадобится ему соавтор или нет, будет видно позднее... Драгоманов, спасибо ему, помогает советами, консультациями, письмами...

Это будет история, трагическая история молодого украинского парня Павла Руденко, вовлеченного в секту, фанатично преданного ей.

Роман, по сути, уже готов, пишется по ночам. Ночами сюда, на окраину далекого Лондона, прилетают полынные ветры с Украины, приносят с собою запахи земли, тихий говор людей, поскрипывания крестьянских возов, журавлей над колодцами. В эти часы Сергею слышатся шум толпы, жандармская ругань, свист плетей и звон кандалов...

Он напишет эту книгу. Будут ли два автора или один — какое это имеет значение?

Главное — раскрыть еще одну страницу зловещей истории царизма... Итак — прочь усталость! Прочь сантименты! Работа, работа, работа...

Приехал Короленко. Сколько до сих пор было о нем разговоров, сколько они потрудились над переводами его произведении — и вот... Без предупреждения — тихо, спокойно, словно он давно знает этих людей, этот дом...

По случаю приезда гостя пришли Эвелинг, Кропоткин, Бернс, Чайковский, Пиз, Шоу, Волховский, Моррис, Безант и еще и еще — давно не собиралось такое общество.

Из новых знакомых — в последнее время число их возросло — пришел Максим Ковалевский. Могучий, с крупными чертами лица, он напоминал Степняку Бакунина. Уволенный несколько лет назад из Московского университета за прогрессивные взгляды, Максим Максимович читал историю в ряде учебных заведений Европы и Америки. Был знаком с Марксом, который ценил его труды, дружил с Энгельсом.

— Не беспокойтесь, мистер Степняк, — послышался голос Бернарда Шоу, — гости народ находчивый, они себе место обеспечат. — Эти слова он произнес, сидя на подоконнике, закрыв собою весь просвет окна и окидывая лукавым взглядом комнату.

— Вы, мистер Шоу, — таким же невозмутимо шутливым тоном отвечала ему Анни Безант, — половину своего роста могли бы оставить и во дворе.

— Какую именно — вот в чем проблема, — не унимался Шоу. — Между прочим, миссис Безант, чтобы выступать перед аудиторией, не обязательно находиться в аудитории — у вас прекрасный голос.

Шутки, смех, веселье.

Короленко рассказывал многим хорошо знакомую, впечатляющую историю своей жизни. Учеба, увлечение народничеством, арест и ссылка, тайный надзор...

Сергей Михайлович смотрел на крепкую фигуру гостя, любовался мужественным его обликом, пытливым и будто немного удивленным взглядом и чувствовал, как в сердце вселяется гордость, как наполняется оно трепетным желанием низко поклониться ему в знак благодарности за поддержку, единомыслие, за все сделанное им во имя людей.

Владимир Галактионович говорит кратко, немногословно, что вызвало замечание Эвелинга.

— В своих произведениях вы намного красноречивее, мистер Короленко, — сказал он.

— В них не нужно рассказывать о себе, — извинялся Короленко.

— А мы здесь попотели над вашим «Слепым музыкантом», пока наконец удалось его перевести, — добавил Эвелинг.

— Благодарю сердечно, мне писали об этом, — ответил Короленко.

— Мистер Короленко, — вмешался в разговор Бернс, — вы сидели в тюрьме, были в ссылке — не приходило ли к вам чувство раскаяния?

Гость прищурил глаза, в его голосе почувствовалась легкая досада.

— Раскаяние — нет, юный друг, — сказал он сухо. — Если и задумывался над своей судьбой, то сожалел лишь, что мизерно мало успел сделать. Не считаю себя революционером, каковым является, к примеру, наш друг Степняк, — каторжане рассказывают о вас легенды, Сергей Михайлович, — да, но если бы мне пришлось начинать свою жизнь заново, я начал бы ее совершенно иначе.

— Как именно? — не унимался Бернс.

— С учетом упущенного.

— Браво! — захлопала в ладоши Безант. — Эти нигилисты, господа, одержимые все до одного.

— Припекло бы миссис Безант, стали бы и вы одержимой, — сказал Кропоткин.

— Ах, мистер Кропоткин, — укоризненно молвила Безант, — всегда вы...

— Господа, господа, — вмешалась Элеонора, до сих пор внимательно слушавшая, — пререкания после. — Она что-то брала на заметку, записывала, особенно когда гость рассказывал о голоде, снова охватившем империю, о крестьянских волнениях, забастовках рабочих.

Разговор затянулся, никто не торопился уходить. Человек с «того света» — так в шутку назвал Владимира Галактионовича, кажется, Кропоткин — занимал всех, у каждого был к нему вопрос, каждый чем-либо интересовался, а гость действительно проявлял осведомленность во всех сферах общественной жизни, поражал оригинальностью суждений и взглядов.

— Какова цель вашей поездки на выставку в Чикаго, мистер Короленко? — спросила Элеонора. — Думаю, это не развлекательное путешествие?

— О нет! — горячо ответил Короленко. — На такую роскошь я не решился бы. В Америке и в Канаде немало наших с Сергеем Михайловичем земляков. Они едут туда, обманутые вербовщиками, обещающими земной рай. Едут, как рабы в средневековые времена, и не возвращаются оттуда. Я хочу посмотреть на этот рай, раскрыть на него глаза своему народу.

— Я их встречал, — добавил Степняк. — Более жалкое явление трудно себе представить. Люди едут полные надежд, оставляют домашние очаги, родных, часто распродают все, только бы уехать, а попадают в ад. Их перевозят в полутемных, грязных, зловонных трюмах, кормят разной гнилью и не оказывают никакой врачебной помощи, потому что, видите ли, у них нет денег... Это действительно страшно, и если вы, Владимир Галактионович, расскажете об этом, покажете нутро этого призрачного рая, превеликое скажут вам спасибо. Истинно — счастье на родной земле, его надо добывать в борьбе, а не искать на чужбине, за океаном.

— Спасибо; Сергей Михайлович, на добром слове, — ответил Короленко. — О своих впечатлениях сообщу вам непременно.

...Через несколько дней Степняк проводил гостя на пароход.

— Прощаюсь с вами, как с родным, — говорил Короленко. — Повеяло от вас родною стороной. Спасибо.

— Спасибо и вам, друг мой, — обнял Степняк Владимира Галактионовича. — Вы наша гордость. Да, да, не возражайте. Я видел многих людей, но вы пришлись мне по душе больше всех. Счастливой вам дороги!

Расцеловались трижды, по-братски.

— Увидимся ли снова? — проговорил Короленко. — Такая жизнь сейчас...

— Увидимся! — убежденно сказал Степняк. — Вернетесь домой, привет передавайте друзьям-землякам. До свидания!

XXIX

Энгельс возвратился из Цюриха крайне утомленным. Хотя он и не выказывал этого, с оживлением говорил о работе конгресса, о встречах с многочисленными друзьями, поездке в Германию, однако паузы, которые делал во время разговора, выдавали его недомогание.

Чувствительный удар — и этого Энгельс не скрывал — нанесла ему смерть Шорлеммера, врача и близкого друга, случившаяся накануне в Манчестере.

Фанни Марковна часто бывала на Риджентс‑парк род и каждый раз, возвращаясь, негодовала, возмущалась поведением Луизы Каутской, бывшей жены немецкого социал-демократа Карла Каутского, переехавшей в Лондон и согласившейся быть секретарем и экономкой у Фридриха Энгельса. Вместо того чтобы ухаживать за больным, говорила Фанни, она хлопочет о своих личных делах, часами не заходит к больному, а теперь вдруг надумала менять квартиру.

— Он там каждый уголок знает, — говорила возбужденно Фанни, — любую вещь на ощупь найдет, а она оттуда его вытаскивает. Мало того — замуж собирается выходить, будто бы за врача Фрейбергера.

— Ну, это уж ее дело, — резонно говорил Сергей.

Вскоре приехала высланная из Франции, где она проживала в последние годы, Засулич, и женщины зачастили к Энгельсу вдвоем.

Вера Ивановна чувствовала себя плохо, таяла неизвестно от чего. В Лондоне надеялась получить квалифицированную консультацию, подлечиться и, кроме того, поработать в библиотеке.

Степняк был рад приезду давнего друга, познакомил ее со своими английскими друзьями, приглашал к сотрудничеству.

Как-то возвращались из библиотеки, и он снова затронул вопрос о сотрудничестве. Засулич сказала:

— Сотрудничать с вами, Сергей Михайлович, — значит соглашаться с вашими взглядами. А я этого не могу. Где-то, на какой-то тропке, мы разошлись.

— И как далеко, — спокойно спросил Степняк, — разошлись наши дороги?

— Если бы далеко, мы бы с вами сейчас не вели этого разговора.

— Да, пожалуй.

— Пора вам, Сергей Михайлович, полностью переходить в нашу веру.

— Какую именно веру вы имеете в виду?

— Социал-демократическую. А то вы как-то... — Засулич запнулась и замолчала, не закончив мысли.

— Я слушаю, говорите, — попросил Сергей Михайлович.

— Что ж говорить! — вздохнула Вера Ивановна. — Хвалили вы меня, дифирамбы мне пели, называли героиней и так далее, а я, неблагодарная, говорю вам неприятности. Извините, Сергей Михайлович, сами напросились.

— А я не слезливая дама, Вера Ивановна. Что же касается нашей партийности, то она у нас, можно сказать, одна. Одни у нас проблемы. Может быть, решаем мы их кое в чем по-разному, однако это не такая уж беда. — Он помолчал немного и добавил: — Вообще же, правду говоря... не отрицаю вашего пути, в вашей работе много полезного, верного... Может статься, что и сойдутся наши дороги, и приму, как вы говорите, вашу веру. Чего не бывает. Но приду я к этому своей собственной дорогой. И не с пустыми руками.

— Вот такое заявление одобряю, — ответила Засулич. — Только не медлите, Сергей Михайлович. Вы нам дороги, иметь вас в своих рядах мы всегда рады. И я, и Плеханов, и Аксельрод.

— Часто перебираете мои косточки? — полушутя спросил Степняк. — Говорите откровенно.

— Часто. Только не перебираем, а вспоминаем, помним как одного из своих друзей, попутчиков, который отстал в дороге, застрял где-то в колючем терновнике.

— Спасибо... Вера. Вы хорошо сказали, образно. Только не застрял я, нет. Пока вы, оказавшиеся впереди, осматриваетесь, намечаете себе дальнейший маршрут, я ломаю этот терновник, не переводя дыхания, расчищаю дорогу.

— Интересно, — оживилась Засулич, — что сказал бы на это Жорж?

— Его сказ известен. И мне, и вам. Плеханов слишком категоричен. Возможно, это и есть то, что нас разъединяет, не дает возможности сойтись.

— Напрасно вы, Сергей, Георгий Валентинович о вас очень высокого мнения, — возразила Вера Ивановна. — Кстати, что у вас за размолвка с Энгельсом?

— Кто вам сказал? — резко спросил Степняк и, не ожидая ответа, добавил: — Мы люди, по-людски и живем. Между нами могут возникать споры, однако это не означает, что мы противники.

— Хорошо, хорошо, не нервничайте, Сергей, — успокоила его. — Я же просто так спросила.

Они просидели в библиотеке чуть ли не целый день и теперь с наслаждением вдыхали терпкий осенний воздух. Вера Ивановна куталась в легкое пальто, поеживалась, время от времени придерживала Сергея Михайловича, который, увлекшись разговором, то и дело ускорял шаг.

— Над чем вы сейчас трудитесь? — спросила Вера Ивановна после некоторой паузы.

— Вернее было бы спросить: над чем только не тружусь, — поправил Степняк. — Часто ловлю себя на мысли: неужели это успевает один человек? Верите, иногда кажется: конец, сил больше нет. И вдруг появляется что-то новое, и все начинается сначала. Дни и ночи, ночи и дни.... Поездки, лекции, заседания, встречи... писание. Хочется, к примеру, написать пьесу, — как вы на это смотрите?

— Если хочется, надо писать, — проговорила Вера Ивановна. — И не подозревала, что у вас такой талант... Романы, повести, статьи... Теперь пьеса...

— Пьеса, — в раздумье произнес Степняк. — Хочется попробовать силы в этом жанре. Давно увлекают меня декабристы, Рылеев прежде всего. Мы должны воспитывать смену, новое поколение революционеров. Этого можно достичь только на примерах подлинного героизма.

— Безусловно. Кстати, у нас в народе таких примеров много. И в прошлом, и теперь.

— Согласен с вами. Но время идет, приходят новые поколения, они должны знать, какой ценою досталась им свобода... Ко всему прочему сейчас изучаю Тургенева.

— С какой же целью?

— Констанция Гарнет, жена хранителя библиотеки, задумала осуществить полное издание сочинений Ивана Сергеевича, просит написать предисловие. Знал бы, что когда-нибудь придется это делать, самого Ивана Сергеевича расспросил бы. Я с ним в Париже мог свободно общаться... Боже мой! Когда это было! Пятнадцать, двадцать лет назад... И было ли вообще? Париж, Герцеговина, Италия... — Он вдруг умолк и долго не отзывался.

— Рассказывайте, Сергей Михайлович, — попросила Засулич. — Мы так давно не виделись.

— Что рассказывать? Все сказано. Старею — вот и разболтался.

— Дай бог каждому вашей старости.

— А что особенного? Сердце сдает, одышка вот...

— Курите много. Фанни Марковна говорит, что ночи напролет прокуриваете.

— Бывает. Потому и курю, Вера Ивановна, — задумчиво проговорил. — Ах, довольно об этом! Навели меня на воспоминания. Они только расслабляют душу. Это нам с вами не подходит. Лучше скажите: каким путем надежнее переправлять литературу? У нас на складе собралось много нужных изданий, их необходимо отправить в Россию.

Засулич задумалась.

— Это одна из важнейших проблем, Сергей Михайлович, — сказала она погодя. — Так, сразу, посоветовать затрудняюсь.

— Подумайте. Вспомните надежных людей. Для нас это чрезвычайно важно. На днях встретимся.

— Чертовщина! — сердился Сергей Михайлович. — Стоит только начать что-либо, вжиться в материал, как вдруг появляются хлопоты, уйма забот. И все неотложные, важные.

— Будто это тебе в новинку, — сказала Фанни Марковна. — Не знаю, писалось бы тебе без этих хлопот.

Сергей Михайлович, сосредоточенно шагавший по комнате, остановился.

— А знаешь, в этом, пожалуй, есть резон.

— Резон в другом, только к этому ты безразличен.

— Ну, так уж и безразличен...

— Не щадишь ты себя, Сергей. Раньше хоть обещал — туда пойдем, туда поедем, отдохнем... А все никак не уймешься. Я не укоряю, не подумай, — уверяла жена, — это так, к слову.

— Знаю, милая, знаю. К слову... Скажи откровенно: часто раскаиваешься?

— В чем, Сергей?

— Ну... на меня часто нарекаешь?

— Что ты, милый?! — удивилась Фанни.

— Нет, нет, скажи... Заездил я тебя, закрепостил...

— Глупости говоришь, — поцеловала она его. — Если и нарекаю, то не на тебя, на судьбу, ты знаешь за что, — посерьезнела.

— Да, — собрал в руку бороду, словно хотел вырвать ее, — здесь судьба сыграла с нами злую шутку. Фатальную!.. И все же держись... держись, Фаничка. Будет же когда-нибудь и у нас праздник. Выйдем с тобою закаленные, израненные колючими терниями, но гордые, несломленные. Кругом будет люду, люду!.. Тысячи друзей, товарищей... И детвора, как мак, будет цвести... А мы будем стоять, старенькие, сгорбленные, седые, ты будешь пожимать мне руку и шептать... Что ты мне скажешь, Фаничка?

— Что люблю тебя...

— Так и скажешь?

— Да... — Она прижалась к нему, помолчала, потом сказала: — А сейчас иди, тебе работать надо.

— Успеется...

— А потом снова ночи напролет...

Степняк заканчивал «Штундиста». Произведение словно выливалось — легко, быстро, неожиданно даже для него самого. Давно начатое лежало, зрело, тем временем прошло столько статей и разных материалов, а вот теперь это потянуло к себе и не отпускает. Возможно, влияние гостей, приезжавших из родных мест, привозивших новые разительные факты издевательств над сектантами, притеснений, чинимых Победоносцевым и компанией?.. А собственный опыт, собственные наблюдения? Сколько довелось претерпеть от этих верующих! Как бы там ни было, а книга почти готова. В двух вариантах — на русском и английском языках. Русский хорошо бы издать в Женеве или во Франции, еще лучше — переправить в Петербург, а этот уже готовы печатать, только отдай... Но как быть с Хезбой? Ведь она подала идею. Собственно, из подготовляемых для нее материалов родилась книга. Записки, эпизоды, картины быта украинской деревни... А там — захватило, завертело, увлекло... И вот... Хезба опасается, как сама говорит, слишком резкой критики в «Штундисте» по адресу духовенства, требует смягчения... как тот редактор из «Пунголо», когда шел разговор о «Подпольной России».

Сергей Михайлович перелистывал рукопись, перечитывал страницы, где Павел Руденко, честный сельский парень, мечтающий о подвиге во имя веры, во имя народа, встречается с отцом Василием — пьянчужкой, глупцом неотесанным... Сколько таких!.. Но не это, не это волнует Хезбу. Она, зная обстановку, опасается реакции духовенства по поводу другого служителя культа — отца Паисия. «...Белокурый молодой человек с маленькой лисьей мордочкой, покорными голубыми глазами и с мягким, вкрадчивым голосом...» Агнец! А сколько на его руках крови! Сколько жизней предал после исповеди!.. Это он провоцирует Павла, доводит дело до драки в церкви, а потом заводит судебное дело — за оскорбление храма господня — и... спроваживает парня в тюрьму; он ненавидит сына помещика Валерьяна и доносит на него полиции — за то, что тот защищает крестьян. По его воле Павел и Валерьян оказываются на каторге. Стреттон догадывается, предвидит, что запоют после подобных писаний отцы церкви...

Пожалуй, действительно кое-что стоит приглушить, пожертвовать отдельными местами, только бы книга шла, не задерживалась... Так было с «Карьерой нигилиста»... Но в таком случае... отказаться от своей подписи!.. Пусть идет под одной фамилией Хезбы. О нем, соавторе, сказать где-нибудь в предисловии, в аннотации... Проклятие! Но — вынужден! Должен! Демократия тоже имеет границы...

...Телеграф принес известие — лондонские вечерние газеты запестрели крупными заголовками — о смерти Александра III. Российский самодержец, который за тринадцать лет своего царствования удерживался от войн с внешними врагами, но на совести которого сотни жертв и многие и многие преступно-реакционные указы, «почил в бозе» еще сравнительно молодым, сорокадевятилетним. Видимо, сказались на его здоровье и смерть отца, и «добровольное» гатчинское затворничество — Маркс называл этого царя пленником революционеров, потому что монарх не только избегал появляться в Петербурге, но даже боялся прогуливаться по тенистым аллеям старинного родового парка.

Как бы там ни было, а смерть тирана всегда радость. Правда, временная, обманчивая, не дающая больших оснований для оптимизма.

Новый император, портреты которого помещались на почетном месте в официальных газетах, Николай II, занял престол еще совсем молодым. Ему двадцать шесть лет. Тронная речь императора вызвала разочарование — ничего нового, никаких радикальных изменений в общественной жизни, все оставалось по-прежнему. Доносились слухи, что заявление монарха не вызвало восхищения даже в официальных кругах, немало городских и земских уездных дум открыто высказывали свое недовольство.

Отложив все архисрочное, Степняк за ночь написал для «Фри Рашен» статью — надо развенчать розовые настроения, появившиеся кое у кого в связи со сменой правителей; ни о каких демократических уступках нового царя нечего и говорить; если и стоит ожидать какой-либо пользы, то не с этой стороны. Революция нарастает, пусть за эти годы не было парижских коммун, зато были конгрессы социалистов, окрепли международные связи трудящихся.

— Выступаешь против розового оптимизма, а сам... — заметил как-то Степняку Кропоткин. — Статья заполнена безосновательным оптимизмом о нынешней революционности. Все замерло и там, и здесь... Словеса — и только!

— Нет, Петр Алексеевич, — категорически возражал Сергей Михайлович, — не замерло. Революция зреет даже независимо от нас. Отстали вы, оторвались от живой почвы, Петр Алексеевич. Как себе хотите, а говорю вам откровенно: анархизм, которому вы молитесь, давно отжил. Чего стоят эти последние ваши парижские диверсии? Разве что новых жертв. Выдворили из Франции Засулич, Плеханова...

— Об этом не будем, — с явным недовольством прервал Кропоткин.

— Но мы не имеем права делать ошибки умышленные или только потому, что одно нам нравится, а другое нет, — продолжал Степняк, не обращая внимания на слова Кропоткина. — Есть дело, ради которого живем, боремся.

— Что ты предлагаешь?

— Надо сделать все возможное, чтобы недовольство новым тираном углубить. Возбуждение масс ныне сильнее, нежели было при Александре. Надо ожидать усиления открытой революционной борьбы.

— Что ж, дай бог, — сказал Кропоткин.

— Мы говорим по-иному, — возразил Степняк. — Сделать все, чтобы революционная ситуация переросла в революционную борьбу.

Кропоткин снова развел руками. Разговор, которым Степняк — подсознательно — пытался вовлечь давнего товарища в свои новые замыслы, не внес в их отношения никаких изменений.

Было досадно и обидно. Чайковский, Лавров... и вот теперь Кропоткин... Старые, закаленные бойцы, но, как говорит Засулич, разошлись на каком-то перекрестке, и уже неизвестно, сойдутся ли когда-нибудь их дороги. Что ж, борьба есть борьба, компромиссам в ней места нет.

XXX

С наступлением лета Энгельсу стало значительно хуже. Он очень исхудал, лицо стало серым, все чаще пропадал голос. Зловещий нарыв на шее мучил его, не давал спать, есть. Еще зимой он распорядился относительно своего имущества и своих сбережений, завещал в случае смерти тело его сжечь, а урну с прахом бросить в море — возле скалы, где любил отдыхать, в Истборне. Однако и теперь он не переставал работать. Болезненно улыбаясь, он выслушивал категорическое запрещение врача заниматься делами, соглашался с ним, но как только тот уходил, с жадностью набрасывался на работу. Перед ним лежали кипы мелко и неразборчиво исписанных рукою Маркса бумаг, из которых должен родиться последний том «Капитала».

В комнате постоянно кто-то дежурил. Однажды, куда-то отлучаясь, Каутская попросила Фанни Марковну посидеть возле больного. Кравчинская с волнением вошла в комнату, поздоровалась. Энгельс — был в постели — долго смотрел на нее и лишь спустя некоторое время, когда она села на стул рядом с постелью, узнал ее.

— Фанни! — обрадовался он. — Хорошо, что вы пришли. Я по вас соскучился. — Говорил с трудом, напрягаясь, с частыми перерывами. — Как Сергей?.. Жив-здоров? Это хорошо... хорошо. Берегите его.

Фанни Марковна кивала головой в знак согласия, улыбалась, а сердце ее обливалось кровью, на глаза то и дело набегали слезы, и она незаметно смахивала их.

— Вот на том кресле — видите? — больной показал глазами на старенькое деревянное креслице, стоявшее у стены, — Маркс писал «Капитал». — Энгельс надолго замолк, лежал закрыв глаза, а когда раскрыл их, добавил: — Я счастлив дружбой с ним. Такие люди, как Мавр, встречаются слишком редко. Судьба не обидела меня друзьями, но он особенный... Будьте добры, — попросил он, — откройте секретер, там есть его... наши фото.

Она выполнила его просьбу, достала небольшую папку, и Энгельс одну за другой начал просматривать фотографии, рассказывая историю каждой из них.

— Так хочется написать его биографию, — сказал он вдруг. — Для потомков.

— Вот поправитесь и напишете, — поддержала Фанни Марковна.

Энгельс посмотрел на нее и промолчал. Он уже знал! Хотя и не подавал виду, но знал, что его ждет в совсем недалеком будущем. Врач говорил о воспалении легких, о разных катарах, — пусть говорит... Он ни словом не покажет своей осведомленности об этой ужасной болезни. Пусть думают, что он верит, надеется, ждет улучшения. Зачем создавать лишние хлопоты друзьям? Будет глотать пилюли, порошки, придерживаться назначенного врачом режима (это, вероятно, тяжелее всего, ведь он всю жизнь пренебрегал разного рода режимами, кроме разве что рабочего), лишь бы было тихо.

— Какие новости, Фанни Марковна?.. Вы обучились английскому? Поздравляю. Однако говорить будем по-русски. Что пишут из России? Умер самодержец? Это хорошо.

За дверью послышались шаги, вошла Элеонора.

— Тусси... — Голос Энгельса задрожал, он бессильно потянулся к своей любимице. — Где ты была, Тусси, почему долго не приходила?

— Ездила в Ноттингем, Генерал, — печально глядя на него, сказала Элеонора. — Хотим создать там независимую рабочую партию. Пришлось выступать на митингах, агитировать.

Его глаза слабо осветились, в них появилось не то восхищение, не то благодарность. Высохшей рукой взял ее молодую, здоровую руку, слегка пожал.

— Не горюй, девочка, — прохрипел он, — все будет ол райт.

Известие о смерти Драгоманова было для Степняка громом среди ясного летнего неба. 20 июня... Что же он тогда делал? Наверное, писал, сидел в библиотеке или дома, творил своего «Новообращенного» или эту начатую еще зимой — «Царь-цаплю»... Проклятие! Вот так — за бумагами и беготней — растеряются все друзья... Одни отошли, другие гибнут... А с Михаилом Петровичем даже переписывались редко. Собирались встретиться, поговорить...

Сергей Михайлович бросил работу и в одиночестве бродил до позднего вечера. В его воображении мелькали, путались картины прошлого, когда они в Женеве, вдали от отечества, спорили, мучились, мечтали, надеялись... Домик на окраине, готовый всегда принять, приютить скитальца; встречи с Подолинским, Павликом... Элизе Реклю... Детская комнатка, динамит, бомбы... Скромные обеды, что с таким мастерством готовила Людмила Михайловна...

Одну за другой Кравчинский доставал папиросы, не докурив, бросал, брал новые. Туманилась голова, ныло сердце... Старость? Дыхание костлявой?.. Уйти из жизни, так ничего значительного и не создав? Умереть за тридевять земель ототечества?.. Нет! Нет! Нет! Ложь! Еще поборемся! Померяемся силою! Прочь, окаянная мысль! Не тебе владеть нами! Смерть друга не выбьет нас из колеи. Живые, мы будем бороться с удвоенной силой — и за него, и за себя.

...Возвратившись домой, Степняк достал из ящика отпечатанный уже на машинке экземпляр пьесы и нещадно стал черкать, править, вкладывая в уста героя, нигилиста Дмитрия Норова, только что рожденные мысли о счастье, о сути существования, о борьбе как начале начал действительного, настоящего, человеческого бытия.

В конце июля Энгельс задумал поездку в Истборн. Около тридцати лет суровое побережье Ирландского моря было для него местом отдыха и теперь, на склоне дней, снова потянуло к себе. Кроме врача его сопровождали Тусси и Лаура, приехавшая из Парижа, видимо, по вызову Элеоноры.

Генерал пытался держаться бодро, пробовал даже шутить, хотя всем, прежде всего ему самому, было ясно, что конец приблизился вплотную.

Вернулись они очень скоро — Энгельсу еще в дороге стало совсем плохо, его привезли, перенесли в постель и несколько дней выхаживали, чтобы привести в сознание. Он почти не говорил, пищу принимал через силу и только жидкую, с трудом узнавал знакомых.

— Я не могу, — каждый раз возвращаясь с Риждентс‑парк род, говорила Засулич, — он как ребенок, совсем слабенький.

— Вы хоть не видели его здоровым, — сочувствовала Фанни Марковна. — Представьте себе его лет десять назад. Он был полон сил, крепок. Ужас, что делает с человеком проклятая болезнь.

— Я видела его на конгрессе в Цюрихе, — рассказывала Засулич. — Сколько в нем было энергии, веселости! Бывало, он приходил к Аксельроду — мы там жили — и поражал своей неугомонностью, желанием все знать...

Сергей Михайлович слушал и упрекал себя: как же он мог столько времени не навещать Генерала?! Это же не менее — да, да! — около года минуло с тех пор, как произошел тот неприятный для обоих разговор об Обществе, его роли и пользе в рабочем движении.

Немедленно к нему!

Энгельс лежал в кабинете, — видимо, кровать поставили здесь по его просьбе. Рядом — на столике, стульях, придвинутых вплотную к постели, — беспорядочно громоздились книги, листы исписанной бумаги. Здесь же, среди этого хаоса, поблескивала лупа.

Вид больного поразил Степняка. Сергей Михайлович нерешительно остановился посреди комнаты, не зная, подходить ближе или сесть где-то в сторонке. Фридрих Карлович был в каком-то полусонном состоянии, казалось, дремал. Но вот он, видимо услышав шаги, слабо раскрыл глаза, какое-то время пытался всмотреться в гостя, потом веки его расширились, он жестом поманил его, показал на кресло.

Степняк осторожно, чтобы не нарушить господствовавшего здесь покоя, опустился в кресло. Минуту они молчали, всматривались друг в друга. И тем временем в памяти Сергея Михайловича возникли первая их встреча, могила Маркса, у которой они были вместе, последующие разговоры — с непременным пивом и прекрасным рейнским вином, Первое мая, когда стояли они на одной трибуне в Гайд-парке.

Откуда-то, видимо, из-под одеяла, Энгельс достал доску, грифель, что-то долго писал, наконец, показал гостю. «Сердитесь? История все поставит на место, даже вопреки нашему желанию», — прочитал Сергей Михайлович и взглянул на больного, в глазах которого вспыхнули еле заметные искорки. Степняк печально улыбнулся, развел руками. Пока он, не зная, с чего начать разговор, собирался с мыслями, Фридрих Карлович снова что-то царапал на доске. «Как идут дела? Скоро ли в Россию?» — показывал написанное.

Сергей Михайлович как ни в чем не бывало рассказывал, старался держаться спокойно, хотя у самого замирало сердце, спазмы сдавливали горло. Неужели человечество никогда не возьмет верх над этим злым фатумом? Все на свете имеет конец! Но почему он часто такой неумолимый?

Он посидел с полчаса, возможно, немногим больше, пока не пришел врач.

Был полдень, больному надлежало отдыхать. На прощанье Степняк взял протянутую ему высохшую руку, подержал, слегка пожал и, расстроенный свиданием, вышел. Перед глазами стояла одинокая постель, собранные для работы книги, бумаги, грифельная доска с множеством разнообразных вопросов. И он, Фридрих Карлович, Генерал армии революции, который, казалось, был тяжело ранен или просто смертельно утомлен. Но он еще поднимется, встанет во весь рост, чтобы вести на новые бои, в новые сражения непобедимую силу современности — рабочий класс...

...Энгельс умер в понедельник 5 августа в половине одиннадцатого вечера.

В субботу должна состояться кремация. В небольшом помещении вокзала «Ватерлоо», где был установлен цинковый гроб с телом покойного, сошлись ближайшие друзья Фридриха Карловича, представители социалистических партий разных стран... Хотя Энгельс перед смертью и просил не превращать его похороны в массовые, сделать все стихийно и скромно, вокзальное помещение едва вмещало желающих попрощаться с соратником Маркса, проводить в последний путь того, кто был выразителем дум и защитником рабочих, кто сквозь бури и штормы вел человечество навстречу светлому будущему.

День был жаркий, солнечный, от цветов, венков шел дурманящий запах. Степняку было как-то неловко, не по себе, будто он виноват в том, что остается на этом неспокойном свете, а его, который должен жить, сегодня хоронят.

Степняк слушал, что говорили у гроба товарищи, держал за руку жену, молчал, думал и не находил оправдания ужасной несправедливости судьбы, которая уносит в небытие самых дорогих ему людей.

Речи у гроба произносили Лафарг, Бернштейн, Эвелинг... Засулич смотрела на Сергея. Нет, он не будет выступать! Он сейчас не найдет слово, которое смогло бы сравниться с жизнью и деятельностью этого Человека...

За него говорят его дела. Дела же его бессмертны...

В полдень гроб вынесли, поставили в вагон товарного поезда, следовавшего в Уокинг — городок, неподалеку от столицы, где был крематорий. Печально крикнул паровоз, жалобно заскрипели вагонные тормоза.

Поезд исчез за поворотом, за густыми рядами пристанционных строений, а они все еще стояли, молчали, будто смерть этого человека отняла у них дар речи, способность двигаться.

— Пойдем, Сергей, — взял его за руку Волховский.

Кравчинский медленно, тяжело ступая, пошел рядом с ним.

— Напишешь некролог, — после некоторого молчания сказал он товарищу, — дашь потом прочитать мне. Да не забудь подчеркнуть, что покойник по-особенному любил нашу страну, верил в нашу революцию...

XXXI

Георг Брандес, выдающийся датский критик и общественный деятель, — Степняку, 5 ноября:

«Сударь!

Г-н Гарнет из Британского музея был так добр, что дал мне ваш адрес и сказал, что вам, быть может, доставит удовольствие поболтать со мною. Во всяком случае, я, давно зная вашу «Подпольную Россию», буду счастлив познакомиться с вами. Не сообщите ли вы мне, в котором часу и где вас можно увидеть».

...Они встретились в один из субботних вечеров. Брандес, высокий, стройный, чем-то — возможно, усами, — напоминал Степняку Твена. Веселые, полные жизни глаза, легкая улыбка, прятавшаяся в черных, вразлет, усах и в клинообразной бородке, испещренный морщинками лоб.

— Впервые я услышал ваше имя от Софьи Ковалевской, — начал гость. — Она посоветовала прочитать «Подпольную Россию». Книга произвела на всех нас гнетущее и вместе с тем какое-то несказанно торжественное впечатление. Это было лет двенадцать назад. С тех пор я заинтересовался вашей страной, изучаю вашу литературу, популяризирую ее.

Ярко горел камин, в отсветах пламени чуть поодаль грелась Паранька.

Перед ними на переносном столике стояло белое вино, лежали скромные закуски. Не утихала беседа.

— Мы читали ваши трактаты о писателях России, — говорил Степняк. — Вы правильно подмечаете основные черты передовой нашей литературы — демократизм и стремление заглянуть в будущее.

— Теперь, после этой встречи, — продолжал Брандес, — я отмечу еще одну характерную черту — возвеличивание подвига, подвига во имя народа. Ваши книги, господин Степняк, — это, можно сказать, энциклопедия нигилизма.

— Какая там энциклопедия! — возразил Сергей Михайлович. — Чего действительно там достаточно — это правдивости. «Подпольная Россия» писалась по горячим следам событий.

— Именно это и делает ваши произведения ценными, — заметил гость. — Нигилизм стал модным, многие писатели затрагивают эту тему, но... некоторые романы и повести просто карикатурны.

— Даже мой друг Шоу чуть было не споткнулся на этом, — рассмеялся Степняк.

— Шоу? — переспросил Брандес.

— Да. Он написал пьесу «Война и Человек». Кроме прочих огрехов выведенный в ней нигилист-революционер действительно фантастичен.

Гость умиленно смотрел на хозяина, в душе восхищался экспрессивностью его мыслей, живостью, интересом ко всему новому. Они свободно переходили от одной темы к другой, говорили о текущих, даже сугубо будничных делах.

— Господин Степняк, — вдруг прервал его Брандес, — я знаю, что это не ваша настоящая фамилия, настоящая, кажется, Кравчинский, так?.. И что вы избрали эту фамилию, это псевдо, после убийства вами одной высокопоставленной особы... в Петербурге. Дело прошлое. Однако позвольте поинтересоваться: как вы расцениваете этот свой поступок сейчас? Мы литераторы, гуманисты, думаю, нам нет нужды быть неоткровенными... На вашей совести жизнь человека. Говорят, вы его просто...

Сергей Михайлович жестом прервал собеседника. Лицо его помрачнело, посуровело, сделалось жестким.

— Почему-то каждый, — сухо проговорил Степняк, — считает своей обязанностью ковырнуть душу ближнего.

— Простите, господин Степняк, — поторопился оправдаться Брандес, — я не хотел обидеть вас, я не думал... Это чисто профессионально.

— Я не о вас, — заверил Степняк. — Просто так, к слову. Понимаете, господин Брандес, другой, может быть, гордился бы этим. Отомстить за многочисленные жертвы, за мученическую смерть друзей — чем не героизм?! Но вопрос стоял так, что этого высокопоставленного жандарма все равно казнили бы. Не я, так кто-нибудь другой. Но это сделал я. Каюсь ли? Нет. Однако... вы правду сказали: мы гуманисты. С теперешних своих позиций мы смотрим на прошлое несколько по-иному... Я не считаю это убийство героизмом. Но мне вообще не хотелось бы касаться таких вопросов. Главное в жизни, господин Брандес, — быть верным своим идеалам. Это порука тому, что совесть не будет мучить никогда... И еще скажу вам, — добавил после паузы, — вы один из немногих, кому я доверился. Вы меня вызвали на откровенность.

— Еще раз прошу прощения, господин Степняк, — искренне признавался Брандес. — Эта наша глупая привычка — лезть человеку в душу — иногда действительно приводит к курьезам. Поэтому прошу...

— Никаких курьезов, господин Брандес, — успокоил его Степняк. — Мы с вами ведем откровенный разговор. Кто знает, придется ли нам когда-либо встретиться еще раз, пусть же наша беседа останется между нами. По крайней мере пока мы живы.

Прощались поздним вечером... Брандес просил извинения за долгое сидение, целовал Фанни Марковне руку. Из дому они вышли вместе. Сергей Михайлович проводил гостя до железнодорожной станции.

— Вам совсем близко до железной дороги, — заметил Брандес. — Удобно.

— Удобно, только не днем, когда частое движение поездов, — ответил Степняк. — Иногда, бывает, торопишься на ту сторону — там живет мой друг, Волховский, — а поезда идут один за другим...

На перроне было безлюдно, поезд ожидался не скоро, и они прохаживались. Сергей Михайлович рассказывал, как довелось ему мытарствовать, пока они не поселились здесь, в этом особняке, как он собственными руками ремонтировал дом.

— Не приходилось мне быть эмигрантом, — проговорил Брандес. — Видимо, приятно после всех переживаний чувствовать себя в безопасности, знать, что за тобой по пятам не ходят шпики.

— Приятно, — сказал Сергей Михайлович. — Но чего бы я не отдал за глоток родного воздуха!

Правление «Фонда...» собиралось утром в понедельник, 23 декабря, у Волховского. Надо было немедленно решить вопрос отправки литературы в отечество. Кроме того, и это главное, предстояло обсудить вопрос об издании новой газеты.

Сергей Михайлович наспех выпил кофе, начал одеваться.

— Позавтракал бы, — сказала Фанни Марковна.

— Потом, Фаничка, потом, — отмахнулся он.

— Знаю я твое потом, — упрекала она. — Как пойдешь, то, считай, на целый день.

— Сегодня мы быстро справимся, — уверял ее Сергей. — Приготовь что-нибудь, может, с кем-либо из товарищей зайдем.

Поцеловал ее и торопливо вышел.

Утро выдалось холодным, ветреным. Сергей Михайлович поднял воротник пальто, поеживался. «Лучше всего, если поедет Лилли, — размышлял. — Женщина, меньше подозрения. Доберется до Львова, там свяжется с Павликом, а через него... Чертовщина! Снова этот товарный состав...»

На колее, которую нужно было перейти, стоял длинный, готовившийся к отправлению товарный поезд. Ждать, пока он отойдет, — потерять добрый десяток минут. А товарищи уже наверняка собрались...

Степняк постоял, с досадой поглядел на паровоз и решил не терять времени. Не впервой! Пройти одну колею, вторую... а там, за поворотом, тропинка... Прямехонько к дому Волховского. Сколько раз он сокращал таким образом дорогу!.. «Да, Павлик найдет выход, у него много надежных людей. И Лилли согласна. Заодно и отдохнет в дороге... Поехать бы самому!..»

Обошел состав. Ну вот, еще немного... Товарищи уже ждут. С Эдуардом не виделись, а надо, обязательно надо поговорить. Вот и поворот, еще одна колея и...

Машинист маневрового локомотива слишком поздно заметил в клубах пара человеческую фигуру. Неистово завизжали тормоза, но сбавить скорость не удалось, стальная масса всей своей силой неудержимо летела вперед...

Через несколько дней гроб с телом Степняка стоял в том же помещении вокзала «Ватерлоо», откуда так недавно провожал он в последний путь Фридриха Энгельса. На холодном цинке мерзли скупые зимние цветы, а мимо гроба, мимо него, русского революционера, так любившего жизнь и презиравшего смерть, протягивавшего сильную, натруженную руку пролетариям всех стран, шли и шли сотни, тысячи трудящихся Англии.

В притихшем зале звучали скорбные речи. Тайно тешился враг. А среди людей трудовой России росло, множилось, гремело гневное его СЛОВО — призыв к Свободе, Справедливости, Правде.

Заканчивался трагический 1895-й…

Примечания

1

Дочь петербургского губернатора Софья Корвин-Круковская, чтобы посвятить себя науке и просветительской деятельности, порвала со своей средой, вступила в фиктивный брак с палеонтологом В. Ковалевским. (Здесь и далее примечания автора.)

2

«Долгушинцы» — один из первых петербургских народнических кружков. Члены его издавали листовки, призывали к общему переделу земли, установлению народной власти, к немедленному восстанию. Кружок назывался по фамилии его руководителя.

3

Слезкин — генерал-лейтенант, начальник Московского жандармского управления.

4

«Рублевое» товарищество (название происходит от размера членских взносов — один рубль), основанное в 1867 году Г. Лопатиным и Ф. Волховским, ставило своей целью изучение экономического положения народа, его запросов, взглядов и возможностей восприятия революционных идей.

5

Реклю Жан-Жак Элизе — знаменитый французский географ и социолог. Участник Парижской коммуны, член I Интернационала. Осужденный на пожизненную высылку, в 1872 году жил в разных странах.

6

Я вас приветствую! (франц. )

7

Дорогой, самый любимый друг (итал.).

8

Збиры — презрительная кличка полицейских (итал.).

9

Святой боже! Милан... «Да здравствует Италия!», «Да здравствует Мадзини» (итал.).

10

Дорогие места, я снова вас увидел (итал.).

11

Минувшего (ушедшего) не вернешь... (итал.).

12

Хорошо (итал.).

13

Драматург Голдсмит.

14

Фабианское общество основано в 1883 году в Лондоне. Название его идет от имени римского полководца Фабия, сторонника тактики выжидания, уклонения от решительных боев. Фабианцы вели широкую пропагандистскую работу среди масс, хотя и стояли за мирный, эволюционный путь развития социализма.

15

Домонтовский и Вера — герои первого варианта повести «Домик на Волге». Позднее — Муринов и Катя.

Content

Микола Олейник
ПРОЛОГ

КНИГА ПЕРВАЯ ТУДА, ГДЕ БОЙ

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

КНИГА ВТОРАЯ ЖАЖДА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

КНИГА ТРЕТЬЯ ЧУЖБИНА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

Примечания