Бетелл Николас

Путешествия англичанина в поисках России

Николас Бетелл

Путешествия англичанина в поисках России

Nicholas Bethel]

Spies and Other Secrets

Использованы фотографии из личного архива автора

Фото на суперобложке: Andy Caulfield

От автора

В первую очередь я хочу поблагодарить свою жену, Брайони. После нашей свадьбы ей пришлось два года терпеть мужа, который собирался разродиться книгой. Вынашивание книги — тяжкое супружеское бремя. Я также благодарен ей за правку корректуры.

Неоценимо участие и моей помощницы Харриет Шаррард. Она направляла меня не только в поиске материалов, но и за компьютером — этой пишущей машиной, которую я осваивал в первые месяцы работы над книгой. Харриет всегда была начеку и обеспечила настолько благоприятные условия для моей деятельности, что ни одна строчка не была по ошибке удалена в «мусорную корзину» и предана забвению.

Джеймс Кумарасами, весьма успешный ученый-русист, несколько месяцев провел во всевозможных библиотеках и архивах, собирая для меня материалы. Искренне благодарю его и желаю ему, ныне заметному представителю большой колонии британцев в новой России, всяческих благ.

Кое-кто из упомянутых в этой книге людей, например, Татьяна Янкелевич, Александр Дольберг, Олег Гордиевский и Марта Личкова, согласились ознакомиться с рукописью. Они помогли выловить ошибки в тексте, и я очень благодарен им за то, что они нашли для меня время.

Возможно, я был слишком суров к сотрудникам министерства иностранных дел. Как явствует из этих гттав, мы работали в разных ключах. Они — профессиональные дипломаты. Я же — человек мирской, и им наверняка претит то, что я пользуюсь мегафоном в своих демаршах, имеющих мало общего с дипломатическими методами. И все же я признаю, что их работа сравнима с движением «роллс-ройса» и что они отличные союзники.

Разногласия между нами касались тактических вопросов. Министр иностранных дел Джефри Хау писал мне 30 июня 1985 года: «Наш опыт свидетельствует о том, что гласность не приносит должной пользы в частных (советских) случаях». Мой опыт доказывает совершенно противоположное.

И в заключение мне бы хотелось поблагодарить многих друзей и «братьев по оружию» во второй «холодной войне» за их деяния, ставшие фактами и положенные в основу этой книги. Надеюсь однажды увидеть их всех на большом общем сборе старых «анти-товарищей».

1. Окно открывается

Самое неприятное в моей жизни письмо я получил от Александра Солженицына, знаменитого российского диссидента и лауреата Нобелевской премии по литературе за 1970 год. Письмо, посланное из Цюриха 28 апреля 1975 года, начиналось следующими словами: «Прошу Вас мне дать объяснение: какое право имели Вы торговать моею рукописью «Раковый корпус», продавать ее от моего имени? Вы не имели на это никогда никаких полномочий ни от кого, и Вы знаете сами, как будет квалифицировано в суде подобное присвоение чужой литературной собственности… Как допустили Вы неряшливый неточный перевод повести, нанеся мне непоправимый ущерб в глазах английского читателя? Если я не получаю от Вас удовлетворительных объяснений немедленно, я придам всей этой истории публичный или судебный ход. А. Солженицын».

Это письмо чуть было не заставило меня навсегда оставить то, к чему я чувствовал постоянную эмоциональную причастность, что стало моим политическим крестовым походом и профессиональным интересом: к борьбе, которую в условиях советского режима вела маленькая горстка людей из СССР и других соцстран, пытавшаяся изменить или отвергнуть коммунистическую систему, управлявшую их жизнью.

Я заинтересовался Россией еще в юности, когда начал изучать русский язык и литературу, и вскоре понял, что в Советском Союзе нелегко отделить литературу от политики. Советский писатель был инструментом государственной политики. Если он помогал системе, то щедро вознаграждался. Власти не скупились на гонорары, а в Москве на улице Герцена был отличный писательский клуб, где можно было великолепно питаться по умеренным ценам. Писатели также могли за небольшие деньги снимать дачи в Переделкино, престижном подмосковном поселке.

Однако любой писатель, критиковавший советскую систему, считался опаснее террориста, а его пишущая машинка — страшнее пулемета. И тогда, в лучшем случае, его произведения не печатали. Его не расстреливали, как это случилось со многими в сталинские времена, но, в худшем случае, он мог быть арестован и отправлен в исправительно-трудовой лагерь или, что было еще страшнее, в психиатрическую лечебницу. Таков был выбор писателя. Он мог лгать и жить припеваючи как верный слуга режима. Он мог избегать спорных вопросов и, если был талантлив, выжить, благодаря своим заслугам. Или же он мог сопротивляться и страдать за свою приверженность правде.

Именно либеральные писатели, а не «диссидентствующие» профсоюзные деятели, ученые или журналисты возглавляли оппозицию советским порядкам в первые годы после смерти Сталина, то есть после марта 1953 года. Итак, мои особые симпатии были отданы им, тем немногим советским писателям, кто избрал путь противостояния и борьбы за свободу, кто желал писать без цензуры. В число тех, кем я восхищался, вошли и такие, кто прямо не выступал против системы, но был готов критиковать отдельные ее стороны, и чьей величайшей надеждой было реформирование общественного устройства, замена того коммунизма, в условиях которого они жили, на коммунизм более мягкий. В ту пору это было пределом и моих мечтаний: более либеральный коммунистический строй, — конечно, не для моей страны, а для Советского Союза и всей коммунистической империи. Что-либо большее тогда казалось просто невозможным.

Я впитывал пропаганду обеих конфликтующих сторон и знал, что абсолютного добра или зла нет нигде. Но в конце концов я пришел к выводу, что какими бы серьезными причинами ни была вызвана революция 1917 года с точки зрения борьбы трудящихся за справедливость, ничто не может оправдать последующих отклонений, порожденных Лениным, Сталиным, Брежневым и Андроповым. Последователи Маркса и Энгельса, как гласит анекдот, покончили с эксплуатацией человека человеком и сделали наоборот. А если говорить серьезно, им удалось сломить дух своей нации, перед этим физически уничтожив миллионы сограждан.

Иногда меня спрашивают, почему я увлекся такой странной и совсем неанглийской темой. Не замешаны ли тут религия или приверженность правым политическим взглядам, или русская бабушка, или подружка-полячка? Мы, британцы, прославились стихами Байрона и своим грекофильством, стихами Киплинга и своим интересом к Индии, нашими поэтами, совершавшими паломничество в Рим. Но у нас не было традиции, связывающей Британию со славянской культурой. По сути дела, знакомство с ней основывалось не более чем на случайных сведениях и догадках, появившихся в силу определенных обстоятельств. Еще в школе я выбрал для изучения русский язык. Не основным предметом, а как дополнение к латыни и греческому. Мы выучили алфавит и не слишком далеко ушли от него. Я помню, как читал наизусть стихотворение Самуила Маршака «Почта» на празднике речи в школе Харроу 30 июня 1956 года. После этого журнал «Харровиан» написал: «Русский язык Н.У.Бетелла таков, каким его хотел бы видеть современный русский человек, — это нечто совершенно непонятное западным людям…»[1]. Впрочем, то, что я произносил, русские тоже не поняли бы, поскольку это было мое первое публичное выступление на русском языке, к тому же я плохо понимал грамматику и структуру стихотворения. Я просто заучил звуки наизусть. Вскоре я окончил Харроу и через три месяца, почти сразу после моего восемнадцатилетия, пошел на два года в армию.

Знание русского языка казалось мне очень важным, так как он является основой одной из великих культур. Хотя Советский Союз считался отсталой страной, русская литература не имела себе равных. К тому же Россия была сверхдержавой, и значение ее языка могло возрасти. Между тем мало кто из британцев знал русский язык. Даже в том юном возрасте я мог утверждать, что для тех, кто его знает, откроются новые возможности. Поэтому, когда в армии мне предложили пройти почти весь двухлетний срок службы на курсах переводчиков русского языка, я ухватился за эту возможность обеими руками.

Изучение любого языка открывает окно в дотоле невиданный мир. Что касается русского, то открывавшийся через него новый мир был необычайно огромным и красочным. Нас готовили к третьей мировой войне. Нам предстояло участвовать в Армагеддоне. Я приступил к занятиям вскоре после того, как Советская Армия оккупировала Венгрию, а Британия опозорилась при Суэце. В армии в лагере Кэтрик Кэмп в Йоркшире, а затем в армейской школе иностранных языков в Крейле (Шотландия) даже на моем невысоком уровне ходили разговоры о том, что произойдет, когда «поднимется гриб». Нам постоянно твердили, что придется применять наши знания, переводить радиосообщения и перехваченные документы, а также допрашивать пленных. Нас заставляли отрабатывать друг на друге строевые команды, чтобы в нужное время мы смогли водить будущих советских военнопленных строем с места на место, а затем (по возможности мягко) извлекать из них нужную информацию. Мы выполняли все указания, хотя и недоумевали, откуда в устрашающей перспективе ядер-ной войны возьмется время на переброску нас к месту, где мы будем должны обнаружить и захватить в плен противника, то есть советских солдат. А если пленных нужно будет переправить в Британию, то что от нее останется к тому моменту, когда их придется где-то размещать?

К счастью, нашим преподавателям, большинство из которых во время второй мировой войны были советскими офицерами, разрешали обучать нас не только строевым командам и устройству автомата Калашникова, но также и красотам поэзии Пушкина и Лермонтова. Наши педагоги преподавали нам историю России на русском языке, по-русски же мы разыгрывали в классе и после занятий пьесы Чехова и Гоголя. Бот так мы знакомились с величием России, а также и с ее ужасами. Что касается последних, то наши педагоги весьма откровенно рассказывали о репрессиях, которым Сталин подверг миллионы своих соотечественников. Многие преподаватели во время этих «чисток» потеряли родственников или пострадали сами, так что их ненависть к режиму была неподдельной. Русские нанесли себе и своим соседям такие жестокие раны — порой думали мы, — что они должны быть людьми без сердца; тем более удивительно было, когда какой-нибудь литературный шедевр раскрывал перед нами глубины русской души.

Весной 1958 года в Крейле, когда я стал лучше понимать русский язык, я впервые узнал о страшной роли, которую сыграла наша собственная страна, оказав Сталину помощь в уничтожении людёй. Долгими шотландскими летними вечерами наши педагоги, подвыпив, понемногу рассказывали нам, как им чудом удалось избежать судьбы большинства советских солдат, оказавшихся в руках англичан и американцев в 1945 году.

Они рассказали, что несколько миллионов русских и украинцев, в том числе женщины и дети, в конце войны оказались в Западной Европе. Боясь возвращаться в Советский Союз, они просили убежища на Западе. Мы отказали им в помощи и почти всех отправили обратно «на советскую родину», на милость Сталина, что почти всегда означало медленную смерть от холода и голода в трудовых лагерях или пулю в голову. Еще мне рассказали, как британские и американские войска силком загоняли своих пленников в лапы Советов. При этом случались и смерти, и самоубийства. Я был потрясен, услышав о том, что англичане являлись сообщниками сталинского террора и, осуществляя эту бесчеловечную политику, пользовались «немецкими методами». Тогда я даже не очень верил этому. Вернее, не хотел верить.

В сентябре 1958 года закончился срок моей службы, и я распрощался с армией. Теперь я становился одним из тех, кто входил в «резерв» военных переводчиков с русского языка. В случае катаклизма нас должны были призвать. Вскоре, когда я был уже студентом Кембриджа, мне, как военнослужащему запаса, прислали железнодорожный литер и уведомление о почтовом переводе на сумму в 1 фунт стерлингов с предписанием воспользоваться этим литером для прибытия в свою часть в случае ядерной атаки на Великобританию или подобной чрезвычайной ситуации. Фунт стерлингов выделялся на питание в дороге.

Мне не представилось случая воспользоваться литером или получить на почте перевод, но к тому времени я утвердился во мнении, что советский строй был зловещей силой, угрожавшей нам всем. Рассказы наших преподавателей, а также вторжение в Венгрию, стоившее жизни тысячам граждан этой страны, убедили меня в этом. Советский строй был, по выражению Уинстона Черчилля, «чумной бациллой». То обстоятельство, что мы не уничтожили его в зародыше, как того желал Черчилль, что наша помощь «белому» движению во время гражданской войны в России была слишком ничтожной и слишком запоздалой, обернулось трагедией.

Теперь же Советский Союз, победивший во второй мировой войне и принявший благодарность всей Европы за то, что выпустил кишки гитлеровским армиям, благодаря западной лени и вероломству превратился в опасного вооруженного гиганта, постоянно готового к нападению, строящего козни и слишком могучего, чтобы его можно было уничтожить или хотя бы приручить. Он превратился в смертоносную машину, которая могла в любое время совершить нападение и поработить всех нас. Подразумевалось, что его силой была социалистическая идеология. Она, конечно, помогала Советскому Союзу завоевывать друзей среди западных интеллектуалов, участников профсоюзных движений и в странах третьего мира. Она возвеличивала рабочий класс, провозглашая свободу для всех, кто подвергается угнетению со стороны империализма. В 1956 году Никита Хрущев объявил, что его страна опередила Соединенные Штаты по производству зерна и молока. Он также сказал, что он нас «похоронит». Позже, когда мы насторожились, он успокоил нас, заявив, что все будет проходить мирно, и экономическое превосходство социалистической системы будет доказано. В те пьянящие послесталинские дни на удивление много людей думало, что он добьется успеха.

Но это была ложь. Советский строй имел много слабых мест. Советская экономика, управлявшаяся гигантским бюрократическим аппаратом чрезвычайно неэффективно, никогда бы не приблизилась к индустриальным достижениям развитых стран. Советская наука, скованная ограничениями внутренней политики, никогда бы не достигла высшего уровня. Шли годы, и я наконец пришел к выводу, что эта система рано или поздно может рухнуть под тяжестью собственного веса.

На Западе эта точка зрения не была популярна. Я помню, например, широко известного члена парламента Инока Пауэлла, который посетил Советский Союз в 1977 году, в разгар брежневской антидиссидентской кампании, и вернулся в полном восторге от страны, «прошлое которой делает честь как ее настоящему, так и будущему». Он смотрел на проблему советской внутренней политики с верой представителя правого крыла в полновластие государства и восхищался правительством, «ведущим хорошо управляемый корабль». Особенно он сокрушался по поводу «вмешательства» со стороны правозащитных организаций. В Советском Союзе считалось, что гражданин является собственностью государства, и Пауэлл писал: «Пытаться стыдить, уламывать или увещевать русское государство с тем, чтобы оно отказалось от своих принципов, все равно, что стоять на берегу Волги, упрашивая ее оказать любезность и повернуть свое течение вспять»[2].

Подобные мнения высказывались и на противоположном полюсе политического противостояния. Например, в ноябре 1977 года британский профсоюзный лидер и будущий председатель лейбористской партии Алекс Китсон, посетивший Москву по случаю празднования шестидесятой годовщины революции 1917 года, заявил принимавшей его советской стороне: «Приятно находиться в стране, где ситуация отличается от той, что у нас дома… Вы достигли многого из того, чего нам еще долго не удастся достигнуть…» Я возразил ему: «Действительно, они достигли. За шестьдесят лет они построили великую империю. Они научились производить оружие, но не научились обеспечивать население сливочным маслом, и силой своего оружия они держат в повиновении народы других государств… Таково социалистическое общество, одобренное господином Китсоном от имени лейбористской партии Великобритании»[3].

Алекс Китсон относился к левым, традиционно настроенным просоветски. Его позицию можно было предвидеть. Но были и многие другие, политически «прогрессивные», но гораздо менее левые, кто просто считал, что Запад проиграет великое сражение. Я, например, помню, как у меня брали интервью для британского парламентского журнала «Хаус мэгэзин» и спросили про мои надежды и мечты о будущем. Я сказал: «Мне бы хотелось, чтобы я смог чего-то достичь сам или помог бы чего-то достичь в Восточной Европе, — скорее всего, путем убеждения населения России и ее сателлитов в том, что общество не может процветать и производство не может быть эффективным в условиях системы, которая у них сейчас. Вообще-то это дело самих народов Восточной Европы, но они все время смотрят на Запад через имеющиеся окошечки, а поскольку я говорю по-русски и по-польски и связан со многими людьми в этих странах, я делаю все, что могу, чтобы объяснить им, чего они лишены»[4].

Никогда не забуду выражения лица моей интервью-ерши. Она решила, что я спятил и, вообще, опасный тип. На ее лице было написано, что каждому образованному человеку известно: советский строй непоколебим. Он является неотъемлемой частью исторического процесса. Свободное предпринимательство Запада всегда будет рискованной системой, и тот, кто отказывается признавать этот простой факт, играет с огнем и может зажечь пожар ядерной войны. Правящие круги Запада, возможно, сумеют сдержать наступление коммунизма еще на несколько лет, но это будет только отсрочкой неизбежного. Наступление вскоре возобновится, и по закону храпового механизма этот процесс нельзя уже будет повернуть вспять. В конце концов коммунизм победит, и наследники Хрущева похоронят нас, как тот и обещал.

Остается только надеяться, что кровопролитие будет не слишком сильным.

Теперь, возвращаясь к прошлому, я вижу, что мое мнение было высказано чересчур сдержанно. В 1983 году, когда у меня брали это интервью, я надеялся только на поворот Советского Союза к более либеральному социализму. Я не предвидел его крушения, по крайней мере, на моем веку. Но журналистка откровенно отмахнулась от моей точки зрения даже при такой формулировке, сочтя ее недостойной серьезного разговора.

В Кембридже я узнал о трагической странице в наших отношениях с Польшей. Поляки были единственным народом, который сражался с Гитлером от первого до последнего дня войны. Они дрались, защищая собственную страну, затем, надев британскую форму, участвовали в боях при Нарвике, в «Битве за Англию», в итальянской кампании, в боях при Монте-Кассино и при Арнеме. В награду за это в феврале 1945 года Польша была передана в руки Сталина как сателлит Советского Союза на той самой, позорной Крымской конференции, где Великобритания и Соединенные Штаты обязались выдать огромное число русских, обрекая их на заключение и смерть в сталинских трудовых лагерях.

Поляки, воевавшие в британской армейской форме, не были приглашены в Лондон 8 июня 1946 года для участия в параде по случаю Дня Победы. Приглашение было направлено коммунистической польской армии. Уинстон Черчилль, выступая в палате общин, заявил о своем «глубоком сожалении» по поводу этого решения, а Гарольд Макмиллан писал о том, что ему «стыдно». Положение было исправлено лишь после того, как в ноябре 1988 года Польшу посетила Маргарет Тэтчер. Таковы были типичные унижения, которым подвергалась Польша не только со стороны своих восточных и западных соседей, но и со стороны Великобритании[5].

Затем были десятилетия несправедливости. В Африке и Азии одна страна за другой завоевывала свободу от империалистического господства. И все это одобряли. Но в Центральной и Восточной Европе Советскому Союзу, казалось, было позволено сохранять свою империю, окружать себя «дружественными» странами, и все они управлялись коммунистическими партиями, которые по закону пользовались монополией на власть. Советский Союз вторгался на земли своих соседей и оккупировал их, дабы защитить себя, причем писк протеста со стороны мировой общественности был едва слышен.

В 1956 году поляки взбунтовались, из чего стало ясно, что они не желают терпеть повторения сталинских злоупотреблений. Они избрали своим руководителем более независимого коммуниста, Владислава Гомулку. Тем не менее Польша оставалась советской колонией, хотя и весьма недовольной. Можно ли было как-то ей помочь? Была ли она обречена остаться навсегда в этом незавидном положении? Опять же, любой, кто просто задавался таким вопросом, скорее всего, был бы заклеймен как оголтелый правый, оказывающий дестабилизирующее влияние. Нас убеждали, что советский контроль над Польшей был неизбежен в силу коммуникационных потребностей советских войск в Германии. И любой, кто осмеливался усомниться в обоснованности таких потребностей, был поджигателем войны. И все-таки, питая те же чувства, что вдохновляли лорда Байрона на земле Марафона, я глубоко верил, что наступит день, когда Польша будет свободной.

В августе 1959 года я впервые отправился в Советский Союз с группой таких же, как я, студентов Кембриджа. Люди относились к нам дружественно, в какой-то мере лучше, чем сейчас. В конце концов «холодная война» была позади. Сталин умер, и из трудовых лагерей были освобождены миллионы людей. Несмотря на венгерские ужасы трехлетней давности, отношения между Востоком и Западом строились на гораздо более разумной основе, чем это было сразу после окончания второй мировой войны.

Мы — группа иностранных студентов, одними из первых посетивших Советский Союз с начала оттепели после смерти Сталина — представляли собой изумительное зрелище, и к нам относились с благоговением. На московском вокзале нас встретили с цветами и провели без очереди в Мавзолей на Красной площади, чтобы мы посмотрели на Ленина и на Сталина, лежавшего рядом с ним в полном маршальском обмундировании. При жизни Сталина ни одной группы вроде нашей в Союзе не бывало. Три недели нас развлекали, и все же я был поражен показухой и наивностью пропаганды.

У меня был с собой экземпляр знаменитого романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго», произведшего настоящий фурор в 1957 году, когда его автор получил Нобелевскую премию. Наш молодой советский гид был заворожен видом книги, попросил дать ему почитать и поглощал ее частями каждую свободную минуту во время нашего тура, но ко дню нашего отъезда он все-таки не успел ее закончить. «Саша, не волнуйся, я пришлю тебе экземпляр из Лондона», — сказал я в простоте душевной. Саша пришел в ужас. «Нет, ни в коем случае», — сказал он. Я настаивал, он протестовал, пока, наконец, до меня не дошло, что прибытие по почте на московский адрес Саши такой книги «от английского друга» из Лондона нанесло бы ему чудовищный вред.

В декабре 1960 года я впервые приехал в Польшу по приглашению еще одного кембриджского друга, Эрика Инфельда, сына известного польского профессора физики. У меня остались приятные впечатления от этого визита. Я жил в квартире, а не в студенческом общежитии, мог встречаться с поляками неофициально и не зависеть от гидов, состоявших на государственной службе. Однако я был потрясен и озадачен степенью раздражения, как антирусского, так и антисоветского, которое, казалось, каждый поляк в 1960 году считал своим долгом продемонстрировать таким, как я, посетителям с Запада почти в форме призыва о помощи, ибо мы, западные люди, были в ответе за их бедственное положение, подписав в свое время соглашение в Ялте.

Когда я разговаривал с поляками по-русски за отсутствием другого языка общения, они либо притворялись, что не понимают, хотя понимали прекрасно, либо обвиняли меня в том, что я говорю на «собачьем языке». Уже тогда мне стало ясно, что если я хочу узнать что-нибудь о Польше, мне придется изъясняться по-польски. Русского языка было недостаточно. В какой-то мере его знание было даже вредным, так как напоминало им об их утратах.

Эти начальные познания в области славистики оказались полезными, когда в 1962 году я поступил на работу в редакцию литературного приложения к газете «Таймс» — «Таймс литерари саплемент» (далее «ТЛС») в качестве младшего редактора. В нашей памяти были еще свежи впечатления от возведения берлинской стены в августе 1961 года, помнили мы и Венгрию, и 1956 год, но многие другие факты создавали иллюзию того, что система может стать на путь реформ. Двадцатый съезд коммунистической партии открыл изумленному советскому народу преступления Сталина. Миллионы освобожденных потянулись из трудовых лагерей домой. Новый лидер, Никита Хрущев, удалил сталинских соратников с ключевых постов, а самого Сталина — из мавзолея. Сталинский министр внутренних дел Лаврентий Берия был расстрелян, а министр иностранных дел Вячеслав Молотов отправлен послом в Монголию. Поэту Евгению Евтушенко было дозволено читать стихи, критикующие коммунистическое учение, перед толпой из 100 000 человек, собравшейся на спортивном стадионе в московских Лужниках, — такие, как «Бабий Яр» о русском антисемитизме, «Наследники Сталина» и «Мертвая рука» об ужасах сталинского прошлого. Самым удивительным было то, что в ноябре 1962 года Хрущев разрешил опубликовать в московском ежемесячном журнале «Новый мир» повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» об одном дне труда и лишений невинного человека, заключенного в сибирский исправительно-трудовой лагерь. Сюжет был основан на собственном опыте автора, отсидевшего в лагере с 1945 по 1953. (В 1962 году имя Солженицына было никому не известно, в печати оно появилось впервые.)

Было две точки зрения на это событие. Первая принадлежала Александру Твардовскому, редактору «Нового мира». В политическом предисловии к повести он писал, что сталинские злоупотребления были нарушением социалистической законности, отклонением от нормы, нетипичным для социалистического строя, и что можно только приветствовать мужественную позицию коммунистической партии, разоблачившей эти досадные факты. Никогда еще в истории крупное политическое движение не делало такого полного и честного признания своих прежних нарушений. И эти нарушения, разумеется, никогда не повторятся.

Вторая точка зрения была высказана позже двадцатилетним диссидентом Владимиром Буковским: «Это было правительство, убившее 20 или, может быть, 40 миллионов человек собственного народа. Просто сказать, что оно сожалеет и что этого больше не повторится, было недостаточно. Во-первых, это было неубедительно. Во-вторых, это было оскорбительно»[6].

В своих рецензиях на ранние произведения Солженицына я был склонен верить «либеральным коммунистам» вроде Твардовского. Это великолепно, писал я[7], что коммунистический руководитель (Хрущев) и бывший узник лагеря (Солженицын) занимают теперь общую позицию. Это должно означать, что реформы проводятся всерьез, что неосталинисты обречены на поражение[8]. Это было самообольщение, но тогда казалось, что иного пути вперед нет. Я надеялся, что появление в Советском Союзе таких руководителей, как Хрущев, приведет к пониманию ценностей цивилизованного мира властью, управлявшей последней гигантской мировой империей, которая бросает вызов нашей демократической системе. Если же это не так, то на что нам всем тогда надеяться?

Мы не могли разрушить этот строй. Наши возможности были не больше, чем у летчика-камикадзе. С другой стороны, если Хрущев был готов допустить публикацию такой повести, как «Иван Денисович», видимо, он преследовал какие-то благие цели, и тогда должна быть какая-то надежда, что он и другие советские руководители намереваются смягчить свою диктаторскую политику. И это было все, чего мы могли ожидать, «лучший» вариант коммунизма, существующий бок о бок с западными демократиями, в соревновании с нами и совращающий наших союзников, бросающий нам вызов на каждом шагу, доставляющий нам неприятности в странах третьего мира, но все-таки не доводящий дело до мировой революции или ядерной войны.

Меня привлек пример Польши не потому, что я находил достоинства в ее социалистической экономической системе, которая была неэффективна до абсурда и обеспечивала очень низкий уровень жизни, а потому, что ее новый руководитель, Гомулка, ослабил полицейский террор и отменил (за редкими исключениями) тюремное заключение за ненасильственное противостояние режиму. Польша все еще была частью империи. Она входила в военный блок. Официально она все еще была опутана марксистским учением, но гибкость была налицо, и чувствовалось, что даже коммунисты на самом деле не верили в коммунизм.

В отличие от советских граждан, поляки могли выезжать за границу и не боялись высказывать свои мысли. Помню, как-то я проезжал мимо здания коммунистической партии в Варшаве. Рядом на тротуаре рабочие копали ямы. «Знаете, зачем они копают? — спросил шофер такси. — Хотят проверить, глубоко ли верят в свое дело те, кто работает в этом здании». Московский таксист так не пошутил бы. А полякам нравилось шутить, даже с иностранцами, даже в печати или на сцене, хотя каждый раз такую критику и такую шутку нужно было проталкивать в обход ножниц цензуры.

В шестидесятые годы я пятнадцать раз приезжал в Польшу, чтобы по просьбе Би-би-си отобрать, а затем перевести для радио и телевидения пьесы таких писателей, как Славомир Мрожек и философ Лешек Колаковский. Потом, в 1966 году, мне поручили написать биографию Владислава Гомулки, коммунистического лидера, который был исключен из партии и арестован сталинистами, а затем вновь призван к руководству страной во время антисталинского восстания 1956 года. Именно Гомулка сделал возможными определенные преобразования, и я восхищался им.

Потом к власти пришли неосталинисты. В октябре 1964 года Никита Хрущев был смещен, и процесс либеральных преобразований закончился. Его преемникам, Алексею Косыгину и Леониду Брежневу, было не до реформ, и они ясно дали понять это 14 февраля 1966 года, когда два писателя — Андрей Синявский и Юлий Даниэль — мало известные в международном масштабе, но уважаемые в московских литературных кругах, были на несколько лет отправлены за решетку за «антисоветскую пропаганду». Можно сказать, что этим эпизодом отмечено начало второй «холодной войны». И Синявский, и Даниэль передали свои сочинения на Запад для публикации. Родилось советское внутреннее диссидентское движение, в которое постепенно оказался вовлеченным и Запад.

Движение все же было слабым и разрозненным. В 1966 году, через несколько недель после вынесения приговора Синявскому, его жена Майя попыталась заручиться поддержкой московской знаменитости — Александра Солженицына, имевшего тогда крепкие позиции в Союзе писателей СССР как автор «Ивана Денисовича» и других произведений. Она рассказывала: «Ресовский, друг одного из наших друзей, отвез письмо с протестом, подписанное несколькими советскими писателями, в Обнинск под Москвой, где Солженицын жил со своей тогдашней женой Наталией Решетовской. Тот отказался подписывать письмо на том основании, что Синявский организовал публикацию своих произведений за границей. Он сказал, что не подобает русскому писателю печататься за границей.

Меня расстроило не то, что он не стал подписывать письмо. Там уже стояло шестьдесят две подписи, хотя многие писатели и отказались. Одни говорили, что толку от этого не будет. Другие говорили, что если они подпишут, то пострадают их семьи. Третьи просто признавались, что боятся. Сегодня я дружу со многими из тех, кто в 1966 не поставил своей подписи. Меня обескуражил не отказ, а его мотивировка».

Ничего этого я тогда не знал. В 1966 году Солженицын был для меня героем. На Би-би-си еще работала третья программа, и я делал все от меня зависящее, чтобы заполнить ее лучшим из того, что выжило в русской литературе. Например, была радиопередача, построенная на стихах величайшей из живших тогда, а ныне ставшей классиком, поэтессы — Анны Ахматовой, чей муж был расстрелян при Ленине, а сын заключен в тюрьму при Сталине. Я встретился с ней в июне 1965 года, а 15 июня мне удалось заманить ее на радио. Это произошло во время ее единственного визита в Лондон в связи с присуждением ей Оксфордским университетом почетной степени доктора. Она прочитала стихотворение «Лондонцам», написанное в начале второй мировой войны. Оно начиналось словами: «Двадцать четвертую драму Шекспира пишет время бесстрастной рукой…»

Вспоминаю, как трудно было в то утро сохранять рабочую тишину в аппаратной, до отказа заполненной русскими сотрудниками Би-би-си; со слезами на глазах они слушали эту выдающуюся женщину, которая своими стихами пробуждала трагические воспоминания о России и прошлой жизни. Я собирался встретиться с ней снова во время своего визита в Москву в июне 1966-го, но этому не суждено было сбыться. В марте того года она умерла. Запись, сделанная нами за десять месяцев до смерти, хранится в архивах Би-би-си.

Тем временем я заинтересовался судьбой Иосифа Бродского, молодого человека, которому Ахматова покровительствовала. Он жил в Ленинграде, и его известность как поэта росла, хотя стихи нигде не печатались. В начале шестидесятых такие видные люди, как Ахматова и Маршак, а также композитор Дмитрий Шостакович пришли к убеждению, что Бродского ждет великое будущее. У него также были поклонники и среди молодежи. Обычно они собирались в ленинградских квартирах и читали его стихи, ходившие по городу в списках, отпечатанных на машинке. В этих стихах не было ничего антисоветского. Они не имели политической направленности. Но они были написаны человеком, размышляющим над основными принципами бытия. Это беспокоило местные власти. Они считали, что он должен сосредоточиться на философских проблемах и направить свой талант на служение коммунистическому строю.

В ноябре 1963 года одна ленинградская газета[9] окрестила Бродского «окололитературным трутнем», развращающим молодежь города порнографической поэзией. Ему вменялось в вину то, что он вдохновлял «битников» на декламацию антиобщественной тарабарщины на частных квартирах, при этом отказывался работать, предпочитая жить на средства других граждан. Вскоре Бродский был арестован и обвинен в тунеядстве.

Председательствующая на суде по его делу в феврале 1964 года судья Савельева высказала мнение, что поэтом может считаться только член Союза писателей. «А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?» — спрашивала она обвиняемого. Он отвечал, что это от Бога. Такой ответ не мог удовлетворить советского судью. Были вызваны свидетели, клявшиеся, что Бродский — современный Сократ, что он дурно влияет на их детей. Наконец суд вынес постановление: выселить И. Бродского из Ленинграда в специально отведенные места с обязательным привлечением к труду на пять лет. Его отправили в Архангельскую область, где он должен был разгребать лопатой навоз.

Я подготовил для Би-би-си программу о Бродском и суде над ним, которая вышла в эфир 12 января 1965 года. Как выяснилось, с ним обошлись слишком сурово даже по советским меркам того времени. Широкий протест со стороны выдающихся деятелей культуры привел к тому, что в октябре 1965 года Бродский был освобожден.

Мой второй визит в Россию в июне 1966 года был запланирован как развлекательный, без всяких мероприятий. Мы сели на теплоход «Александр Пушкин», совершавший круиз от Тилбури до Ленинграда; недалеко от Ленинграда мы сделали остановку в поселке Репино, а затем двинулись на юг через Новгород и Калинин до подмосковного Бутово. Три недели мы жили в палатках или маленьких домиках в различных советских кемпингах. Комары были просто невыносимы, общественные туалеты ужасны. Диссидентское движение тогда еще только зарождалось, и мы проводили большую часть времени, осматривая достопримечательности двух великих городов России. Моим единственным опрометчивым поступком было посещение квартиры Бродских в Ленинграде на Литейном проспекте, чтобы рассказать о моей радиопередаче.

Пожилой отец поэта открыл мне дверь, но не поздоровался, и я понял свою ошибку, как только увидел испуг на лице старика. За годы советской власти он повидал слишком много страданий и не хотел больше рисковать, например, впуская в свой дом иностранцев. Это было ощущение вины и страха, очень характерное для советских людей, когда они сталкивались с моральной проблемой выбора между естественной склонностью к гостеприимству и необходимостью оградить себя и свою семью от репрессий КГБ.

Я показал ему свои переводы стихов его сына. Я думал, ему будет приятно, но он даже не предложил мне сесть, и я ушел, обменявшись с ним всего несколькими словами в прихожей. Наверное, он сообщил в КГБ о моем визите. Когда, покидая Советский Союз, мы прибыли на границу с Польшей в город Брест, нам не разрешили переправиться через Буг. Пришлось дожидаться, пока не прибыл мини-автобус с группой из десяти «таможенников», и они подвергли пятичасовому досмотру нашу машину, наш багаж и нас лично. Книги и записные книжки были отобраны на сутки для ознакомления, а нас на две ночи поместили в гостиницу с красноречивым говорящим названием «Буг» (что на английском означает «клоп»), после чего КГБ дал нам разрешение покинуть страну, поскольку не нашел ничего существенного.

Это был неприятный эпизод, но все кончилось благополучно, поскольку лондонский издатель попросил меня перевести еще что-нибудь из Бродского, и в 1967 году вышла в свет книга с моим предисловием под названием «Большая элегия Джону Донну и другие стихотворения». Это была первая публикация его произведений в переводе на иностранный язык. Несколько экземпляров дошло до Бродского, и в мае 1968 года он через одну из своих многочисленных английских подруг прислал мне один экземпляр с надписью: «Из России с любовью и благодарностью…» Эта книга стала для меня дорогой наградой уже тогда, а с годами ее ценность только возросла.

Ленинградская «поэтическая комиссия», похоже, плохо разбиралась в литературе. Бродский оказался очень крупным поэтом. После его возвращения из северной ссылки к нему пришел успех. Он привлек внимание поэта У.Х.Одена и других лиц, которые сразу же вызвались оказать ему поддержку. Позже, по мере того как еврейская эмиграция набирала силу, он уехал за рубеж и в США сделал головокружительную преподавательскую и литературную карьеру. В октябре 1987 года ему была присуждена Нобелевская премия по литературе.

Я также осуществил радиопостановку по рассказу «Графоманы» Андрея Синявского, который в это время отбывал семилетий срок в исправительно-трудовых лагерях. Она вышла в эфир в сентябре 1967 года, а несколькими неделями позже на Би-би-си прозвучала моя последняя работа — инсценировка солженицынского «Ивана Денисовича». Ее повторяли много раз и во многих странах. Так что в октябре 1967 года, когда я покидал Би-би-си, эти «либеральные писатели», пионеры борьбы за свободную Россию или даже за Советский Союз с элементами свободы, были для меня героями, и на первом месте стоял Солженицын. Его творчество продвинуло Россию на несколько шагов вперед. Он донес ужасы сталинского правления до сознания широкой публики как у себя в стране, так и на Западе. Он сыграл свою роль в процессе десталинизации. Послесталинские притеснения в Советском Союзе сохранились, но их масштаб значительно уменьшился.

На том этапе Солженицын еще был лояльным гражданином, уважаемым членом Союза писателей и советского общества, тогда как Синявский сидел в тюрьме. Однако в те дни я ничего не знал о разногласиях в среде либеральной интеллигенции. Я понятия не имел о том, насколько Солженицыну не доверяли и насколько его недолюбливала семья Синявского, а также другие, широко известные в литературных кругах России люди. Я не осуждал его осторожность. Я считал его реалистом. Разрушить советскую власть было нельзя. Он делал самое большее из того, что можно: пытался изменить ее изнутри. На том этапе до меня еще не доходило то, о чем позже говорили российские диссиденты: что идея реформирования коммунизма изнутри неосуществима, что в ней не больше смысла, чем в попытке излечить женщину от сифилиса, вступая с ней в любовную связь.

Если бы тогда, в 1967 году, после рождения моего старшего сына меня бы спросили, чего я хочу больше всего на свете, я попросил бы о помощи Солженицыну в его борьбе за распространение знания об ужасах сталинских репрессий. Каким-то чудом ему удалось протолкнуть сквозь решетку советской цензуры «Ивана Денисовича». Но теперь прутья вновь сомкнулись. Мало что могло проникнуть сквозь них, но все, что помогает передавать дальше мысли этого человека, думал я, уменьшает шансы на повторение сталинизма. С другой стороны, я знал, что в Советском Союзе многие были бы не прочь повернуть стрелки часов вспять и восстановить жесткие порядки. Я же готов был присоединиться к каждому, у кого хватало смелости бороться против таких людей.

Вскоре мне выпала возможность вплотную заняться лучшим произведением Солженицына. Для любого, кто знаком с Россией, это было бы весьма серьезным испытанием, но я ухватился за эту возможность с энтузиазмом, не сознавая в полной мере, какому риску себя подвергаю.

2. Перевод «Ракового корпуса»

В конце шестидесятых появились слухи о том, что Солженицын закончил два больших романа из лагерной жизни: «Раковый корпус» и «В круге первом». Говорили, что и по литературному качеству, и в политическом смысле это великие произведения. В свое время «Иван Денисович» вызвал большой переполох в России и за ее пределами. Говорили, что два новых романа более сильные и значительные. Я способствовал появлению «Ивана Денисовича» в литературном приложении к «Таймс» и на Би-би-си и очень хотел, чтобы у двух новых произведений появилось как можно больше читателей.

Между тем, на Западе мало кто слышал о Солженицыне. Его имя иностранцы произносили с трудом. Он жил в Рязани, в двухстах километрах к юго-востоку от Москвы. В те времена общаться с любым советским гражданином было непросто и небезопасно. В случае с Солженицыным дело осложнялось еще и тем, что телефона у него не было, его почта просматривалась, а жил он за пределами пятидесятикилометрового кольца вокруг Москвы. Вряд ли кто-то из западных людей встречался с ним, и даже помышлять об этом было бесполезно. И все же я чувствовал, что это гигантская фигура, и что со временем он станет знаменит и затмит своей тенью собратьев по перу.

В середине 1967 года я с удивлением узнал об иностранце, который был хорошо знаком с Солженицыным и приезжал к нему в Рязань. Это был журналист из Братиславы Павел Личко. В 1944 году он участвовал в Словацком восстании против нацистов, после войны работал в отделе печати компартии, но ушел оттуда в 1951 году во время сталинских чисток и работал в словацком журнале «Културни живот» («Культурная жизнь»). Его жена Марта, переводчица с русского, работала в женском еженедельнике «Словенка» («Словацкая женщина»).

Марта первой и завязала отношения с Солженицыным. «В конце 1966 года наш журнал обратился к ряду русских писателей, в том числе и к Солженицыну, с просьбой предоставить небольшие отрывки из их произведений. Мы собирались издавать антологию. К нашему удивлению, он прислал нам главу из «Ракового корпуса» — романа, который как раз в то время заканчивал. Мы сразу же поняли, какое это замечательное произведение, хотя в женском журнале оно вряд ли было уместно. Поразмыслив, мы с Павлом решили отдать эту главу в литературное приложение братиславской газеты «Правда», где она и была напечатана в моем переводе 7 января 1967 года».

Личко поддерживал связи с советскими ветеранами второй мировой войны. Приехав в Россию для встречи с ними в марте 1967 года, он послал Солженицыну телеграмму с просьбой о встрече и получил приглашение посетить писателя «в ближайший понедельник, вторник, среду или четверг…». Энтузиазм солженицынского ответа объяснялся волнением, которое писатель испытал, узнав о публикации главы из книги за рубежом, пусть даже в мало кому известной братиславской «Правде». И вот Личко с номером газеты поехал в Рязань, где его тепло приняли. Он сразу же завоевал доверие Солженицына и был, как оказалось, удостоен большой чести: он стал первым иностранным журналистом, которому писатель дал большое интервью. Оно появилось 31 марта в газете «Културни живот» под заголовком «Один день из жизни Александра Солженицына».

Между тем, по словам Личко, примерно 20 марта они встречались и в Москве в кафе «Лира», на углу Тверского бульвара и улицы Горького, чтобы обсудить еще одно, гораздо более важное дело. В письменных показаниях от 1 августа 1968 года, которые Личко дал в Лондоне, говорится следующее: «Солженицын лично дал мне текст первой части «Ракового корпуса» и копию пьесы «Олень и шалашовка». На этой встрече мы в общем плане обсуждали возможность публикации литературных произведений Солженицына за границей. Я прямо спросил Солженицына, не будет ли он возражать против этого, и он ответил, что хотел бы опубликовать свои вещи прежде всего в Англии и Японии, поскольку считает, что культура англичан и японцев имеет наиболее глубокие корни. В конце нашего разговора я спросил Солженицына, могу ли я быть его литературным представителем на Западе. Он ответил утвердительно и выразил желание, чтобы я как можно скорее организовал публикацию «Ракового корпуса» и упомянутой выше пьесы…» Весь остаток времени, проведенного в Москве, Личко носил бесценные рукописи под рубашкой, а затем привез их в Братиславу.

Солженицын внимательно прочитал напечатанный в братиславской «Правде» отрывок из «Ракового корпуса», который Личко передал ему в середине марта 1967 года, и написал Павлу несколько дружеских писем. В письме от 1 апреля он писал: «Очень признателен Вам за точность и аккуратность… Оформление Вашей «Правды» необычно для нашего глаза, но очень интересно — и конспективные рисунки к моей главе и серия фотографий… Только мне бы не хотелось, чтобы «Раковый корпус» переводился на словацкий «Онкологическое отделение» (это уж слишком специально по-медицински) — наверно есть и словацкое слово для «рака»… Желаю успехов в работе и Вам и Вашей жене!» Далее он отметил сокращения в тексте главы, сделанные редакторами «Правды», а 21 апреля снова написал теплое письмо с благодарностью за присланные номера «Культурной жизни», в котором отметил некоторые вкравшиеся в интервью неточности, желал успеха в работе и сообщал, что с удовольствием вспоминает о состоявшейся встрече. Третье письмо от 21 мая начиналось так: «Я рад, что интервью, составленное Вами, имеет дальнейший успех… А вот факты биографии в нескольких случаях исказились. Конечно, теперь этого уже не исправишь… Этот список ошибок пусть не омрачит Вашего настроения: в существенном все получилось хорошо. От души желаю Вам с Мартой успеха в начинаемой Вами работе!» Под «работой» он подразумевал перевод оставшейся части «Ракового корпуса», который в то время готовила невестка Павла Магда Такачова.

Теплые слова этих писем Солженицына, а также то, что глава «Ракового корпуса» уже была напечатана при содействии жены Личко и с согласия автора, ясно указывали на то, что Личко пользовался доверием Солженицына и, в силу этого, мог ожидать такого доверия и от меня. Не было никакого сомнения в том, что Солженицын дал ему «Раковый корпус», как утверждал Личко, и что роман был опубликован в Чехословакии с согласия автора.

Интервью с Личко было перепечатано в русском эмигрантском журнале «Грани» и попалось мне на глаза благодаря Александру Дольбергу, моему русскому другу и писателю, который в 1956 году бежал из Советского Союза, поселился в Лондоне и печатался под псевдонимом Давид Бург. Это интервью побудило меня отправиться для знакомства с Личко в Братиславу из Варшавы, где я писал биографию тогдашнего польского лидера Владислава Гомулки. Во время наших нескольких встреч я представил ему свои «верительные грамоты»: рецензии на произведения Солженицына, напечатанные в «ТЛС», запись сделанной мною радиопередачи по «Ивану Денисовичу», а также мои переводы стихов Бродского. Он показал мне солженицынские рукописи и письма из Рязани, а также дал мне отрывок из «Ракового корпуса» на словацком языке, появившийся в братиславской «Правде». Таким образом мы убедили друг друга в честности своих намерений. Я осознавал ту опасность, которая могла возникнуть для Солженицына в случае преждевременной публикации его произведений. С другой стороны, рост его популярности на Западе мог бы оказать ему помощь и поддержку. Но самое главное: у меня были все основания убедиться, что Личко пользуется доверием писателя и уполномочен действовать от его имени как в Чехословакии, так и в других странах.

В декабре 1967 года, вскоре после моего возвращения в Лондон, скончался мой кузен Гай, и я совершенно неожиданно получил возможность заседать в палате лордов британского парламента по праву наследования. В Англии при Гарольде Вильсоне такое событие вряд ли стоило афишировать. Мало кто за меня порадовался. Гораздо больше было тех, особенно в кругу журналистов и издателей, кто испытывал замешательство и недоверие к человеку, получившему ничем не прикрытую и незаслуженную привилегию. Они держались настороженно и даже враждебно. К тому же правительство Вильсона уже подготовило законопроект о реформе палаты лордов и устранении наследственного членства. Насколько мне помнится, все это имело весьма далекое отношение к моей главной надежде тех дней: что я когда-нибудь переведу «Раковый корпус».

Тогда же возникли более серьезные политические распри. В конце 1967 года неосталинистское правительство Чехословакии во главе с Антонином Новотным ушло в отставку, а пришедший к власти новый коммунистический лидер Александр Дубчек был полон решимости построить «социализм с человеческим лицом». Разумеется, я поддерживал устремления Дубчека. Поставленная цель казалась достижимой, тогда как идея выхода из Варшавского Договора и социалистического лагеря, которую венгры пытались осуществить двенадцатью годами раньше, представлялась весьма опасной. Кроме того, стало легче общаться с Личко. Телефонная связь заработала лучше, стало легче получать визы, меньше помех возникало на почте.

Я привез в Лондон отрывок из «Ракового корпуса», переведенный Мартой Дичковой для братиславской «Правды», и договорился о его публикации в «ТЛС», где прежде работал. У меня был вариант «из вторых рук», поскольку перевод Марты с русского на словацкий сыграл роль промежуточного; затем Сесл Парротт, работавший в начале шестидесятых британским послом в Праге, перевел его со словацкого на английский, и 11 апреля 1968 года отрывок появился в «ТЛС».

Несмотря на двойной перевод, публикация этого отрывка на Западе сразу же обратила на себя внимание литературных критиков, просигнализировав о существовании значительного произведения. Первая публикация в братиславской «Правде» прошла незамеченной. То издание мало кому было известно, а «ТЛС» читали во всем мире. Солженицын услышал об этом 13 апреля из передачи «Русской службы» Би-би-си. «Удар! — громовой и радостный! Началось!» — пишет он в автобиографической книге «Бодался теленок с дубом»[10]. Далее он замечает, что не передавал «Раковый корпус» на Запад, «…а уж сам попал — ну, значит, так надо, пришли Божьи сроки». Вот так он приветствовал факт передачи главы из своего романа Павлом Личко английскому еженедельнику.

Солженицыну очень хотелось узнать, как власти воспримут такую наглость всего лишь через два года после суда над Синявским и Даниэлем. Он убеждал себя: «Но — предчувствие, что несет меня по неотразимому пути: а вот — ничего и не будет!… И не о том надо волноваться, что выходит, а: о том, как там его примут (на Западе — прим. авт.). Первая настоящая проверка меня как писателя… Хотелось покоя — а надо действовать! Не ожидать, пока соберутся к атаке — вот сейчас и атаковать их!»[11].

Солженицын поясняет, что в 1967–1968 годах он все еще надеялся на публикацию «Ракового корпуса» в Советском Союзе. В какой-то момент роман даже был набран для публикации в нескольких номерах «Нового мира», и на него, следовательно, не смотрели, как на антисоветскую пропаганду. Он находился на грани допустимого цензурой. Автору не грозило судебное преследование: ведь роман почти можно было публиковать. Не было и намека на то, что из-за «Ракового корпуса» против автора может быть возбуждено дело.

Отсюда возникает вопрос: почему же Солженицын дал Личко рукопись и попросил помочь напечатать ее в Чехословакии? И зачем писал ему о том, как следует переводить «Раковый корпус» на словацкий? В книге «Бодался теленок с дубом» нет ответа на эти вопросы. И в самом деле — ни моя фамилия, ни фамилия Личко не упоминаются там, где во всех других отношениях данный эпизод описан достаточно подробно.

Я допускал тогда, как допускаю и сейчас, что договоренности с Личко были частью его тактического плана для оказания давления на советских руководителей. Издание «Ракового корпуса» в коммунистической стране, пусть даже в дубчековской либеральной Чехословакии, было менее вызывающей акцией, чем публикация на Западе. С другой стороны, словацкое издание романа неизбежно должны были заметить, и за ним должны были последовать публикации в западных странах, — с согласия автора или без такового. И если книга должна была появиться в любом случае, с согласия советских властей или без него, то наилучшим выходом для них было учесть обстоятельства и напечатать ее самим. Таков, я полагаю, был его план. Кроме того, он стремился к «настоящей проверке», используя для нее «Раковый корпус». Он справедливо полагал, что испытание пройдет успешно и книгу объявят шедевром, а это укрепит его положение и в Москве, и на Западе.

К тому времени лондонское издательство «Бодли хед» созрело для того, чтобы предложить мне и Дольбергу взяться за перевод романа и пьесы «Олень и шалашовка» на английский язык. Перевод, однако, был заказан без четко определенного вознаграждения, с выплатой гонорара только в форме процента с проданных экземпляров, а продаж могло и не быть. Сотрудник издательства «Бодли хед» Макс Райнхардт предупредил нас, что он даже не уверен, будет ли наш перевод напечатан, не говоря уж о том, станет ли книга бестселлером. Мы можем остаться ни с чем: работа окажется бесполезной, и нам ничего не заплатят.

Издательство подготовило контракт, который я привез в Братиславу, и 22 марта 1968 года в ресторане «3ахова хата», что в 20 милях от города, Личко подписал его при мне и в присутствии моего друга романиста Алана Уильямса, уверяя нас в том, что он действует с согласия автора и в соответствии с его указаниями. Позднее Личко подписал еще один документ, разрешавший издательству «Бодли хед» продавать права на издание книги на других иностранных языках. Затем я перевез рукопись «Ракового корпуса» и контракт через границу и из Вены улетел домой. Все это было не так опасно, как может показаться. К марту 1968 года «Пражская весна» цвела вовсю. Волна свободы накрыла Чехословакию, цензуры почти не было, как и ограничений на въезд и выезд из страны.

Мы полагали, что наш контракт имеет юридическую силу и составлен в соответствии с указаниями автора, однако это были устные инструкции, которые Солженицын дал Личко в московском кафе, и мы по возможности стремились укрепить это слабое звено в цепи наших полномочий. В противном случае другое издательство могло опередить нас в непристойной гонке за выпуск романа в продажу раньше других. В то же время мы знали, что Солженицын ведет с советскими властями сложную тактическую игру, и ему может оказаться не с руки в открытую давать такие полномочия. Он мог скрывать свои истинные намерения, как это сделал Борис Пастернак, когда в 1956 году итальянский издатель Фельтринелли впервые напечатал «Доктора Живаго». Испытывая давление со стороны КГБ, Пастернак просил Фельтринелли не публиковать «Доктора Живаго», однако издатель, выполняя, как он полагал, истинные пожелания писателя, роман все-таки опубликовал.

В апреле 1968 года Личко поехал в Москву прояснить ситуацию и получить от автора подтверждение контракта от 22 марта. Они не встретились. Солженицын находился в Рязани и не мог приехать в Москву. Однако они обменялись посланиями через их общего друга писателя Бориса Можаева и обсудили дела, в том числе и публикацию в литературном приложении к «Таймс», о которой Солженицыну уже было известно. В отправленном из Вены письме от 12 мая Личко писал мне: «Я пытался связаться с Александром (Солженицыным — прим. авт.)… Я сообщил ему в точности, как обстоят дела. Кроме того, я просил его дать письменную доверенность, которая была нужна Максу Райнхардту из издательства «Бодли хед»… Александр не хочет открыто обнаруживать свои связи со мной и «Бодли хед», однако он полностью одобряет все сделанное мной. Он доволен тем, что его книга вот-вот будет напечатана в Англии…» Это подстегнуло меня и Дольберга в нашей работе, а издательство «Бодли хед» начало, с определенным успехом, продавать права на издание романа в другие страны, хотя каждый раз возникало ноющее чувство страха от того, что в это дело могут вмешаться и другие издатели. А пришедший в этой гонке вторым, будь он издатель или переводчик, попадал к шапочному разбору.

Солженицын пишет[12], что публично, под давлением властей, а особенно под влиянием таких «старых друзей», как Александр Твардовский из «Нового мира», он счел удобным выступить с осуждением всех зарубежных публикаций своих произведений. Он написал в редакцию итальянской газеты «Унита»[13], что не передавал никаких рукописей иностранным издателям и не предоставлял им никаких полномочий. По меньшей мере в одном случае это была неправда. В действительности он давал машинописный экземпляр романа и указания Марте и Павлу Личко относительно публикаций в Чехословакии.

В июле 1968 года Личко приехал в Лондон и 1 августа в присутствии нашего адвоката Питера Картера-Рука дал письменные показания под присягой о том, что он действовал по поручению и от имени Солженицына. Этот документ был использован для защиты авторских прав на «Раковый корпус», чтобы вывести из игры антисоветские круги, не допустить появления большого числа изданий разного качества, как это произошло с прежними произведениями Солженицына, а также чтобы иметь возможность накапливать для автора гонорары от продажи книги. В конце 1968 года, а также в 1969 году «Раковый корпус» (как, впрочем, и пьеса «Олень и шалашовка») был своевременно опубликован в переводе, сделанном Дольбергом и мной: сначала первая часть, потом вторая, а затем роман вышел одной книгой. В других странах Запада тоже увидели свет издания, опубликованные по лицензии издательства «Бодли хед», которые способствовали укреплению писательской славы Солженицына во всем мире, а также росту его банковского счета.

21 августа 1968 года Советская Армия вторглась в Чехословакию, однако кое-какие плоды «Пражской весны» сохранялись в течение нескольких месяцев. Дубчеку было разрешено, хотя бы чисто теоретически, вернуться на пост руководителя страны. Пресса все еще была более открытой, чем в любой другой коммунистической стране. Граждане западных стран могли въезжать в страну, получая визу на границе. Чехи и словаки могли выезжать из страны по своим паспортам без особых затруднений. В тех обстоятельствах я держал связь с Личко по телефону и приезжал к нему, а он помогал мне поддерживать шквал журналистских атак против советской оккупации. Например, в марте 1969 года он привез меня в больницу в Бискупице, что в десяти милях от Братиславы, к Стефану Дубчеку, отцу чехословацкого лидера. Стефан Дубчек, медленно, но четко произнося английские слова, — ведь он не говорил на этом языке несколько десятилетий — рассказал мне, как он сначала эмигрировал в США и работал столяром-краснодеревщиком в Чикаго: «Я был хорошим работником. Неплохо зарабатывал, сорок долларов в неделю. Но вступил в американскую коммунистическую партию. А затем решил поехать в Советский Союз. Я хотел туда поехать. Такая мысль у меня возникла». Он взял с собой всю семью, в том числе юного Александра, и приехал в Киргизию. Они много работали и мало получали. «Я работал даром». Даже после советского вторжения в страну в августе 1968-го он остался верен своим взглядам. «Если бы Ленин был жив, он бы одобрил то, что сделал мой сын». В его устах это была высшая похвала. В конце нашей встречи, когда мы уже уходили, он крикнул по-английски в микрофон моего магнитофона: «Желаю удачи всем народам мира!»[14].

Очевидно, что Личко был продуктом таких «либеральных» коммунистических настроений в Чехословакии, которые Солженицын в то время, по-видимому, поддерживал, и на том этапе у нас не было никаких оснований полагать, что он был недоволен нашими действиями. «Раковый корпус» пользовался устойчивым спросом. «Оленя и шалашовку» собирались ставить в Америке. Издательство «Бодли хед» получало проценты от продажи книги. 4 ноября 1969 года Солженицына исключили из Союза писателей, после непримиримой дискуссии в рязанском отделении этого союза. Было очевидно, что нападки в печати будут продолжаться, поведение писателя становилось все более дерзким, а власти, казалось, не знали, что делать дальше.

В январе 1970 года я приехал в Москву и три недели жил в гостинице «Метрополь». Я очень надеялся встретиться с человеком, мужеством и гением которого я восхищался и с творчеством которого, отчасти благодаря и мне, познакомилась западная публика. Я связался с его друзьями, в том числе и с Борисом Можаевым. Тот поделился со мной своим разочарованием от того, что Нобелевская премия по литературе в 1969 году была присуждена не Солженицыну, а Сэмюэлу Беккету. Он сообщил, что кампания против Солженицына началась в Рязани через несколько дней после присуждения премии в октябре 1969 года. Я встретился также с главным редактором «Литературной газеты» Александром Чаковским, который сказал мне, что исключение из Союза писателей в Рязани «выражает общественное мнение»[15].

С самим Солженицыным встретиться не удалось. Мне сказали, что он ни разу не давал интервью западным журналистам, и живет сейчас не в Москве, а в Жуковке, в пристройке к даче великого виолончелиста Мстислава Ростроповича, в ста метрах от дачи академика А.Д. Сахарова. После исключения из Союза писателей он вел себя очень осторожно. В течение семи лет он являлся советским либералом, был членом писательского истеблишмента. Теперь он постепенно превращался в диссидента-антисоветчика. Он не хочет осложнять ситуацию встречей с иностранцем, сказал мне Можаев. Любая публикация о нем за границей может быть использована против него. Между тем Можаев передал мне приветы от Солженицына и ни слова упрека по поводу наших действий.

В июне 1970 года Эдвард Хит выиграл всеобщие выборы и, несмотря на мой небольшой опыт политической работы, предложил мне пост парламентского организатора нашей партии в палате лордов — самый маленький из министерских постов. Я встревожился. В 1967 году я был младшим редактором на Би-би-си. Теперь я становился самым молодым членом правительства. Независимо от наличия или отсутствия у меня гордости по этому поводу должно было наступить возмездие.

Сначала я поговорил с лидером палаты лордов графом Джеллико, рекомендовавшим меня на этот скромный пост, о том, что я впутался в советскую политическую жизнь и увлекаюсь русской литературой. Я хотел знать, может ли это служить препятствием. Должен ли я что-то объяснять по этому поводу прежде, чем займу должность в правительстве? Казалось, что никого это не смущает. Как и со всеми новыми министрами, со мной побеседовал офицер разведки из МИ-5, который рассказал мне, как важно не оставлять документы с грифом «совершенно секретно» в гардеробе, машине или в ресторане. Я со всей откровенностью ответил на все обычные вопросы, но он ничего не спросил о моих необычных литературных пристрастиях. Очевидно, никто не считал их относящимися к делу и не усматривал в них никакой проблемы в связи с моим назначением.

Именно Можаев рассказал мне о Фрице Хеебе, швейцарском адвокате, который должен был представлять интересы Солженицына на Западе. В начале 1970 года, через несколько недель после моего возвращения из Москвы, Хееб появился в издательстве «Бодли хед» и, после предъявления письменной доверенности, получил копии всех наших контрактов и счетов, а также обещание чеков на значительную сумму. Мы сотрудничали с ним всеми возможными способами.

В июне 1970 года я посетил его офис в Цюрихе, и там впервые добросовестность Личко была подвергнута сомнению. Хееб показал мне собственноручное письмо Солженицына, в котором говорилось о том, что Личко бессовестным образом злоупотребил доверием писателя. Это был удар. Я не мог в это поверить. Мысль о том, что Личко кого-то обманул, казалась дикой. Я располагал письмами, которые доказывали, как глубоко Солженицын доверял ему. И не было никакого сомнения в том, что писатель дал ему главу «Ракового корпуса», а также всю рукопись с указаниями опубликовать это в ЧехоСловакии, после чего должна была произойти утечка в другие страны.

Наше хорошее отношение к Личко только укрепилось после того, как из полученного мною анонимного письма я узнал, что 1 сентября он был арестован и обвинен в распространении антисоциалистической и антисоветской пропаганды.

Казалось, ничто из перечисленного выше не омрачило желание Хееба сотрудничать с нами. 9 сентября он писал мне: «Я очень благодарен Вам за быструю и четко выполненную публикацию этих произведений. Вот почему я не хочу отменять существующие на сей день договоренности…» 6 октября мы все встретились в офисе издательства «Бодли хед», чтобы договориться о новых условиях сотрудничества. Они были одобрены и через несколько дней подписаны всеми сторонами, при этом издательство уплатило Хеебу накопившиеся от продажи книг проценты авторского гонорара в сумме около 30 000 фунтов стерлингов.

А предстояло ему получить намного больше. 8 октября, через два дня после нашей встречи с Хеебом, Солженицыну была присуждена Нобелевская премия по литературе. Продажи «Ракового корпуса» резко пошли вверх, и даже пьеса «Олень и шалашовка» шла на «ура» в театре «Гатри» в Миннеаполисе, куда мы с Дольбергом приехали в конце недели. Приличные суммы из нескольких стран потекли в закрома «Бодли хед» и на банковские счета, выделенные специально для автора. Мы, естественно, совсем не рассчитывали на такой огромный успех, когда тремя годами раньше взялись за перевод малоизвестного романа советского писателя с непроизносимой фамилией, рискуя потерять целый год неизвестно за какое вознаграждение.

Если бы мы не оформили авторское право в 1968 году, то на многих языках появилось бы множество пиратских изданий этих двух произведений в скверных переводах и без отчисления положенных автору процентов, как это получилось с «Иваном Денисовичем», являвшимся общественным достоянием. Тогда никто не заплатил Солженицыну даже приблизительно по тем расценкам, по каким платили мы. И я полагаю, что, в частности, благодаря нашим усилиям, в том числе английскому переводу «Ракового корпуса», который многие сейчас считают лучшим романом Солженицына и который до сих пор продается в нашем переводе, автор был удостоен Нобелевской премии.

И вдруг, в наивысший момент такого неожиданного успеха, мне в лицо бросают обвинение, которое, будь оно справедливым, делало бы для меня неловким серьезное изучение Советского Союза, не говоря уже о работе в должности члена кабинета министров. Язвительный журналист Оберон Уо, выступая 24 сентября на страницах сатирического журнала «Прайвит ай», заявил, что мы своей публикацией «Ракового корпуса» с разрешения автора, полученного через Павла Личко сделали возможным арест Солженицына по обвинению в распространении антисоветской пропаганды. Далее в заметке высказывалось предположение, что и Личко, (который в это время сидел в словацкой тюрьме за антисоветскую деятельность), и Дольберг, возможно, являются агентами КГБ. Имелось в виду, что КГБ организовал публикацию книги с целью подвести базу под арест Солженицына, используя в заговоре Дольберга, Личко и меня либо как агентов, либо как простаков.

Как министр правительства, хоть и младший, я был привлекательной мишенью для «Прайвит ай» и потому стал главным объектом нападения. Суть линии Уо заключалась в следующем: «Не правда ли, был бы странный парадокс, если бы министр-консерватор невольно работал на КГБ?»

Мой первый порыв был обратиться к адвокату, но Питер Ролинсон, генеральный прокурор в правительстве Эдварда Хита, посоветовал мне не начинать ненужной тяжбы. «Вам следует наплевать на них, — сказал он. — Не обращайте на них внимания, и они отстанут». Любой ответный шаг с моей стороны разворошит муравейник и усугубит ситуацию. Помимо прочего, напомнил он мне, конституция отнюдь не приветствует, когда члены кабинета замешаны в судебных делах. Любой ценой конфликта между министром и судебными органами следовало избегать. Поэтому министрам редко разрешалось участвовать в тяжбах. Однако «Прайвит ай» создавал себе славу ожесточенными нападками на известных деятелей и не мог упустить прекрасную возможность связать министра-консерватора с советской разведывательной службой. Разоблачение Кима Филби, наиболее удачливого двойного агента КГБ, бежавшего в Москву в 1963 году, было еще свежо в людской памяти. «Санди Таймс» только что в полной мере раскрыла чудовищность его предательства. Сотрудники «Прайвит ай» решили продолжить атаку, причем некоторые из них убедили себя в том, что напали на след «Кима Филби из правительства Хита».

«Оглядываясь на свою карьеру и на всех, кого я оскорбил, я испытываю легкое удивление, что мне еще позволено оставаться в живых», — позже напишет Уо[16]. Если бы я услышал это высказывание в сентябре 1979 года, я бы полностью разделил с ним это чувство. В тот момент у меня было величайшее желание подать иск на огромную сумму, чтобы Уо лишился своего прекрасного дома в Уилтшире. (Тогда он еще не переехал в Сомерсет.) Но это было бы несправедливо. Не Уо был главным виновником. Опытный политический обозреватель в этом случае писал о далеких от него делах, в которых он мало разбирался. Подстрекателями были не сатирики из «Прайвит ай», а профессиональные соперники, «эксперты»-советологи, кремлеведы, связанные с ЦРУ или МИ-6, писатели и журналисты, специализировавшиеся на советских проблемах, академики вроде Леонарда Шапиро, конкуренты-переводчики вроде Макса Хейуарда. Это была гораздо более солидная команда, к тому же они были охвачены параноидальной манией тех дней — верой во всемогущее коварство КГБ, сумевшего совратить Филби и других деятелей, близких к английским правящим кругам, что свело на нет значительные усилия британской разведслужбы. Если бы я подал в суд, именно они выступили бы свидетелями в защиту журнала «Прайвит ай».

Против меня выступил несвященный союз, куда вошли политики левого толка, и среди них Пол Фут и ирландский националист Джерри Лолесс, чьей главной целью были нападки на правительство консерваторов, а также правые, которых представляли редактор «Прайвит ай» Ричард Инграмз и сам Уо. Когда при очередной атаке Фут и Лолесс опубликовали целых три страницы в «Прайвит ай» от 23 октября под заголовком «Николас и Александр», они выступили заодно с правыми экспертами по Советскому Союзу, завидующими нашему успеху в связи с публикацией такой важной книги. До сих пор подобные деяния были прерогативой ЦРУ и поддерживаемых им русских эмигрантских организаций в Мюнхене и Франкфурте.

На стороне «Прайвит ай» были также Лео Лабедз, редактор финансируемого ЦРУ ежеквартального издания «Сервей», рассказывающего о проблемах советского блока, и Питер Реддауэй, младший преподаватель Лондонской школы экономики, бывший мой друг, ученик Леонарда Шапиро и молодой представитель христианского фундаментализма. Это были ученые особого разряда, политически и эмоционально настроенные бороться с кремлевским врагом так, как они считали нужным, и проводящие жесткую линию против тех, с кем они были не согласны. Они были движущей силой. Я помню, как Реддауэй сказал: «Мы ведем подпольную войну с советским правительством. Каждый, кто рискнет нанести подполью вред, должен быть уничтожен».

Первым, кто попросил Уо написать об этом деле в своей колонке, был книжный обозреватель, выпускник Итона, Джон Джоллифи, баловавшийся советской темой и имевший друзей в литературных кругах. Он разыскал Уо и пригласил его, несведущего в таких делах, поразмышлять о том, как «Раковый корпус» попал в печать. Не могу сказать, чем руководствовался Джоллифи, но в результате он спровоцировал если не пожар, то, во всяком случае, достаточно дыма, чтобы обескуражить людей, считающих такие обстоятельства обескураживающими. Сегодня Джоллифи признает: «Существовало широко распространенное мнение, что Дольберг — подозрительный субъект… Имея это в виду, я предложил Оберону Уо вникнуть в этот вопрос на страницах "Прайвит ай"».

Через несколько недель Джоллифи сделал еще один странный шаг. Он пригласил моего коллегу по парламентской фракции, лорда Чарлза Моубрея, на ланч, во время которого угостил ошарашенного пэра рассказом о подозрительных обстоятельствах публикации «Ракового корпуса». После ланча Моубрей передал мне все подробности этой беседы. Он признался, что не понял многого из того, что услышал, но это звучало как нечто, во что ему не следует вмешиваться. Он не имел ни малейшего желания затевать интригу против своего коллеги на основании слухов.

Никто из сотрудников «Прайвит ай» ни разу не обратился ко мне, чтобы проверить полученные ими сведения. Они печатали их в том виде, в каком получали от советологов и русистов-дилетантов, через регулярные промежутки времени в течение второй половины 1970 года, а также приглашали моих нынешних и бывших друзей на свои знаменитые ланчи в Сохо в надежде использовать их как дополнительные источники боевого запаса против меня а, в случае необходимости, как свидетелей в суде. Среди таких приглашенных оказался обозреватель Найджел Демпстер. А также мой старый друг со школьных времен, Робин Батлер, занимавший тогда, как впрочем, и сейчас, высокий пост на государственной службе — он был личным секретарем Хита. Их угощали, чтобы заполучить побольше копий для метания в цель, выбранную на тот момент. «У кого есть какая-нибудь пакость против Бетелла?» — спрашивал Инграмз, разливая вино и включая магнитофон. Результаты должны были разочаровать его. Насколько мне известно, ни один из выбранных Инграмзом информаторов не стал с ним сотрудничать. Наоборот, они сообщали мне, о чем Инграмз и другие говорили за ланчем. Однако мы все оказались в затруднительном положении, когда я был вынужден обратиться к ним с просьбой повторить в суде то, что они по-дружески рассказали мне, поскольку только правосудие могло спасти меня от профессионального забвения.

Каждые две-три недели в мой огород летел очередной камень. Речь уже не шла о какой-нибудь статейке в ругательном журнальчике. Это была целая кампания. Начались разговоры о том, что нет дыма без огня, а Уо изобразил меня «нелепым и бунтующим юношей», который эгоистически сопротивляется нажиму, отказываясь покинуть государственную службу. («О Боже! Неужели я это писал?» — удивился Уо в 1993 году.)

Положение, при котором я, как член кабинета, не мог судиться, значительно осложняло ситуацию, и люди задавались вопросом: «Почему он не подает в суд?» Но такой вопрос мог возникнуть только у тех, кто сам никогда не обращался к правосудию с подобным иском. Я убедился, что закон об ответственности за клевету — тяжелое орудие, которое с одинаковой легкостью может повредить и истцу, и ответчику. Мне сказали, что у меня хорошие шансы выиграть дело, но если я собираюсь начать разбирательство, то должен быть готовым публично отвечать на вопросы обо всех аспектах моей работы, связанных с Советским Союзом, включая получение романа «Раковый корпус» и организацию его публикации. Лично мне скрывать было нечего, но над Солженицыным в Советском Союзе нависла угроза ареста, а Личко сидел в братиславской тюрьме. Я не хотел оказаться в положении человека, вынужденного под присягой давать показания, которые могли бы еще больше осложнить их и без того нелегкую жизнь.

Наконец все это стало слишком неудобным и неприятным для моих поручителей в правительстве и моего начальства, особенно для Джорджа Джеллико, который начал нервничать. Его протеже попал в историю, а это ставило под сомнение его способность разбираться в людях, причем уже не в первый раз. Находясь на дипломатической службе в Вашингтоне в 1950–1951 годах, он подружился со скандально известным Филби. Он доверял ему и возмущался, когда в 1951 году Филби вызвали в Лондон для допроса после измены Гая Берджесса и Доналда Маклина и их бегства в Москву в мае того же года. Джеллико в простоте душевной полагал, что Филби стал очередной жертвой сенатора Джо Маккарти, чья «охота на ведьм», вызванная шпиономанией, шла в Вашингтоне полным ходом. Джеллико был абсолютно ни при чем, но на него смотрели как на соучастника, и он имел неприятности по службе.

Теперь же, в 1970 году, ему снова задавали каверзные вопросы. Зачем вы вручили лорду Бетеллу министерский портфель? Что за странные причины заставили потомственного пэра и камергера окунуться в жутковатый конфликт между Востоком и Западом, в мир советской политики и современной русской литературы? Почему «Прайвит ай» обвиняет его в связях с КГБ? Некоторым неискушенным консерваторам мое увлечение книгами кремленологов казалось слишком необычным, чтобы считать его простым хобби. Они считали, что тут есть какая-то другая подоплека.

К концу 1970 года я больше не мог следовать первоначальному совету Ролинсона. Нельзя «было отвечать на повторяющиеся обвинения презрением и бездействием. Отказываясь подавать в суд, я как бы подтверждал справедливость обвинений, а они уже просочились и в американскую периодику. 28 декабря в журнале «Тайм», в статье еще одного правоверного советолога — Патрисии Блейк — обвинения были высказаны в самой откровенной форме, хотя мое имя и не упоминалось. Она заявила, что Личко «давно является офицером советской разведки» и «ключевой фигурой в этом тщательно продуманном заговоре» с целью организовать арест Солженицына. Она даже привела высказывание Солженицына, где тот отрицал, что когда-либо передавал Личко какую-либо рукопись — заявление, абсурдность которого очевидна из собственных писем писателя. Она процитировала предсказание Лео Лабедза о том, что КГБ может пожертвовать одним агентом (Личко), чтобы получить улики против Солженицына, и слова писателя Роберта Конквеста, опасавшегося, что «возможный» арест Солженицына будет означать «войну не на жизнь, а на смерть против любого инакомыслия в России». «Международная амнистия», напротив, признала Личко узником совести, поскольку он оказался в тюрьме в ожидании суда, пострадав за свои убеждения.

Я не считал, что должен уходить в отставку. Моя совесть была чиста, а «Прайвит ай» с не меньшей ожесточенностью нападал и на других членов кабинета, более высокопоставленных, чем я: Реджиналда Модлинга обвиняли (причем обоснованно) в участии в мошенническом бизнесе, Джеллико (отчасти справедливо) — в пьянстве, а самого Хита (несправедливо) в избалованности. Если бы каждый министр, подвергавшийся нападкам «Прайвит ай», уходил в отставку, то было бы невозможно сформировать правительство. Тем не менее, на взгляд премьер-министра, мой случай был особенным. «Обвинения против вас относились к сфере государственной безопасности. У вас не было иного выхода, кроме как подать в отставку и начать тяжбу». Таково было мнение Хита, высказанное мне лишь в 1990 году.

Я же считал, что нет никакого основания для обвинений меня в пособничестве КГБ. По просьбе Джеллико я предъявил все имеющиеся у меня документы по этому делу в британский МИД, старшему эксперту по Советскому Союзу Томасу Браймелоу. Мои объяснения не вызвали у него никаких вопросов. Передавать дело в суд не было необходимости. Более того, это было крайне нежелательно, поскольку тогда могли подвергнуться опасности люди, находящиеся в руках советского режима.

В декабре 1970 года Хит через Джеллико сообщил мне, что дело приняло серьезный оборот и что я должен подумать о своем долге по отношению к более высокопоставленным коллегам, по отношению к правительству в целом и по отношению к моей стране. До сих пор помню слова Джеллико: «Теперь вы должны защищаться. Но это нельзя делать через служебную почту». Он объяснил, что у меня нет иного выбора, кроме как «поступить прилично», то есть выйти в отставку, направить дело в суд и снять пятно со своего имени[17]. Джеллико ушел, оставив меня в уверенности, что если я так поступлю и выиграю дело, то буду вновь восстановлен в должности. Он сказал, что такие прецеденты уже были. В мои собственные интересы, да и в интересы правительства входит принять вызов и действовать. При сложившейся ситуации приносить пользу как член кабинета министров я не могу. А вот когда я одержу победу, все будет по-другому.

Я смогу продолжить работу. Он поможет мне и максимально упростит ситуацию. Он объяснит коллегам, что моя репутация безупречна, что я подал в отставку не оттого, что надо мной сгустились тучи, а по причинам, связанным с судебной процедурой. И в знак своего личного доверия ко мне он, чтобы все это видели, вскоре даст небольшой «прощальный» прием или ланч в палате лордов. А потом, когда я выиграю тяжбу, появится возможность моего восстановления на работе и даже повышения в должности. Так уж принято, сказал он. Я поверил ему и 5 января 1971 года подал в отставку.

Затем настало нелегкое время. Если бы Джеллико выполнил свое обещание и устроил «прощальный» прием, мне бы это помогло. Это было бы знаком его поддержки. Однако он счел неудобным так поступить, в результате чего создалось впечатление, будто я уволился под влиянием сгустившихся туч и меня удалили из правительства, даже не попрощавшись. Мой друг граф Гаури устроил мне встречу с Ричардом Инграмзом, пригласив нас обоих к себе на обед, в квартиру на Ковент-Гарден. Превосходное шампанское, предложенное хозяином, казалось кислым на вкус, потому что мы с Инграмзом сидели в гостиной в атмосфере неловкости и с подозрением поглядывали друг на друга, пытаясь найти мирный выход из конфликтной ситуации. В общем, у нас ничего не получилось, и в начале 1971 года я стал готовиться к суду с «Прайвит ай». Мой адвокат Леон Бриттан предупредил, что это мероприятие может растянуться на три года и даже в случае моей победы обещает стать ужасным испытанием. Если же я проиграю, — а в деле о клевете никогда нельзя быть абсолютно уверенным в успехе — это может стоить мне всех моих сбережений.

К тому же мне нужно было знать мнение Солженицына до начала судебного разбирательства. Моя советская виза была просрочена, и я смог попасть в Москву только в июле 1971 года. (Это был мой последний визит в советский блок перед пятнадцатилетним перерывом.) Я встретился со свояченицей Солженицына, Вероникой Туркиной, и вручил ей документы, которые она передала писателю. Затем она пришла ко мне и сообщила, что он сочувствует мне в моем деле. Успокоившись, я вернулся в Лондон, готовый к судебному процессу. Были написаны и поданы исковые заявления против «Прайвит ай» и персонально против Оберона Уо.

Я прекрасно понимал, что мои личные трудности были незначительными по сравнению с тем, что угрожало человеку, которому я якобы нанес ущерб. Кампания против Солженицына набирала силу, и он держался очень мужественно. Например, 12 августа 1971 года люди из КГБ устроили обыск со взломом на его даче неподалеку от Москвы и избили его друга Александра Горлова, случайно заставшего их за этим занятием. На следующий день Солженицын направил открытое письмо председателю КГБ Юрию Андропову: «Многие годы я молча сносил беззакония Ваших сотрудников: перлюстрацию всей моей переписки, изъятие половины ее, розыск моих корреспондентов, служебные и административные преследования их, шпионство вокруг моего дома, слежку за посетителями, подслушивание телефонных разговоров, сверление потолков, установку звукозаписывающей аппаратуры в городской квартире и на садовом участке и настойчивую клеветническую кампанию против меня с лекторских трибун, когда они предоставляются сотрудникам Вашего министерства. Но после вчерашнего налета я больше молчать не буду…»[18]

Сообщения о том, что происходит с Солженицыным, помогали мне оценивать масштаб моих проблем, и все же мой путь был не из легких. Со всех сторон на меня давили интересы сверхдержав. Между тем мои бывшие коллеги по правительству были озадачены и мучались подозрениями относительно того, почему я так внезапно ушел со сцены без какого-либо оправдания или объяснения со стороны любого из министров и несмотря на странные обвинения со стороны сатирического журнала ограничился предлогом, будто «возвращаюсь к писательской деятельности».

Тем временем советская сторона проявляла такую же подозрительность и враждебность. Я решил отправиться в Братиславу и навестить семью Павла Личко. Его положение было незавидным. Суровые кремленологи обвиняли его в том, что он был агентом КГБ, тогда как в действительности он отбывал полуторагодичный срок тюремного заключения за «антисоциалистическую деятельность». Однако 23 сентября 1971 года я получил из чешского посольства извещение о том, что моя виза больше недействительна. Мне даже вернули мои 1,2 фунта, уплаченные за визу, и извинились за причиненные неудобства.

В январе 1972 года я снова обратился за визой, но на этот раз ответ пришел совсем в другой форме. 7 февраля, когда я вернулся вечером домой, посыпались телефонные звонки от друзей и журналистов, сообщавших странную новость: словацкое телевидение только что закончило демонстрацию двадцатипятиминутного фильма под названием «Кто вы, лорд Николас Бетелл?». В фильме были использованы письма, документы и магнитофонные записи, конфискованные во время обыска в квартире Личко, и разъяснялось, что в антисоциалистической и антисоветской кампании Личко действовал как мой «приспешник». Ведущий цитировал мои письма, в которых я просил предоставить мне биографические сведения о Густаве Гусаке и других руководителях — противниках реформ, ставших у власти после советского вторжения. Эти журналистские вопросы были представлены как доказательство моей принадлежности к МИ-6. Фильм заверял словацких зрителей: «Лорд Бетелл не выдуманный персонаж. Он живет и здравствует, и работает против нас вместе с сотрудниками британской секретной службы».

Довольно неприятно принимать обвинения двух воюющих сторон одновременно в деятельности, хотя и невольной, в пользу вражеской разведки. Однако положение Личко было гораздо хуже. Несколькими днями ранее закончился срок его тюремного заключения, и он вернулся в домой, на Вичкову улицу, что в Братиславе. После этой телепрограммы он стал отверженным. В Словакии его заклеймили как британского агента, а в американском журнале «Тайм» — как советского. На родине он был публично осужден как предатель дела социализма и не мог найти работу. В тюрьме обострился его хронический бронхит. И в этой ситуации я не мог даже послать ему почтовую открытку или позвонить, чтобы выразить поддержку. Любая помощь с моей стороны только ухудшила бы его положение. По мнению словацкой тайной полиции, он работал в пользу Запада под моим «руководством». Малейшее движение с моей стороны было бы расценено в Братиславе как попытка восстановить наше «шпионское кольцо». Так что он жил в нищете, покинутый многими друзьями, хотя жена Марта и дети не отказались от него. Польза от меня как от писателя или как от сторонника правительства Хита теперь была невелика. После такого выпада со стороны коммунистического государственного телеканала я не мог рассчитывать на въезд ни в одну из стран советского блока, соберись я туда в поисках журналистской информации. Об этом можно сожалеть, но никакой трагедии тут не было, и я не склонен был жаловаться. Отказ в визе поджидал любого, кто писал о советских делах, если только он умышленно, в собственных интересах и в интересах Кремля, не укрощал свое перо. Я не намеревался укрощать свое перо.

Однако мои трудности дома были весьма основательными. Если бы я проиграл процесс, то мог бы прийти к полному финансовому и профессиональному краху, а в худшем случае показания, данные английскому суду, могли быть использованы против Солженицына. И я бы нес за это ответственность. Следовало признать, что я был всего лишь рядовым солдатом, угодившим в нечто такое, что было серьезнее, чем «большая игра». Это было жестокое сражение, и в меня палили из крупных орудий с обеих сторон.

И все же я сражался на своем участке изо всех сил. Факты, содержавшиеся в документах защиты со стороны «Прайвит ай» и в основном предоставленные Питером Реддауэем, были опровергнуты, и после коротких переговоров в июне 1972 года представители «Прайвит ай» признали на открытом процессе, что их обвинения были «полностью необоснованными». Они также принесли свои извинения Дольбергу, заплатили нам обоим no 1000 фунтов стерлингов и полностью оплатили судебные издержки Питер Ролинсон писал: «Я абсолютно убежден, что формулировка (извинения — прим. авт.) исчерпывающа и достаточна для того, чтобы смыть пятно клеветы. Я понимаю, через что вам пришлось пройти в ходе этого дела…»

Вопреки предположениям «Прайвит ай» и «Тайм», КГБ не удалось подчинить себе Личко. Он никогда не давал показаний против Солженицына и не делал против него никаких заявлений, хотя (как я позже узнал) в тюрьме на него оказывали давление и советские, и чехословацкие органы. Он держался мужественно и ничего им не сказал. В то время, как оказалось, власти сами задумали опубликовать «Раковый корпус», чтобы не обострять ситуацию с непокорным автором. Короче говоря, вся эта версия о заговоре, построенная советологами вокруг Личко, Дольберга и «Ракового корпуса», переданная через Джона Джоллифи Оберону Уо и другим, оказалась плодом их воображения.

Меня вполне удовлетворяет тот факт, что дело «Бетелл против Уо», на которое «Прайвит ай» потратил массу времени и тысячи фунтов, ни разу не упоминается в очерке об истории этого журнала, написанном Патриком Марнхамом[19]. Не упоминает о нем и Уо в своих мемуарах, где достаточно много внимания уделено другим выигранным или проигранным судебным делам о клевете. Из этого я только могу заключить, что журналу «Прайвит ай» стыдно вспоминать об этом. Уо подтвердил мою мысль, когда мы встретились с ним в ноябре 1993 года и он выразил сожаление по поводу написанного обо мне двадцать три года назад: «Это дело о клевете не принадлежит к числу тех, которыми мы могли бы гордиться».

Получив возмещение судебных издержек, я отправился из здания суда домой и стал ждать, когда мне позвонят и предложат вернуться на государственную службу, как это было обещано. Звонка так и не последовало. Думаю, что премьер-министры избегают не только неприятностей, но даже их теней. Им хватает своих проблем, коих великое множество, и они не видят оснований увеличивать их число. Эдвард Хит был озабочен вопросами оплаты труда и забастовками шахтеров. Он не собирался рисковать из-за несущественного назначения и привлекать на службу человека, только что участвовавшего в судебном разбирательстве, сколь бы прав тот ни был и какие бы обещания ни давались.

Однако существовал такой неписаный закон, такой обычай, согласно которому любого члена кабинета министров, вышедшего в отставку из-за участия в судебном процессе, должны были восстановить в должности, как только дело решалось в его пользу и суд подтверждал его правоту. Когда стало ясно, что меня не восстанавливают, в правительственных кругах начали возникать вопросы. Некоторые коллеги, например, Гаури и Денем выступили в мою защиту. Во многом благодаря такому дружескому заступничеству в конце 1972 года, когда Великобритания готовилась вступить в Европейское экономическое сообщество, граф Сент-Олдуин, главный организатор парламентской фракции в палате лордов, обратился ко мне с предложением стать одним из первых представителей страны в Европейском парламенте. Он сказал, что от пэров-консерваторов будет выдвинуто шесть кандидатов и что мое имя будет стоять в этом списке первым.

Несмотря на все эти события я по-прежнему был увлечен творчеством Солженицына. В Стокгольме в Нобелевском фонде я достал текст лекции, которую Солженицын должен был прочитать в 1970 году при вручении ему Нобелевской премии. Мне разрешили опубликовать ее, что я и осуществил за свой счет, снабдив русский текст параллельным английским переводом. Эта речь была еще одним обвинительным документом советским порядкам, хотя и заканчивалась оптимистической мыслью о том, что искусство и правда могут одолеть насилие: «Одно слово правды весь мир перетянет». 14 октября 1972 года мой перевод этой речи был напечатан в газете «Гардиан» и прочитан по третьей программе Би-би-си знаменитым актером Полом Скофилдом. Позже на этом материале был сделан фильм под названием «Одно слово правды».

Помню, как 30 декабря 1972 года около полуночи у меня дома зазвонил телефон. Звонил Сент-Олдуин, тон его был приветливым, но смущенным. Граф сказал, что, в конечном счете, включить меня в список членов Европейского парламента оказалось невозможным. Это было еще одной бедой. Назначение в Европарламент было для меня важным не само по себе, а как знак реабилитации, символ доверия правительства. Предложив мне эту работу, а затем отменив назначение, правительство давало всем осведомленным в этом деле понять, что мрак, окружавший мое дело, еще не рассеялся.

Я долго опасался причинить кому-либо неудобство своей персоной. Переждав год, 6 февраля 1974 года я отправился за советом к Сент-Олдуину. Тогда-то он и подтвердил то, что я и мои друзья всегда подозревали и о чем ходили упорные слухи, а именно: службы безопасности МИ-5 и МИ-6 рекомендовали Хиту не предлагать мне даже самого низшего поста в правительстве. Граф выразил глубокое сожаление по поводу того, что обнадежил меня назначением в Страсбург в 1972 году, и объяснил: «Тед (Хит — прим. авт.) не хотел, чтобы вас включили в список. Мы представили вашу кандидатуру, а Тед вас вычеркнул по совету МИ-5 и МИ-6».

Через несколько дней Хит уже не был премьер-министром, поэтому 25 апреля я счел уместным написать ему и отметить, что, несмотря на мою победу в деле о клевете, проблема, кажется, все еще не решена. Я попросил его о встрече. Ответом мне были два письма-отговорки от 10 мая и 4 июня без какого-либо предложения о встрече, но с предположением о том, что я неправильно понял слова Сент-Олдуина. Второе письмо заканчивалось словами: «Надеюсь, теперь мы можем считать этот вопрос закрытым». Он не был готов уделить своему бывшему нижестоящему сотруднику ни минуты. Он был занят, а вся эта история доставляла слишком много хлопот.

Но я-то, конечно, не мог считать вопрос закрытым. Пятно клеветы, очевидно, еще не было смыто, по крайней мере в глазах секретных служб и лидера моей партии. В то время еще нельзя было предъявить иск МИ-5 или МИ-6, как это делается сейчас. Я обращался на самый высокий политический уровень, но лидеры нашей партии Хит и Джеллико палец о палец не ударили, чтобы помочь мне. Они отвечали, что проблемы больше не существует. Мне оставалось только сидеть и ждать перемен. Ждать пришлось недолго. В 1973 году Джеллико был вынужден подать в отставку со своего поста лорда-хранителя печати в кабинете министров, поскольку его уличили в связи с некоей Нормой, девушкой по вызову. Затем в феврале 1974 года Хит был сброшен избирателями с поста премьер-министра, а в феврале 1975 — своей парламентской фракцией с поста руководителя партии. В марте 1975 года его сменила Маргарет Тэтчер. Несколько дней спустя появилась вакансия в Европейском парламенте. Питер Керк, глава нашей делегации в Европарламенте, вновь выдвинул мою кандидатуру, и на этот раз новый лидер консерваторов не стала налагать вето. Мне было разрешено занять пост в Страсбурге.

С тех пор секретные службы не причиняли мне беспокойства, и я не был на них в претензии. Я оставил надежды на министерскую карьеру, и работа в Страсбурге и Брюсселе в качестве выборного члена Европарламента мне нравилась, особенно в 1979–1994 годах. И все-таки в течение многих лет я ощущал раздражение при мысли о том, какая неразбериха и какие увертки сопровождали мое назначение и увольнение из кабинета министров, а также о том, что никто не решился обсуждать со мной эту тему даже через несколько лет. Поистине это было темное дело, правда, не имевшее значения для британцев, да и для моего повседневного благополучия, но отпечатавшееся тенью где-то в глубине моего сознания.

Прошло двадцать лет, и наконец в 1990 году я написал Эдварду Хиту, напомнил ему о том, что произошло в 1970-м, сделав несколько замечаний, приведенных выше, и попросил его о встрече. Он согласился, даже вызвался заехать в секретариат кабинета министров и просмотреть документы, относящиеся ко времени его правительства, дабы освежить в памяти детали моего дела. Я договорился с ним о встрече и 27 сентября, взяв свое досье, прибыл к нему домой. Я ждал его долго, но он так и не появился.

Через несколько дней (2 октября) я получил от него письмо следующего содержания: «Мне нечего добавить к тому, что уже было сказано. Я не готов дополнить вашу автобиографию информацией из конфиденциальных документов. Ознакомившись с вашим письмом от 10 сентября, я полностью отвергаю ваши утверждения о неразберихе и увертках, не говоря уже о «темном деле». Никаких обещаний в случае «благоприятного исхода» вам никто не давал. Если вы хотите повлиять на свое назначение на правительственные должности в будущем, вам лучше обратиться к будущим премьер-министрам».

3. Солженицын на Западе

Тем временем Солженицын жил в Москве и подвергался в прессе жесточайшей травле; он развелся с женой и создал новую семью (в которой у него трое сыновей) с другой, более молодой женщиной, Натальей Светловой; подвергался преследованию со стороны КГБ, но не был арестован. «Раковый корпус» помог ему получить Нобелевскую премию и завоевать мировую славу. Роман приносил также и значительные деньги, и они откладывались на отдельный банковский счет, который мы открыли на имя Солженицына.

В начале семидесятых годов я услышал, что Солженицын написал книгу, еще более взрывную и политически значимую, чем «Раковый корпус». Она называлась «Архипелаг ГУЛАГ» и представляла собой историю советской тирании от Октябрьской революции 1917 года до настоящего времени — ни больше и ни меньше. Это была не очередная критика в адрес сталинского периода, как прежние произведения. Основываясь на огромном количестве исторических примеров, книга объясняла, что Ленин повинен в массовых убийствах не меньше, чем весь строй, порочный с самого начала, который был гораздо хуже всего, что русские люди вынесли до 1917 года.

Солженицын написал то, чего нельзя было писать: что плох сам советский строй, а не только путь, на который его повернул Сталин, и что царская Россия была лучше, чем Советский Союз под руководством Ленина и его преемников. Это было посягательством на самое святое. Мало того, это было вызовом еще одному табу. Книга Солженицына защищала выбор тех русских людей, которые перешли на сторону немцев и сражались против Советского Союза и Сталина в 1941–1945 годах. Другими словами, она представляла собой антисоветскую пропаганду в самом чистейшем виде.

Из этой книги в сотню языков мира вошло слово «ГУЛАГ» — сокращенное словосочетание «Главное управление лагерей». Автор объяснял, что жестокость системы, при которой десятки миллионов людей заключались в тюрьмы и лагеря, была неотъемлемой частью марксистско-ленинской идеологии. Это не было искажением или отклонением от принципов социализма. Так должно было происходить оттого, что вся власть была сосредоточена в государственных органах, а люди, пытавшиеся бросить им вызов с оружием или пером в руках, оказывались абсолютно беспомощными.

Не все экземпляры рукописи находились на руках у автора.

Часть была вывезена контрабандным путем за пределы России. Одна копия попала в КГБ. Были сделаны переводы на английский язык, и они могли быть опубликованы по первому слову писателя. К середине 1973 года стало ясно, что советские руководители были в панике — и не без оснований, — так как книга представляла для них большую опасность. Гром разразился в декабре 1973 года, когда издательство «ИМКА-пресс» опубликовало в Париже русский вариант книги. Писательница Лидия Чуковская точно предсказала возможный резонанс этого шага: «По неизмеримости его можно сопоставить только с событием 1953 года, — смертью Сталина.»[20]

Люди в Кремле пришли в ярость. Но что им было делать? Они не могли принять традиционные советские меры. Солженицына нельзя было убить, как убили Рауля Валленберга. Те времена прошли. Если бы они посадили его, как Синявского и других писателей, это тоже произвело бы плохое впечатление в мире, и на долгие годы стало бы больным местом в отношениях Востока и Запада. Требования об освобождении со стороны Запада, в том числе и западных коммунистов, не прекращались бы. С другой стороны, власти понимали, что нельзя больше позволять такому ярому «антисоветскому агитатору» жить и работать в системе, на которую он так неистово нападал. Он бросил вызов, и им нужно было отвечать на него.

В 1973 году они решили проблему с Синявским. К тому времени Андрей отбыл свой семилетний срок, и вскоре после освобождения из исправительно-трудовой колонии строгого режима ему и Майе было разрешено эмигрировать. Незадолго до этого я опубликовал за свой счет «Голос из хора», яркие впечатления Андрея о лагерной жизни. 8 октября 1973 года я обедал с Андреем и Майей в Париже и спросил их, не собирается ли Солженицын с семьей эмигрировать тоже. Тщательно подбирая слова, поскольку они не хотели публично ссориться с ним, пока он был еще в Советском Союзе, они сказали, что, по их мнению, вряд ли. Они сказали, что он не доверяет Западу и старается как можно меньше иметь с ним дело. По своей воле он никогда бы не покинул матушку Россию. Таков его принцип. Позже я узнал о коренном расхождении между Солженицыным и Синявским по этому вопросу, что проявилось в реакции первого на приговор, вынесенный второму в 1966 году (см. главу 1).

Наконец КГБ начал действовать. В московскую квартиру № 169 дома № 12 по улице Горького, где Солженицын жил с женой и тремя маленькими сыновьями, пришла повестка: «Гр. Солженицын А.И., Вам надлежит явиться в Прокуратуру СССР — улица Пушкинская, 15а, 8 февраля 1974 года в 17.00…»[21] Его не было в Москве, он находился на даче у Чуковских в Переделкино, и узнал об этом по телефону от Натальи, которая отказалась принять повестку, сославшись на то, что та не была должным образом зарегистрирована.

9 и 10 февраля против Солженицына ничего предпринято не было. «Я и сегодня не могу точно понять: почему не взяли меня в Переделкине на даче?» — пишет он. Но рано утром 11 февраля он вернулся в Москву, и вскоре ему вручили новую повестку. Посыльного усадили в коридоре, чтобы он подождал, пока Солженицын печатал на машинке ответ: «…Я отказываюсь признать законность вашего вызова и не явлюсь на допрос ни в какое государственное учреждение…»[22] Это не он должен быть наказан, продолжал писатель, а сотрудники НКВД и КГБ, совершавшие массовые убийства и виновные в «геноциде».

Сутки Солженицын провел в ожидании, что люди из КГБ вот-вот вернутся. Но ничего не произошло. Из своего опыта 1945 года он знал, что в ожидании ареста полезно собрать необходимые вещи, которые могут пригодиться в заключении. Но часы шли, и стало появляться чувство ложной безопасности. Солженицын с женой слушали зарубежные радиостанции, которые уже передавали заявление, сделанное им в то утро, и почти успокоились, почти были готовы поверить, что власть приведена в замешательство его требованием о привлечении преступников из КГБ к ответственности за геноцид, что власть готова отступить, не желая осложнений. Они начали думать, что день пройдет спокойно. Солженицын не стал обедать, а пошел погулять с пятимесячным сыном Степаном. Трехлетний Ермолай и полуторагодовалый Игнат оставались дома.

Звонок в дверь раздался около 5 часов вечера 12 февраля. Наталья пошла открывать и, оставив дверь на цепочке, вернулась сообщить мужу, что опять пришли из прокуратуры, на этот раз двое. Солженицын подошел к двери и после недолгих переговоров открыл ее. Сразу же откуда-то из углов и укрытий на лестничной площадке возникло еще шесть человек. Ввосьмером они вторглись в квартиру, столпились вокруг писателя, пока он собирал кое-какие вещи, затем повели его по лестнице вниз и посадили в машину. Четыре человека сели с ним, еще четверо заняли второй автомобиль, и обе машины тронулись.

Его отвезли в Лефортовскую тюрьму, произвели медицинский осмотр, обыск, отобрали овчинный полушубок для дезинфекции и нательный крест, так как тот был сделан из металла и мог быть использован для нанесения себе увечий. Затем Солженицына поместили в камеру с двумя валютчиками, и поскольку оба дымили сигаретами, он решил просить о переводе в одиночную камеру. Писатель сидел и вспоминал события более чем двадцатилетней давности, наблюдая знакомую обстановку камеры: яркая лампочка под потолком в проволочной сетке, черный хлеб на полке, оконце в двери камеры с открывающейся и закрывающейся заслонкой. Он знал, что ночью будет холодно, и попросил вернуть полушубок. Ему выдали второе одеяло, совсем новое. Валютчики пришли в изумление от внимания, какого был удостоен этот странный бородатый незнакомец.

В тот вечер, около девяти часов, его доставили к М.П. Малярову, заместителю генерального прокурора СССР, и объявили, что он обвиняется в государственной измене по статье 64 уголовного кодекса. Солженицын отказался ставить свою подпись под этим обвинением. Тогда ему и в голову не приходила мысль о его возможной насильственной высылке из страны. Он не мог знать, что советский посол в Бонне уже договорился о встрече на следующее утро в министерстве иностранных дел ФРГ для передачи важного сообщения. Солженицын думал, что его будут судить и приговорят либо к смерти, либо к длительному тюремному заключению. Иначе зачем бы Малярову упоминать о 64-й статье и государственной измене?

Вернувшись в камеру, Солженицын не стал оставлять ботинки на полу, а инстинктивно засунул под подушку, чтобы их не украли, пока он спит, да и чтобы приподнять подушку для большего удобства. Это заметил охранник и велел поставить ботинки на пол. Один из валютчиков все не мог заснуть и гадал, кто же донес на него в милицию. Солженицын, обладая мудростью и опытом бывалого арестанта, посоветовал ему не ломать голову над такими вопросами. «Спи, — сказал он, — спи, силы всего нужней пригодятся».

А в квартире на улице Горького Наталья жгла бумаги в ожидании обыска. Она наткнулась на заявление, заранее подготовленное мужем на этот случай: «Если такой суд будет назначен надо мной — я не пойду на него своими ногами. Меня доставят со скрученными руками в воронке. Такому суду я не отвечу ни на один вопрос. Приговоренный к заключению, не подчинюсь приговору иначе, как в наручниках…»[23] Она сразу же связалась с корреспондентом газеты «Фигаро», тот приехал, забрал текст заявления и передал его в зарубежные средства массовой информации.

Арест Солженицына стал главной новостью почти во всех странах и шоком для каждого, кто следил за развитием событий, как смертельная, давно ожидаемая развязка в античной трагедии. Я был очень подавлен, выступая на Би-би-си, в эфире программы «Сегодня», ранним утром 13 февраля. Я сказал тогда, что испытываю такое же ощущение нереальности происходящего, какое возникло, когда Советская Армия вторглась в Чехословакию. Мы ждали этого, но все-таки не верили, что кремлевские руководители способны на такую чудовищную глупость. Мне задали вопрос: «Но ведь Солженицын, вне всякого сомнения, вступил на путь оппозиции, полностью сознавая, к чему это может привести?» Я пришел в ярость и ответил, что этот человек не сделал ничего дурного. Он никого не убил. Он ничего не украл. В чем его вина? Он написал книгу. Почему же с ним надо обращаться как с преступником? По каким меркам мы должны оценивать действия советского правительства? По тем, которые применимы к нацистской Германии? Арест Солженицына можно было рассматривать только как безумный поступок отчаявшихся людей.

А в Лефортовской тюрьме настал час побудки. В отверстие для подачи пищи сунули хлеб и чай с «песком темноватым от Фиделя» вместо добротных белых кусков сахара, памятных Солженицыну из прошлого. Он долго пережевывал черный тюремный хлеб, чтобы избежать несварения желудка. Потом спросил соседей по камере, знают ли они что-нибудь про Ивана Денисовича. Те смутно помнили это имя, так как где-то слышали его в 1962 году, в период успеха, и спросили: «А вы — и есть Иван Денисович?» Он обнаружил, что вспоминает свою прошлую жизнь отрешенно, без страха, уверенный в том, что допросы его не сломят, но также и в том, что скоро умрет: либо его расстреляют, либо он через пару лет погибнет в лагерях. Но эта мысль не тревожила его, ибо работа была сделана. Он устроил им «веселую жизнь». «Архипелаг ГУЛАГ» скоро будет напечатан во всем мире. Советский строй уже никогда не будет таким, каким он был прежде. Он нанес ему глубокую рану.

Вскоре за ним пришли. Солженицын думал, что начнется допрос. Но его повели не в тот кабинет, где он был накануне вечером, а в другую комнату. Там ему предложили переодеться в пальто и белую рубашку. Он опять попросил вернуть ему полушубок и услышал: «Вы сейчас поедете». Его ненадолго отвели в камеру, затем привели туда, где с ним встречался Маляров. Писатель стоял в новой одежде, выданной ему КГБ.

Маляров начал зачитывать текст: «Указ Президиума Верховного…» При слове «указ» Солженицын понял, что с ним будет дальше. Раз имеется указ, значит, суда не будет. Значит, его вышлют за границу. Он оказался прав. Правительство ФРГ согласилось предоставить ему политическое убежище. Его сразу же отвезли в аэропорт Шереметьево, где полный пассажирский самолет уже три часа ждал его, чтобы доставить вместе с конвоирами во Франкфурт. Самолет поднялся в воздух, а сотрудники КГБ ошалело смотрели на писателя, который перекрестился и поклонился удалявшейся российской земле, не надеясь увидеть ее снова.

Несколько дней Солженицын провел в доме своего друга, немецкого писателя Генриха Белля, а вся мировая пресса стояла лагерем на соседних улочках. Затем он переехал в Цюрих поближе к своему адвокату Фрицу Хеебу и там ждал приезда жены с сыновьями. Несколько месяцев он был окружен журналистами, готовыми напечатать любое его высказывание. Каждое оброненное им слово ценилось на вес золота. «Архипелаг ГУЛАГ» был опубликован. Как и предполагалось, его воздействие на мировое общественное мнение было огромным. Книга подрывала сами основы марксистско-ленинского учения.

В марте 1974 года я написал ему письмо и сообщил, как мне казалось, хорошие новости. Более 800 000 экземпляров «Ракового корпуса» в моем переводе были напечатаны издательством «Бэнтам» в Нью-Йорке. Конечно же, мне хотелось встретиться с Солженицыным, но я понимал, что передо мной уже стоит большая очередь. Безвестный русский писатель, чье произведение я перевел шесть назад, стал героем, святым, суперзвездой. Мне было приятно предвкушать удовольствие, которое я доставлю ему своим известием.

Солженицын и Хееб начали принимать издателей, стремившихся купить права на его книги и иногда — но не всегда — заплатить ему за те книги, которые они опубликовали ранее. Однако издательство «Бодли хед» уже передало свои счета в распоряжение Солженицына и считало себя вправе гордиться своей осмотрительностью. Наконец в начале ноября 1974 года Макса Райнхардта из «Бодли хед» пригласили в Цюрих на встречу с Хеебом и его клиентом. Он пустился в путь, запасшись чеками за прошлые издания и контрактами на будущие, и ожидал, что будет согрет лучами благодарности великого человека за все, что мы для него сделали.

Эта поездка обернулась для Райнхардта суровейшим испытанием. Солженицын обрушил на него всю мощь своего обличительного таланта, который, казалось, почти ничего не проиграл от перевода его слов с русского на английский. Он сказал Райнхардту, что все его договоры не имеют силы: не только тот, что был подписан Личко, но и подписанный Хеебом, хотя тот действовал на основании неоспоримых полномочий, данных ему самим Солженицыным, пусть и по собственной воле.

Отчаяние Райнхардта видно из письма, которое он отправил мне по возвращении[24]: «Я нашел его (Солженицына — прим. авт.) очень недовольным, и чтобы успокоить его, потребуется огромное терпение и выплата компенсации. В противном случае он грозится предать огласке эту сделку, которую считает неэтичной, когда поедет в Швецию на церемонию вручения Нобелевской премии в начале декабря. Совершенно очевидно, что он настроен весьма решительно и знает, что делает…»

Я оказался перед лицом тревожной перспективы подвергнуться осуждению с трибуны Нобелевского комитета человеком, которого весь Запад превозносил как святого. Его имя было на устах всего мира. Ослепленная событиями февраля 1974 года пресса на каждое его слово реагировала мгновенно и без всякой критики. А «советологи», как и я, разумеется, боготворили Солженицына за ущерб, нанесенный им советскому руководству. Но писатель не слишком разбирался, против кого он применяет ту великую силу, которой обладает. Одним словом он мог ранить любого, кто стоял поперек его дороги, и был готов использовать свое могущество так, как считал нужным. Каждый, кто противился его требованиям, рисковал быть атакованным с такой же энергией и с таким же воодушевлением, с какими Солженицын нападал на КГБ.

Мы не были первыми среди тех, кто почувствовал на себе резкость языка или колкость пера Солженицына. Его книга «Бодался теленок с дубом» содержит много обвинений в адрес бывших друзей. Не был пощажен даже знаменитый диссидент академик А.Д. Сахаров. Ему вменялось в вину то, что он «слишком чист», что видит будущее своей страны слишком безнадежным, что чересчур много внимания уделяет проблемам евреев, желающих эмигрировать. Я видел, как отражались слова Солженицына на людях менее известных, таких как биолог Жорес Медведев и писательница Ольга Карлайл — людях, которые в разное время помогали ему, а в награду получали несколько фраз, которые могли нанести большой ущерб их репутации или карьере в тесном мире советологии.

Я не был в восторге от возможного возобновления юридических сражений 1970–1972 годов, но нам не оставалось ничего другого, как готовиться к ним. Мы имели дело с писателем, обладающим столь кипучим темпераментом, что с нашей стороны было бы безумием спасовать перед его угрозой, испугаться, что он предаст огласке наши действия, будь то в Стокгольме или где-либо еще. Мы опирались на то, что нам нечего скрывать, особенно теперь, когда Солженицын был на Западе, а не в когтях у КГБ. Любое проявление неуверенности с нашей стороны вызвало бы новые нападки и требования, а возможно и новые заявления со стороны «Прайвит ай». Собственно говоря, там уже зашевелились[25]. Я должен был ясно дать понять, что тоже готов обратиться к закону и в случае необходимости дать отпор великому человеку.

Знал я и то, что мне не приходилось особенно рассчитывать на помощь со стороны Райнхардта и издательства «Бодли хед». У них были собственные интересы в этом деле. Самым главным для них было не портить отношений с автором, чьи книги лучше всего продавались. Они уже в 1972 году опубликовали «Август 1914-го» — первый том эпопеи Солженицына «Красное колесо», посвященной первой мировой войне и русской революции. Они хотели печатать и его будущие книги.

Я вспомнил, что Солженицын неожиданно разрешил «Бодли хед» опубликовать «Август 1914-го» после того и несмотря на то, что Павел Личко «бессовестно злоупотребил» доверием автора, когда способствовал изданию тем же «Бодли хед» романа «Раковый корпус». Теперь главной заботой издательства было удержать Солженицына как своего автора и, в случае необходимости, освободиться от тех, кто привел его к ним семь лет тому назад. В конце концов Личко жил в Братиславе, больной, безработный, под надзором полиции. Он был не в состоянии доказывать, о чем же в действительности шел разговор в московском кафе «Лира» в марте 1967 года.

Поэтому я послал Солженицыну длинное письмо на русском языке с объяснением всего эпизода. И получил грозный ответ, с которого начинается эта книга. Я тоже впервые написал сердитый ответ и напомнил, что именно Солженицын первым вывел Личко на авансцену, когда передал ему свои рукописи и когда дал ему, первому из всех иностранных журналистов, серьезное интервью, что именно благодаря подписи Солженицына я стал доверять Личко. Я перечислил выгоды, которые писателю принес контракт на издание «Ракового корпуса», заключенный Павлом Личко — не только деньги, но и славу, которая помогла завоевать Нобелевскую премию и защитила от КГБ.

Я подверг сомнению утверждение о том, что наш «неряшливый неточный» перевод нанес писателю «непоправимый ущерб в глазах английского читателя». В действительности все было наоборот. Стиль нашего перевода, заметил я, пусть останется делом вкуса. Однако за семь лет книга уже продана в Великобритании и других англоязычных странах большим тиражом. Значит, перевод не так уж плох. К нынешнему моменту более миллиона экземпляров нашего издания печатается в Соединенных Штатах издательством «Бэнтам». Рецензии всегда были очень благоприятными, и особых нападок на наш перевод, который продолжает поступать в продажу, не было.

Что касается точности перевода, то я напомнил Солженицыну, что он слабо знает английский, и потому наверняка полагается на мнение «друзей», чьи мотивы в этом деле вызывали у меня серьезные подозрения. Многие хотели удостоиться чести переводить будущие произведения такого писателя. Я предложил ему, если он и впрямь считает наш перевод неряшливым и неточным, доказать это фактами.

Наступила гробовая тишина. Солженицын не ответил на мой вызов, и в сентябре 1975 года Макс Райнхардт, беседуя со мной, сообщил, что соглашение о «невмешательстве» было достигнуто, и это спасет жизнь нашему переводу. Солженицын не привел в исполнение ни одной из своих устрашающих угроз. Я больше никогда не писал ему и никогда не получал от него писем. Наш вариант «Ракового корпуса» остался в печати. Он и сегодня, более чем через тридцать лет после выпуска первого тиража, остается единственным изданием, доступным на книжном рынке англоязычных стран, а я дважды в год продолжаю получать по нескольку фунтов гонорара с его продаж от преемников издательства «Бодли хед» и сумму поменьше от библиотек.

«Бодли хед» выплатило Солженицыну часть денег, которые он хотел получить, и за это издательству было разрешено опубликовать еще три книги. К сожалению, его эпопея, целью которой было осветить период российской истории с 1914 года до смерти Ленина в 1924 году, не пользовалась успехом, и на Западе прошла почти незамеченной. Его вечной заслугой останутся написанные в Советском Союзе «Иван Денисович», «Раковый корпус», «В круге первом» и «Архипелаг ГУЛАГ», а также его мужество перед лицом воинствующего КГБ.

От всего этого семилетнего периода у меня осталось чувство радости, смешанной с грустью. С одной стороны, я горжусь тем, что сыграл свою роль в знакомстве английских читателей с одним из великих произведений современной литературы. Меня вдохновляет тот факт, что наш перевод выдержал испытание временем: в англоязычных странах были проданы миллионы экземпляров книги. Кроме того, хотя Солженицын и не разделяет моей точки зрения, я чувствую, что помог ему укрепить его творческую репутацию, чем он и пользовался, когда боролся против КГБ и утверждался в роли великого писателя. С другой стороны, меня злит то обстоятельство, что я позволил втянуть себя в сложные перипетии конфликта между Востоком и Западом, тонкостей которого я до конца не понимал. Вся эта путаница стоила мне многих бессонных ночей, да еще и поставила под сомнение мое здравомыслие и мою честность.

Меня волновало вовсе не то, что я навсегда лишился возможности занять пост министра в правительстве консерваторов. Политическая карьера, основанная только на членстве в палате лордов, редко бывает успешной. Единственным серьезным источником власти является выборная палата. Я скоро понял, что мне было бы лучше вести политическую деятельность с задних скамей, а значит Эдвард Хит и Джордж Джеллико, пожалуй, оказали мне услугу, когда уговорили покорно, без всякого протеста, подать в отставку и ждать повторного назначения после победы в суде. Я мог заняться другими делами, писать книги и статьи о странах социалистического блока и отстаивать интересы Великобритании в Европе.

Впрочем, эта история научила меня действовать с большей осторожностью, коль скоро я намеревался продолжать участие в борьбе за освобождение Восточной Европы от советского господства. Ни ЦРУ и МИ-6, ни КГБ не жаловали «свободных художников» в этом деле. Это было их личное поле боя, и они не любили, когда на него ступали посторонние. Они считали себя профессионалами в жестокой игре, а остальных — любителями. Пушки, не закрепленные на месте и не контролируемые людьми из Лэнгли или с Лубянки, могут нарушить равновесие мира разведки. Поэтому обе стороны стремятся столкнуть их в море.

Тогдашний редактор «Обзервера» Дэвид Астор сказал мне: «Вы вломились туда, куда ангелы боятся ступать». Он посоветовал быть более осмотрительным. В конце концов, это дело было не только литературным. Это была еще и политика на самом высоком международном уровне, часть великого противостояния нашей эпохи. Под угрозой были свобода и безопасность людей, не говоря уж об устойчивости как западного, так и советского строя. Он стремился убедить меня, что молодые люди, действующие на свой страх и риск, должны хорошенько подумать, прежде чем пускаться в такое опасное плавание, где тебя с обеих сторон подстерегают акулы, готовые напасть, как и произошло в случае с Личко. Возможно, я недооценил, насколько жестоки они бывают, но я уверен, что мои поступки в этом деле были вполне законными и что результат моего участия пошел на пользу Солженицыну.

Я получил ценные уроки, узнав безжалостное прямодушие советских диссидентов, а также двуличность наших секретных служб и грубость КГБ. С тех пор я следую принципу: словесные заверения не стоят бумаги, на которой они написаны.

О Солженицыне у меня сложилось двоякое мнение. В нем многое восхищает, например, его мужество и гениальность его ранних произведений. Его заслуги, литературные и политические, бесспорны, и я предпочел бы, чтобы такой человек поблагодарил меня, а не отругал. Я утешаю себя мыслью, что после всего, что он вынес, он не мог остаться спокойным и рассудительным человеком умеренных взглядов, способным договариваться. Его друг Лев Копелев однажды сказал мне: «Восток есть Восток, а Запад есть Запад. Вы не дождетесь, что Солженицын будет вести себя беспристрастно, как западный интеллектуал». Он стоит на том, что, по его мнению, является принципиальным, и понятие допустимого компромисса для него неприемлемо. Если бы он был другим, КГБ, наверное, сломал бы его уже много лет назад или хитростью обратил в человека, покорного власти, как это было проделано с миллионами других — и смелых, и малодушных. Весь его гнев, ранее направленный на КГБ, обрушился на нас, правда не надолго. Он оставил нас в покое с нашим переводом и нашими гонорарами на двадцать с лишним лет. Думаю, что столкновение с нами было одним из самых незначительных среди его многочисленных конфликтов, да и других дел у него хватало. А, может быть, он оценил слабость своей позиции в деле против нас.

Во всей этой истории сильно пострадал Александр Дольберг. Сейчас только безумный мог бы предположить, что он когда-то был агентом или чем-то обязан КГБ. И все же нападки со стороны «Прайвит ай» на долгие годы принесли ему неприятности, от которых он полностью не оправился. Суд признал измышления против него клеветническими, но они так и не были по-настоящему опровергнуты. Еще одной долговременной жертвой оказался Павел Личко. Его жена Марта рассказывала: «Павел отказался давать людям из КГБ показания, которых они добивались. Он восхищался Солженицыным, и нас обоих глубоко оскорбило предположение, что Павел мог желать ему зла. Для нас навсегда останется тайной, кто и почему состряпал это дикое обвинение».

Солженицын — человек, которому Личко предположительно нанес вред — после 1974 года спокойно и безбедно жил на Западе, почитаемый миллионами людей как герой и пророк. Личко же наоборот заплатил страшную цену за свое мимолетное участие в литературной политике. И дело не столько в восемнадцати месяцах тюрьмы. За освобождением в 1972 году последовали годы изнурительной болезни. На Западе его называли агентом КГБ. В собственной стране продолжали травить за то, что он работал на западную разведку. Он был зернышком между жерновами «холодной войны». Работу в Словакии ему больше не предлагали. Скандал постепенно затих, но Личко уже не смог занять какое-то положение в неосталинистской системе, сформированной после 1968 года. Он и его жена ни разу не связались со мной за восемнадцать лет, прошедших от его ареста до смерти в 1988-м году. А я знал, что мне брать на себя инициативу нельзя, так как этим я мог подвергнуть его опасности. Любой шаг с моей стороны, даже простая почтовая открытка, рассматривался бы словацкой полицией как попытка восстановить шпионскую сеть.

Личко с надеждой ждал, когда же изменится политическая ситуация, хотя бы для того, чтобы подать в суд на журнал «Тайм» за то, что тот в декабре 1970 года назвал его советским агентом, но сам становился все мрачнее и слабее здоровьем, и умер ровно за год до начавшейся в ноябре 1989 года «бархатной революции», которая бы его реабилитировала. В августе 1990 года Верховным судом Братиславы с него было снято обвинение в антигосударственной деятельности. В феврале 1991 года меня пригласили в Братиславу, где новый демократический директор словацкого телевидения, Роман Калиский, принес мне извинения за то, что его сотрудники в 1972 году назвали меня британским шпионом и «врагом». В марте 1991 года в эфир вышла телепередача, рассказавшая правду о моей роли в тех событиях и опровергшая фильм «Кто вы, лорд Николас Бетелл?», который секретные службы заставили работников телевидения показать 7 февраля 1972 года.

В свете того, что происходило с Личко с момента его ареста в сентябре 1970 года до его смерти в нищете в ноябре 1988 года, было бы полным абсурдом допустить, что он когда-либо работал на КГБ. Он мог бы навредить Солженицыну, если бы захотел, и извлек бы из этого выгоду, но он этого не сделал. Напротив, он остался верен человеку, оскорбившему его. И коммунистическая Словакия заставила его страдать за эту верность, тогда как западные советологи не оценили его заслуг.

Солженицын ставил перед собой долгосрочные цели, и тем, кто оказывался на пути к этим целям, иногда приходилось платить за это. Он со всей откровенностью признает это в книге «Бодался теленок с дубом», где пишет о 1971 годе: «Я… ощутил его как проход полосы затмения, затмения решимости и действия. Я не заступился за Буковского, арестованного той весной. Я не заступился за Григоренко. Ни за кого. Я вел свой дальний счет сроков и действий»[26].

Даже журналист Оберон Уо, чьи разоблачения «козней КГБ» в сентябре 1970 года вызвали всю эту бурю, под конец разочаровался в человеке, которого он с таким рвением защищал. «Какое-то время он (Солженицын — прим. авт.) был моим кумиром…» — записал он в своем дневнике в мае 1983 года[27]. Но пелена спала с его глаз, продолжал он, и он стал замечать религиозную и национальную нетерпимость, которая побуждала его прежнего кумира критиковать отсутствие духовности у иностранцев на Западе почти так же ожесточенно, как он критиковал советский коммунистический строй у себя на родине.

4. После «Последней тайны»

Я был сыт по горло историей с Солженицыным и еще больше — историей с правительством Хита. С 1972 по 1974 год я посвятил себя проекту, который, как я надеялся, заставит меня их забыть. Это была книга о насильственном возвращении нескольких миллионов советских людей в ежовые рукавицы Сталина в 1945 году по условиям ялтинского соглашения, заключенного в феврале того же года. Этот факт не был широко известен, и мне о нем впервые шепотом рассказали в 1958 году мои русские, бывшие советские, преподаватели в Крейле. Мне сразу стало ясно, что вопрос этот спорный, хотя я и понятия не имел, насколько спорным он обернется в конечном счете и сколько времени этот спор будет продолжаться. Выбор этой темы для книги никак не был связан с моей причастностью к работе над произведениями Солженицына. Наоборот, я надеялся, что она уведет меня подальше от всепоглощающего влияния великого писателя.

Но кажется, уходить от неотступного присутствия этого человека было слишком рано. Солженицын, когда я еще ничего о нем не знал, тоже изучал эту тему. И если я черпал информацию из документов, то он знал об этом из собственного опыта. Открыв первое русское издание книги «Архипелаг ГУЛАГ» вскоре после ее выхода в свет в Париже в декабре 1973 года, я с удивлением увидел, что автор тоже изучал малоизвестные исторические события, о которых я писал в течение нескольких лет. Он называл их «последней тайной Второй мировой войны». Это была хорошая фраза, настолько хорошая, что я решил использовать ее, когда обдумывал название для своей книги.

Солженицын писал, что лично встречался со многими из этих несчастных после 1945 года в лагерях, когда сам был заключенным, и что они были преданы вероломным образом, характерным для традиционной английской дипломатии. В глазах Советского Союза они были самыми страшными предателями. Но Солженицын испытывал жалость к ним и к тем, кто сражался вместе с генералом Андреем Власовым и другими русскими офицерами на стороне нацистов. Он считал, что они никогда бы не вступили в ряды власовцев, если бы не были доведены до крайности, за пределы отчаяния, и если бы они не питали неугасимой ненависти к советскому режиму.

«Последняя тайна» помогла мне возродиться к жизни после краха моей коротенькой министерской карьеры, за которым последовала пиррова победа в деле о клевете. Опубликованная в 1974 году, вслед за смещением Эдварда Хита, эта книга принесла необходимое утешение после борьбы с кознями журнала «Прайвит ай», паранойи секретных служб и ненадежности политической жизни.

Повествование начиналось с событий июля 1944 года, когда в Лондоне узнали, что после открытия второго фронта и высадки англо-американских войск в Нормандии в плен попало большое число русских мужчин и женщин. Некоторые из них участвовали в боях, другие трудились на принудительных работах, и почти все были одеты в немецкую форму. Как следовало с ними поступить? Были ли они врагами или союзниками? Они быстро сдались и выглядели довольно жалко. Нетрудно было представить себе, каких ужасов они насмотрелись после того, как нацисты вывезли их с восточных территорий. Они бесспорно являлись гражданами СССР, страны-союзницы, угнанными, чтобы работать на своих врагов.

Патрик Дин, в то время юрисконсульт министерства иностранных дел, не имел сомнений на этот счет. Он объяснял их положение в жестких выражениях: «Это дело исключительно Советского Союза, и оно не касается правительства Ее Величества. В свое время все, с кем советские власти желают иметь дело, должны быть переданы им, и нас не касается тот факт, что их могут расстрелять или что с ними поступят как-то иначе, более сурово, чем это предусмотрено английскими законами», Такое решение было принято отчасти из-за того, что содержать столь большое число русских пленных было обременительным для скудных британских ресурсов, но также и ввиду первостепенной необходимости сохранить союз Запада со Сталиным. Считалось, что будущее всего мира зависело от этого альянса, который должен был продолжаться и после войны, в мирное время. На Западе также надеялись, что принятие подобного решения заставит Сталина вернуть западных военнопленных, освобожденных Красной Армией. Если бы мы поступили наоборот и стали удерживать советских граждан, пожелавших по каким-либо причинам остаться на Западе, то это вызвало бы у Сталина самые худшие подозрения и он не понял бы наших человеколюбивых мотивов.

Однако по мере того как война близилась к концу, выяснилось, что это будет серьезной проблемой. Число советских людей в оккупированной нацистами Западной Европе составляло от 3 до 5 миллионов. И многие из них вовсе не хотели возвращаться домой на милость сталинской диктатуры. Даже если они не сотрудничали с врагом, один тот факт, что они оказались на Западе и жили там, расценивался бы Сталиным как признак возможной нелояльности в будущем.

Лорд Селборн, глава «Отряда специального назначения», писал Уинстону Черчиллю: «Я весьма сожалею о решении кабинета отправить этих людей в Россию. Это будет означать для них неизбежную смерть… Мои офицеры побеседовали с сорока пятью пленными, и все истории были похожими одна на другую. После ужасных издевательств и такого голода, что людоедство не было в лагерях чем-то удивительным, их дух был полностью сломлен. Их построили в шеренги, и немецкий офицер обратился к ним с предложением присоединиться к германскому трудовому отряду. Затем их по одному стали спрашивать, принимают ли они предложение. Первый ответил «нет» и был расстрелян на месте. Остальные согласились, чтобы спасти свою жизнь…»[28]

Рассказы пленных были собраны еще в один рапорт и направлены лорду Селборну: «В России нам говорили, что у нас рабочие живут лучше, чем в любой другой стране мира. Попав в плен, мы узнали, что уровень жизни рабочего во Франции, Бельгии, Норвегии выше, чем в России… Сталину не заманить нас обратно… Жизнь нам, может быть, и сохранят, но клеймо предателей останется с нами навсегда».

22 июля Антони Иден, тогдашний министр иностранных дел, черкнул на письме Селборна: «Ваше мнение обо всем этом? В письме нет ни слова о том, куда девать этих людей, если они не вернутся в Россию. Нам они здесь не нужны».

Черчилль поначалу сочувствовал русским, оказавшимся на Западе, но в атмосфере того времени и для Великобритании, и для США было немыслимым встать на сторону любого, кто мог критиковать Сталина, их могучего союзника, возглавлявшего армию, которая разгромила нацистскую Германию. Поэтому они начали насильственную репатриацию и закрепили эту политическую линию на встрече трех союзников в Ялте в феврале 1945 года.

Запад недооценил отчаяние тех, кто стал жертвой этой политики. Например, 28 марта поступило сообщение, что один русский повесился в Йоркширском лагере для военнопленных, когда их готовили к переброске в Ливерпуль, где их ожидал корабль до Одессы. Другой перерезал себе горло острым краем кружки прямо на пристани. Реакция представителей министерства иностранных дел ограничилась размышлениями о том, как бы об этих и других подобных инцидентах не узнала пресса.

Перевозки пленных из Великобритании в Россию по морю той весной были отмечены еще более ужасными происшествиями. Людей, пытавшихся покончить с собой. доставляли на корабли на носилках. Некоторые прыгали за борт, когда корабли шли через проливы Гибралтар или Дарданеллы. Советские офицеры постоянно высматривали «дезертиров» и, как утверждали английские сопровождающие, множество пленных было расстреляно прямо на пристани сразу же по прибытии в советские порты.

Жестокость достигла пика после капитуляции Германии в мае 1945 года, когда западным солдатам зачастую приходилось применять штыки и приклады винтовок, а то и огнеметы, усаживая сопротивляющихся русских в эшелоны, идущие в восточном направлении. Самое страшное произошло в долине реки Драу в Австрии. Прямо за городом Линцем в один большой лагерь собрали 22 009 казаков — 15 380 мужчин, 4 193 женщины и 2 436 детей. 28 мая 1 500 офицеров из их числа были хитростью разоружены и усажены в грузовики, чтобы отправиться «на переговоры» с ответственными британскими должностными лицами, где должно было «решиться их будущее». На самом деле никаких переговоров не планировалось. Вместо этого их поместили за колючую проволоку, а через несколько часов, за которые произошло несколько самоубийств, переправили по мосту в Юденбурге через реку Мур на территорию, занятую советскими войсками.

Предполагалось, что изоляция офицеров облегчит погрузку и удержание непокорных на открытых железнодорожных платформах, пригнанных 1 июня, чтобы забрать казаков и перевезти их в советскую зону. А в результате произошло сражение. Неистовая, хотя и безоружная толпа под молитвы русских священников несколько часов сопротивлялась батальону шотландцев из Аргайлла и Сазерленда, прежде чем ее силой погрузили в грузовики и увезли на восток Австрии, оттуда в Россию, а потом дальше на восток, в «архипелаг ГУЛАГ». Женщины бежали к пешеходному мосту и бросали своих маленьких детей в Драу. Один мужчина застрелил свою жену и троих детей, а потом застрелился сам, лишь бы не возвращаться в Советский Союз. Много русских, задавленных или задохнувшихся в общей свалке, а также покончивших с собой, погибло в тот день — так силен был их религиозный пыл и решимость никогда не возвращаться в зловещую и безбожную сталинскую империю. Крепкие шотландские солдаты, закаленные войной, плакали в открытую, выполняя свой ужасный долг.

За несколько дней почти все 22 000 человек, включая детей и женщин, были переданы Красной Армии.

Британская пресса ни написала об этом ни слова. Прошло почти тридцать лет, о чем в 1974 году из моей книги «Последняя тайна»[29] англичане узнали о том, что было сделано от их имени в Линце в мае-июне 1945.

Солженицын отбывал восьмилетний срок заключения, когда летом 1945 года эти сотни тысяч мужчин и женщин, словно косяки рыб, потекли из Западной Европы в сибирские лагеря. Он разделил с ними страшные лишения лагерной жизни, особенно холод и голод, убивавшие заключенных миллионами, и описал это в 1962 году в «Иване Денисовиче». Он знал, кем были эти люди, почему они оказались там и кто передал их в руки советской власти. И он запомнил все, чтобы потом рассказать об этом в своих книгах. Между тем Запад ничего об этом не знал. А те англичане и американцы, которые организовывали эти операции или участвовали в них, терзались, но не решались об этом говорить.

Советские эмигранты, учившие меня русскому языку в 1957 — 58 годах, были из тех, кто избежал насильственного возвращения. Может быть, они выдали себя за поляков или прибалтов, или нашли в Англии тех, кто за них поручился, а может быть, тайно проникли в Великобританию и на время «залегли на дно». Это были добрые и интеллигентные люди, но над ними все еще висела тень советского террора, и они не любили говорить о решении прежнего британского правительства, которое так легко отправило их на смерть. Мы сблизились с ними, иногда выпивали вместе, и они рассказывали нам, очень молодым и наивным людям, как глубоко укоренился в них ужас перед сталинской стихией разрушения. Их интересовало, как долго они смогут оставаться в Великобритании в безопасности. Может ли Великобритания даже через двенадцать лет после войны, как залог нормальных отношений или в рамках какой-либо политической сделки передать их советским властям, которые, несомненно, их убьют? Любой успех советской дипломатии мог нести жизнь или смерть. Каждое мизерное улучшение в советско-британских отношениях было для них знаком того, что насильственная репатриация может начаться снова.

И вдруг в декабре 1973 года в Париже на русском языке был издан «Архипелаг ГУЛАГ», и в прессе появились короткие выдержки, касающиеся этого странного события. Солженицын писал о том, что на Западе, где политические секреты невозможно скрывать долго, поскольку они неизбежно попадают в печать или с них снимают гриф секретности, тайна именно этого предательства надежно и старательно скрывалась правительствами Великобритании и Соединенных Штатов. Он назвал это событие последней тайной второй мировой войны. Часто встречая в лагерях людей, выданных СССР союзниками, он целую четверть века не мог поверить, что общественность на Западе ничего не знает об этой акции западных правительств, об этой массовой выдаче обычных людей на кару и смерть.

Писатель был не совсем прав. На Западе были люди, которые знали хотя бы часть этой истории. Я не встречался с жертвами в лагерях, но несколько лет изучал документы из последних рассекреченных архивов министерства иностранных дел и военного министерства, общался с британскими солдатами, принимавшими участие в этих операциях, и русскими эмигрантами, живущими на Западе. Это было и впрямь поразительно. Несколько тысяч британских солдат и офицеров должны были вплотную столкнуться с результатами этой политики. Тридцать лет они знали о том, какие ужасные дела вершились тогда. И тем не менее фактически ничего об этом не было написано.

Но все это было в дневниках британских военных, брошенных на поля Австрии, были тревожные сообщения таких людей, как майор Томас Гуд, сопровождавший грузовики с казаками к Юденбургу: «…один офицер перерезал себе горло лезвием бритвы и свалился мне под ноги»[30]. Он сказал мне в 1973 году: «Задним числом понимаешь, что надо было, наверное, отвернуться и дать им уйти. Но тогда нам это не пришло в голову. Приказ был предельно ясен». Приблизительно так же оценивал события майор У.Р.Дэвис, которому было поручено усыпить бдительность казацких офицеров, чтобы без проблем доставить их на мнимые «переговоры», а оттуда в Советский Союз. «Это и вправду был дьявольский, кровавый план», — сказал он мне.

Я ускорил работу над книгой, и в октябре 1974 года она вышла в свет под названием, подсказанным мне Солженицыным. Она печаталась частями в английской газете «Санди экспресс» и немецком журнале «Штерн». Би-би-си выпустила радиоверсию и семидесятипятиминутный фильм, впервые показанный 22 ноября 1975 года. Книгу издали на многих языках, даже на русском (в Лондоне в 1977 году за мой счет), и эмигрантский журнал «Континент» напечатал несколько глав. Мой издатель Андре Дойч вернул мне права на русскую версию на том основании, что они никому не понадобятся.

К середине семидесятых у Великобритании начало появляться смутное чувство вины. Оказалось, мы, англичане, тоже были готовы совершать страшные дела и оправдывать это тем, что «приказ есть приказ». В своем предисловии к «Последней тайне» Хью Тревор-Роупер (впоследствии лорд Дейкр) писал: «Мы уже слышали такие аргументы от немецких солдат. Наверное, полезно услышать их также и от наших соотечественников. И тогда мы лучше поймем эту дилемму»[31].

Получалось, что мы обманули несчастных людей, потому что сами были обмануты. Не только левые поддерживали Советский Союз. Во время и после второй мировой войны почти все мы успокаивали себя мифом, что сталинская Россия, со всеми ее недостатками, была меньшим злом, чем наш враг гитлеровская Германия. А теперь вся нравственная основа нашего недавнего крестового похода ставилась под сомнение утверждением Солженицына о том, что пленники были преданы вероломным образом, характерным для традиционной английской дипломатии. Мы были в замешательстве. Наш герой Солженицын называл другого нашего героя Уинстона Черчилля военным преступником.

Однако он слишком все упростил. Он спрашивал читателя, какие политические или военные причины могли существовать для выдачи такого количества невинных людей. Конечно, было множество политических причин, хотя и не обязательно существенных. Тревор-Роупер пишет: «Он (Солженицын — прим. авт.) видит в Черчилле и Рузвельте преступников, пославших миллионы русских политических беженцев обратно в Россию, обрекших их на гонения и смерть. Но это значит не учитывать политических условий и умонастроений того времени. Следует только выразить сожаление, что такова действительность войны с ее эмоциональным и пропагандистким давлением»[32].

В феврале 1974 года Солженицын приехал на Запад и присоединился к дебатам. Мы с ним не общались. Оба были все еще сердиты друг на друга из-за «Ракового корпуса», и ему еще предстояло написать мне оскорбительное письмо. Но я разделял его взгляд на репатриацию русских в 1945 году. Мы оба полагали, что это так просто оставлять нельзя. В феврале 1976 года он приехал в Лондон с «официальным визитом» и, по традиции русских славянофилов, сделал несколько заявлений, в которых нападал на Запад за его слабость и недостаточную принципиальность перед лицом советской угрозы. «Мы привыкли преклоняться перед Западом», — сказал он 1 марта в интервью программе «Панорама» на Би-би-си. Но теперь, говорил он, Запад из-за своего малодушия потерял все права на уважение, а авторитет Советского Союза повысился. Запад сдал не только пять или шесть европейских стран, но и все свои позиции в мире. Абсурдно оправдывать уступки Запада необходимостью избежать ядерной войны. Советский Союз выигрывает и без нее. Он говорил на телевидении о том, что СССР может взять нас голыми руками. И о том, что Великобритания, бывшая когда-то ядром западного мира, теперь имеет меньше влияния, чем Румыния или даже Уганда. Он с жаром убеждал нас, что западное общество несет в себе семена саморазрушения, что мы обречены на гибель под пятой советского строя.

В других интервью он припоминал позорное поведение знаменитых британских левых, например, Бернарда Шоу или Сидни и Беатрис Уэбб, которые приезжали в Советский Союз и восхваляли Сталина, в то время как в стране царил террор и был спровоцирован голод. В течение десятилетий, говорил он, британские спецслужбы и писатели ухитрялись даже не упоминать о 15 миллионах людей, содержащихся в «архипелаге ГУЛАГе», не говоря уж о том, чтобы сделать что-нибудь для облегчения страданий этих несчастных.

Ему показали мой фильм, снятый по материалам «Последней тайны» и демонстрировавшийся по телевидению четырьмя месяцами ранее. Фильм произвел на него впечатление, и в радиоэфире на Би-би-си он говорил о том, что свободолюбивые западные союзники, среди которых и англичане играли не последнюю роль, предательски разоружили русских, связали и передали коммунистам на убой. Их отправили в исправительно-трудовые лагеря на Урал, где они добывали урановую руду, которая использовалась против Запада[33]. Однако самое резкое высказывание прозвучало в эфире «Русской службы» Би-би-си, где он заявил, что в результате действий британского правительства в 1945 году вся британская нация совершила грех, но с тех пор не признала совершенное зло, не извинилась за него, не покаялась в нем.

Случилось так, что во время визита Солженицына, 17 марта, в палате лордов по инициативе нескольких бывших сотрудников министерства иностранных дел, чувствовавших себя оскорбленными моей книгой и той известностью, которую она приобрела, были начаты дебаты по этому поводу. Я принял участие в обсуждении, и вскоре подвергся атаке со стороны целой плеяды бывших послов. Лорд Ханки указал на то, что в мае 1945 года у нас были связаны руки, и что его бывшие коллеги чрезвычайно гуманные люди, которых никак нельзя упрекнуть в недостаточном человеколюбии. Лорд Коулрейн, известный в 1945 году как Ричард Ло и служивший в министерстве иностранных дел при Антони Идене, подкараулил меня в коридоре, чтобы сказать мне, что моя книга недостойна историка. В ходе разговора он предположил, что решение Идена было «мучительным, но мужественным». Не будь оно принято, мы могли бы и не выиграть войну, и наши пленные, находившиеся в руках Советского Союза, погибли бы. Почему, спросил он, бывшие министры и чиновники должны обсуждать по телевидению решения, принятые ими тридцать лет назад, в жестких условиях войны? Нам следует с большим пониманием относиться к их выбору.

Я решил, что лучшим аргументом в этом споре будет письмо Солженицына, адресованное Би-би-си несколькими днями раньше, после просмотра им фильма, снятого по моей книге, и зачитал его. Солженицын похвалил фильм за то, что он в какой-то степени передает боль страданий, выпавших на долю русским. Он упомянул, что некоторые из этих людей погибли прямо у него на глазах. Он писал, что принявшие такое политическое решение несут ответственность за него до конца своей жизни перед современниками и перед потомками. Когда те, кто приводил его в исполнение, смотрят в кино- и телекамеры, они не могут сказать в свое оправдание ничего кроме: «я действовал по приказу». Этот аргумент использовали и нацистские военные преступники, и это никогда не служило смягчающим обстоятельством. Завершив свою речь этими словами, я услышал странную тишину в благородном собрании бывших послов.

Я чувствовал, что выиграл спор, но дело еще не было сделано. Действительно, обстоятельства изменились. Наши советские союзники теперь стали нашими противниками. Было несправедливо судить о событиях 1944–1945 годов, исходя из изменившихся политических условий 1976 года. Но нельзя не согласиться, что мы совершили ужасный поступок, послав на смерть в Сибирь не только тех, кто сражался в немецкой форме, но и множество не повинных ни в каких враждебных действиях против нас, не говоря уже о женщинах и детях. Что можно было возразить Солженицыну, видевшему, как эти люди медленно умирали? Неужели мы действительно были нацией «во грехе»? Если так, то мы должны были искать прощения, признав вину и раскаявшись.

Именно так поступили Конрад Аденауэр и Вилли Брандт. Они признали преступления нацистской Германии искренне и полностью. В декабре 1970 года Брандт преклонил колена у памятника жертвам Варшавского гетто, и эта фотография была опубликована во всем мире как знак раскаяния немцев. Поэтому немецкому народу могли бы со временем простить то, что сделал Гитлер и его приспешники.

По той же причине советские люди не могли пока получить прощения за расправу над поляками в Катыни и других местах в апреле 1940 года. Советы, не собираясь раскаиваться, обвиняли других в преступлениях, которые сами же и совершили.

Ситуация стала для Великобритании еще более неудобной после публикации в феврале 1978 года еще одной книги на ту же тему — «Жертвы Ялты» Николая Толстого. Там рассказывалось в основном то же самое, что четырьмя годами ранее в моей книге, на которой в определенной мере книга Толстого и основывалась, но его публикация была объемнее и подробнее. Она вышла в свет в период повышенного внимания Запада к гонениям Москвы на диссидентов — особенно на Хельсинкскую группу, большая часть которой была к тому времени под арестом, — и сразу вызвала отклик общественного мнения. Вопрос опять всплыл на поверхность, и результат намного превзошел эффект двух в меру удачных книг. Резонанс был во много раз сильнее. «Последняя тайна» была переиздана. Основанный на ней фильм был показан вновь. Радиопередачу тоже повторили. Одна книга усиливала впечатление от другой. В итоге и у политиков, и у читателей возникло чувство, что с этим надо что-то делать.

В результате преступления, совершенного Великобританией, пострадало меньше людей, чем от деяний Гитлера или Сталина, но оно также требовало воплощения в жизнь принципа, идеи покаяния — наш народ был обязан принести извинения за то, что совершили наши руководители. Я обсуждал с теми, кто сочувствовал этому замыслу, как нам лучше искупить национальную «вину», и у нас возникло много разных идей. Великобритания могла, например, выплатить компенсацию тем нескольким десяткам русских, кто остался в живых, фактически был отправлен нами в советские лагеря и затем оказался на Западе. Или же мы могли внести пожертвование на строительство мемориальной часовни, которую можно было построить в Австрии, Линце, где произошли самые ужасные события. Каждый из планов вызывал возражения, и трудности, связанные с их воплощением, росли по мере усиления публичной полемики как в Англии, так и за ее пределами.

Статьи в серьезной прессе и дискуссии в палате общин об ужасах, творимых британскими солдатами в 1945 году, связывались с регулярно поступавшими сообщениями о новых диссидентах, не использующих насильственные методы, арестованных или затравленных в Советском Союзе. Наш исторический взгляд на 1945 год теперь начал совпадать с линией государственной политики 1978 года, если не лейбористского правительства, то, по крайней мере, менее просоветской консервативной оппозиции. Книги Солженицына и политика Брежнева в конце концов заставили англичан понять, насколько жестоким был общественный строй Советского Союза. К тому же мысль о том, что мы, традиционные защитники демократических принципов, еще так недавно были друзьями Сталина и выступали в роли пособников в массовых убийствах, была ужасающе неприятным открытием для англичан, услышавших эту историю впервые.

Я напомнил читателям газеты «Таймс» о жесткой позиции, занятой в 1944 году Антони Иденом, Патриком Дином и другими чиновниками из министерства иностранных дел. Я назвал кое-кого из тех, кто помогал проводить эту политику и отказался рассказывать об этом в ходе наших исследований: Томаса Браймлоу, который сделал карьеру от британского вице-консула в Данциге в 1938 году до начальника всей дипломатической службы в 1973–1975 годах; Генри Филлимора, члена нашей ялтинской делегации в 1945 году, который, объясняя свое молчание, сослался на закон о государственной тайне; Тоби Аоу (лорда Олдингтона), принимавшего участие в переговорах о судьбе казачьих атаманов в Австрии и написавшего мне, что не помнит об этом. Я предложил, чтобы эти и другие причастные к данным решениям люди сделали официальные заявления, дабы «успокоить растущее чувство всеобщей вины».

В знаменитой передовице «Таймс» от того же числа, 20 февраля 1978 года, озаглавленной «На совести англичан», высказывания были еще более жесткими; газета писала о «холодной слепоте» английских чиновников и предлагала парламентской комиссии проверить, не была ли палата общин дезинформирована по этому вопросу. 25 февраля я впервые упомянул в журнале «Спектейтор» о варианте, который, по моему мнению, был наиболее подходящим: «Можно воздвигнуть памятник в честь тех русских… кто погиб в Советском Союзе».

Это стало началом предприятия, потребовавшего много лет работы и возбудившего множество яростных споров. Мои первые запросы показали, что лейбористский младший министр иностранных дел Горонуай Робертс не разделяет наших взглядов. Он писал мне 14 марта: «Нынешнее правительство не может и не будет нести ответственность за действия прошлых правительств за давностью времени». Несколькими днями позже он сказал члену парламентского комитета по иностранным делам, представителю партии консерваторов Джону Дэвису, что после стольких лет невозможно составить четкое представление о реальном значении этой проблемы.

Таким образом, он придерживался позиции, что раз вина правительства 1945 года не доказана министерству иностранных дел 1978 года, то было бы ошибкой для правительства 1978 года позволить вовлечь себя в символическую акцию, задуманную нами, ибо это было бы «равноценно признанию вины». «Эти мрачные события конца величайшей мировой войны требуют спокойного и трезвого анализа», — писал 23 марта Дэвид Оуэн, министр иностранных дел, Эдварду дю Канну.

8 апреля по телеканалу Би-би-си снова показали фильм, снятый по мотивам «Последней тайны». Среди тех, кто смотрел его у меня дома, были виолончелист Мстислав Ростропович, приютивший Солженицына на своей подмосковной даче в начале семидесятых, и его жена Галина Вишневская, прославленная певица. Она недостаточно знала английский, чтобы понимать закадровый текст, но я помню, как она плакала час с лишним, пока шел фильм. И другие люди, включая Уинстона Черчилля, внука премьер-министра, тоже признавались, что пролили немало слез, наблюдая за развитием трагедии. Так что эмоции накалились, и поддержка нашей затеи стала набирать силу.

Особенно сильное впечатление в фильме производила Зоя Полянская. Ей было всего пятнадцать лет, когда ее посадили в грузовик, направлявшийся на восток. Ее выпустил из машины английский офицер в самый последний момент. Впоследствии она вышла замуж за шотландца и проживала недалеко от Данди. Она старалась не вспоминать испытаний, пережитых ею в 1945 году, до тех пор, пока спустя почти тридцать лет не откликнулась на мое объявление, напечатанное в газете «Дейли телеграф».

Как бы то ни было, лейбористское правительство осталось при своем мнении и решительно отказалось обсуждать роль министерства иностранных дел в тех событиях. «Было бы абсолютно неправильно судить людей, которые действовали по обстоятельствам в критической ситуации. Это возмутительно…» — заявил 20 апреля глава палаты лордов Фред Пирт. С протестом такого рода мог бы выступить любой гитлеровец или сталинист. Позже, когда Пирта спросили о возможности повторного обсуждения этого вопроса, он ответил: «Я не думаю, что это произойдет. У нас слишком много дел, связанных с делегированием власти Шотландии и другими проблемами».

Примерно в это же время Ричард Райдер, советник канцелярии Маргарет Тэтчер, которая тогда была лидером оппозиции, говорил мне, что на этом этапе она, не выступая публично против официальной позиции, симпатизировала идее «британского жеста» в духе покаяния и была готова помочь, когда придет время. Примерно об этом она говорила и с Джоном Дэвисом[34].

И все же мы были воодушевлены настолько, что 7 июня 1978 года устроили в палате общин собрание под председательством депутата парламента сэра Бернарда Брейна, где и обсудили предложение «воздвигнуть простой каменный мемориал», дабы почтить память невинных жертв. В наши планы не входило преследование тех, кто был инициатором или исполнителем насильственной депортации, но мы хотели предостеречь всех рассказом о том, как порядочное по сути своей правительство, бывшее у Великобритании в 1945 году, могло быть введено в заблуждение или подвергнуться давлению со стороны внешних деспотических режимов и принять такое недостойное решение.

Тем временем Дэвис начал загадочную процедуру «зондирования» среди лидеров консервативной партии, после чего написал мне, что их реакция была «далеко не обнадеживающей»[35]. Ему сказали, что любая парламентская инициатива «неизбежно натолкнется на большие трудности со стороны некоторых именитых членов партии». Имелись в виду конечно же те «именитые», кто имел отношение к политике насильственной репатриации.

Наш специально созданный маленький комитет, названный «Мемориалом жертв Ялты», был, несмотря ни на что, полон решимости продолжать свою работу, и 24 июня газета «Таймс» опубликовала наше письмо с призывом собрать средства на строительство памятника. В письме не было даже тени намека на то, что мы действуем под влиянием министерства иностранных дел и кабинета министров. Мы писали, что мемориал должен стать «символом памяти и искупления» за «преступление, не имеющее аналогов в нашей истории».

У нас был впечатляющий список подписей: представители двух крупных партий, лидеры трех мелких партий, лидер либеральной партии Джо Гримонд, широко известный адвокат Джон Фостер, историки Ребекка Уэст и Хью Тревор-Роупер. Пожертвования начали поступать, в основном небольшими суммами, и вскоре мы смогли нанять скульптора. По иронии судьбы нашим секретарем был Джон Джоллифи, тот самый, кто спровоцировал Оберона Уо и Чарлза Моубрея выступить против меня в 1970 году. Тогда я еще не знал, какую роль он играл в заговоре.

29 января 1979 года в дело впервые вмешалась Маргарет Тэтчер. Она написала мне и попросила держать ее в курсе событий. «Я восхищаюсь тем, как энергично и вместе с тем дипломатично вы добиваетесь своей цели», — гласило ее письмо, а дальше следовала собственноручная приписка: «Прилагаю анонимное пожертвование в 10 фунтов». В конверте лежали две пятифунтовые купюры.

Наш скульптор Анджела Коннер работала над проектом памятника целый год. Это был фонтан в виде блюда, приводимого в движение водой и символизировавшего удел политического беженца, бросаемого из стороны в сторону волнами злой судьбы. Место для памятника предоставил лондонский муниципальный округ Кенсингтон и Челси (администрация которого воспрепятствовала строительству памятника жертвам Катыни в начале семидесятых годов) на треугольном участке напротив музея Виктории и Альберта рядом с мечетью. Эскиз нашего памятника был одобрен администрацией Кенсингтона и отправлен Майклу Хеселтайну в департамент окружающей среды. (К тому времени Маргарет Тэтчер с консервативной партией победила на выборах, прошедших 10 мая 1979 года.) Департамент счел своим долгом рассмотреть проект и оценить последствия, которые тот мог иметь для британско-советских отношений, а также заручиться одобрением министерства иностранных дел. Осуществление всего предприятия теперь было под вопросом.

В конце января 1980 года нам стало известно, что МИД рекомендовал Хеселтайну отменить решение администрации Кенсингтона о предоставлении треугольного участка около музея Виктории и Альберта. Возражение было вызвано тем, что участок был королевской собственностью и что (как сказал Горонуай Робертс в 1978 году) любой символический жест вроде того, который мы предлагали, был бы равносилен признанию вины Короны. А это нарушение того принципа, что Корона всегда все делает правильно. МИД не имел ничего против строительства памятника, но только не на королевской земле.

Мы высказали мнение, что выбор этого участка тем более предпочтителен, что воздвигнутый на нем монумент напоминал бы о том, что было сделано представителями государства без согласия парламента или народа Великобритании. И все же мы знали, что МИД не согласится с этим аргументом, так как Горонуай Робертс заявил в 1978 году, что невозможно осудить и даже составить себе ясное представление о событиях, произошедших тридцать три года назад, а Фред Пирт сказал, что он возмущен нашей позицией.

Теперь нашей единственной надеждой была госпожа Тэтчер. Согласится ли она с доводами МИДа о том, что «Корона не может позволить себе самокритику» и что памятник только ухудшит и без того плохие британско-советские отношения? Или прислушается к своему инстинктивному чувству, подсказывающему бросить вызов нынешней советской тирании, а о прошлых советских преступлениях известить весь мир? 28 января 1980 года я обратился к ней с просьбой не поддаваться на аргументы МИДа, которые уничтожили бы наш проект, и указывал на то, что правительственное вето, наложенное «именно в такое время» — я имел в виду арест Сахарова, случившийся шестью днями раньше, — потрясет многих наших сторонников, «которые чувствуют, что в 1944 году было принято ужасное решение и от имени Великобритании была учинена огромная несправедливость».

21 февраля премьер-министр направила мне очень обнадеживающий ответ. Он был типичным примером ее независимого подхода к внешней политике, а надо заметить, что это было сделано через два месяца после советского вторжения в Афганистан. Она писала, что после долгих размышлений пришла к выводу, что строительство нашего памятника на государственной земле можно начинать при условии, что надпись на нем не будет возлагать никакой вины на прошлые правительства Великобритании и тем самым вызывать споры. Этот вердикт опровергал аргументы Робертса о том, что любой символический жест, затрагивающий Корону, явится признанием ее вины.

Мы были очень взволнованы, когда одержали победу в этой бюрократической войне, победу над объединившимися чиновниками из МИДа и других британских ведомств, чуравшихся этого проекта, как чумы, потому что он разоблачал равнодушие их предшественников к сталинской жестокости. Мы были признательны Маргарет Тэтчер, которая приняла решение, основываясь, как нам казалось, скорее на принципе, чем на политической целесообразности.

Теперь нам надо было согласовать надпись с Майклом Хеселтайном и с департаментом окружающей среды. Мы хотели, чтобы текст на монументе увековечил память тысяч невинных людей, которые были «насильно переданы Великобританией и союзниками на смерть и неволю». Но эта формулировка, фактически правильная, была признана министром «спорной» и, значит, не соответствующей указанию премьер-министра. Он предложил другую надпись, которая бы увековечила память тех, «кто подвергся преследованиям после их возвращения» в Советский Союз. Мы не могли с этим согласиться. Такая надпись, по нашим понятиям, подразумевала, что жертв всего лишь «преследовали», а не замучивали до смерти, что они всего лишь вернулись в Россию, возможно по своей воле, а не были загнаны туда силой. Итак, шли недели, а мы спорили с высокопоставленными чиновниками о нашем маленьком каменном монументе Было ясно, что любой текст встретит возражения либо с одной, либо с другой стороны.

Снова потребовалось вмешательство Маргарет Тэтчер. Она написала мне 3 апреля: «Я не думаю, что короткой надписью мы можем охватить все. Правительство уже пошло вам навстречу, и я лично пыталась оказать вам содействие…» Она просила нас согласиться на компромиссный текст надписи. Что мы, обсудив, и сделали.

Итак, памятник был построен. День 6 марта 1982 года, когда состоялась короткая церемония его открытия на треугольном участке возле музея Виктории и Альберта, стал для нас великим днем. Мы стояли там все вместе среди уличного движения в тени универмага «Хэрродс» и мечети. Нас было несколько сотен «нарушителей», британцев вперемежку с жертвами из Восточной Европы: хорватами, сербами, украинцами, а также русскими. Епископ Лондонский прочел молитву, и мы вторили ему. Зоя Полянская, заплаканная и одетая в черное. повернула кран, и фонтан заработал. Депутат парламента Бернард Брейн произнес речь, и мы завершили церемонию национальным гимном.

Этот памятник не является официальным монументом от британского правительства. Ни один министр не присутствовал на церемонии открытия, и средства на него были собраны не из официальных фондов, а исключительно за счет частных пожертвований. Но надпись на камне дает понять, что этими частными лицами были «члены всех партий из обеих палат парламента и множество сочувствующих», — всего несколько тысяч человек, пожертвовавших в основном небольшие суммы. Благодаря Маргарет Тэтчер мемориал стоит на королевской земле. А это делает его символом общенационального покаяния, не менее убедительным, чем поступок Вилли Брандта у мемориала Варшавского гетто.

Надеюсь, что Солженицын и другие жертвы сталинских зверств примут этот жест национального раскаяния Великобритании, ставшей пособницей сталинских массовых убийств в 1945 году.

5. Знакомство с Сахаровыми

Андрей Сахаров принадлежал к другому направлению русской интеллигенции. Если Солженицын известен как убежденный православный христианин, русский националист и славянофил, с подозрением относящийся к Западу и верящий в особую роли России в мировой истории, то Сахаров был светским западником либерального левоцентристского толка, борцом за свободу вероисповедания. Не будучи сам религиозным, он горячо защищал права даже тех, кто был категорически с ним не согласен.

В 1974 году после выдворения из страны Солженицына главной фигурой в советском диссидентском движении стал Сахаров. Он занял передовые позиции в середине семидесятых, оставался на них в опасные времена начала восьмидесятых и выполнял свою задачу столь успешно, что в год его смерти, в декабре 1989 года, советская система уже была на грани разрушения. Я думаю, что никто не сделал для освобождения России от советского строя больше, чем он и его жена Елена — они дали стране возможность двигаться по пути демократии. Я счастлив, что знал Андрея и Елену и сумел помочь им в очень трудное для них время.

Впервые я встретился с Еленой, женой Сахарова, когда Солженицын был уже на Западе и боролся не против КГБ, а против издателей и тех, кто, по его мнению, эксплуатировал или не по назначению использовал его труды. Я увиделся с Еленой 24 октября 1975 года во Флоренции, в доме ее подруги из известной эмигрантской семьи — Марии Олсуфьевой. Елена — друзья звали ее Люсей — была хрупкой женщиной пятидесяти двух лет с уже посеребренными сединой волосами, и меня сразу поразил ее глубокий властный голос. Я помню ее очки с очень толстыми стеклами, их ей приходилось носить из-за серьезного повреждения глаз от взрыва бомбы во время войны.

Просто так, по собственному желанию, посетить Италию ей бы не позволили. Она не одобряла советский строй, поэтому вряд ли могла ожидать такой «чести», как заграничный паспорт. Но из-за состояния ее здоровья властям было трудно отказать ей так, чтобы не выглядеть при этом бессердечными и не вызвать критики из-за рубежа. Она доказала, что лечение глаз, в котором она нуждалась, можно было провести только на Западе, и все лето уговаривала советское правительство разрешить ей выехать из страны, чтобы сделать операцию у итальянских специалистов.

Я знал об ее происхождении. По культуре и воспитанию она была русской, но по крови — наполовину еврейкой и наполовину армянкой. Ее мать, Руфь Боннэр, была убежденной коммунисткой, как и отчим Геворк Алиханов, вырастивший Елену. Он занимал высокий пост в Коминтерне, и быт семьи отличался тем уровнем роскоши, какой могло предоставить предвоенное советское государство. У них была квартира в прекрасном московском доме, предназначенном специально для самых уважаемых иностранных товарищей, таких как Иосиф Тито и «звезда» испанской гражданской войны Долорес Ибаррури. Была у них и дача для отдыха в выходные дни. Елена и ее брат Егорка, как это часто бывало в семьях политических деятелей, воспитывались в основном домработницами и нянями.

Она была женой Андрея Дмитриевича Сахарова, блестящего советского физика. В 1950 году он со своим коллегой Игорем Таммом предложил идею проведения электрического разряда через плазму, помещенную внутрь магнитного поля, что обеспечило Советскому Союзу возможность первым создать водородную бомбу и стать мировым лидером в производстве ядерной энергии. Так Сахаров получил прозвище «отца русской водородной бомбы», которое ненавидел. Те годы он провел в засекреченном городе Арзамас-16, советском аналоге исследовательского центра Лос-Аламос, где американцы разрабатывали свое ядерное оружие. Арзамас-16, известный в царские времена как Сарова Пустынь, находился недалеко от Нижнего Новгорода (тогда он назывался Горький) и в основном был населен учеными, трудившимися над военными проектами и давшими все возможные клятвы никогда не раскрывать местонахождение или даже существование этого города, не говоря уж о том, чем они там занимались.

После создания водородной бомбы Сахаров был награжден Сталинской премией и получил звание Героя Социалистического Труда. Его осыпали множеством других почестей, что давало всевозможные материальные удобства, включая дачу, машину с водителем и персонального телохранителя. Единственной привилегией, которой его лишили, была возможность выезжать за границу. Государство боялось, что Сахаров может разгласить бесценные секреты, которыми он обладал. Другими словами, он был одним из наиболее привилегированных сыновей системы.

Потом, в 1958 году, он начал интересоваться тем, что называл «социальными вопросами», то есть тем, что на Западе называют «политикой». Он боролся против идеологически абсурдной «доктрины Лысенко», отвергавшей влияние наследственности и нанесшей большой урон развитию советской биологии и судьбам многих ученых. Сахаров также выступил с призывом запретить ядерные испытания. В 1966 году он написал письмо XXIII партийному съезду и выдвинул аргументы против реабилитации Сталина.

Он стал борцом в первую очередь за права национальных меньшинств, за право свободного передвижения через границы и за самоопределение мелких политических образований. Это могло означать предоставление независимости не только республикам Советского Союза, но и таким кавказским регионам как Абхазия, Осетия и — что особенно интересовало Елену, наполовину армянку — анклаву Нагорный Карабах. Сахаров писал: «Республика Нагорный Карабах не будет принадлежать ни Армении, ни Азербайджану — она будет сама по себе и получит право вступать в экономические и другие отношения с теми, с кем сама захочет»[36].

Острый конфликт точек зрения возникает в произведениях двух великих диссидентов. В книге «Бодался теленок с дубом» Солженицын скорее осуждает Сахарова, чем хвалит[37]. «… Чудом… было в советском государстве, — пишет он с налетом сарказма, присутствующего при любом упоминании о Сахарове и других известных личностях, — появление Андрея Дмитриевича Сахарова — в сонмище подкупной, продажной, беспринципной технической интеллигенции», для защиты жертв советского режима. Солженицын говорит о «прозрачной доверчивости, от собственной чистоты» Сахарова. Эти два человека встречались осенью 1968 года, вскоре после вторжения советских войск в Чехословакию и публикации небольшой книги Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Этот меморандум, подтверждавший его веру в «социалистический курс», одновременно осуждал систему за ее полицейские методы и ограничения свободы слова.

В то время Сахаров имел доступ к сверхсекретным материалам, что давало ему множество привилегий, хотя, с другой стороны, накладывало ограничения. К примеру, как заявлял Солженицын, Сахарову не было дозволено пользоваться общественным телефоном. Все разговоры он мог вести только по телефонам, прослушиваемым КГБ. Кроме того, он мог навещать друзей только в тех квартирах и домах, которые значились в списке, предварительно утвержденном КГБ, и где легко могли прослушиваться все разговоры. Несмотря на это, по словам Солженицына, осенью 1968 года они с Сахаровым все же нашли такое место, где смогли в течение нескольких часов поговорить о том, как лучше распространять диссидентские идеи. Они обсуждали, например, совместную акцию протеста против ввода войск в Чехословакию, но оставили эту затею как неосуществимую. Оба сошлись на том, что в СССР нет такой значимой фигуры, которая бы примкнула к ним в столь «вероотступническом» действии. Те же семеро диссидентов, которые устроили демонстрацию у Кремля, были арестованы и заключены под стражу.

Книга Сахарова ознаменовала разрыв его сотрудничества с советской системой. После ее появления его сразу лишили доступа к секретным материалам, урезали привилегии, и он стал все более активно участвовать в диссидентском движении.

В следующем году первая жена Сахарова умерла от рака, оставив ему сына и двух дочерей, а два года спустя он женился на Елене Георгиевне Боннэр. Она сразу одобрила его общественную и политическую деятельность, и в результате советские средства массовой информации начали изображать ее злобной, властной женщиной, манипулирующей мужем и сбивающей великого академика с советского пути. Это было преувеличением. Сахаров достаточно глубоко погрузился в диссидентскую деятельность еще до того, как Елена вошла в его жизнь, хотя она, бесспорно, помогала ему, поддерживая в нем мужество в трудные моменты, тогда как его сын и дочери осуждали его политическую деятельность и остались верны советскому строю.

Елена и Андрей часто бывали не согласны с Солженицыным, и тем не менее Сахаров считал необходимым публично сказать «о своем глубоком уважении к А.И. Солженицыну, к его художественному таланту и великим, поистине историческим заслугам в раскрытии преступлений советского строя, к его подвижническому многолетнему труду»[38]. 13 февраля 1974 года, на следующий день после ареста Солженицына, в квартире Сахарова на улице Чкалова собралась группа друзей, чтобы составить обращение с призывом к освобождению писателя. Несколько недель спустя чета Сахаровых провожала Наталью, жену писателя, за границу к мужу.

Тем не менее немногим позже отношения Солженицына и Сахарова испортились, когда в том же году вышла книга «Бодался теленок с дубом». Сахаров вскоре получил экземпляр книги и внимательно его прочел. В своих мемуарах он написал: «Недоверие к Западу, прогрессу вообще, к науке, к демократии толкает, по моему мнению, Солженицына на путь русского изоляционизма, патриархального уклада, даже, кажется, ручного труда; к романтизации, идеализации православия и т. п.»[39]. Но их разногласия были не только политическими. Они были и личными: «…главное, хотя и скрытое острие направлено против моей жены… Влияние моей жены Солженицын видит в том, что она якобы толкает меня на эмиграцию, на уход от общественного долга, и прививает мне повышенное внимание к проблеме эмиграции вообще в ущерб другим, более важным проблемам… В этом отрывке Люся — истерическая дамочка, у которой «нервы»… Я же — дрожащий перед ней «подкаблучник» и к тому же абсолютный дурак»[40].

В конце 1974 года немецкий корреспондент принес Сахарову экземпляр только что изданной книги «Бодался теленок с дубом» с лестной дарственной надписью автора. Сахаров принял подарок и заметил: «В этой книге Александр Исаевич меня сильно обидел». На что журналист ответил: «Да, конечно. Но он этого не понимает».

К 1975 году Андрей и Елена с ее дочерью Татьяной и зятем Ефремом Янкелевичем организовали семейный «юридический центр», или «бюро советов» для тех, у кого были жалобы на власть или какую-либо часть государственной системы. Примерно двадцать человек в день приходило в их квартиру за помощью. Когда мы с Еленой встретились в июле 1975 года в Италии, то у нас сразу обнаружились общие интересы: мы оба были связаны с парижской редакцией ежеквартального журнала «Континент». Его основал в 1974 году Владимир Максимов, и мы с Еленой оба были в редколлегии. Она рассказывала мне: «Мы принимаем посетителей, знакомых и незнакомых людей, и все они нуждаются в помощи или совете. Иногда им нужно просто дружеское слово. Среди них есть те, кого называют диссидентами, есть верующие, есть люди, которых преследуют за желание эмигрировать или за их борьбу за свои права, поскольку они представляют малые народности». Посетители ее московской квартиры знали куда приходить, потому что читали о Сахаровых в иностранных журналах или слышали упоминание о них на иностранных радиостанциях. Андрей и Елена основали фонд для помощи семьям политзаключенных, активно помогали отдельным людям, таким как Эдуард Кузнецов, осужденный за попытку сбежать за границу с помощью угона самолета, и Виктор Хаустов, заключенный за пересылку дневника Кузнецова за рубеж.

Казалось маловероятным, что Сахаровых могут арестовать. Мировая слава ученого, внесшего свой вклад в развитие военной мощи Советского Союза, давала ему неприкосновенность и защищала от худшего, что мог с ним сделать КГБ. Президент советской Академии Наук заверил своего американского коллегу, что «ни один волос с головы академика Сахарова» не упадет. Тем не менее в разговоре с нами в 1975 году Елена заметила, что это звучит не очень многообещающе, так как ее муж был почти лысым.

Арестовывать Сахарова не стали бы из государственных соображений, но даже в 1975 году делалось все возможное, чтобы изолировать его семью от общества. Зять Ефрем, квалифицированный инженер, был вынужден устроиться лаборантом в полутора часах езды от Москвы. Кроме того, он был избит на улице, и когда заявил о происшествии, то начальник местной милиции майор Левченко ответил, что не может гарантировать безопасность человеку, который каждый день общается с преступниками и сотрудничает с ними.

Следователь КГБ Сыщиков предупредил Елену в том же духе: мол, у нее плохая компания — и просил помнить о том, что у нее есть дети и внук. Телефонная связь Сахаровых с заграницей была прервана, а иностранная почта перестала приходить. Если в конце 1973 года они получили из-за границы 500 поздравлений с Новым годом, то в конце 1974-го — ни одного. К тому же их относительная неприкосновенность не распространялась на близких друзей, двое из которых — Сергей Ковалев и Андрей Твердохлебов — уже были арестованы.

Елена рассказывала, что в России ей нельзя было лечиться: «Один врач сказал, что если он прооперирует меня, его не допустят к защите диссертации… Другая попросила меня выписаться из больницы. Она боялась за мужа и сына. Они не были ужасными люди, они вовсе не плохие. Но страх в нашей стране так силен, что почти каждый серьезно задумывается о том, как любое общение с нами может отразиться на нем».

Иногда приходили конверты с иностранными марками. В таких случаях письмо обычно уже было извлечено, а вместо него лежала, например, картинка с обнаженной женщиной или фотография академика Сахарова с выколотыми глазами. Такие мелкие пакости изобретались, чтобы понервировать их и отнять у них время. Например, иногда их вызывали на почту забрать заказное письмо, а в нем лежала реклама.

Я вернулся домой из Флоренции и 8 октября написал для газеты «Таймс» о том, как живет семья Сахаровых. На следующий день, по счастливому стечению обстоятельств, Андрею была присуждена Нобелевская премия мира. Как я позже узнал, в КГБ сделали вывод, что именно я нарочно устроил награждение еще одного антисоветчика. Нечто похожее я уже слышал в феврале 1972 года на словацком телевидении, когда меня обвинили в том, что я организовал присуждение Нобелевской премии по литературе Солженицыну. К сожалению, ни в том, ни в другом случае обвинения не были обоснованными.

Награждение сразу помогло Сахарову и его делу. Телефонная связь с заграницей была восстановлена, а через несколько недель стали доставлять письма. Но когда он попросил разрешения поехать в Осло на церемонию вручения премии, власти отказали, чем вынудили его диктовать свою речь находящейся в Италии Елене по телефону.

После награждения Сахарова съемочная группа Би-би-си тайно провела в его московской квартире съемку любительской кинокамерой для передачи «Панорама». Он сказал, что в стране более двух тысяч политических заключенных. Но их число может достигать и десяти тысяч. Вероятно, оно где-то в этих пределах, но может быть и больше. Огромное количество людей, продолжал Сахаров, подвергаются преследованию другими способами. Он упомянул, например, ученого Юрия Орлова, который выступил в его защиту и был за это уволен с работы.

Би-би-си показала это интервью 8 декабря, и советские власти пришли в ярость. Они расторгли все контракты с Би-би-си, заключенные ранее с большим трудом, и все остальные отделения компании были готовы вцепиться «Панораме» в глотку. В тот вечер я встретил Елену в Риме. Она собиралась на следующий день лететь в Осло с Нобелевской речью в сумке. Она говорила о том, с какой радостью предвкушает встречу с семьей в Москве, и вместе с тем, как ее страшит возвращение к невыносимой жизни под постоянным давлением.

В их семье было семь человек. Мать Елены, Руфь Боннэр, и ее сын от первого брака Алексей Семенов занимали спальню. Дочь Татьяна с мужем Ефремом Янкелевичем и их сыном Матвеем спали в гостиной, а сами Елена и Андрей — на кухне. Вся их разносторонняя деятельность проходила всего в двух комнатах. У них было право на большую квартиру, но председатель Моссовета Владимир Промыслов не давал разрешения на переезд. И этого самого Промыслова, жаловалась Елена, принимали как почетного гостя во всех крупных городах Запада. Она не понимала, как Запад мог оказывать огромное уважение человеку таких низких принципов, готовому преследовать семью Сахаровых, чтобы угодить КГБ.

Вот такая жизнь была всегда, говорила Елена, — трудная и напряженная. «Я не могу назвать себя самой нелюбящей матерью в мире, но если бы мне сейчас сказали, что моим детям разрешили покинуть Россию, и значит я их никогда больше не увижу, моей первой реакцией было бы чувство облегчения»[41].

На следующий день она уехала в Осло, чтобы к 10 декабря доставить туда речь своего мужа. Мы попрощались в Риме с предчувствием, что снова увидимся нескоро. К тому времени я уже попал в Советском Союзе в черный список и не мог получить визу. «У нас нет ответа на Вашу просьбу о выдаче визы, — сказал мне сотрудник советского посольства в Лондоне. — И вы должны понимать, что отсутствие ответа — тоже ответ».

Сахарову не разрешалось выезжать за границу потому, что он обладал военными секретами. И я мог пред полагать, что Елену обвинят в использовании ее «медицинской» поездки в политических целях. Должно пройти много времени, прежде чем ей снова разрешат выехать за границу. Тем не менее, я собирался поддерживать отношения с ней и ее семьей, всемерно им помогать, и однажды, если повезет, встретиться с ее замечательным мужем.

6. Владимир Буковский

Впервые я увидел Буковского 5 января 1977 года в Лондоне, когда он переступил порог моего дома. Коротко стриженный, со впалыми щеками, будто их вдавили двумя теннисными мячами, с землистой кожей человека, находящегося или недавно бывшего при смерти, он казался почти призраком. Для Советского Союза его судьба была одной из самых удивительных.

Еще школьником-подростком в середине пятидесятых он принял необычное решение «пойти в политику», что означало для него — посвятить свою жизнь идейному противостоянию советскому правительству и строю. Он сознательно выбрал образ жизни, не дававший ему продолжить образование, разрушающий любые карьерные возможности и неизбежно приводящий к лишению свободы, а возможно, и жизни. В юном возрасте он решился испытать на себе весь набор зверств КГБ. И это было, надо полагать, делом принципа. А иначе как это объяснить? Вряд ли он искал славы или политического влияния. К тому же с его стороны было бы весьма опрометчиво, почти безрассудно предполагать, что это противоборство может закончиться в его пользу, когда даже шансы выжить были не слишком-то велики.

В то время даже опытнейший политический игрок или самый дальновидный карьерист с богатым воображением не смогли бы подсказать Буковскому, как избежать личной трагедии, которая неизбежно должна была наступить в результате его выбора, предполагающего прямой конфликт с КГБ на советской территории.

В 1959 году, семнадцатилетним, в последнем классе школы он начал издавать сатирический журнал. Журнал не был политическим. Там не было ничего опасного, просто юмор и литературная пародия — школьники шутили над учителями. Печатали его на машинке только в одном экземпляре, и дети обычно вместе читали его и смеялись. Журнал вызвал удивительную реакцию советских властей. Представители министерства образования и органов коммунистической партии прямо-таки обрушились на школу. Чтобы разобраться в этом деле, они направили туда комиссию. Та усмотрела в журнале не шутку, а подрывную деятельность. В результате директора школы уволили, Буковского исключили, а его отцу, обычному коммунисту, вынесли выговор. Владимир говорил, что эта история стала еще одной наглядной иллюстрацией, подтверждавшей его мнение, сформировавшееся несколькими годами раньше: не может быть свободы и настоящего счастья в обществе, живущем по законам Советского Союза.

С этим убеждением он и жил. Он решил бороться с системой, не соглашаясь ни на какие компромиссы. Это было довольно необычно даже для диссидентов. Практически все они в отдельных случаях шли на компромисс. В конце концов, даже Сахаров до 1968 года был лояльным к советскому строю. И Солженицын несколько лет после 1962 года поддерживал советский журнал «Новый мир» и советский Союз писателей. Но Буковский ни разу не сделал ни шагу навстречу системе. «Я был агрессором, если хотите», — говорил он.

Ему сказали, что его никогда не примут в университет, что ему надо «перевоспитываться» в рабочем коллективе. Буковский объяснял: «Будучи марксистами, они свято верили в целительную силу пролетарского коллектива. Их приговор означал, что у меня не будет возможности получить высшее образование и, следовательно, мне всю жизнь придется заниматься физическим трудом». И тогда он сказал себе: «С какой стати я должен быть игрушкой в руках других людей?» Он нашел обходной путь и все-таки поступил в Московский университет на биологический факультет, где проучился год. За организацию чтения неопубликованных стихов на природе его исключили и в порядке снисхождения объяснили, что он вообще не имел права поступать в университет.

В июне 1963 года, когда Запад превозносил Никиту Хрущева за публикацию повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича», состоявшуюся семью месяцами раньше, Буковского задержали с «антисоветским материалом» — книгой Милована Джиласа «Новый класс». В Москве это была такая ценность, что ему дали ее всего на одну ночь. Он сфотографировал книгу, чтобы иметь больше времени на чтение, и отпечатал две копии. Буковский показал отснятую книгу нескольким друзьям, один из которых, предположительно, и донес на него. В КГБ ему сказали, что раз он сделал два экземпляра, значит, собирался один из них читать, а другой дать кому-то еще. Это было отягчающим обстоятельством. Ему приписали «распространение» антисоветской литературы, что отличалось от простого хранения для личного пользования.

Буковского поместили в пользовавшийся дурной славой Институт Сербского, откуда с диагнозом душевнобольного отправили в ленинградскую «спецбольницу», где держали политических диссидентов. Хрущев как-то сказал, что только сумасшедшему может не нравиться советская власть. Милиция и судебные органы восприняли эти слова как сигнал к действию. Так можно было заставить несогласных замолчать без судебных процессов, становившихся предметом обсуждения в западной прессе, что причиняло неудобства советскому руководству.

Эта практика стала самой черной страницей в деятельности постсталинского КГБ. В отличие от тюрем и лагерей «психушка» была местом постоянных и жесточайших физических пыток. В качестве наказания пациентам вводили вызывающие боль препараты, использовали специальные приспособления из брезента, чтобы сдавливать и мучить человека. Хотя самого Буковского никогда не пытали таким образом, он говорил, что из всех долгих лет его заключения четырнадцать месяцев в этой спецбольнице были самыми тяжелыми.

Двое его соседей по палате действительно были душевнобольными. Один оказался украинским националистом, сошедшим с ума после семнадцати лет одиночного заключения. Он все время выкрикивал националистические лозунги и вырезал сложный украинский герб на каменной стене палаты. Другой был маньяком-убийцей: он убил своих детей, отрезал собственные уши и съел их.

Эти ужасы не сломили Буковского. Освободившись из «больницы», он через несколько месяцев вернулся к той необычной форме политической борьбы, которой решил посвятить свою жизнь. КГБ, осознав, что имеет дело с серьезным врагом, всячески пытался переубедить Буковского, то обещая головокружительную карьеру, то угрожая смертью или увечьями, то предлагая загранпаспорт, чтобы он начал новую жизнь на Западе.

Но посулы его не прельщали. Буковский продолжал свою диссидентскую деятельность, намереваясь идти до конца. Каждый раз, когда его освобождали, он снова начинал противостоять системе. Это значило, что он никогда не оставался на свободе подолгу. Буковского арестовали в декабре 1965 года, он отсидел 8 месяцев, затем был снова арестован в январе 1967-го и отбыл срок в 3 года. До своего последнего ареста он провел на свободе чуть больше года. В январе 1972 года ему был вынесен приговор по обвинению в антисоветской агитации: семь лет он должен был провести в лагерях и пять в ссылке.

В августе 1975 года мать Буковского написала в международную правозащитную организацию «Международная амнистия» о том, что ему предстоит мучительная смерть от голода во владимирской тюрьме. На шесть месяцев ему прописали «минимальный» рацион, разработанный на двухдневной основе. В первый день ему полагался кислый хлеб, немного квашеной капусты, 70 граммов соленой кильки и 3 грамма жира, но и это он почти не мог есть из-за язвы двенадцатиперстной кишки. Во второй день ему выдавали только 400 граммов хлеба и немного горячей воды. В 1976 году появились сообщения[42], что он находится «при смерти» и жалуется на легкие и печень.

Все это время он знал, что стоит ему сказать лишь одно слово, согласиться сотрудничать с КГБ, и условия его содержания сразу бы улучшили. Затем его могли объявить «вылечившимся». Его «перевоспитание» было бы признано успешным, и через несколько месяцев он вышел бы на свободу, поскольку КГБ достигло «положительного результата». Тем не менее Буковский не сдался. «Вы гораздо больше заинтересованы в моем освобождении, чем я», — говорил он тем, кто его допрашивал.

Я подключился к этому делу 9 июля 1976 года, когда представил в Европейском парламенте резолюцию с просьбой к советскому правительству освободить Буковского или хотя бы дать заверения, что он не умрет. Я напомнил о том, что менее года назад СССР подписал в Хельсинки документ, гарантирующий свободу мысли, свободу вероисповедания, уважение к правам человека и основным политическим свободам, и что подпись Леонида Брежнева на этой бумаге не будет стоить ничего, если Буковскому позволят умереть в тюрьме. Европарламент принял резолюцию единогласно, правда, в голосовании не участвовал ни один коммунист.

Никогда не забуду, как 16 декабря 1976 года мне позвонили из «Международной амнистии» и сообщили радостную новость об освобождении Буковского. Его без предупреждения вывели из камеры и в наручниках посадили в самолет вместе с внушительной охраной из КГБ. После пересечения советской границы наручники сняли. Час спустя самолет приземлился в аэропорту Цюриха, и через несколько минут Буковский был освобожден и обменян на главного чилийского коммуниста Луиса Корвалана, заключенного чилийской тюрьмы, — человека, в котором было заинтересовано советское правительство.

Я встретился с Буковским через несколько дней, 5 января 1977 года. Из последних четырнадцати лет одиннадцать с половиной он провел в разных психиатрических лечебницах, трудовых лагерях и тюрьмах. Три раза его освобождали, и каждый раз он возвращался к диссидентской деятельности, точно зная, что вскоре последует новый арест. Останься он в живых, он вернулся бы из ссылки в 41 год, хотя почти наверняка освобождение отложили бы, поскольку он вел себя в тюрьме вызывающе.

Он неплохо говорил по-английски. Политические заключенные общались между собой на английском, когда не хотели, чтобы охранники их понимали. Но Буковский был изможден и быстро уставал от разговора на чужом языке, так что мы несколько часов говорили по-русски, и я слушал его необыкновенную историю, чтобы рассказать ее британцам по просьбе одной из газет[43].

Несколько дней спустя Маргарет Тэтчер, в то время лидер оппозиции, попросила меня привести Буковского в палату общин на чашку чая. Я помню, как любезна она была. «Что ему можно есть?» — спросила она меня. Она читала, что из-за плохого обращения в тюрьме он вынужден был сесть на строгую диету. Она хлопотала вокруг Буковского с материнской заботой, и он сказал, к большому ее удовольствию, что разрядка — опасный миф, и что «демократический социализм» — такое же противоречивое словосочетание, как кипящий лед.

Буковский сказал, что презирает тех западных политиков, которые верят в то, что надо «принимать реальность», подразумевая под этим достижение наиболее выгодного компромисса с Советским Союзом. Если бы он принял ее, это означало бы «союз с коммунистической партией и КГБ». Он не хотел, чтобы западные лидеры садились за стол переговоров с Брежневым и его окружением. Он рассматривал это как оказание уважения убийцам.

Такие взгляды не были популярными. На Западе все еще преобладало мнение о необходимости разрядки. Идея «победы» в конфликте с мировым коммунизмом казалась дикой и опасной, словно кошмар из фильма «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил бомбу» или уничтожение мира. Поэтому, если восхищение мужеством освобожденного героя было всеобщим, то его политические взгляды разделяли немногие. 13 января премьер-министра Джеймса Каллагана спросили в палате общин, не собирается ли он тоже встретиться с Буковским. Тот ответил отрицательно и добавил, что не нуждается в помощи Буковского, чтобы донести до кого-нибудь свои взгляды, и что на советское правительство лучше воздействовать неофициально, чем путем прямой пропаганды. Маргарет Тэтчер резко отреагировала на это неуклюжее замечание: «Это один из самых позорных и недостойных ответов, когда-либо данных премьер-министром в этой палате».

Так началась моя долгая дружба с Буковским, который оказался и мужественным диссидентом, и умным политическим деятелем. Мы сотрудничали, как будет показано ниже, в нескольких начинаниях, направленных на расшатывание советского строя, и ускоряли его падение. Буковский оставался в хороших отношениях с будущим премьер-министром Англии, став одним из ее советников по Советскому Союзу, и стимулировал решимость Тэтчер оставаться непреклонной по отношению к коммунизму.

7. Сахаров и Хельсинская группа

После 1975 года жизнь Сахаровых должна была стать полегче. Нобелевская премия, присужденная Андрею в том году, была выражением всемирного признания. Даже советскому правительству пришлось с ней считаться. 1 августа 1975 года НАТО и страны Варшавского Договора вместе с другими европейскими государствами и США подписали Хельсинкское соглашение, в котором содержались важные положения о правах человека. Затем, в мае 1976 года несколько диссидентов организовали Хельсинкскую группу для наблюдения за выполнением обязательств по правам человека, подписанных Брежневым. Запад имел все основания ожидать, что советское руководство смягчит политику в отношении диссидентов, придерживающихся тактики неприменения насилия, однако создание Хельсинкской группы вскоре привело лишь к усилению конфликта.

Помню один счастливый момент в начале 1976 года. В результате заключения Хельсинкского соглашения впервые появилась автоматическая телефонная связь между Лондоном и Москвой, правда, в теории. То есть она почти никогда не работала. Обычно мастерство КГБ в сочетании с некомпетентностью всей советской невоенной индустрии делало переговоры невозможными. Однажды вечером, в начале 1976 года что-то побудило меня взять трубку и позвонить Сахаровым — и через несколько секунд я уже говорил с Еленой. Сейчас в этом нет ничего необычного. Телефонная связь между Англией и Россией налажена хорошо. Но в 1976 году это было потрясающе. Я говорил с ней, потом с ее мужем целых три минуты, пока связь не оборвалась. Это была большая удача, настоящее достижение. Более десяти лет мне не удавалось сделать ничего подобного.

Тем временем диссиденты разрабатывали способы реализации возможностей, которые открывало Хельсинское соглашение, и Сахаровы, конечно, тоже были вовлечены в это. В мае 1976 года я услышал, что в Москве организована Хельсинкская группа. Она состояла из нескольких отважных людей, взявшихся следить, как советское правительство соблюдает соглашение в той части, которая касалась прав человека. Елена была в числе основателей, как и Александр Гинзбург, хороший друг и помощник Сахарова.

КГБ поначалу почти не реагировал, но когда начал действовать, то первой мишенью стал Гинзбург. Прямо с дачи Сахарова его забрали в милицию люди в милицейской форме, не предъявившие никаких документов. Сахаров заявил протест.

Вскоре Гинзбурга освободили, однако милиция постоянно преследовала его за то, что он проводил слишком много времени с семьей в Москве, а не жил в Калуге, где был прописан. Во второй половине 1976 года отношение КГБ к Хельсинкской группе стало нетерпимым.

Вскоре в московском метро взорвалась бомба; четыре человека погибли, многие были тяжело ранены. 10 января 1977 года работавший на КГБ журналист Виктор Луи сообщал: «Официальные источники намекают, что бомба могла быть заложена советской диссидентской группой…» Цель была ясна. Диссидентов хотели подогнать под одну гребенку с террористами Ближнего Востока или Ирландской республиканской армии. Если бы план КГБ удался, они потеряли бы поддержку и дома, и на Западе.

Сахаров сразу же поднялся на их защиту, делая упор на то, что советские диссиденты принципиально отвергают применение силы: «Наше единственное оружие — гласность. Это последовательная и принципиальная позиция, и она принесла диссидентам успех и моральный авторитет…»[44] Он же, возможно опрометчиво, так как обвинение нельзя было доказать, намекнул, что бомба в метро могла быть провокацией КГБ, направленной на дискредитацию диссидентского движения. Советская пресса тут же ополчилась на него, обвиняя в «клевете» на КГБ, и это обвинение предъявлялось ему затем много лет. Однако — что весьма существенно — бомбы в Москве больше не взрывались.

В январе 1977 года Сахаров снова выступил на передний план, когда свой пост занял новый президент Америки — Джимми Картер. Картер стоял за права человека еще до выборов, проходивших в ноябре 1976 года. Той осенью он говорил об этом в интервью журналу «Плейбой» и всячески демонстрировал желание следовать высоким идеалам. Диссиденты были полны надежд, и Сахаров предпринял необычный шаг, послав Картеру письмо из Москвы: «Очень важно защитить тех, кто страдает за свою ненасильственную борьбу, за гласность, за справедливость, за попранные права других людей. Наш и ваш долг — бороться за них». Картер же высказал сочувственное замечание о правах человека в своем обращении к нации в день инаугурации: «Будучи свободными, мы не можем быть безразличны к судьбе свободы где бы то ни было».

«В высказываниях администрации Картера уже прослеживается вильсоновский или миссионерский дух»[45], — писал американский журналист Джеймс Рестон. Вопрос был в том, готов ли Запад начать экономическое давление на Советский Союз в ответ на притеснения советских властей в отношении Сахарова и членов Хельсинкской группы, готовы ли США отменить продажу СССР своих научных разработок, высоких технологий и излишков зерна. Советское правительство чувствовало здесь опасность, но решило защититься от нее, усилив атаку на диссидентов.

Вопреки всем правилам дипломатии Картер ответил на письмо Сахарова. В нем говорилось, что Америка будет «сохранять твердое обязательство содействовать уважению прав человека не только в нашей стране, но и за рубежом». Слова «Советский Союз» в письме не употреблялись, но Анатолий Добрынин, советский посол в Вашингтоне, сразу же заявил, что такое высказывание, адресованное в личном письме одному из самых больших российских негодяев, является, в нарушение шестого принципа Хельсинкского соглашения, вмешательством во внутренние дела его страны.

Вскоре выяснилось, что власти настроены ужесточить противостояние. 3 февраля КГБ предпринял атаку на Сахарова, арестовав его близкого друга Александра Гинзбурга, что выглядело как прямой выпад против Соединенных Штатов и их президента. Это был третий арест Гинзбурга, и Сахаров сразу же заявил протест.

Советы вели себя вызывающе, обвиняя президента США в неосторожности, в провоцировании Кремля своим ответом Сахарову, в поощрении так называемых «врагов Советского Союза». Однако письмо Картера не могло помочь советским диссидентам. Оно не сопровождалось ни обещаниями, ни действиями. Фактически оно подтолкнуло КГБ к большей жесткости.

Збигнев Бжезинский, новый советник американского президента по национальной безопасности, объяснил решение Картера почти в извиняющемся тоне: «После должного размышления президент ответил ему (Сахарову — прим. авт.) личным письмом общего характера, выразив в общих чертах свое отношение к правам человека и не указывая на какую-либо определенную нацию… Это было частное послание, а не официальное заявление…»[46] В словах Бжезинского звучало сожаление. Словно президент Картер чувствовал необходимость извиниться за то, что адресовал Сахарову несколько слов ободрения.

Сахаров же, фактически оставаясь в одиночестве и будучи беззащитным, поскольку жил в Москве в полной зависимости от КГБ, был менее робок. На вопрос, принесло ли вмешательство Картера больше плохого, чем хорошего, он ответил отрицательно; репрессии как были до Хельсинки, при Никсоне и Форде, так и остались. Он также предложил Соединенным Штатам принять ограничительные санкции по отношению к СССР. Использовать продовольственную помощь в политических целях он считал аморальным, а частичный бойкот научных и культурных контактов — вполне уместным.

5 сентября 1976 года Елене, а также Татьяне, Ефрему и их детям — Ане и Матвею — разрешили выехать в Италию. В Риме они организовали Сахаровские чтения. Оттуда молодая чета улетела в Бостон, где обосновалась и начала строить новую жизнь. Исполнилось то, о чем Елена говорила мне в Риме в декабре 1975 года. Она хотела видеть свою дочь в безопасности на Западе, даже если это означало, что они больше никогда не увидятся. Теперь я мог общаться с Сахаровыми и писать о них, обмениваясь сообщениями не напрямую, а через Татьяну и Ефрема.

Елена перенесла еще одну операцию на глаза и какое-то время не могла общаться с мужем по телефону или получать от него письма. Лишь вернувшись 23 ноября в Москву, она узнала об исключении ее сына Алексея из института только за то, что он ее сын. В квартире на улице Чкалова теперь стало менее тесно, но более одиноко. Как установить контакт с дочерью и внуком, Елена не представляла.

Сахаров продолжал давать советы Западу. Даже простое упоминание имени политзаключенного на Би-би-си или другой зарубежной радиостанции, вещающей на русском языке, говорил он, иногда могло привести к освобождению или хотя бы к улучшению условий содержания, потому что советская сторона больше нуждалась в торговле, чем американцы.

Он предложил сделать основой политики Запада один существенный тезис: «каждый пример нарушения прав человека должен превращаться в политическую проблему для руководства страны-нарушителя»[47]. Я принял этот совет очень близко к сердцу, как аксиому движения за права человека, и настроился создавать советскому правительству как можно больше проблем, пока положение с правами человека в стране не улучшится. Брежнев пошел в наступление. Невзирая на критику, он дал понять, что советское правительство продолжит борьбу с угрозой своей внутренней безопасности, ибо таким был его взгляд на Хельсинкскую группу и распространяемые ею «документы». Он собирался показать Соединенным Штатам и всем, осмелившимся критиковать его, кто в таких делах является главным. К тому же и советский народ должен был знать, что ожидает каждого, кто сойдет с правильного пути. Такова была точка зрения Брежнева. Я считал, что у Запада нет оснований с ней соглашаться.

Это были трудные месяцы, когда коммунизм шел в наступление и свобода казалась русским недосягаемой целью, когда в Белом доме был слабый президент, а в Великобритании у власти стояла лейбористская партия, не имеющая общей позиции по отношению к советскому строю. Среди нас находились люди, которые противостояли ему, но были и те, кто с готовностью шел с ним на компромисс. Были и такие, кто посвятил себя поддержке этого строя и был готов ввести его в Великобритании вместо нашей парламентской демократии. Но часть из нас хваталась за любую возможность добавить головной боли генсеку Брежневу — о чем просил Сахаров, — чтобы воздать ему за страдания, которым подвергали русских реформаторов, и за угрозу, которую его режим представлял для демократических стран.

8. Хельсинкский акт

Основополагающим принципом для правительств Гарольда Вильсона и Вилли Брандта могла стать разрядка, воплощенная в Хельсинском акте — заключительном документе Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). Его главное достижение — прояснение вопроса по Берлину — было с удовлетворением одобрено Германией. Но многие западные эксперты расценивали это соглашение как ошибку. «Это не только предательство жертв угнетения, но и предательство самих себя», — писал эксперт по Советскому Союзу Эдвард Крэнкшо[48]. Едва президент Форд вернулся из Финляндии после подписания соглашения, как рейтинг его популярности снизился на семь процентов. Рональд Рейган, собиравшийся баллотироваться в президенты в ноябре 1976 года, выразил свои сомнения насчет Хельсинки просто: «Думаю, нам надо выпрямиться во весь рост, посмотреть им (русским — прим. авт.) прямо в глаза и сказать: "Эй, ребята, давайте-ка будем действовать в направлении взаимной выгоды, а не играть в одни ворота’’».

К тому времени многие уже скептически относились к частым заявлениям СССР о приверженности «мирному сосуществованию», сознавая, что разные люди понимают его по-разному. Леонид Брежнев, например, не толковал его как обещание жить самим и давать спокойно жить Западу. Он имел в виду, что хотя низвержение капитализма военным путем больше не предусматривалось, идеологическая борьба, согласно учению Маркса и Ленина, должна продолжаться и не ослабевать до победы. Запад следовало «похоронить» мирно, но все же похоронить.

Договоренности, достигнутые в Хельсинки, являлись продолжением революции и холодной войны, осуществлявшихся теперь другими средствами. Заключительный акт рассматривался Советским Союзом как возможность выиграть «холодную войну» без единого выстрела.

Русские диссиденты и националисты из так называемых «союзных» республик негодовали. Владимир Буковский, сидевший в то время во владимирской тюрьме, резко осудил случившееся. Он заявил, что после подписания соглашения условия содержания политических заключенных ухудшились. Подписи были поставлены, и КГБ больше не считал нужным церемониться.

Условия соглашения были, в основном, в пользу Советского Союза. Например, принцип III провозглашал нерушимость границ государств — участников ОБСЕ. Таким образом, признавались завоевания Советского Союза в годы второй мировой войны. Как должны были смотреть на это народы Прибалтики и Западной Украины, оказавшиеся в положении оккупированных колоний, задворков советской империи? Большинство людей в этих республиках хотели изменить границы Советского Союза. Но в Хельсинки правительства 35 стран показали им, что сделать этого нельзя.

Принцип VI обязывал все государства-участники «воздерживаться от любого вмешательства, прямого или косвенного, индивидуального или коллективного во внутренние или внешние дела» других государств. Советское правительство стало постоянно применять эту формулировку в ответ на все жалобы Запада о деспотической политике СССР. Она превращала в фарс любую попытку применить на практике Декларацию ООН о правах человека. Она стала доказательством полновластия, абсолютного контроля государства над гражданами.

Принцип VII устанавливал, что государства-участники будут «уважать права человека и основные свободы, включая свободу мысли, совести, религии или убеждений, для всех, без различия расы, пола, языка или религии». Советский народ был поражен цинизмом Брежнева, подписавшего обязательство, которое он не собирался выполнять.

Несколько московских диссидентов, создавших Хельсинкскую группу, первыми бросили вызов такому подходу. Возглавил группу известный физик Юрий Орлов. В нее входили Елена Боннэр и бывший генерал Петр Григоренко. Секретарем была Людмила Алексеева. Группа поставила перед собой задачу проверить искренность Кремля, подписавшего Хельсинкский акт 1 августа 1975 года, и даже — если удастся — осуществить его положения. Подобные группы были созданы в Киеве, Ленинграде и в Грузии. Я был одним из первых, кто с помощью Людмилы Алексеевой, эмигрировавшей на Запад в начале 1977 года, был подробно ознакомлен с инициативами Хельсинкской группы и писал об их значении.

Когда мы впервые говорили с Алексеевой после ее отъезда на Запад, она подтвердила первоначальный отзыв Буковского: «Должна сказать, что когда был подписан Хельсинкский акт, нашей первой реакцией было отчаяние. Соглашение показалось нам полным отступлением Запада перед требованиями Кремля о поставке западных технологии и о признании советской империи»[49].

Но затем, вспоминала она, позиция изменилась. Текст соглашения сразу же полностью опубликовали в «Правде» и в «Известиях». Миллионы советских граждан прочитали его и увидели в нем обещание определенных прав. «Они решили, что это действительно может что-то значить». Запад тоже питал большие надежды. «В наши дни нет никаких оснований лишать европейцев права жениться по своему желанию, слушать и читать то, что они хотят, путешествовать за границей когда угодно и где угодно, встречаться, с кем они хотят», — писала «Нью-Йорк таймс» на следующий день после подписания соглашения. Но Советский Союз смотрел на это иначе. На церемонии подписания Хельсинкского акта Брежнев сказал, что никто не должен пытаться из тех или иных соображений внешней политики диктовать другим народам, как им следует решать свои внутренние дела.

Советских грузин, литовцев и евреев интересовал принцип VIII, закреплявший намерение государств-участников «уважать равноправие и право народов распоряжаться своей судьбой». Это должно было означать, если вообще что-то значило, что эти нации имели право на более широкую независимость от Москвы. Соглашение, казалось бы, гарантировало больший диапазон свобод для советских людей, ведь подписавшие его стороны выразили намерение способствовать беспрепятственному перемещению их граждан по личным или профессиональным причинам, содействовать развитию контактов в области культуры, образования и информации.

В Хельсинкскую группу входил также еврейский деятель и известный «отказник» Анатолий Щаранский. Положения, обязывавшие Советский Союз «в позитивном и гуманном духе рассматривать просьбы лиц, которые желают воссоединиться с членами своей семьи», очевидно, были ему интересны. Эту формулировку можно было использовать для обоснования просьб советских граждан еврейского происхождения о разрешении воссоединиться со своими родственниками, живущими в Израиле и США. Среди других членов группы были друг Сахарова Александр Гинзбург, возглавлявший Солженицынский фонд помощи политическим заключенным, и Анатолий Марченко, автор книги «Мои показания» и других произведений.

На следующий день после учредительной пресс-конференции группы, которая состоялась 12 мая 1976 года, Орлова вызвали в КГБ, поставили в известность, что он основал нелегальную организацию, и приказали прекратить ее деятельность. Он ответил, что организация вполне легальна и достойна уважения, так как ее цель — наблюдать за международным соглашением, которое подписал сам Брежнев. По свидетельству Алексеевой, они предполагали, что их деятельность вызовет недовольство КГБ, однако никто не знал, в какой форме оно выразится.

Первая атака КГБ была направлена на Гинзбурга во время обыска на даче Сахарова 7 июня 1976 года, хотя больше ничего особенного не произошло. Казалось, власти находились в растерянности. Группа действовала откровенно вызывающе, но она явно находилась под защитой международного права, и любое действие против нее было бы враждебно воспринято Западом. Группа стала издавать свои «документы», каждый из которых рассматривал отдельные проблемы по правам человека. Использовать ксерокс было запрещено законом, поэтому каждый документ добровольцы печатали на машинке. Закладывалась тонкая бумага и копирка, чтобы получить 5 или 6 копий сразу. Эти копии, в том числе и довольно «слепые», распространялись по посольствам и среди журналистов.

Первый документ, подготовленный Мустафой Джемилевым, был о крымских татарах — народе, целиком сосланном Сталиным за то, что он якобы сотрудничал с Германией во время второй мировой войны. Несмотря на последовавшую реабилитацию, никому из татар не было позволено вернуться в Крым. «Это чистейшая расовая дискриминация, которая официально запрещена советской конституцией так же, как и Хельсинкским соглашением, — говорила Алексеева. — Крымские власти просто не давали татарам прописку. Даже если кто-то покупал дом, этот дом сносили бульдозером. Мы документально зафиксировали несколько таких случаев, сопроводив документ фотографиями семей, стоящих у развалин домов».

Другой документ был о детях, которых забирали у родителей. В законе сказано, что родители обязаны воспитывать своих детей в духе «коммунистической морали». И дети людей, не согласных выполнять это предписание, могли быть переданы под опеку государства. В списке Хельсинкской группы было шесть таких дел, в основном лишены родительских прав были баптисты, воспитывавшие своих детей на религиозных, а не коммунистических принципах. «Мы не говорили, что это делалось против закона, мы говорили, что законы были варварскими», — объясняла Алексеева. В документах группы также освещался вопрос о пятидесятниках: нескольких мелких религиозных общинах, в которые входили в основном ремесленники, полезные обществу люди. «Работать плохо — для них грех», — рассказывала Алексеева. Как и советские евреи, многие из них хотели эмигрировать.

Документы Хельсинкской группы нашли путь на Запад, где появлялись в прессе либо целиком, либо в виде обзоров. Статьи передавались в эфир западными радиостанциями, вещающими на русском языке, такими как финансируемая США «Свобода», Би-би-си и «Немецкая волна». С их помощью, несмотря на глушение передач, факты доходили до многих советских людей.

Участники Хельсинкской группы открыли путь общения с советским народом, пусть непрямой и очень длинный. К ним стали приезжать за помощью из других частей станы, часто люди ехали за тысячи километров. Американский журналист Бад Коренгоулд, бывший в то время московским корреспондентом журнала «Ньюсуик», рассказывал, как советские граждане приносили ему разные документы и воззвания. Потом они шли домой и включали свои приемники. Если в течение следующих дней они не слышали по радио переданных ими материалов, то журналист становился для них почти предателем. Такая ситуация еще больше раздражала КГБ, и он начал действовать. Гинзбурга начала преследовать милиция, обвиняя в том, что он проводит слишком много времени с семьей в Москве. Семье Мальвы Ланды — другого члена группы — грозили суровыми карами, если та не оставит свою деятельность.

Следующих ход был сделан 25 декабря 1976 года. «Они часто устраивают неприятности на Рождество, — говорила Алексеева. — Они знают, что многие западные корреспонденты в это время покидают Москву, что ваши газеты не выходят и что вам есть о чем подумать, помимо Советского Союза». Жертвами стали члены украинского филиала группы в Киеве. Во время Рождества сотрудники КГБ обыскивали их квартиры. «Нашли» разные запрещенные вещи: 42 доллара США в квартире Миколы Руденко, изображения обнаженных женщин в квартире Олеся Бердника и ружье, зарытое в саду Олексы Тихого. «Это было плохое начало, — рассказывала мне Алексеева. — КГБ продемонстрировал, что теперь в борьбе с инакомыслящими готов не только в полной мере пользоваться существующими несправедливыми законами, но и подбрасывать фальшивые улики. Руденко утверждал, что в жизни не видел американского доллара, пока люди из КГБ не показали ему деньги, «найденные» у него в ванной. То же самое было и с фотографиями обнаженных женщин. Может быть, на Западе это и не очень важно, но у нас наличие «порнографии» могло навсегда погубить репутацию человека. Что касается ружья, то это было просто смехотворно».

Позже, 4 января 1977 года, прошли обыски у трех московских членов группы: Орлова, Гинзбурга и Алексеевой. У них забрали чемоданы с бумагами и газетами, а также радио, магнитофон и другие ценные вещи. В квартире Гинзбурга «нашли» доллары и несколько тысяч рублей в сливном бачке туалета.

Арест лидеров группы теперь казался неизбежным. Однако следующим действием властей стало приглашение в ОВИР Алексеевой и ее семьи, где им предложили подать заявление на эмиграцию, поскольку у ее мужа были родственники за границей. Принимать решение было мучительно тяжело. Алексеева и ее муж не хотели уезжать на Запад, пока друзья были в опасности.

Шли дни, ничего не происходило, и они подумали, что советское правительство отказалось от дальнейших действий. Орлов был известным физиком и имел друзей во влиятельных научных кругах. В середине 1977 года должен был состояться пересмотр Хельсинкского акта в Белграде. Существовало мнение, что Кремль, возможно не сразу, решится ужесточить свою позицию на переговорах. Правда, предполагалось также, что Брежнев не станет в первые же дни президентства Джимми Картера с легкостью предпринимать действия, которые разрушили бы отношения с лидером другой сверхдержавы.

Группа решила, что Алексеева и ее муж гораздо лучше помогут делу защиты прав человека, если уедут из России и станут работать за границей. Им очень быстро выдали паспорта, и они покинули страну, думая, что уезжают навсегда. Я встретил их в Вене несколько дней спустя, затем привез в Лондон на встречу в палате общин, а потом несколько недель записывал рассказ Алексеевой, чтобы Запад как можно больше узнал о Хельсинкской группе и ее мужественной попытке обуздать КГБ[50].

Аресты Гинзбурга, Щаранского и Орлова

Первым порывом Джимми Картера, спустя несколько дней после вступления в должность, было защитить притесняемую группу, но вскоре выяснилось, что Кремль настроен на противостояние. Новому президенту США ясно дали понять: в СССР позаботятся о судьбе своих инакомыслящих без него, и защищая их, он ничего не выиграет.

3 февраля 1977 года КГБ арестовал Александра Гинзбурга. В тот же день собирались арестовать и Орлова, но тот уехал в подмосковную деревню. «Ему нужно было время подумать и подготовиться», — говорила Алексеева. 9 февраля он вернулся, но не в свою квартиру, за которой следили, а в квартиру Алексеевой, с которой сняли наблюдение с тех пор, как она собралась эмигрировать. Ее, так сказать, вычеркнули из списков КГБ.

Стук в дверь раздался после обеда. Она открыла и увидела Орлова, прижимавшего палец к губам. Хотя милиция ушла, могли остаться микрофоны, поэтому хозяйка и гость несколько часов общались весьма необычным образом: с помощью карандаша и бумаги. Даже фразу «Хочешь чаю?» она написала. Кого-то послали позвонить по телефону-автомату и вызвать друзей и западных журналистов.

Решили, что проводить пресс-конференцию, обмениваясь письменными вопросами и ответами, будет недостойно. Иностранцы не любили принимать участие в мелком обмане, особенно когда КГБ рядом. Поэтому Орлов говорил с ними открыто около 20 минут. Он собирался выйти вместе с ними, рассчитывая, что в их присутствии его не арестуют, а потом ему удастся как-нибудь ускользнуть.

Пресс-конференция закончилась, участники стали расходиться и обнаружили, что за дверью стоят люди из КГБ. Из окна были виден двор с их машинами. Алексеева подняла телефонную трубку. Гудка не было. Позже ей сказали, что телефон отключили потому, что она использовала его «в антигосударственных целях». Сигналы подслушивающих устройств появились в милиции сразу, как только Орлов начал говорить. Гебисты отключили Алексеевой телефон и быстро направились к ней домой. Теперь Орлов не мог избежать задержания.

Алексееву и Орлова не выпускали из квартиры Алексеевой, пока не поступили дальнейшие указания. На следующее утро раздался звонок в дверь. В квартиру вошли десять человек, увидели сидящего в кресле Орлова и арестовали его. «Они крутились вокруг него, пока он надевал пальто, — рассказывала мне Алексеева, — сторожили его, как опасного террориста, а не пятидесятитрехлетнего профессора физики, который писал о правах человека. Через несколько минут я увидела, как его увозят: десять человек и Орлов в четырех машинах КГБ».

Затем мишенью КГБ стал несчастный Анатолий Щаранский. Его обвиняли в государственной измене. Если верить советской прессе, хотя президент Картер лично отвергал это утверждение, Щаранский был связан с агентами ЦРУ и передавал им информацию о советской промышленности. В Грузии два других известных диссидента, Мераб Костава и Звиад Гамсахурдиа (будущий президент Грузии), также были арестованы. Прошли аресты и на Украине. Столкнувшись с такими потерями, Хельсинская группа вряд ли могла продолжать работу. Из ее создателей только Алексеева была на свободе, на Западе. Похоже, инициатива Картера провалилась. Во всяком случае, она усилила жесткость и решительность действий КГБ.

Картер попал в весьма неловкое положение. Казалось, его знаменитая политика защиты угнетенных приносила больше вреда, чем пользы. 8 февраля он отметил, что не в его власти решать каждое отдельное дело по правам человека, но если бы он мог, он делал бы это. «Я не могу применить военную силу в попытке изменить внутренний механизм советского государства», — заявил он[51]. И это прозвучало как извинение. Лучше бы он сказал, что продолжит поддерживать советских диссидентов, поскольку Кремль продолжает поддерживать коммунистические партии и другие просоветские организации на Западе, а также левые «национально-освободительные движения», такие как Африканский национальный конгресс и Организация освобождения Палестины.

«Наша приверженность правам человека неизменна», — сказал Картер освобожденному Владимиру Буковскому в Белом доме 1 марта 1977 года. Но трудно сказать, что он подразумевал под «приверженностью», когда победа на выборах была позади. В «Нью-Йорк таймс»[52] появилась статья под заголовком: «Права человека: мистер Картер способен только на разговоры».

Многие на Западе критиковали президента США, который храбро ринулся в битву за права человека безоружным и неподготовленным, в силу чего и был остановлен более мощным и искушенным противником. Говорили, что переговоры о сокращении вооружений — вопросе жизненно важном для всего мира — оказались под угрозой в результате неопытности и идеализма президента Картера. Казалось, что Брежнев обыгрывает американского лидера на каждом шагу. В двухчасовой речи в Кремле 21 марта он отозвался об арестованных членах Хельсинкской группы как о лицах, действующих против своей родины в роли сообщников, а иногда и агентов империализма. Эти люди, говорил он, стуча кулаком по трибуне, откололись от советского общества и, не имея поддержки внутри страны, обратились за помощью к Западу. Он считал вполне естественным, что государство принимает и будет принимать против них меры в соответствии с законом.

Такими решительными заявлениями советские власти прикрывали моральный аспект дела, то есть жестокость по отношению к политическим диссидентам, и сбивали Запад с толку, заставляя его усомниться в том, стоит ли поддерживать противников коммунизма, действующих мирным путем.

И все же это не было полным поражением. Орлов и его группа достигли уникального результата. За период с мая 1976 по февраль 1977 года они издали 19 документов и 77 коммюнике для прессы. Они создали внутри страны организацию, открыто критикующую советскую политику, и несколько месяцев работали, поддерживая постоянную связь с западной прессой и радио, а через них и с общественным мнением у себя на родине. Им удалось, пусть и на короткое время, привести в замешательство своих противников из КГБ, лишить их инициативы и противостоять советской политике. Попытка, правда, закончилась плохо, но группа показала, что оппозиция возможна, что есть пути, с помощью которых негосударственная организация может обращаться к людям и оказывать давление на советское правительство.

Наблюдатели Хельсинкской группы сыграли важную роль в становлении российской демократии. Россия многим им обязана. Хотя, я помню, в то время казалось, будто они ничего не добились. Их организация была разбита. Запад пытался помочь, но действовал нерешительно, сомневаясь, является ли движение настолько сильным, чтобы его стоило поддерживать. Запад признавал, что появилась маленькая горстка отважных людей, открыто бросивших вызов КГБ, но не многие западные лидеры готовы были признать деятельность этой группы политически значимой.

Было ли это началом каких-то великих перемен или просто еще одним рывком к свободе, который КГБ успешно пресек, арестовав несколько десятков человек? Были ли диссиденты зачинателями широкого движения или, как уверял КГБ, всего лишь кучкой выродков и уголовников, заслуживающих изоляции от общества, представителями которого они ни в коей мере не являлись? Я относился к тем, кто старался поддержать их, но даже я недооценивал их достижения. Казалось невероятным, что эти несколько человек могут дать начало движению, которое через какие-то 15 лет приведет к исчезновению Советского Союза.

Тюремное заключение

Александр Гинзбург ожидал суда в камере калужской тюрьмы вместе с двадцатью другими заключенными, двенадцать из которых обвинялись в убийстве. Для расследования его дела КГБ специально «арендовал» помещение и нанял дополнительную охрану, которая стерегла узника днем и ночью. Следствие пыталось сломить его угрозами, обещая, что его обвинят в государственной измене и расстреляют, а его друзей и товарищей-диссидентов арестуют, если он не согласится сотрудничать. Эта тактика не сработала. В юности Гинзбург был актером, и когда следователь сказал, что избежать смертной казни не удастся, Гинзбург ответил ему, что смерть за веру является величайшей радостью для христианина.

Впрочем, его актерские способности не могли уменьшить его страданий. Угроза смерти спровоцировала гипертонию и язву желудка. Он испытывал постоянную боль, и КГБ использовал этот фактор для давления на него. Следователи, а не доктора, решали, надо ли оказывать медицинскую помощь, и руководствовались они не состоянием здоровья заключенного, а задачей склонить его к сотрудничеству.

Его дело вели шесть следователей: три подполковника, капитан и два лейтенанта. Он знал их звания потому, что по правилам КГБ каждый офицер раз в неделю обязан был носить форму. Офицеры, занимавшиеся делами Орлова и Щаранского, тоже время от времени заходили к Гинзбургу. Он подсчитал, что общее число сотрудников КГБ, привлеченных к этому делу, не меньше нескольких сотен. По советским законам, он не мог общаться с внешним миром, иметь свидания с женой и членами семьи, вести переписку и даже иметь адвоката. В своей схватке с командой КГБ в течение семнадцати месяцев следствия он полностью зависел от своих внутренних ресурсов. Его единственным преимуществом была дружба с Сахаровым и Солженицыным, которые делали все возможное, чтобы публично его защитить. Он был слишком хорошо известен и имел слишком сильную поддержку, чтобы его можно было подвергнуть пыткам, убить без суда или позволить умереть в тюрьме.

Гинзбургу было неприятно сознавать, что все это время против него использовалась техника симпатизировавшего ему Запада. Через дорогу от его квартиры в Тарусе для записи его разговоров был установлен сильный направленный микрофон, сделанный в США. Человек, чью квартиру КГБ «позаимствовал» для наблюдения, показал Гинзбургу этот микрофон с маркой изготовителя. Он также заметил, что сотрудники КГБ часто пользовались немецкими магнитофонами и японскими фотоаппаратами.

Некоторые диссиденты не выдерживали следствия и сдавались. 19 мая 1978 года в Тбилиси два главных грузинских диссидента — Звиад Гамсахурдиа и Мераб Костава — сознались в антисоветской деятельности и были приговорены к трем годам лагерей и двум годам ссылки. Причина таких мягких приговоров сразу выяснилась. В тот же вечер Гамсахурдиа появился на экранах телевизоров и публично покаялся в своих преступлениях. Он осудил соратников и выразил глубокое сожаление о том, что клеветал на советское государство и социалистический строй. Всего лишь год спустя, в июне 1979-го, его освободили. Все диссиденты, которым предстоял суд, знали, что могли, если бы пожелали, довольно легко избежать тюрем и лагерей. От них требовалось одно — сотрудничество с КГБ.

Орлов оказался выносливее. Суд над ним закончился 20 мая 1978 года и был отмечен выступлениями пятнадцати свидетелей обвинения, разъяснявших, что СССР вовсе не является мрачным местом, каким его изображает обвиняемый в документах Хельсинкской группы. Все выглядело так, будто предательство обвиняемого, уличенного в сговоре с идеологическим противником и в попытке унизить свою социалистическую родину, вызвало у общественного мнения негодование. Орлову дали максимальный срок: семь лет заключения и пять лет ссылки.

Три недели спустя, 12 июня, я присутствовал при необычной встрече в палате общин, где группа советских адвокатов во главе с Самуилом Зивсом, вице-президентом советской Ассоциации юристов, выступила в защиту вынесенного Орлову приговора, обрисовав картину «антисоветской деятельности» осужденного, которая являлась нарушением статьи 70 Уголовного кодекса. Зивс отметил, что в Англии подобного закона нет, а в Советском Союзе такой закон есть, и он должен выполняться. Члены нашего парламента были возмущены. Советская сторона не обратила на это особого внимания.

11 июня настала очередь Гинзбурга и Щаранского предстать перед советским судом. Гинзбург, известный многим как тихий, погруженный в научные занятия человек, в показаниях свидетелей был выставлен пьяницей и дебоширом, паразитирующим на средства, получаемые из-за границы. Значительная часть обвинения строилась на его участии в Солженицынском фонде, а также на том, что у него «нашли» иностранную валюту.

Главный свидетель, Аркадий Градобоев, отсидел 12 лет в тюрьме за воровство и порнографию. «Бог тебя накажет», — сказала Градобоеву жена Гинзбурга Ирина, выходя из зала суда. Он тут же вернулся и пожаловался судье, что ему угрожали карой Господней. Судья запретил Ирине находиться в зале суда до конца процесса.

Перед вынесением приговора Гинзбург сказал, что не считает себя виновным и не просит о помиловании. Как нарушитель-рецидивист, он должен был получить 10 лет. «Они решили поиграть со мной, — рассказывал он. — Прокурор сказал суду, что требует только восьми лет, потому что я помог следствию в деле Щаранского. Это была ложь, меня хотели уничтожить, выставив предателем, чтобы осложнить мне жизнь в лагерях». Щаранского судили за государственную измену, обвиняя в передаче секретов западным журналистам, например, Роберту Тоту из «Лос-Анджелес таймс», которого обвинение называло агентом Запада. Роберт Тот отверг обвинение. Картер тоже опровергал утверждения, что Щаранский имел связи с ЦРУ. Куда правдоподобнее было предположить, что он рассказал журналистам о евреях, таких же как и он, которым не разрешали эмигрировать, мотивируя отказ допуском к секретным материалам, и перечислил места их работы. В своих показаниях Щаранский отверг обвинения в передаче кому-либо секретной информации и пытался объяснить суду, что уже пора признать тот факт, что часть евреев хочет покинуть Советский Союз и уехать в Израиль. За 8 лет, с тех пор, как была разрешена ограниченная эмиграция, около 150 тысяч уже уехали. Он сказал, что является сионистом, но гордится знакомством с такими людьми, как Сахаров, Орлов и Гинзбург, которые «продолжают традиции русской интеллигенции».

На суд это все не произвело впечатления, даже когда обвиняемый закончил свою заключительную речь словами: «Я говорю моей жене и моему народу, еврейскому народу: следующий год — в Иерусалиме!» Единственная уступка прокурора заключалась в том, что он не потребовал смертного приговора. Щаранского приговорили в общей сложности к восемнадцати годам: три года в тюрьме, плюс десять в трудовых лагерях, плюс пять в ссылке. Его семидесяти двухлетнюю мать не пустили в зал, где слушалось дело, и она пять дней простояла на улице.

В 1978 году состоялись еще несколько процессов над членами Хельсинкской группы, в основном из союзных республик. Всех признали виновными, всем вынесли суровые приговоры, и снова реакция Запада была незначительной. Единственным ответным действием Картера стала отмена визита в Вашингтон советской научной делегации высокого уровня. Обсуждались и более крутые меры, даже экономические санкции, такие как запрет на продажу компьютеров последнего поколения и нефтедобывающего оборудования. Однако многие американцы были убеждены, что это только принесло бы пользу конкурентам: Западной Германии, Франции и Японии — чьи руководители часто ставили бизнес выше принципов. Британия тоже не собиралась запрещать продажу высоких технологий Советскому Союзу, дабы не подвергать риску процесс оздоровления британской экономики.

Условия содержания в тюрьме

В течение многих лет разные известные диссиденты подробно описывали мне, каково быть политическим заключенным в СССР в постсталинскую эпоху. Гинзбурга отправили в лагерь «Сосновка № 1» в Мордовии, где он должен был работать на шлифовке стекла. «Прелестное занятие! В воздухе постоянно стоит стеклянная пыль. А если серьезно, то это было ужасно по двум причинам. Во-первых, технология производства была на уровне 19 века. Во-вторых, мы делали уродливые вещи. Даже старыми инструментами или на старых станках можно делать красивые вещи, но мы производили те огромные, ужасные зеркала, которые обычно висят в советских конторах. Из-за моей язвы мне назначили специальную диету: стакан молока и немного мяса ежедневно. Правда, для администрации было слишком обременительно выдавать молоко каждый день, поэтому мне давали сразу семь стаканов раз в неделю. А мяса я вообще не получал. Говорили, что его якобы кладут в суп».

Орлова поставили к станку, который из проволоки делал металлическую решетку. Восемь часов в день, шесть дней в неделю. Любой заключенный, не выполняющий норму выработки, наказывался сокращением диеты, отменой таких льгот, как письма, посылки или свидания, а также заключением в лагерную тюрьму и в ШИЗО — штрафной изолятор.

Большинство заключенных были молоды, Орлову же шел шестой десяток, и он физически не мог выполнять тяжелую работу в темпе, установленном начальством лагеря. В результате образовался порочный круг. Ему сокращали диету, отчего он становился слабее, и его выработка, соответственно, продолжала снижаться. Его отправляли в тюрьму шесть раз — каждый раз на шесть месяцев, что составило почти половину его семилетнего срока в лагере.

Его содержали в таких условиях потому, что к политическим заключенным у советского правительства было особое отношение. Обычных преступников надлежало наказывать, может быть даже переучивать и перевоспитывать, но политических нужно было сломить. Лагерное начальство было обязано в корне изменить мировоззрение политического заключенного. Такая перемена была в интересах и коменданта, и узника. Как только перемена становилась очевидной, условия улучшались, и можно было рассматривать вопрос о досрочном освобождении. Орлов же, отказавшись сотрудничать, постоянно находился под угрозой. Охранники обвинили его в том, что он украл кусок мыла и развязал драку. Они утверждали, что это было сделано не потому, что требовалось мыло, а чтобы организовать в лагере беспорядки.

«Во всех моих проступках обязательно видели политическую подоплеку, — рассказывал Орлов. — Каждый раз это было чревато пересмотром дела и увеличением срока заключения. Им нужно было все время оказывать на меня психологическое давление».

Когда его научные записи незаконно конфисковали, Орлов объявил, что не выйдет на работу. Его отправили на пять дней в ШИЗО. «Это были пять дней полной изоляции, без книг. Читать нельзя, писать не на чем. Мне даже вместо туалетной бумаги не давали газету. Говорили, что я стану читать. У меня отобрали одежду и выдали одну легкую рубашку, пару носков и полотняные брюки. Было очень холодно, особенно ночью, когда температура снижалась до 10 градусов. Не высыпался. Спал на койке из деревянных досок, скрепленных железными скобами. Она откидывалась от стены камеры. Каждый вечер в 10 часов охранник снаружи опускал ее ключом, а в 6 утра поднимал. Не было ни постельного белья, ни одеяла, только легкая одежда. Чтобы согреть доски, я тер их руками. Потом ложился, засыпал, а минут через десять просыпался от холода и снова начинал тереть доски; и так час за часом — спал только в короткие промежутки по нескольку минут. Нашей пищей были 450 граммов черного хлеба в день и через день горячая еда, если ее можно так назвать. Я дважды попадал туда на пять дней, четырежды — на пятнадцать, один раз — на тридцать и один — на пятьдесят пять дней. Все время у меня кружилась голова от холода и недосыпа. Так пытаются сломить дух заключенного. А ведь я даже не нарушал правил. Особенно в последние годы, когда боялся, что меня обвинят в очередном проступке, я честно старался выполнять норму и хорошо себя вести».

Щаранский был моложе, вел себя вызывающе, и поэтому к нему относились еще более жестоко. Начальство лагеря конфисковало книгу псалмов, которую за несколько дней до ареста дала ему жена Авиталь. Ему сказали: «Наша обязанность — защищать вас от вредного влияния религиозной пропаганды». В ответ Щаранский отказался работать, и его держали в штрафном изоляторе 130 дней, пока он не потерял сознания.

Его воспоминания о ШИЗО сходны с тем, что рассказывал Орлов: «В первый день три раза дают кусок черного хлеба со стаканом горячей воды. Горячая вода хороша, потому что согревает. На следующий день дают так называемое «горячее», что-то вроде супа — квашеную капусту в воде. Потом снова хлеб и вода. И так далее. По закону, по медицинским требованиям, наибольший срок в ШИЗО — пятнадцать дней, но в моем случае его все время продлевали. Я все больше слабел, как морально, так и физически, от бездействия. Пытался играть в шахматы сам с собой, думать о людях, которых знал, и о хороших моментах в моей жизни. В камере не было ничего, кроме маленькой табуретки, чтобы посидеть в течение дня. Ночью я мерз и не мог спать. А оттого, что я мало ел, мне было еще холодней».

В середине 1978 года об этих фактах узнали западные читатели. Они не сомневались, что Советский Союз зверски обращается со многими своими гражданами, но Запад не мог решить, как на это реагировать.

Помню, что в те мрачные месяцы лишь изредка пробивался какой-нибудь луч света, но и тогда это был хитрый расчет Москвы. 24 апреля 1979 года Александра Гинзбурга и четырех других известных диссидентов без предупреждения перевезли из трудового лагеря в Мордовии в московскую тюрьму Лефортово. Позже Гинзбург вспоминал, какое судорожное напряжение он ощущал во всем теле на следующее утро, когда у дверей начальника тюрьмы ждал разъяснения причины такого внезапного перевода. Это могло означать еще один суд за новое политическое преступление и дополнительный тюремный срок.

Наконец всех пятерых впустили в кабинет, и начальник в присутствии представителей Верховного Совета сказал им, что они будут лишены советского гражданства и высланы из страны. Семьям позволяется присоединиться к ним. Им сменили тюремную одежду на обычную, отвезли в аэропорт и посадили в самолет «Аэрофлота». Через десять часов они приземлились в Нью-Йорке.

Между тем, как это водилось у КГБ, жене Гинзбурга ничего не сообщили. Она рассказала мне[53], что узнала эту новость ночью, лежа в постели и слушая «Голос Америки»: «Я услышала, что пятерых диссидентов освободили в обмен на двух советских агентов. Потом зачитали их имена. Среди них был мой муж. Через несколько минут друзья и родственники уже стучали в мою дверь. Подъехали западные журналисты, и мы в три утра устроили пресс-конференцию. Я никогда не забуду того волнения».

Только в Нью-Йорке Гинзбургу сказали, как дорого обошелся Соединенным Штатам этот «акт милосердия». Взамен освобождались два советских гражданина, отбывавшие срок в американских тюрьмах за шпионаж. Вдобавок Советский Союз смог бы получить совершенные американские компьютеры.

Моя радость от освобождения Гинзбурга была омрачена навязчивой мыслью о том, что президентом Картером снова манипулировали и заставили войти в сделку, нанесшую ущерб интересам Запада. Пять диссидентов обменяли на двух разведчиков. Одних советских граждан поменяли на других советских граждан. Был ли в этом какой-то политический смысл? Могло ли преступление профессионального шпиона быть сопоставлено с «преступлением» тех, кто выражал идейное несогласие или пытался выехать в Израиль? Разумно ли было, даже по чисто гуманистическим соображениям, давать КГБ такой перевес, такой явный «положительный результат»? Не станет ли это поощрением, чтобы арестовывать еще больше людей? Ведь чем больше они арестуют, тем больше «капитала» будет у них для будущих сделок и тем легче им станет вытаскивать своих шпионов из западных тюрем.

4 января 1980 года, через несколько дней после советского вторжения в Афганистан, я отвез Гинзбурга на встречу с Маргарет Тэтчер, ставшей премьер-министром. Она спросила его, почему советское правительство предприняло эти агрессивные действия. «Коммунистическая Россия не может оставаться спокойной и мирной. Как и вселенная, она должна расширяться, — ответил он. — Ей приходится быть агрессивной и вечно демонстрировать свою мощь, чтобы тем самым внушить советским людям, что эта мощь реально существует. Каждому советскому ребенку твердят о постоянной вражде между социалистической системой и «империалистами». Это не вопрос кризиса, случающегося время от времени. По Марксу и другим священным текстам, которыми руководствуются советские правители, это происходит всегда и является следствием внутреннего конфликта двух систем. Конфликт не закончится, пока одна система не победит другую. Поэтому России приходится наступать. Мы должны защищать себя нападением, прежде чем нападут на нас. Даже если бы дошло до того, что советские войска окружили Белый дом, и тогда Брежнев стал бы объяснять, что его политика была мирной. Он сказал бы, что пришлось напасть на Белый дом по необходимости защищаться от него».

На следующих встречах Гинзбург вторил предупреждениям и критике своего друга Солженицына, в чьем доме в Вермонте он временно жил: «Вы, британцы, конкурируете друг с другом, чтобы продать им компьютеры, с помощью которых «МИГи» могут постоянно находиться в небе над Афганистаном. Западные технологии сыграли немаловажную роль в этой агрессии. Как сказал бы Ленин, вы, похоже, решили продать Советскому Союзу веревку, на которой он, в конце концов, вас повесит»[54].

Гинзбург дал Западу пять советов. «Вам следует запретить продажу России оборудования для научных исследований. Вы должны сделать ваши посольства в Москве доступными для русских с любыми убеждениями, включая диссидентов, а не только для кремлевских бюрократов. Вам нужно увеличить объем радиовещания на коммунистический мир. Вы должны прекратить «программы научного обмена», бесплатно поставляющие высокие технологии. Наконец, вы должны бойкотировать Олимпийские игры в Москве».

Несмотря на всю мрачность положения, он не верил, что сражение уже проиграно. Советские люди пробуждались ото сна, политически и духовно. Еще находясь во власти террора КГБ, они уже не хотели трястись от страха. Гинзбург вспоминал, как тысячи людей делали вклады в «Фонд Солженицына» в пользу политзаключенных, и как 35 000 литовцев подписались под документом протеста в связи с сороковой годовщиной пакта Молотова — Риббентропа.

«Противостояние советской власти налицо, — говорил Гинзбург. — Хотя это очень медленный процесс. Беда в том, что наша страна огромна и очень больна. Она страдает, например, повальным алкоголизмом и полным отсутствием желания работать — вот такой тоталитарной язвой. То есть ускорить движение к радикальным переменам совсем не легко».

Такой сдержанный оптимизм казался абсолютно неоправданным в январе 1980 года, когда влияние Советского Союза распространялось по всем направлениям: не только на Афганистан, но и от Кубы до Эфиопии и Никарагуа, а оттуда на другие страны Центральной Америки, расположенные у самого порога Соединенных Штатов. СССР уже подчинил своей воле Анголу и пользовался моральным авторитетом у большинства стран Африки, потому что помогал борьбе против южноафриканского апартеида. Диссидентское движение было разбито (как тогда казалось), несмотря на энергичные попытки американского президента поддержать его. Со стороны «моральное пробуждение» в СССР было едва заметно. В голосах из Москвы звучала монолитная и аморальная согласованность. Не было религиозной оппозиции, кроме нескольких небольших нонконформистских сект. Православные иерархи поддерживали атеистическое правительство. Согласно официальной пропаганде, в оппозиции к советской власти находились лишь несколько ненормальных, получавших деньги от запад ной разведки; на Западе столь грубому утверждению верили весьма немногие, но еще меньше было тех, кто признавал диссидентов и их друзей значительной политической силой, способной приблизить серьезные перемены.

«Будет война, — сказал мне по телефону из Парижа редактор журнала «Континент» Владимир Максимов. — Следующим этапом станет закрытие железных дорог в Берлин. Они готовы на все». Несколько дней спустя он развил свою мысль: «Они стоят перед внутренней катастрофой. Экономика на грани краха. Молодое поколение их идеологию ни в грош не ставит. Так что они решили спасти себя агрессией, ринуться ва-банк — пан или пропал».

«Международная амнистия» сообщила, что с октября 1979 года были арестованы сорок ключевых фигур правозащитного движения. Среди них были священник Глеб Якунин, арестованный 1 октября, арестованная 4 января участница Хельсинской группы Мальва Ланда, которой предъявили невероятное обвинение в поджоге собственной квартиры, а академика Андрея Сахарова, сослали в Горький 21 января. Я позвонил московской знакомой, чей телефон еще работал, и она сказала мне: «Не могли бы вы прислать нам теплой одежды вашего западного производства? Возможно, нам придется переезжать, а кое-где топят не так хорошо».

Диссиденты на Западе были шокированы, но почему-то оживились. Наконец что-то стало происходить, а у Запада возникло ощущение необходимости мобилизоваться психологически. «Это должно было случиться, — говорила Алексеева в Нью-Йорке в начале 1980 года. — Мы предсказывали это еще в минувшем августе в нашем бюллетене № 101. Источники информации начали обезвреживать перед приездом иностранцев на Олимпийские игры». Она обратила внимание на то, что основные аресты произошли в городах, где должны проходить олимпийские мероприятия: в Москве, где построили главный олимпийский стадион, в Таллине, где были запланированы соревнования по парусному спорту, в Киеве и Ленинграде, где должны были состояться футбольные матчи. «Арестовать такое множество людей и оставить главного (Сахарова — прим авт.) на свободе было бы бессмысленно, — говорил Буковский. — В июле сотни журналистов приедут в Москву. Он дал бы десятки интервью. От него нужно было избавиться». В том, как поступало советское руководство, просматривалась отнюдь не слабость. Скорее наоборот.

С другой стороны, для диссидентов действия Москвы были свидетельством кризиса, актом отчаяния чудовища, корчившегося в смертельной агонии. И арест Сахарова был высшей точкой всего этого абсурда. «Им не разрушить нашего движения, — сказал Гинзбург. — Это все равно, что пытаться разбить айсберг, срезая его вершину. Напрасные усилия. Подводная часть слишком велика. Каждый раз при аресте одного двое занимают его место».

22 января 1980 года были опубликованы результаты опроса общественного мнения, которые показали, что 82 % американцев считали начало войны либо «очень вероятным», либо «вполне вероятным», и 63 % были за увеличение оборонного бюджета. Теперь Запад был единодушен в осуждении советской политики, но единства мнений по поводу того, что западным лидерам следует предпринимать, как всегда, не было.

Волна репрессий продолжалась. 30 января Наума Меймана, одного из немногих оставшихся на свободе членов Хельсинской группы, вызвали к прокурору и стали угрожать арестом. «Мы разобрались с вашим лидером. Неужели вы думаете, мы не справимся с мелкой рыбешкой вроде вас?» — сказали ему. Пресса набросилась на Льва Копелева, друга Солженицына и известного германиста. Три машины КГБ преследовали Ирину Гинзбург, куда бы она ни шла. «Они знали, что я собиралась на Запад и, наверное, думали, что я помчусь в Горький, чтобы захватить с собой послание от Сахарова», — позже вспоминала Ирина.

31 января 1980 года Ирина с сыновьями Саней и Алешей улетела к мужу в Париж. «Вчера я все утро прощалась с друзьями, которых могли арестовать в любой момент. Некоторых я больше никогда не увижу», — говорила она мне на следующий день в их парижской квартире. Находясь в Москве, она практически не имела возможности говорить с мужем, освободившимся из заключения в апреле предыдущего года. Не только ее телефон, но и телефоны ее друзей были» заблокированы, чтобы он не смог связаться с ней из Нью-Йорка. В конце концов ей разрешили позвонить ему из американского посольства. И вот теперь, проведя три дня вместе, они снова расстались на несколько недель: он участвовал в поставке еды и медикаментов для Камбоджи.

Семья Гинзбургов воссоединилась, но только после «обмена шпионами», который КГБ счел для себя выгодным. Сахаров был в ссылке, а Орлов, Щаранский и тысячи других осужденных за политические или религиозные преступления оставались в лагерях. И только самые неисправимые оптимисты перед лицом таких бед предполагали, что мы сможем победить во второй «холодной войне».

9. Права человека и политические проблемы

Самое ужасное, что в начале восьмидесятых советское политическое руководство было уверено в том, что США и Великобритания активно готовятся к ядерной войне с Советским Союзом. Перебежчик из КГБ Олег Гордиевский пишет, что глава КГБ Юрий Андропов начал разведывательную операцию под кодовым названием «РЯН», чтобы узнать, когда будет нанесен ожидаемый упреждающий удар. Если бы он получил подтверждение, что удар неизбежен, а он, видимо, был почти уверен в этом, то можно предполагать, что Советы атаковали бы Запад и «осуществили бы свое возмездие первыми». Вот как близка была ядерная война.

Результатом навязчивой идеи Андропова стал резкий подъем активности КГБ, набравшей силу, когда Андропов принял бразды правления после смерти Брежнева в ноябре 1982 года. Андропов требовал, чтобы агенты КГБ в Лондоне посылали в Москву тревожные сигналы, подтверждающие эту теорию, даже если они сами относились к ней скептически. КГБ поощрял «движение за мир» с его демонстрациями против развертывания в Великобритании ракет «Круз» и «Першинг» и, не имея на то особых оснований, приписывал себе заслуги при каждом «выражении прогрессивного мнения».

Агентам КГБ было приказано следить за окнами в зданиях Уайтхолла, чтобы выяснить, какие министры работают допоздна. Они учитывали даты и частоту визитов Маргарет Тэтчер к королеве. Они также должны были докладывать о любом повышении цен на кровь для переливания. Очевидно, они не знали, что английские доноры сдают кровь бесплатно.

Опасное заблуждение КГБ усугублялось риторикой президента США. Например, он просил американцев молиться за тех, кто живет во «мраке тоталитаризма», и называл советских руководителей «носителями зла в современном мире». В марте 1983 года Рейган объявил о своей знаменитой стратегической оборонной инициативе (СОИ), известной также как «звездные войны» и представлявшей собой план создания электронного щита, который прикрыл бы Северную Америку от советских ракет.

Подъем активности КГБ за границей как всегда сопровождался усилением репрессий в собственной стране. 3 марта 1983 года в Киеве была арестована и приговорена к семи годам тюрьмы поэтесса Ирина Ратушинская за то, что она писала «плохие» стихи и «искажала советскую историю». Затем посадили Валерия Сендерова за попытку создания профсоюза. В это время мне, к моему большому удивлению, впервые с 1971 года дали советскую визу. Правда, 18 апреля визу аннулировали. Она была выдана по ошибке.

В вопросе о правах человека единственной точкой соприкосновения Востока и Запада было СБСЕ и Хельсинкское соглашение. Неофициальные советские наблюдатели, следившие за его выполнением, находились в тюрьме, но сам процесс еще не умер, и в начале 1983 года его ход должны были рассматривать на конференции в Мадриде. 10 марта меня командировали туда с двумя коллегами из европейского парламента для участия в дебатах, вселявших слабую надежду на улучшение положения с правами человека в Восточной Европе путем дипломатических переговоров.

СБСЕ охватывало широкий круг вопросов: от военных учений до обмена студентами — но собака была зарыта в том, что оно содержало определенные обещания по правам человека, подписанные Брежневым. Поскольку того уже не было в живых, то все эти проблемы достались его преемнику Андропову, которого по иронии судьбы представлял на Мадридской конференции его сын Игорь Андропов по прозвищу «князь Игорь». Основным оратором с советской стороны, которого я по встречам в Мадриде запомнил лучше других, был Сергей Кондрашов, полковник КГБ и специалист по правам человека, поскольку его обязанностью было их подавлять.

Из разговоров с Кондрашовым и его товарищами нам было интересно узнать об Орлове, Сахарове и Щаранском. Он же хотел говорить с нами о притеснении американских индейцев, о Северной Ирландии и о пытках в Турции. Помню, как он разозлился, когда я поднял вопрос о Щаранском, упомянув о страданиях жены этого известного отказника, Авиталь, которую я недавно провожал на встречу с Маргарет Тэтчер. Кондрашов зацепился за факт, что этой паре, которую незадолго до отъезда Авиталь в Израиль поженил по иудейскому религиозному обряду московский раввин, не разрешили провести официальное бракосочетание по-советски. «Щаранский должен научиться себя вести! — воскликнул он. — Он должен подчиняться тюремному распорядку и работать, когда ему велено. И просить о помиловании. Тогда его, может быть, и выпустят. Что касается этой женщины, этой вашей подруги — она ему не жена. И не имеет права носить его имя. Он жил с ней в Москве всего несколько недель, с ней и с несколькими другими женщинами. Потом она бросила его и уехала за границу. У всего этого дела нет никаких законных оснований».

Я напомнил советской делегации, что в подобных случаях их страна не всегда столь же рьяно защищала закон и что Ленин, например, никогда не был официально женат на своей «жене» Надежде Крупской. Эти слова спровоцировали мою нидерландскую коллегу из социалистов Иен ван ден Хойвель на выступление в мою поддержку. «Брак — понятие буржуазное, — сказала она озадаченным гебистам. — Они любят друг друга, и важно именно это, а не официальная церемония». Я был рад, что притеснитель из КГБ попался в собственную ловушку на глазах у представителя родственной партии. А вернувшись в Лондон, за месяц до предполагаемого вылета в Москву, я с удовольствием рассказал в печати[55] про этого защитника беззащитных.

Затем Европарламент попросил меня подготовить доклад о правах человека в России. Отказ в визе добавил мне энтузиазма при выполнении этой задачи. Я считал, что Западу важно продолжать словесную войну против идеологии Востока. В конце концов эта война была начата коммунистами еще в двадцатые годы и даже раньше, когда они решили, что Маркс и Ленин нашли ключ к всеобщему счастью. Чтобы выиграть вторую «холодную войну», нам предстояло найти «религию», которая преодолела бы все, что Кремль так рьяно пытался нам навязать. Основой западной идеологии, полагал я, являются права человека.

В деле защиты прав человека, или «прав людей», Британия — новичок, хотя в 17-м веке они стали у нас предметом серьезнейшей полемики, а «Билль о правах» британский парламент принял в 1689 году. Но в следующем веке Британия осталась в стороне от мощных движений в Европе и Америке. Именно Великая французская революция сделала права человека проблемой мирового значения. А Америка провозгласила идею человеческого «права» на жизнь, свободу и поиск счастья.

После второй мировой войны, когда готовились международные соглашения о правах человека, Великобритания присоединилась к странам ООН и Совету Европы. Права человека, согласно ООН, подразделяются на гражданские, политические, экономические, культурные и социальные. Великобритания подписала эти соглашения ООН. Советский Союз тоже. Потом появился Хельсинский акт 1975 года и осознание того, что права человека могут быть мощным оружием Запада в борьбе с советской угрозой. СССР одержал много моральных побед, утверждая, что открыл путь к уничтожению эксплуатации одного человека другим, к освобождению рабочих и жертв империализма от их цепей. И в свое время многие ему поверили. А Запад все медлил с ответным ударом.

Советский Союз заявил, что покончил с безработицей. Каждый мужчина и каждая женщина имели «право на труд». Под правами человека подразумевался этот принцип социализма. Однако СССР подписал Всеобщую декларацию прав человека, принятую ООН, тем самым одобрив запрет на применение пыток и жестоких, унижающих человеческое достоинство наказаний (статья 5), а также запрет на произвольные аресты (статья 9) и даже на произвольное вмешательство в личную жизнь и переписку граждан (статья 12). Принял СССР и статью 13, гласящую: «Каждый имеет право покидать любую страну, включая свою собственную, и возвращаться в свою страну».

В семидесятые на Западе вдруг поняли, что советские власти все время бесцеремонно нарушали эту декларацию. Их отношение к диссидентам было не чем иным, как притеснением. Их постоянный контроль за перепиской и телефонными разговорами стал притчей во языцех. А когда дело доходило до «права» гражданина уехать из страны, ему отказывали без какого-либо намека на объяснение, тем самым вызывая негодование всего западного мира и особенно Соединенных Штатов.

А что можно сказать о нарушении советским руководством статьи 19, гарантирующей право на свободу убеждений и свободное их выражение, включающее свободу получать и распространять информацию любыми средствами? Трудно представить, какими мотивами руководствовался далекий от либерализма сталинский режим, подписывая этот документ. Тем не менее Советы его подписали. И значит, либо они должны были его придерживаться, либо их следовало призвать к ответу за невыполнение международных обязательств. Таким образом, мы чувствовали, что имеем все основания заклеймить позором советское руководство за нарушения прав человека и выиграть идеологическую войну.

Этот подход таил определенные трудности. Нашим слабым местом была непоследовательность. Мы весьма активно обличали китайцев, русских и поляков, но были заодно с другими палаческими режимами, например Турцией и Ираном. К тому же мы поддерживали тесные торговые связи с южноафриканскими расистами. Могли ли мы после этого нападать на советские порядки и при этом избежать обвинения в лицемерии? Почему мы не осудили тех, на ком лежала вина за исчезновение 10 000 человек в Аргентине? Итак, мы должны были проявлять терпимость к тем или иным головорезам, пока они дружелюбно настроены или полезны НАТО.

Жестокость иранской секретной полиции САВАК к собственному населению превышала все совершенное КГБ. Мой коллега, вернувшись из Сальвадора, рассказывал, что на улицах лежат тела убитых правительственными ударными отрядами. Нам говорили, что индонезийская армия уничтожила 200 000 человек в Восточном Тиморе и других местах. В России же КГБ подавлял только человеческий дух. Политических заключенных морили голодом и холодом, подрывая их здоровье, но не пытали до смерти как в средневековье. Советские диссиденты, испытавшие на себе худшее из того, что мог придумать КГБ, признавали, что физические пытки применялись крайне редко.

Идеологические противники обвиняли нас в «элитарности», выражавшейся в смещении акцента с экономических свобод на гражданские и политические. Что толку иметь право произносить речи в Гайд-парке или публиковать свои мысли в газетах, говорили они, если результатом возникающего при этом хаоса будет отсутствие еды, жилья, медицинского обслуживания и бесплатного образования? Подразумевалось, что строгая или даже репрессивная власть однопартийного социалистического государства, если она в состоянии удовлетворять главные жизненные потребности человека более эффективно, — предпочтительнее прав человека или демократии в западном смысле.

В разных статьях[56] я пытался ответить на эти вопросы. Конечно, мы были правы, уделяя больше внимания нарушениям, совершаемым сверхдержавой, чем жестокостям в маленькой и слабой стране. Советский Союз был великой империей с ракетами и ядерными боеголовками, установленными всего лишь в 600 милях от Лондона. В отличие от Парагвая или, например, Заира, СССР обладал мощью, способной нас всех уничтожить, «похоронить». И он все время выставлял напоказ свою политическую систему — коммунизм — как альтернативу завоеванным нами свободам. Советский Союз сопровождал эту демонстрацию постоянными угрозами и проявлениями агрессии. Такого противника нам следовало воспринимать с максимальной серьезностью.

У проблемы была и моральная сторона. Советские диссиденты являлись необычной оппозиционной группой. Их оружием были перо и печатная машинка, тогда как оппозиция в Гватемале использовала автоматы. Жестокие меры гватемальской полиции наверно можно было оправдать интересами национальной безопасности в условиях гражданской войны. Советская же милиция применяла грубую силу всего лишь против интеллекта. Поэтому освещая политику всех государств, имеющих дурную привычку выдергивать ногти у своих подданных, мы должны были обязательно и в высшей степени внимательно направлять наши объективы на ужасы, творившиеся у нашего порога, в сильнейшей и крупнейшей стране Европы, той, что подавляла ненасильственное инакомыслие на территории, расположенной всего лишь в нескольких днях пешего пути от наших границ.

В докладе, сделанном в Страсбурге 17 мая 1983 года, я перечислил основные сферы, в которых Советский Союз нарушал права человека. Политические диссиденты были не единственными жертвами. Под огнем оказались также религиозные и национальные меньшинства. Советские граждане еврейского и немецкого происхождения, например, подозревались в предполагаемой «двойной лояльности». Членов протестантских сект, особенно баптистов и пятидесятников, притесняли за нарушение существующих законов о религиозных верованиях. Гомосексуалистов сажали в тюрьмы просто потому, что они не такие как все.

Я объяснил разницу между двумя статьями российского Уголовного кодекса, по которым «антисоветская пропаганда» квалифицировалась как преступление. В статье 70 говорилось, что за публикацию материала с целью свержения или подрыва советского строя полагается наказание сроком 7 лет в случае если преступление совершается впервые, и 10 лет — при повторном нарушении. По статье 190 полагалось 3 года за публикацию заведомо клеветнических материалов, которые наносят вред советскому строю, будь то умышленно или нет.

Теоретически суд должен был установить преступное намерение со стороны обвиняемого. Его или ее необходимо было представить либо преднамеренным клеветником, либо лицом, умышленно осуществлявшим антисоветскую деятельность. На практике же людям выносили приговоры за издание любых критических материалов о советской действительности или о советских руководителях независимо от того, были эти материалы правдивыми или ложными, предназначались ли они для борьбы с системой или для ее усовершенствования. С 1917 года ни один россиянин, которому было предъявлено политическое обвинение, не был оправдан судом.

Социалисты из континентальной Европы, кроме воздержавшихся представителей Греции, выступая в прениях одобрили мой доклад, так что, когда дошло до голосования, разногласий почти не было. Европарламент принял доклад 134 голосами против восьми. Против проголосовали только шесть коммунистов и, как обычно, двое британских лейбористов — Ричард Балф и Альф Лоумас, тот самый, который к возмущению остальных членов нашего комитета в Европарламенте, одобрил высылку Сахарова 21 января 1980 года.

На мой взгляд, поведение советских властей достигло того предела, когда их представители уже не заслуживали нормального проявления цивилизованной вежливости в свой адрес. Каждая крошечная уступка имела свою политическую цель. 14 декабря 1981 года Айзе Алексеевой было дано разрешение покинуть СССР и выйти замуж в США за сына Елены Боннэр, Алексея Семенова. Было ли это признаком либерализации? Ничего подобного — это было сделано, дабы не ухудшать и без того плохие отношения Академии наук с американскими учеными. Советский Союз нуждался в научных контактах с Западом. Поэтому можно было уступить. 4 июля 1982 года семье шахматного гроссмейстера Виктора Корчного — жене Белле с сыном Игорем — позволили переехать к нему на Запад. Это было весьма необычно, так как Корчной являлся невозвращенцем. Что это? Проявление новой добросердечности? Нет, это была уступка ФИДЕ и другим международным шахматным организациям, которые грозились отстранить советских шахматистов от участия в будущих чемпионатах.

Член британского парламента Джордж Уолден писал: «Для хронически подозрительных русских отпустить чью-то жену на Запад все равно, что за просто так пожертвовать ракетой СС 20»[57]. Трудно было увидеть в кремлевских лидерах не бездушных старцев, а кого-то другого. Каждое хорошее дело, даже акт человечности, имело соответствующую цену, соотносимую с военной мощью или репутацией советского государства.

31 августа 1983 года Кремль в очередной раз проявил жестокость. Южнокорейский авиалайнер с 269 пассажирами на борту сбился с курса на пути из Анкориджа (США, штат Аляска) в Сеул. На полпути, в северной части Тихого океана, он отклонился от маршрута на запад вместо того, чтобы лететь в нейтральной зоне по направлению к Токио. Вскоре самолет оказался над советской территорией, у южного берега Камчатки, и сначала летел над Охотским морем, а затем над островом Сахалин, лежащим чуть севернее Японии.

Советские радиоперехватчики следили за ним два часа. Затем в воздух поднялись истребители и сбили авиалайнер, в полной уверенности, что имели на это право, поскольку самолет находился над их территорией в запретной зоне. Советские власти заявили, что он мог иметь на борту бомбы или вести разведку. (На самом же деле так толком и не выяснилось, что делал этот самолет в одной из наиболее напряженных военных зон мира. Подозрительным было и присутствие на борту Ларри Макдоналда, конгрессмена США и члена ультраправого Общества Джона Берча.) Единственным объяснением столь суровой реакции могла быть вера советского командования в реальность операции «РЯН», в вероятность американского предупредительного удара. Как выразилась «Дейли телеграф»[58], это было «массовое убийство», а «Таймс»[59] писала о «бездушном режиме, который сначала стреляет, а потом задает вопросы». Что должен был делать Запад перед лицом такого варварства? Справедливо отмечалось, что никакие военно-воздушные силы Запада никогда бы не сбили самолет «Аэрофлота» с пассажирами на борту, даже если бы он действительно вел разведку.

Западные лидеры поклялись отомстить. Несколько стран закрыли свое воздушное пространство для «Аэрофлота», но вскоре выяснилось, что эта мера нанесла Западу такой же урон, как и Кремлю. Бизнесмены, собиравшиеся в Москву для обсуждения контрактов, изменяя маршруты своих полетов вынуждены были переплачивать. Если кому-то эти неудобства и принесли пользу, то только «Аэрофлоту». Западные бизнесмены все еще считали выгодным торговать с Москвой. Санкции против «Аэрофлота» оказались бесполезными и были сняты.

Тогда западные правительства переключили внимание на передачу технологий. Ведь они были самым мощным оружием Запада. Пока Советский Союз вел себя враждебно, можно было лишить его плодов западных исследований, что поставило бы советскую экономику в трудное положение, и тогда советские вооруженные силы не могли бы идти в ногу с западным военным союзом.

В теории это было возможно. Всю торговлю высокими технологиями контролировал КОКОМ (Комитет по координации экспорта стратегических товаров), публиковавший список стратегических товаров — от атомного оружия до запчастей к компьютерам, — запрещенных для продажи в коммунистические страны. Контроль осуществлялся из скромного здания в Париже, расположенного в пристройке к посольству США. Там следили за экспортерами, а при необходимости наказывали фирмы из стран-членов КОКОМа (т. е. членов НАТО и Японии), если их уличали в продаже технологий противнику.

Но КОКОМ не всегда работал как следует. Многим фирмам, в основном европейским, не нравилось, что их деловые контакты находились под американским контролем. Особенно с тех пор, как из США в СССР пошли поставки зерна. Не все фирмы были согласны выполнять требования КОКОМа из солидарности с НАТО.

Многие, несмотря на запрет, торговали с Советским Союзом, используя поддельные накладные или с помощью фирм из нейтральных стран, играющих роль перевалочных пунктов. Даже если фирму изобличали в нарушении правил, обвинение предъявлялось редко.

Таким образом советской промышленности удалось приобрести технологии для газопроводов из Западной Европы и построить на Каме завод по выпуску военных грузовиков — опять же на базе западного оборудования и технологии. Я считал, что следовало бы приложить больше усилий для обуздания опасной торговли между Востоком и Западом, которая дала Советскому Союзу еще и сухие доки для кораблей класса «Киев» Тихоокеанского и Северного флотов, и погрузочно-разгрузочную технологию для боевого десантного корабля «Иван Рогов»[60]. Однако для наказания Москвы за ее агрессивность сделано было мало. Запад был вынужден признать, что у него нет рычагов воздействия. Союз западных держав оказался недостаточно крепким. Какие бы экономические санкции ни вводились, всегда находились группы — например, японские производители электроники или французские фермеры, — которые отказывались их выполнять.

Признаки агрессии ощущались и в интенсивности советской пропаганды. КГБ усиливал кампанию «активных мер», направленных на дискредитацию США и Великобритании в глазах левых сил и стран третьего мира. В течение всего 1982 года лились потоки «разоблачений» — документов, появлявшихся из неизвестных источников и показывавших агрессивность американской внешней политики. Эти фальшивки рассылались влиятельным людям, политикам и журналистам, обычно без пояснительного текста и всегда без обратного адреса. Иногда отправитель извинялся за свою анонимность, оправдываясь тем, что опасается за свою карьеру и жизнь. Под этими документами, часто отмеченными грифом особой секретности, стояли якобы подлинные подписи известных американских политиков, что должно было повысить ценность ложных известий и обеспечить огласку с высокого уровня.

Например, в январе 1982 года в Афинах всплыло «письмо Кларка Стерну». Оно якобы было адресовано заместителем госсекретаря Соединенных Штатов Уильямом Кларком послу США в Афинах — Стерну. В нем говорилось, будто Америка готова поддержать военный переворот в Греции, чтобы обеспечить себе безопасность и закрепить там свою стратегическую позицию. Хотя письмо так и не было опубликовано, оно было рассчитано на то, чтобы ухудшить отношения США с греческим правительством.

В «письме Хейга Лансу», отправленном от имени тогдашнего верховного командующего объединенными силами генеральному секретарю НАТО, предполагалось, что НАТО, возможно, будет вынуждена «применить ядерное оружие первой», и в этом случае будут задействованы американские силы в Европе. Письмо было рассчитано на то, чтобы встревожить европейское общественное мнение во время спора о развертывании ракет «Круз» и «Першинг». Являясь очевидной фальшивкой, оно все-таки было опубликовано в апреле 1982 года в люксембургской «Цайтунг» и бельгийской «Нивё».

В том же месяце датский министр юстиции Оле Эсперсен объявил, что советские агенты пытались использовать датского журналиста Арне Педерсена, чтобы манипулировать общественным мнением в связи с идеей северной безъядерной зоны. Советское посольство организовало ему поездку в СССР, снабжало его алкогольными напитками, а также оплачивало публикации с просоветской политической рекламой, включая памфлет с нападками на Маргарет Тэтчер.

В 1983 году, когда была развернута операция «РЯН», многих советских загранслужащих выслали из Западной Европы в связи с усилением шпионажа. В 1981 году из десяти стран Евросоюза было выслано всего четыре человека, в 1982 году — шестеро, а в 1983 году их число возросло до шестидесяти восьми; сорок семь человек выслали из Франции, пятерых — из Германии, пятерых — из Великобритании, четверых — из Италии, троих — из Ирландии, двоих — из Бельгии и по одному из Дании и Нидерландов. Это были в основном дипломаты, но встречались и журналисты, представители «Аэрофлота» и «Морфлота», один сотрудник Международного совета по торговле пшеницей и жена дипломата.

Бывший министр внутренних дел Франции Мишель Понятовский сказал: «Во Франции КГБ манипулирует сознанием около 10 000 людей, знают они об этом или нет. Треть советских дипломатов — сотрудники КГБ. Остальные агенты работают в «Аэрофлоте» или «Интуристе». То есть примерно 200 агентов и 400 от них зависящих, каждый из которых влияет еще на 15–20 человек…»[61]

В том же году я написал в документе Европейского парламента, что Советский Союз, конечно, имеет право выражать свою точку зрения, прямо или через западные средства массовой информации, даже если эта точка зрения искажает действительность. Он имеет право, если ему заблагорассудится, заявлять, что «Круз» и «Першинг» — оружие зла, а СС-20 — оружие добра. Он может обвинять Великобританию и Соединенные Штаты в империализме и в то же время превозносить до небес присутствие своих войск в Афганистане и Польше как проявление добрых чувств по отношению к друзьям.

Советы могли распространять свои издания по низким ценам, чтобы сделать их более доступными. В одной только Великобритании продавалось двадцать два таких издания. Жаль, что они представляли Западу лишь одну точку зрения, к тому же в самом СССР никому — ни русским, ни иностранцам — не позволялось подвергать ее сомнению, даже если она была нацелена на дестабилизацию обстановки. По британским законам и Советы имели такое же право на свободу слова и волеизъявления, как и все остальные. Они могли дружить с западными политиками и склонять на службу в интересах СССР. Так дело и шло, зачастую успешно, и не считалось противозаконным, хотя любой советский гражданин, если бы он стал служить иностранным интересам таким же образом, подлежал бы немедленному аресту.

Но КГБ не имел права использовать обман и финансировать такие просоветские организации, как Всемирный Совет Мира, притворявшийся независимым. КГБ не имел права использовать подлог, чтобы устраивать антинатовские публикации в прессе, или поощрять терроризм в Ирландии и Израиле, или обеспечивать болгарскую секретную службу специальным оружием для совершения убийств на лондонских или парижских улицах.

В частности, я имел в виду убийство в 1978 году в Лондоне Георгия Маркова, мужа моей подруги Анабель Дильке. У себя на родине, в Болгарии, Марков был известным писателем и хорошо знал руководителя страны Тсдора Живкова. Потом Марков бежал на Запад и на радиостанциях «Свободная Европа» и Би-би-си подверг болгарское правительство беспощадной критике. Несколько раз его предупреждали, что его жизнь в опасности. Однажды вечером он вернулся домой и сказал, что на мосту Ватерлоо незнакомый мужчина ударил его чем-то острым в ногу. Вскоре у него резко поднялась температура, и через несколько дней он умер.

Вскрытие показало, что на ноге под кожей находился металлический шарик диаметром 1,52 мм, изготовленный из сложного сплава платины с иридием, который используют в авиационной промышленности. В нем было четыре микроскопических отверстия, которые могли быть сделаны только с помощью очень высокой температуры и сверхточного оборудования. Шарик использовали, чтобы ввести в кровь Маркова яд высокой концентрации, возможно, рицин.

То, что убийство совершили болгарские спецслужбы, к 1985 году еще не было доказано, но многие считали, что это именно так. Уж очень изощренным было орудие преступления. Его не мог изготовить простой головорез или маленькая политическая группа, или даже небольшая страна. Такое могла произвести только страна с высокоразвитой научной базой. Я писал, что убийство, должно быть, совершили болгарские агенты, применив оружие, предоставленное КГБ.

Когда в Страсбурге шло голосование по моему докладу, члены лейбористской партии, как обычно, не захотели принимать во внимание эти соображения. Они говорили, что будут «защищать разрядку», даже если для этого принять точку зрения Советского Союза, и атаковать сторонников «холодной войны» вроде меня, которые вечно «ищут красных под кроватью». Алан Роджерс отозвался о докладе как о «бессмысленном» и «бесполезном», предложив нам «заняться своими собственными делами — обсуждением цен на продукцию фермеров». Затем, быстро переключившись с классовой борьбы на гомофобию, Роджерс осудил сотрудников британских спецслужб за то, что они учились в государственных школах и «являются не совсем обычными или, может быть, слегка ненормальными».

Другой лейборист, Ричард Балф, напомнил, что «все наши главные предатели — выходцы из верхушки среднего класса». Он заявил, что доклад написан не сторонником, а «детенышем холодной войны», живущим в мире фантазий. Представительница итальянских коммунистов, Вера Скварчиалупи, назвала доклад «аляповатым бульварным романом, который никогда не станет бестселлером».

Тем не менее, доклад был одобрен 136 голосами против 62, а семью годами позже, несмотря на осуждающие замечания моих левых коллег, была доказана верность моей теории об убийстве Маркова. В интервью радиостанции «Свобода» в этом признался бывший генерал-майор КГБ Олег Калугин[62], рассказавший, как в 1978 году, будучи начальником «управления К», чей «5-й отдел» отвечал за все действия против советских эмигрантов и невозвращенцев, он получил от заместителя председателя КГБ, Владимира Крючкова, приказ обеспечить болгарских товарищей подходящим вооружением. Он отдал необходимые распоряжения, и убийство было совершено болгарскими агентами, пользовавшимися оружием и ядами КГБ.

Казалось, Советский Союз никогда еще не был столь могуч и полон решительности искоренить инакомыслие у себя дома или за границей. Его армия удерживала равновесие в Центральной Европе. Оборудованная электронными системами стена между Восточной и Западной Германией, казалось, была выстроена на века. Андрей Сахаров все еще находился в ссылке. Орлов, Щаранский и другие были за решеткой, а остальных вытолкнули за границу. Польское движение «Солидарность» было еще под запретом и преследовалось. Сильным оставалось и советское влияние в западноевропейских социалистических партиях.

Советские вооруженные силы подчинили своему влиянию Анголу и Эфиопию. Они установили контроль над Афганистаном и, по мнению многих западных аналитиков, были готовы вскоре хлынуть на юг, к Персидскому заливу и Индийскому океану, тем самым выбивая Запад из «большой игры» раз и навсегда.

10. Попытка приблизиться к перевалу

Советское вторжение в Афганистан стало еще одной темой, интересующей меня в новой «холодной войне». Дело в том, что с 1958 по 1961 год я изучал в Кембридже фарси — один из официальных языков Афганистана. Меня часто спрашивают, зачем я выбрал в университете такой далекий от обычной жизни предмет. И каждый раз мне приходится отвечать, что причиной стало нечто большее, чем причуда или каприз. Меня очень увлекал арабский язык, на котором говорят более чем в двадцати странах и который лежит в основе великой религии ислама. Он мог быть полезен во многих областях. А если умеешь читать на арабском, то вполне можно научиться читать и на фарси, т. е. на персидском, поскольку у них много общих слов, а на персидском создана богатая литература. Тогда я ничего не знал о великих персидских поэтах Хафизе, Саади и Фирдоуси. Я знал только Омара Хайяма, да и то лишь в приукрашенном переводе Эдварда Фитцджералда. Остальные появились в моей жизни позже. У меня было смутное предчувствие, что знание истории и языков Среднего Востока со временем поможет мне найти работу в нефтяном бизнесе.

Во время учебы, в 1960 году, я провел лето с богатой иранской семьей в Колхаке, северном пригороде Тегерана, где изучал персидский, преподавал английский и попивал водку с лимоном в «Парк-отеле» в компании молодых веселых иранок, получивших западное образование. Еще одним ярким впечатлением стала для меня недельная поездка в город Исфахан. Величественный отель «Шах Аббас» тогда еще не сгорел и даже не был построен. Будучи бедным студентом, я остановился у моего гостеприимного иранского хозяина, или мехмандара, в скромном, но опрятном домике для гостей на улице Чарбагх, которая выполняла здесь ту же роль, что и Елисейские поля в Париже. Исфахан мало известен на Западе, но по нему очень приятно гулять, любуясь мостом Тридцати трех арок, мечетью с дрожащим минаретом и огромной Королевской площадью, быть может, крупнейшей в мире, где когда-то проводились первые игры в поло, причем часто вместо мяча брали череп врага. Помню также, как я совершенствовал свои знания в исфаханском кинотеатре, где смотрел дублированный на фарси фильм «Несчастье в магазине» с Норманом Уиздомом. Я видел его раньше, поэтому понял несколько реплик. В целом поездка убедила меня, что «Исфахан — это полмира» или «Исфахан — несф-и-джаха», как весьма благозвучно произносят его жители.

Приобщаться к великой культуре, ее поэзии, архитектуре и к новой хорошей компании было замечательно. Кто бы мог подумать, что менее чем через двадцать лет все это окончится революцией и хаосом. Обитая в ограниченном золотом мирке западной культуры среди людей с западным мышлением, я верил, когда мне говорили, что ислам не является для иранцев чем-то очень важным, что это чуждая им религия, принесенная арабскими завоевателями, что Коран укреплялся только там, где его насаждали мечом. Я недооценил влияние ислама и глубину антизападных настроений, которые способствовали возрождению ислама в этом регионе. Например, я не сознавал, насколько иранцам не нравилось, что их женщины пьют водку с лимоном в барах тегеранских отелей, особенно в компании с англичанами, которые вызывали у местных жителей смешанное чувство восхищения и неприязни. Я видел большую разницу между богатыми и бедными, но для Среднего Востока в этом не было ничего нового, а в шестидесятых и семидесятых годах по мере роста цен на нефть и укрепления мощи Ирана положение бедняков улучшалось.

Когда я вновь посетил Иран с парламентской делегацией в мае 1971 года, политическая ситуация сильно изменялась. Мы, британцы, уже не являлись для Ирана кем-то вроде представителей метрополии. Теперь мы выступали в роли просителей. У нас были финансовые трудности, иранцы же купались в доходах от нефти, и нашим фирмам были нужны контракты с ними. Премьер-министр Али Аббас Ховейда явно осознавал преимущество своего положения. Сопровождаемый черноволосыми секретарями-близнецами, с орхидеей на лацкане пиджака, он принял членов британского парламента с любезной снисходительностью, в торжественной обстановке пожурив нас за ошибки нашего имперского прошлого и давая понять, что еще не известно, будем ли мы когда-нибудь прощены. Шах принял нас более радушно, буквально очаровав всех, даже крайне скептически настроенного республиканца из лейбористской партии, что убедило нас в правильности позиции Запада, оказывавшего шаху всяческую поддержку.

Однако Запад допустил несколько фундаментальных ошибок. Мы, например, не знали, что к концу семидесятых шах был уже смертельно болен. Его французские врачи держали диагноз в секрете от американского правительства. В течение всего этого десятилетия мы сквозь пальцы смотрели на бесчинства шахской тайной полиции САВАК. Ей поставили задачу уничтожать любую оппозицию шахскому режиму, и она выполняла свои обязанности с утонченной жестокостью. Вскоре она прославилась применением пыток самого зверского характера. Если КГБ стремился сломить дух русского народа, то САВАК ломала людей более старомодными способами. И западные внешнеполитические ведомства никак на это не реагировали. Вмешиваться было не в наших интересах. Как-то не дипломатично. Или в то время нам так казалось.

Мы знали, что бывают режимы, применяющие пытки. По крайней мере, думали, что знали. Гитлеровцы выдергивали ногти у агентов противника, чтобы добыть военную информацию. Сталинские следователи пытали мнимых «врагов народа», чтобы вынудить их подписать признания. САВАК, в свою очередь, применяла пытки для запугивания населения. Человека, скажем, журналиста или студенческого активиста арестовывали и обвиняли в организации заговора с целью свержения правительства. Затем его «поджаривали» на железной решетке, напоминающей сетку кровати, нагретой до такой степени, что она жгла кожу, или били по ступням, или затравливали медведем, или окунали головой в нечистоты. Потом, если ничего серьезного против него не было обнаружено, его могли отпустить. Он никому не жаловался, и семья тоже, так как все были сломлены произошедшим.

Обычно такого ареста было достаточно, чтобы прекратить оппозиционную деятельность и оказать отрезвляющее воздействие на семью, друзей и политических сторонников пострадавшего. Они видели, что с ним стало, видели, как от сильного человека оставалась одна оболочка, видели перемену в состоянии его духа и личности, нервное напряжение, кошмары, чувство вины и понимали, что ждет их, если они опрометчиво последуют его примеру.

В конце семидесятых Джимми Картер и другие западные лидеры заявляли громкий протест в ответ на притеснения КГБ, чинимые над активистами Хельсинкской группы и другими диссидентами. Но почти ничего не было сделано Западом в отношении Ирана и САВАК. Ведь шах был важным союзником против советского блока, ценным покупателем западных товаров, основным поставщиком нефти. Не стоило раздражать его в то время, когда мировая экономика переживала кризис, когда арабские нефтедобывающие государства отыгрывались на западных странах за арабо-израильскую войну 1973 года и когда Иран был очень влиятельной и одной из немногих дружественных нам стран в этом регионе.

Все мы знали, что шах подвергался нападкам со стороны мусульманского религиозного фундаменталиста аятоллы Хомейни. Из своей штаб-квартиры, сначала в Ираке, затем в Париже Хомейни клеймил шаха за западные манеры и пристрастия, призывая правоверных уничтожить «растлителей на земле», которые продали Иран неверным. На Западе же слово критики звучало редко. Иногда «Международная амнистия» и служба Би-би-си, вещающая на другие страны, упоминали о репрессиях в Иране, на что шах реагировал весьма гневно. Не раз критический выпад Би-би-си побуждал его отменить контракт на миллиард долларов с какой-нибудь британской фирмой. Стоило ли оставлять без работы британских рабочих, чтобы успокоить обливающиеся кровью сердца интеллигентных болтунов?

Поэтому критикой деяний шаха занимались, в основном, левые. Но в то время мы были уверены, что от левых ничего другого просто нечего ожидать. Они поддерживали Советский Союз и с предубеждением относились к прозападно настроенному представителю наследственной монархии.

К примеру, 27 апреля 1977 года члены палаты общин заслушали выступление молодого иранского посла Пар-виза Раджи. Когда он закончил свою речь, лейбористы стали задавать вопросы о репрессиях и произвольных арестах. Консерваторы же говорили о нефти и торговле. Я был единственным консерватором, упомянувшим о пытках. Затем, 24 мая 1978 года, вместе с моим старым кембриджским наставником в изучении персидского языка, Питером Эйвери, я оказался на ланче у Раджи в иранском посольстве. Посол слушал нас внимательно и заявил — я уверен, совершенно искренне, — что наши замечания будут переданы в Тегеран для должного рассмотрения. Однако очень редко кто-то кроме левых вмешивался во внутренние дела Ирана таким образом.

8 ноября 1978 года — а к этому времени контроль над событиями стал ускользать из рук шаха — во время дебатов в палате лордов я высказал предположение о том, что вскоре мы, возможно, будем весьма обеспокоены «тем обстоятельством, что не достаточно сильно выражали протест по поводу бесчинств САВАК, полиции безопасности Ирана». И опять ни один консерватор не поддержал меня. Мало того, я получил нагоняй от соратницы по партии Дианы Эллис, которая процитировала наш МИД и сделала это выражение крылатым, заявив, что критиковать такую страну, как Иран, переживающую столь сложный период, «не слишком полезно».

Тем временем Хомейни продолжал делать антишахские выпады из парижской штаб-квартиры, а толпы иранцев поддерживали его многолюдными демонстрациями. Становились известны все новые подробности о жестокостях САВАК и коррупции среди членов шахской семьи. 16 января шах бежал из страны, оставив ее на попечение своего последнего либерального премьер-министра Шахпура Бахтияра. Но либералы опоздали. У Бахтияра уже не было рычагов для управления страной, охваченной религиозным пылом. Хомейни с триумфом вернулся из Парижа в Тегеран. Династия пала. 12 февраля Бахтияр по телефону заявил о своей отставке и бежал за границу, вероятно, не без помощи своих кочующих родственников. Хомейни сразу же объявил священную войну против Израиля и террор по отношению к сторонникам шахского режима. Бывший премьер-министр Ховейда и другие влиятельные лица, запомнившиеся мне во время майского визита в 1971 году, были отданы под суд как «растлители на земле» или «воюющие против Бога», и расстреляны. Вскоре я узнал, что издателя журнала, оказавшего мне гостеприимство в 1960 году, постигла та же участь. Не избежал гибели и Шахпур Бахтияр. 8 августа 1991 года иранские агенты проникли в его парижскую квартиру и перерезали ему горло.

«Все это не предвещает ничего хорошего», — писал я на следующий день после прихода Хомейни к власти[63]. Это было концом сложившегося порядка, который помогал Западу преодолевать трудности, возникшие в результате арабо-израильской войны 1973 года. Иран был одной из немногих стран этого региона, занявших ответственную позицию по ценам на нефть и инвестированию доходов ее продажи. Продавать иранцам западные товары станет труднее. На протяжении многих лет мы воображали себя их партнерами, но теперь выяснилось, что они отнюдь не были в восторге от такого порядка. Все это время они ненавидели нас как империалистов и сторонников Израиля, и в будущем собирались принудить нас к расплате. Я писал: «Система военной безопасности, поставка сырья, рынки для нашей продукции — все это теперь поставлено под вопрос в ряде стран, где Коран священен».

Месть Хомейни превзошла все, содеянное шахом. 17 февраля бывший глава САВАК был распят на крыше тегеранской школы и расстрелян из пулеметов. Еще более страшная смерть выпала на долю бывшего министра иностранных дел Абассаха Халатбари, обвиненного в том, что не выступил против продажи нефти Израилю. Его палачам было приказано стрелять из пулеметов, постепенно поднимая прицел от колена вверх[64].

Политические партии были запрещены, и к установленному новым режимом террору добавились бесчинства в городах. «Комитеты» Аятоллы уже не охотились за бывшими друзьями шаха. Они устроили бойню для бизнесменов, журналистов, студентов и ученых — всех, кто символизировал иранские связи с Западом. В Иране начал утверждаться один из самых жестоких режимов в мире.

Советский Союз, чья политика была основана на антисионизме и антиимпериализме, не мог не выиграть от такого поворота событий. Иранская революция не являлась коммунистической, но безусловно была антизападной, а это означало, что Вашингтон потерял своего ценнейшего союзника на Среднем Востоке. И это было на руку Кремлю.

Смерть Америке!

Казалось, весь исламский мир поднимался против Соединенных Штатов и Запада. 27 апреля 1978 года революционно настроенные офицеры пришли к власти в Афганистане, убив президента страны Мухаммеда Дауда, придерживавшегося умеренных взглядов, и заменив его лидером Народно-демократической партии Нуром Мухаммедом Тараки. Прежде Афганистан дружественно относился к северному соседу, но в «холодной войне» оставался нейтральным. Тараки же всем дал понять, что видит в СССР естественного союзника своей страны, и в мае Москва одарила его огромной гуманитарной помощью. Но не всем афганцам был по вкусу рост советского влияния, хотя мало кто из недовольных склонялся в пользу Запада: ислам был силен, и новые атеистические идеалы не пользовались популярностью на фоне растущего мусульманского движения.

В 1979 году усилилось партизанское противостояние коммунистическому влиянию — результатом стало увеличение советского присутствия. Тараки потерял доверие СССР и 27 марта 1979 был смещен с поста премьер-министра Хафизуллой Амином, сохраняя пост президента. Но Тараки не был доволен этим и жаловался на «1 500 советских советников», наводнивших страну. 16 сентября он отказался от президентства в пользу Амина по состоянию здоровья, а 9 октября скончался. Амин правил страной с помощью террора. Время от времени в стране вспыхивали антисоветские восстания. В результате печально известная кабульская тюрьма Пули-Чарки была переполнена до отказа, а тысячи людей, уведенных из дома, больше никогда к семье не вернулись. Несмотря на жестокость политики Амина, ситуация продолжала ухудшаться, а авантюристически настроенный СССР не собирался отказываться от своих стратегических интересов. На Рождество — любимый день работников КГБ — началась переброска советских войск в Кабул. Предположительно они действовали по просьбе президента Амина, но, возможно, это было и не так, потому что первым шагом советских агентов стало убийство Амина. Истиной причиной было желание подчинить Афганистан прямому советскому контролю, что соответствовало стратегическим и экономическим интересам СССР. Через Аму-Дарью, по которой проходит участок афгано-советской границы, на юг потоком пошли войска. К концу года численность советского воинского контингента достигла 40 000 человек, вскоре она возросла до 80 000, а затем превысила 100 000.

Президентом-марионеткой стал Бабрак Кармаль, который до этого находился в Чехословакии, а главой афганской службы безопасности КХАД был назначен известный своей жестокостью Мухаммед Наджибулла. Кармаль немедленно объявил о поддержке «священной религии Ислам», а также идеалов Апрельской революции 1978 года. «Народ Афганистана будет поддерживать и развивать свои нерушимые братские связи с СССР», — напечатала «Правда» 31 декабря. Чтобы ни у кого ни осталось никаких сомнений, Кармаль объявил, что в обязанность КХАД во главе с Наджибуллой входит «нейтрализация под коммунистическим руководством заговоров, замышляемых нашими внешними врагами»[65].

Что же оставалось делать Картеру? Он снова оказался в замешательстве и выглядел подавленным. Было горько его слушать, когда он заявил, что «полностью изменил свое мнение» о советском правительстве, что это вторжение стало «серьезнейшей угрозой миру со времен второй мировой войны». Ему предстояло восстановить престиж Америки и развеять миф о том, что его международная политика была бессмысленной и представляла собой не больше чем ответ на действия противника.

Он попытался наказать Москву с помощью эмбарго на поставки зерна, бойкотом Олимпийских игр и расширением «списка КОКОМа». Но ни один из вышеперечисленных ходов не повлиял на советскую политику. Картеру даже не удалось заручиться поддержкой своих ближайших союзников. Британские атлеты все же участвовали в московских Олимпийских играх, хотя и не под британским флагом и без гимна. Франция соблюдала эмбарго на ввоз зерна лишь отчасти. Она не собиралась поддерживать афганских крестьян в ущерб французским фермерам. «Бизнес есть бизнес» — таково было отношение французов, и благодаря ему у Москвы не было проблем с закупкой зерна и технологий, в которых она нуждалась.

Были и те, кто считал, что опасность этого кризиса чересчур преувеличена, что в декабре 1979 Советская Армия действовала в целях обороны, защищая законные национальные интересы в соседней стране, которая долго находилась под советским влиянием, пока исламский экстремизм и антисоветские действия не вышли из-под контроля президента Амина и не стали угрозой сложившемуся порядку вещей.

В конце концов, утверждали они, Афганистан важен для СССР как звено в цепи его обороны, как территория, прилегающая к его южным границам, в то время как для Америки он — ничего не значащая далекая страна. Почему же мы, сидя у себя на Западе, должны так волноваться, если Россия настаивает на определенных гарантиях? Неужели Америка не поступила бы точно так же, если бы ей угрожал переворот в Мексике или Сальвадоре? Ведь Америка именно так и действовала в ответ на появление в Никарагуа сандинистского правительства левого толка. Не хватало ей еще одной Кубы! Америка бы с этим не смирилась. Так что для Запада выступить против советских претензий на Афганистан — все равно, что бросить русскому медведю перчатку на задворках его собственной империи, тем самым подстрекая его на еще более опасные агрессивные шаги.

Я не мог согласиться с такими доводами. В заявления Советов, утверждавших, что они находятся в Афганистане «по приглашению» Амина, нельзя было верить. Куда с большей вероятностью я поверил бы тому, что их глаза устремлены на залежи нефти в нескольких сотнях миль к юго-западу и на теплые воды Индийского океана на юге. Я был просто поражен тем, как сопротивлялись моджахеды. Многие считали их сопротивление Советской Армии безнадежным. Опыт венгров в 1956 году и чехов в 1968 году, казалось, свидетельствовал о том, что русские настолько безжалостны и хорошо подготовлены, что их невозможно победить, и даже попытка противостоять им — бессмысленное и кровавое жертвоприношение.

Тем не менее афганцы выбрали именно такой путь — так же век назад поступили их предки, восставшие против британской империи. Чем больше войск вводили коммунисты, тем ожесточеннее становилась борьба моджахедов, вооруженных, в основном, громоздкими винтовками «Аи Энфилд 303» и цитатами из Корана. Мне казалось, что они защищали не только свою страну, но и нашу, потому что на всей земле они были единственными, кто нашел в себе мужество дать отпор советскому империализму, когда казалось, что его устремления направлены против нас всех.

Скептики считали, что мы лицемерим. Разве афганские моджахеды морально выше или менее настроены против Запада, чем моджахеды аятоллы Хомейни? Наших афганских героев вдохновлял тот же ислам, который жестоко мстил Америке, когда брал в заложники невинных людей в посольстве в Тегеране. Гюльбеддин Хекматиар, один из главных лидеров афганского сопротивления, был фанатично настроен против Запада, и Хомейни рядом с ним казался либералом. Но все равно, когда на афганские села посыпались бомбы, и миллионы беженцев ринулись в Пакистан, трудно было не увидеть в афганцах жертв откровенной и жестокой агрессии, а в моджахедах — борцов как за свою, так и за нашу независимость.

Они сражались с советскими войсками яростно и жестоко, как сражались и с другими захватчиками на протяжении своей истории. В докладе государственного департамента США по правам человека за 1982 год отмечалось, что хотя некоторых советских солдат, попавших в руки к моджахедам, переправляли в Пакистан, «более распространенной была расправа, которой иногда предшествовали пытки, такие как ослепление, отрезание ушей, носа, кастрация и сдирание кожи»[66]. Это заставляет вспомнить здравый совет Редьярда Киплинга любому британскому солдату, имевшему несчастье попасть в плен к афганцам: «Дотянись до курка и нажми впотьмах, и к солдатскому богу ступай как солдат…»[67].

Таков был ответ на поведение советских войск, о котором рассказывали не только репортажи прессы, но и самые обычные солдаты. Например, сержант танковой части Сергей Целуевский говорил мне: «Знаете, как набирают людей в афганскую армию? Посылают советские отряды в деревню, и они, заметив человека призывного возраста, забирают его. Мы хватали людей, сажали их в танк и привозили к афганским казармам. Однажды, когда мы забирали мужчин, к нам подбежала афганская женщина. Она кричала, чтобы мы убирались, чтобы оставили то ли ее сына, то ли мужа. Лейтенант приказал мне ударить ее прикладом, чтобы она заткнулась, а когда я отказался, стал орать на меня. Мы забрали всех, кого нашли, всех, кто не успел убежать».

Еще более жуткий эпизод рассказал мне другой сержант, Игорь Рыков: «Мы обыскали деревню Нарганкар недалеко от Кандагара, и наш старший лейтенант Анатолий Геворкян приказал солдатам нашего взвода привести мальчика лет шестнадцати, которого он считал душманом, то есть врагом. Он снял с пояса штык-нож и передал его рядовому Олегу Сотнику со словами: «Ну, Сотник, говорят, ты боишься крови. Вот тебе нож. Воткни-ка в него». Солдат с широко раскрытыми глазами подошел к молодому афганцу. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Затем Сотник нерешительно ткнул мальчика ножом в грудь. Тот душераздирающе закричал. Тогда Геворкян сказал: «Что же ты? Не знаешь, как нужно убивать? Я покажу тебе, как это делается». Он взял штык у испуганного Сотника и вонзил его мальчику в горло. Тот вздрогнул и умер. Геворкян сказал: «Вот как это делается». Он вытер нож, а мы стояли и ничего не могли сделать. Даже когда Геворкян отошел в сторону, мы еще долго не могли произнести ни слова. Каждый из нас чувствовал себя виноватым, будто он лично принимал участие в убийстве этого невиновного мальчика. И мы знали, что если пожаловаться на офицера, то ничего хорошего из этого не будет. Мы только навредим себе».

В докладе государственного департамента США от 1982 года говорилось, что в результате советских бомбардировок были «тысячи раненых и убитых, в основном женщины и дети», а также рассказывалось о пытках афганских пленников в присутствии советских советников. Узников били ремнями, воздействовали на них электрическим током, погружали в воду и лишали сна. Множество мужчин из городов и деревень просто исчезало, — их либо насильно рекрутировали в армию, либо арестовывали по приказу советского или афганского руководства.

Советский танкист и командир экипажа, сержант Андрей Ванеев рассказывал, как ему дали приказ открыть огонь по афганской деревне: «Причиной послужило то, что в одном доме горел огонь. Там не было никаких моджахедов. Эта деревня находилась слишком близко от наших позиций. Сделано это было лишь для того, чтобы напугать население и показать начальству свое служебное рвение. Вот почему я дезертировал».

Я помню, как американский конгрессмен Роберт Дорнан на одном из заседаний в Вашингтоне в феврале 1981 года отметил, что «каждый грех, совершенный или якобы совершенный Соединенными Штатами во Вьетнаме, был умножен в сотни раз советскими войсками в Афганистане. Я никогда не пытался оправдать лейтенанта Колли. Я полностью согласен с военным трибуналом, вынесшим ему приговор. Я даже считаю, что он легко отделался. Но в Афганистане есть советские офицеры, которые каждый день устраивают резню подобную той, что случилась в деревне Май Лай».

Мой интерес к моджахедам возрос после того, как я познакомился с Саидом Ахмадом Гайлани, лидером Национального исламского фронта Афганистана (НИ-ФА), одной из наименее экстремистских группировок. Я встречался с ним несколько раз в 1980 году, и он убеждал меня, что Западу следует больше — помогать людям, участвующим в этой борьбе Давида с Голиафом — нескольких плохо вооруженных племен против могучей Советской Армии. Дипломатических и экономических шагов Картера просто недостаточно. Чтобы остановить советских лидеров и их амбициозную внешнюю политику, приходится проливать кровь.

Гайлани рассказывал мне про моджахедов: «Они сражаются буквально голыми руками. Их жены и дети бежали в Пакистан. Они испытывают страшные трудности, на них с вертолетов сбрасывают напалмовые бомбы; у них нет ракет против вертолетов, они беззащитны, им никто не оказывает помощи, не считая нескольких долларов, пожертвованных Западом или исламским миром в виде благотворительности. Одному Богу известно, как они умудряются продолжать борьбу».

Он описал мне, как происходили советские воздушные налеты на деревни, как кружились вертолеты, а люди разбегались врассыпную, словно полевые мыши от ястреба. Вертолеты же обстреливали ракетами любой движущийся предмет, все, что подавало признаки жизни или росло, любое строение, любой объект, связанный с возможным присутствием человека. Они выжигали землю, загоняя людей в города, находящиеся под контролем советских войск, чтобы их можно было зарегистрировать, а затем записать в афганскую армию.

Он предсказывал, что если Запад ничего не предпримет, то афганцы примут любую идеологию, лишь бы не видеть, как у них на глазах убивают их детей. Моджахедам придется сдаться из-за нехватки элементарных средств к существованию, и в этом случае суровая необходимость и разочарование в Западе заставят их помогать СССР продвигаться к нефтяным месторождениям Персидского залива и Индийскому океану. Они станут наемниками Кремля, как это случилось с кубинцами, только будут действовать более эффективно, так как воинственность является традиционной чертой афганца.

«Афганистан? Пустая затея». Таков был ответ одного из французских представителей в Европарламенте, когда я летом 1980 года в Брюсселе попытался поднять этот вопрос. Казалось, эта точка зрения преобладает, и ни у кого не хватает духа на борьбу с Советами. В газете «Таймс»[68] Жерар Чейланд назвал афганское движение сопротивления «одним из самых слабых в мире», из-за нехватки новых идей и революционной структуры. Автор, очевидно не понимал, что это традиционное движение опирается на чрезвычайно прочную основу — одну из великих мировых религий.

В ожидании мистера Рейгана

В это время борьба за Белый дом была в полном разгаре. Президентские выборы должны были состояться в ноябре 1980 года в атмосфере общей уверенности в том, что Картер слишком мягко относится к советской политике. Рональд Рейган пообещал в корне изменить отношение к русским, и его советники были рады пообщаться со мной на эту тему. Например, советник по вопросам безопасности Ричард Аллен в то лето подтвердил, что (насколько ему известно) Картер и его кабинет не предприняли ничего существенного, чтобы дать отпор советской оккупации. 26 августа высокопоставленная сотрудница госдепартамента США Джейн Кун охотно рассказала мне о 44 миллионах долларов, которые правительство выделило в помощь афганским беженцам, но когда я спросил ее о помощи моджахедам, она ответила: «Мне бы не хотелось это комментировать».

Представитель Белого дома Том Торнтон сказал мне: «Мы всегда занимаем такую позицию по вопросам, касающимся секретной деятельности. Если вы отрицаете проведение одной операции, вы должны отрицать существование всех остальных. Поэтому мы никогда не подтверждаем и не опровергаем». Британский МИД тоже давал двусмысленные ответы: «Кажется, помощь поступает, но оглашение ее источников вряд ли поможет афганскому народу».

Западные правительства не хотели открыто оказывать поддержку моджахедам. Я был не согласен с таким подходом, и официальные лица не раз разъясняли мне свою политику. Они боялись, что Кремль выставит моджахедов марионетками США, а свою оккупацию — конфликтом сверхдержав, войной между законным правительством и «бандитами». В таком случае Запад мог потерять дипломатическую поддержку «третьего мира» по этому вопросу, а также активную поддержку Египта и Саудовской Аравии.

Их также беспокоило, что серьезная помощь афганским союзникам может повлиять на стабильность в Пакистане, через который должна была бы идти вся помощь. Они боялись вызвать раздражение СССР, дать ему повод для дальнейших проявлений агрессии, а прямое вмешательство пакистанцев в вооруженные конфликты с советской армией могло послужить именно таким поводом. Сторонники Рейгана считали подобные страхи вполне обоснованными. «Это один из вопросов, которые мы предлагаем срочно рассмотреть, как только придем к власти в январе 1981-го», — сказал мне по телефону Ричард Аллен. Тем, кто желал более активной американской реакции на советскую агрессию, оставалось жить «в ожидании мистера Рейгана».

Я выражал недовольство тем, что Запад так «миндальничает», когда речь заходит о предельно ясном, как мне казалось, деле — помощи борцам за национальное освобождение[69]. В конце концов, когда Советы вмешивались в подобные антиимпериалистические войны, например, в Анголе или в ЮАР, они повсюду трубили о своем вмешательстве и очень им гордились. Кремль не стеснялся открыто заявлять о своей поддержке Африканского национального конгресса в борьбе против апартеида. Мир в целом не возражал против таких действий, а «третий мир» обожал СССР за это. Для Запада пришло время, думал я, нанести удар, исходя из своих принципов и идеологии, что так удачно и долго удавалось делать Советам, несмотря на отсутствие принципов и слабости их идеологии во многих других аспектах.

Я хотел, чтобы Запад поддержал умеренного Гайлани, а не фундаменталиста Гюльбеддина, который стремился не столько освободить свою страну, сколько поднять зеленое знамя ислама над городами Востока и Запада. Однако возглавляемая последним партия «Хизби ислами» была близка к правительству Пакистана. Гайлани не воспринимал Гюльбеддина всерьез, но один пакистанский политик сказал мне, что на нем держится «60 процентов джихада». Политика Гюльбеддина пользовалась симпатией лидера Пакистана генерала Зия-уль-Хака, и именно его секретная служба ПСИ поддерживала джихад. У ПСИ были хорошо налаженные связи с американским ЦРУ, поэтому Гюльбеддину, если верить Гайлани, доставалась львиная доля всех финансовых средств и оружия, которые поступали из американских источников, а его деятельность широко освещалась в прессе журналистами, которых направляли к нему пакистанцы.

Таковы были переданные мне жалобы Гайлани. Он рассказал, что Гюльбеддин был всего лишь ширмой, что у самого Гайлани есть 14 000 бойцов в районе Джаджи к северу от границы, но из-за нехватки оружия он может послать в бой только 2 000. Ему нужны ракеты САМ-7 типа «земля-воздух». По его мнению, они хорошо себя показали в 1973 году, когда малоопытные сирийские пехотинцы сбивали ими израильские истребители. Советы передали десятки тысяч этих ракет лидерам арабского мира, которые за наличные торговали ими направо и налево, так что их можно достать на подпольных складах. Ракетная установка стоила 7 000 долларов, ракета же — 3 000. Каждая ракета могла уничтожить советский вертолет стоимостью 9 000 000 долларов. Но у людей Гайлани не было этих ракет просто потому, что у них не было денег на покупку. Вместо ракет, сказал он, самым популярным оружием были автоматы АК-47, захваченные в огромном количестве у советских войск и марионеточной афганской армии. Но и автоматы имелись не у всех. Они могли расходовать не более двух долларов на человека и тратили их на самодельные боекомплекты для винтовок «Ли Энфилд-303», которые делали в маленьких мастерских под Пешаваром. Любой дефект самодельного патрона мог повредить нарезку ствола, и из этих винтовок они в отчаянии стреляли по советским вертолетам и видели, как словно горох отскакивают пули от укрепленных титаном фюзеляжей.

«Дело движется», — сообщил мне министр иностранных дел Дуглас Херд на конференции консервативной партии 7 октября 1980 года. По его тону я понял, что мне не следует выпытывать подробности. Он бы никогда публично не огласил, что и как сделала Великобритания, и, в соответствии с неписаными правилами тайных операций, никогда не открыл бы мне того, что могло подтвердить сказанное им. «Повстанцы получают оружие, и я думаю, что чем меньше говорится о том, как оно им достается, тем лучше», — заявил по телевидению лорд Каррингтон, ставший впоследствии министром иностранных дел. Но это меня не успокоило. «Может, Гайлани преувеличивает», — сказал я себе (иногда такое с ним случалось). Мне пришло в голову, что, может быть, ЦРУ помогало повстанцам деньгами и оружием. Но совершенно ясно, что за свое мужество они были достойны большего, и уж конечно этой помощи было недостаточно для противостояния Советской Армии.

13 октября 1980 года заместитель министра иностранных дел Иен Гилмур, очевидно обеспокоенный тем, что я слишком доверчиво относился к высказываниям Гайлани, направил мне письмо. Он писал, что Гайлани — всего лишь один из афганских лидеров. «Вас больше всего волнует, что Великобритания и другие западные страны избрали политику бездействия. Не уверен, что это так. Осторожность не означает бездействия. Оружие переправляется, и, что самое главное, оно попадает в руки воюющих в Афганистане».

Письмо продолжалось в корректном, но ледяном тоне предостережений, присущих МИДу: «Уверен, вы не хотите, чтобы вслух было произнесено нечто такое, что могло бы этому помешать… Вы, вероятно, читали о недавних (советских — прим. авт.) нападениях на (пакистанские — прим. авт.) пограничные посты… Огласка не способствовала бы… Не все может быть предметом публичных дебатов». Но это меня не убедило. Я был уверен в том, что мы должны помогать моджахедам и с гордостью оповещать о своих действиях весь мир.

4 ноября Рональд Рейган был избран президентом США. Он объявил, что его советником по национальной безопасности будет Ричард Аллен. Это обнадеживало, и я почувствовал, что настал удачный момент, чтобы подтолкнуть ближайшее окружение президента. Поэтому 26 ноября я написал в «Таймс», что по отношению к войне в Афганистане Запад хорошо действует дипломатически методами, но плохо военными. Армия Гайлани, писал я, за прошлый год получила всего лишь 1 000 винтовок, 80 единиц противотанкового оружия, 1 000 гранат, 400 мин и 200 000 обойм с патронами. Это «лишь ничтожная часть их потребностей». Им просто не давали инструмент, необходимый для работы. Я предположил (на основе информации, полученной от Гайлани), что большая часть помощи попадает в армию Пакистана, на черный рынок и в карманы отдельных лиц. Эту проблему можно было решить, напрямую снабжая такие группировки, как НИ ФА. Будущее не только Афганистана, но и отношений между Востоком и Западом в целом зависело от готовности новой администрации взять этого быка за рога.

Некоторые страны ухватились за это письмо и гневно его осудили, правда, по разным причинам. 27 ноября ТАСС цитировал мое письмо как «доказательство» того, что Китай, Египет, Саудовская Аравия и ЦРУ «вмешиваются во внутренние дела суверенной страны», «осуществляют действия, направленные против Демократической Республики Афганистан». В моем письме говорилось о постоянных опасениях Запада, что СССР будет использовать любой намек на иностранную помощь джихаду как предлог для атаки на Пакистан. Хотя генерал Зия был сторонником Запада, он управлял своей страной отнюдь не в соответствии с западными ценностями. Он был военным диктатором, исповедовавшим такие экстремальные исламские постулаты, как повешение убийц, отрубание рук у воров и публичное наказание плетьми неверных жен.

Так как источник моей информации в лице Гайлани был очевиден, пакистанские спонсоры призвали его к ответу и потребовали публично «объявить» все цифры и показатели. Тому пришлось скрыть правду, дабы сохранить свои отношения с Пакистаном. «Предположение о том, что пакистанская армия имеет некие связи с афганским движением сопротивления, абсурдно…», — писал он[70]. Он отметил, что Пакистан весьма щедро помогал беженцам, но «строго придерживался нейтралитета и невмешательства» по отношению к войне в Афганистане.

Письмо было неискренним, но оно являлась частью взаимного обмана, необходимого в «большой игре», шедшей между Востоком и Западом. Все знали, что Пакистан участвовал в джихаде, если не силами своей армии, то, по крайней мере, силами спецслужб. Это был единственный канал снабжения моджахедов. Никто не верил в нейтралитет Пакистана. Но Гайлани и его сторонники были в Пакистане гостями, поэтому его письмо должно было защитить официальную позицию Пакистана и создать хотя бы видимость нейтралитета.

Следующий удар по заверениям Гайлани и моим усилиям был нанесен корреспондентом «Таймс» в Пешаваре Тревором Фишлоком, опубликовавшим 29 ноября (то есть всего через два дня после заявления ТАСС) статью, в которой об афганском лидере говорилось, что прежде он торговал в Кабуле автомобилями «пежо». Утверждение, что Гайлани руководит десятками тысяч боевиков, абсурдно, писал он (и был прав). Борьбу, в основном, ведут независимые командиры, «люди гор», которые действуют на ограниченной территории, в крайнем случае проявляя не слишком ярко выраженную лояльность к какой-нибудь из пешаварских группировок.

По словам Фишлока и других критиков, лидеры моджахедов произвели на меня слишком сильное впечатление, особенно «умеренные», которые нередко обращались к западным государствам в поисках «поддержки». (Им были нужны деньги.) Их либеральное толкование ислама было для меня привлекательнее, нежели радикальные воззрения Гюльбеддина Хекматиара, но следует признать, убеждали меня, что при всей джентльменской обходительности Гайлани более яростным бойцом является все-таки Гюльбеддин, и он добивается больших успехов.

Мне говорили, что гайланисты — это «партизаны от Гуччи», они пекутся еще и о самообогащении. Они носят золотые часы «Ролекс» и владеют роскошными особняками в Лондоне, Париже и других дорогих городах мира. Не к лицу этим сытым людям в дорогостоящих костюмах, говорили мне, защищать интересы беднейших соплеменников. Меня убеждали, что я заблуждаюсь в своем стремлении помочь этим «отъевшимся котам», ибо они жиреют еще больше, наживаясь на безнадежной войне против сверхдержавы. Это — неравная схватка, и она приведет лишь к бессмысленному кровопролитию, а может быть, и к падению Пакистана и дальнейшему продвижению СССР на юг.

Мне пришлось столкнуться с точкой зрения, которую разделяли многие. Она четко выражалась в другой статье Фишлока: «Моджахеды мужественны, бесстрашны и патриотично настроены. Обычно у них неулыбчивое ястребиное лицо, ощетинившееся бородой, и патронташ на груди — воплощенный вызов властям. Многие восхищаются ими, считают символом сопротивления тирании. Но они никогда не смогут победить. То есть, не смогут способствовать выдворению русских. Они смогут время от времени портить им нервы, и то несильно. У них не хватает сил, оружия и организованности, чтобы нанести серьезное, основательное поражение хорошо  вооруженному противнику с огромными ресурсами»[71].

Среди других точек зрения, оспаривающих мою, было предположение о том, что Советская Армия просто использовала эти мелкомасштабные боевые действия для обучения своих войск. Ведь это была для нее самая длительная военная кампания со времен второй мировой войны, потери были терпимыми, особенно если учитывать, что средства массовой информации находились под полным контролем государства, а это означало отсутствие антивоенного движения, призывающего «вернуть ребят на родину». Советский контроль над дорогами и аэродромами был несомненным и неоспоримым. Очевидная неспособность моджахедов объединиться перед лицом общего врага также выдвигалась в качестве одной из причин того, что «они никогда не смогут победить». Это весьма угнетающе действовало на тех, кто, как и я, восхищался моджахедами и хотел им помочь.

20 января 1981 года Рейган стал президентом США. И сразу же риторика Белого дома стала острее. Через девять дней, на своей первой пресс-конференции Рейган заявил: «До сих пор разрядка была односторонней, и СССР мог делать, что хотел». Рейган обратил внимание американцев на очевидность того, что целью Советов является мировая революция, и что они «сохраняют за собой право совершать любые преступления, лгать и обманывать ради достижения этой цели»[72].

Такой момент нельзя было упустить тем, кто был возмущен поведением советских войск в Афганистане. В феврале 1981 года я вылетел в Вашингтон, чтобы поддержать в Конгрессе лобби моджахедов, организованное комитетом «За свободный Афганистан» — инициативной группой, появившейся после победы Рейгана. «Дайте нам средства, и мы сделаем дело!» — призывал я от от лица афганцев. С таким же призывом в Вашингтоне сорок лет назад выступал от имени Великобритании Уинстон Черчилль.

Хаким Ариоби — полевой командир армии Гайлани — для большего эффекта одетый в полное афганское боевое обмундирование, произвел должное впечатление на сенаторов и конгрессменов. Афганцы встретились также с новым заместителем госсекретаря Джеймсом Бакли и его помощником Ником Велиотесом. Я постоянно сопровождал их во время недельного визита на Капитолийский холм. Мы ходили из кабинета в кабинет, объясняя, почему в интересах Америки помочь именно этому исламскому движению. Наши призывы были адресованы в основном правому крылу Конгресса. Я помню молитвы, совершавшиеся перед каждой встречей, и безалкогольные трапезы.

Афганцам задавали обычные вопросы. С какой стати Америка должна была поставлять дорогое оружие на другой конец света партизанам? Что, у Америки нет проблем возле собственных границ в Гватемале и Сальвадоре? Не втянется ли Америка в «очередной Вьетнам»? Каковы гарантии, что это оружие не будет затем перепродано менее дружелюбным исламским группировкам, а затем повернуто против Запада? Насколько глубока приверженность моджахедов закону и принципам демократии и плюрализма? Афганцы отвечали, что Запад на словах поощряет их борьбу, но отказывается поддержать их практически. Он ведет себя, как зритель на испанской корриде, подзадоривая быка и наслаждаясь зрелищем, думая при этом, что схватка ненастоящая и что быку, каким бы героем он ни был, в любом случае предстоит в конце концов умереть. Что и говорить, не очень то достойная позиция.

Афганцы описывали опустошительные действия вертолетов. Ариоби рассказывал: «Они прилетают по семь или по восемь сразу. У нас всего лишь одно зенитное орудие. А у них — современные ракетные установки. Мы просто беззащитны против них». Афганцы хотели получить ракеты типа «земля-воздух». Они были согласны на САМ-7, но предпочли бы американские «Ред ай», «Стингер» или британские «Блоупайп».

Бывший директор разведывательного управления министерства обороны Дэниел Грэхем рассказал нам: «Ред ай» — это устройство для запуска ракет, ориентирующихся на источник тепла. Его может переносить один человек. Научиться пользоваться им можно за два часа. Снимаете крышку со ствола и нацеливаете его на вражеский воздушный объект. Остальное ракета сделает сама. Даже на спусковой крючок нажимать не надо. Надо быть большим ловкачом, чтобы промахнуться».

Нам показали образцы советской «мины-бабочки» — зеленые, похожие на пропеллер предметы, почти как игрушки размером с большую монету. Их в огромных количествах сбрасывали с советских самолетов на территорию, где действовали моджахеды, после чего находиться на этой местности становилось очень опасно. Обнаружив такую мину, афганцы взрывали ее, швыряя в нее камнем, но нередко в темноте на нее наступали и калечили ноги. Мину мог подобрать ребенок — и через секунду потерять руку.

Ситуация была безысходной и трагической. В 1980 году в среднем по 80 000 афганских беженцев ежемесячно пересекали границу Пакистана. В декабре 1980 года их было уже 118 000, а в январе 1981 года — 143 000. В ООН были зарегистрированы полтора миллиона беженцев из Афганистана. Скоро их число достигло двух миллионов. При этом не учитывались «внутренние беженцы», то есть те, кто покинул свои деревни из-за бомбардировок и уничтожения посевов и бежал в большие города, где, по крайней мере, можно было получить продуктовый паек.

Единственным лучом света, замеченным нами, было падение морального духа в Советской Армии. Становилось ясно, что это уже не та Красная Армия, которая была в расцвете своей славы в 1945 году. Героев, которые отстояли свою родину, загнали Гитлера назад и подняли красный флаг над Берлином, сменили призывники, не видевшие смысла в этой грязной войне на далекой земле.

В войсках поддерживалась драконовская дисциплина, однако они все равно ее нарушали. Водка — традиционный источник удовольствия и развлечения советского солдата — выдавалась только офицерам. Тем не менее остальных это не удерживало. Они изготовляли горячительные напитки из антифриза, одеколона, тормозной жидкости, самолетного антиобледенителя, да еще умудрялись очищать гуталин и намазывать его на хлеб. Они грабили магазины и продавали военное оборудование, а деньги тратили на гашиш и порнографию, на все, что могло ослабить тоску и тревогу.

С приходом к власти нового президента США из тегеранского посольства выпустили на свободу американских заложников. Рейган теперь стремился доказать, что только из-за слабости предшественника его страна потеряла уверенность в себе. «Я запрашиваю ЦРУ о делах в Афганистане, а в ответ мне кивают, подмигивают или пихают локтем. Я буду только рад, если Америка решится достать этот вопрос из долгого ящика», — сказал конгрессмен Дуг Беройтер нашей группе, состоящей из афганских борцов и проафганских энтузиастов. «В Конгрессе нет ни одного человека, кто был бы принципиально против этой идеи», — сказал конгрессмен Дорнер. Вопрос в том, как сделать так, чтобы это принесло больше пользы, чем вреда. По окончании визита я рассказал о его итогах: «На Капитолийском холме набирает силу мнение о том, что необходимо наращивать активность по оказанию помощи афганским воинам»[73].

Маргарет Тэтчер сразу же подключилась к этому делу. Она писала мне[74]: «Я искренне восхищаюсь мужеством афганцев, сражающихся против советских войск, вторгшихся в их страну». Однако ее позиция в связи с моим предложением об открытой помощи моджахедам была достаточно осторожной: «Мы уже заявляли публично о том, как важно, чтобы силы сопротивления получали оружие. Вопрос о поставке оружия — очень сложный… Вопрос об Афганистане, мы, конечно же, рассматриваем в тесном контакте с американцами и пакистанцами». Вскоре, однако, она дала понять, что лично заинтересована в помощи моджахедам любыми способами. С этого момента, если вдруг министерство иностранных дел проявляло чрезмерную осторожность, к ней можно было обращаться с уверенностью, что она займет более решительную позицию.

Реакция советской и афганской враждующих сторон тоже была ободряющей. 19 марта кабульский лидер Ба-брак Кармаль осудил решение американцев снабжать оружием «контрреволюционных наемников», словно это решение уже было принято. Никакая помощь извне не спасет дела, итог которого предрешен, сказал он на пленуме своей партии. Похоже, что наши усилия воспринимались всерьез.

Затем нападкам подвергся я лично. В «Известиях»[75] появилась статья о лорде-антисоветчике, который отправился в Вашингтон для встречи с главарями афганских бандитских группировок и который планировал использовать свое членство в Европейском парламенте для международного вмешательства во внутренние дела Афганистана. Эта статья призывала США и Западную Европу прекратить «реакционный крестовый поход» и оставить «опасные иллюзии». Вскоре в Кабуле состоялись митинги, и демонстранты шли под странным лозунгом: «Смерть Европейскому парламенту!»

Автор статьи, отражавшей точку зрения советского правительства, преувеличил мое влияние. До принятия решения об обеспечении афганцев оружием, в котором они нуждались, было еще далеко. По возвращении из Америки я пришел к выводу, что наши критики во многом были правы. Советская Армия достигла своих целей. Правда, за пределами городов большая часть территории была для нее закрыта в том смысле, что передвигаться там было небезопасно. Контроль моджахедов над некоторыми районами был настолько сильным, что позволял организовать теневые органы управления и взимать налоги. Но в руках Советов было все, чего они добивались: Кабул, Герат, Мазари-Шариф, другие большие города, аэродромы и дороги.

Об этом рассказали моджахеды и разъяснили, чего именно они хотят от американцев. Однако принять решение о поставке им более современных видов вооружения было нелегко. Тут речь шла о стабильности правительства Зия-уль-Хака и всевозможных неписаных соглашениях между Востоком и Западом. Мы также понимали, что, даже когда средства начнут поступать, большая их часть будет утрачена по дороге из-за коррупции. Мы понимали и то, что единственным реальным поставщиком могло быть американское правительство. На этом конкретном участке сражений второй «холодной войны» не было места для самодеятельности или авантюризма. Так, по крайней мере, мне все время твердили.

Подрыв морального духа Советской Армии

Что касается морального состояния Советской Армии, то здесь дело обстояло по-другому. Тут можно было действовать без правительственных решений. Одним из способов давления был проверенный временем метод — использование пропагандистских радиопередач. Так без финансирования США появилось радио «Свободный Кабул», базирующееся в Мюнхене и вещающее на Восточную Европу — частное предприятие, созданное членом британского парламента Уинстоном Черчиллем и диссидентом Владимиром Буковским. Оно стало вещать на русском языке для советских войск с помощью небольших радиостанций на территории Афганистана. Программы были предварительно записаны русскими, жившими на Западе, а потом кассеты с записями доставлялись на место. Организаторы передач с самого начала сознавали, что крупную радиостанцию вскоре вычислят и разбомбят. Поэтому программы передавались с портативных радиостанций, расположенных в нескольких милях от советских позиций.

Радиостанции все время перемещались — ведь их могли атаковать, как только передача шла в эфир. И они находили своих слушателей среди скучавших, особенно по ночам, советских призывников. Радио «Свободный Кабул» приспосабливало политическую пропаганду под боевые условия, используя опыт британского «черного радио», полученный во время второй мировой войны. Целью радиопередач было сеять раздор между офицерами и другими чинами, подрывать взаимное доверие, чтобы ухудшение морального климата сказывалось на боеспособности солдат, чтобы врага боялись меньше, чем собственных офицеров.

Но разве могут несколько слов, произнесенных по радио, заставить советского солдата дезертировать? Офицеры убеждали солдат, и в этом была доля истины, что любого человека, попавшего в руки к моджахедам, рубили на мелкие кусочки. Может быть, они даже знали и о напутствии Редьярда Киплинга британским солдатам, попавшим в подобный переплет сто лет назад. В 1981 году Гайлани признался мне, что советских солдат, захваченных его людьми, немедленно убивали, из-за, как он выразился, «негодования, вызванного страданиями, которые причинили нашей стране иноземные захватчики». Командиры других групп разделяли его точку зрения и линию поведения. Им даже не приходило в голову брать советских солдат в плен. Это было не в традициях афганцев.

Впрочем, так же вели себя и западные солдаты в условиях партизанской войны. Во Вьетнаме пленникам не было пощады ни с одной, ни с другой стороны. Исключение составляли американцы, потому что коммунисты были заинтересованы сохранить им жизнь. В 1943 году немецкие солдаты, попадавшие в плен к греческим партизанам, например в критских горах, вполне могли ожидать смерти после допроса, и британские офицеры, воевавшие вместе с греками, им не препятствовали. Это объяснялось тем, что у партизан просто не было условий для содержания пленных. Охранять их и трудно, и опасно. Малейшая потеря бдительности позволяет пленнику бежать. Партизаны обычно ограничены в продовольствии. Им нечем делиться с пленными. Они не имеют возможности переправлять пленных в лагерь или в тюрьму на контролируемой ими территории, кроме тех случаев, когда к ним попадает крупная «шишка» — тогда для транспортировки изыскивают особые средства.

Пленник представляет собой особую опасность для любого партизанского отряда. Он активизирует противника. Противник стремится освободить его, чтобы предотвратить утечку информации, или даже убить его по той же причине. В общем, его пребывание в отряде привлекает нежелательное внимание. Как правило, враг принимает меры, чтобы найти его и освободить.

В случае освобождения бывший пленник становится еще более опасным. Он обладает информацией о тех, кто его взял в плен. Он может раскрыть, кто они, кто их союзники, как они действуют, как они оснащены, в чем их слабое место. Тогда врагу проще организовать операцию против отряда. Если на отряд, где находится пленник, нападут, то его скорее убьют, чем позволят освободить или сбежать.

И все же мы считали, что моджахеды выиграют куда больше, если изменят свою политику в этом вопросе. Мы обращались к ним, призывая соблюдать общечеловеческие, а порой и исламские принципы, напоминая им о том, что любой человек может обратиться к исламу с просьбой о защите и получить ее, даже если этим человеком будет враг. Мы говорили им, что советские военнопленные однажды им могут понадобиться. Их можно будет обменять на своих соратников, заключенных в кабульскую тюрьму Пули-Чарки, использовать для политического маневра или выкупа.

Мы говорили им: у нас есть основания полагать, что среди советских солдат в Афганистане найдутся такие, кто не желает воевать и сбежал бы к моджахедам, зная, что к ним хорошо отнесутся. Они послужили бы хорошим источником информации, как для Запада, так и для самих афганцев, и дополнительным рычагом давления на советскую сторону.

Мы вынашивали идею о том, чтобы создать систему, с помощью которой дезертиров можно было бы переправлять на Запад, где они могли бы начать новую жизнь. В основном мы думали про США и Канаду, где есть большие русские и украинские общины, которые бы оказали им психологическую поддержку в первые дни, а затем помогли бы им освоить английский язык и найти работу. Мы хотели, чтобы в будущем моджахеды согласились передавать военнопленных после допроса в Пакистан, где западные официальные лица могли бы с ними побеседовать, установить, насколько они искренни, и подготовить для отправки на Запад. Мы хотели, чтобы они могли донести этот факт до каждого бойца Советской Армии в Афганистане с помощью радио «Свободный Кабул» и других средств информации.

Мы верили, что, в случае успеха, распространение такой сенсационной информации будет иметь катастрофические последствия для СССР. Советским людям от Москвы до Кабула если не свои, то, по крайней мере, западные радиостанции расскажут, как их сограждане пользуются службой в армии, чтобы бежать на Запад. Мы могли себе представить, что почувствуют советские слушатели, когда в передачах радиостанций «Свобода» или Би-би-си услышат голоса «мальчиков», попавших в руки «бандитов», и описывающих свою прекрасную жизнь в Нью-Йорке и Калифорнии.

Именно к такой перспективе стали бы стремиться дезертиры из Советской Армии и советские военнопленные. Это была бы не медленная смерть, завершающая прославленную изощренность восточных пыток, о которых солдатам рассказывали пропагандистские фильмы и старшие по званию и которые применялись во время джихада. Вместо этих ужасов их ожидал бы скоростной «Боинг» и перелет на другое полушарие, где их приняли бы, как людей, «избравших свободу» ради Запада, ради афганского сопротивления и ради самих себя, и где их вознаградили бы всеми запретными плодами капиталистического мира. Они подробно описали бы тяготы солдатской жизни в Афганистане и то чудо, которое привело их к благополучию и безопасности в США. Это открыло бы глаза советским людям, солдатам в казармах и рядовым членам партии на непопулярность и абсурдность афганской войны. Дезертирство началось бы с ручейка и скоро превратилось в бурный поток.

Мы узнали, что к концу 1981 года некоторые группировки моджахедов изменили, согласно нашим предложениям, свою тактику и стали сохранять жизнь военнопленным при условии, что те примут ислам.

Тогда-то я и решил лично отправиться в Афганистан, но не официально, а с помощью моих друзей-моджахедов. Лидеры нескольких группировок предложили мне перейти с ними границу Пакистана. Они уверяли, что это не представляет никакой опасности. Расстояния не большие — Кабул от Пешавара отделяют всего шестьдесят миль. Большую часть пути можно было проехать на джипе, остальную — на осле. Я намеревался объяснить командирам, как они могли бы сочетать более человечное отношение к военнопленным со стратегией, с вооруженной борьбы против захватчиков.

Случай представился в декабре 1981 года. Европейский парламент принял решение обратиться к трем своим членам с просьбой посетить северо-западный район Пакистана и осмотреть лагеря афганских беженцев. На содержание этих лагерей Европа выделяла значительные средства, и Европарламент хотел убедиться, что эти деньги расходуются по назначению. Выбрали Карло Рипа ди Меану, Жерара Израэля и меня. Карло — итальянский социалист из правого крыла, бывший коммунист. Выходец из аристократической семьи, он был известен в Италии своими любовными похождениями и такими же похождениями своей жены. Жерар — француз, последователь де Голля, адвокат, специалист по правам человека (еврей, но вопреки своей фамилии не слишком ярый сионист).

8 марта 1982 года мы с Жераром Израэлем вылетели в Вашингтон. Там мы присутствовали на церемонии, устроенной президентом Рейганом в Белом доме по случаю «Дня Афганистана». Этот «праздник», учрежденный Европейским парламентом, был по моему предложению приурочен к традиционному персидскому празднику на-врузу, отмечаемому 21 марта, в первый день весны. Все это время мы готовились к вылету на северо-западную границу Пакистана, назначенному на 25 апреля. Работы было много, и она шла на драматическом фоне аргентинского вторжения на Фолклендские острова, начавшегося 2 апреля. А 7 апреля мы обедали с послом Пакистана. Наш разговор касался не столько Афганистана и лагерей для беженцев, сколько того, сможет ли «Империя» нанести Аргентине ответный удар.

Тем не менее посол Али Аршад успел затронуть весьма странную и неприятную тему, касающуюся фамилии моего французского коллеги. Неудобно, сказал господин Аршад, что у одного из трех делегатов Европарламента фамилия Израэль, что значит «Израиль». Пакистан, сказал он, солидарен со всеми арабскими странами и остальным мусульманским миром в противостоянии сионизму. Поэтому пакистанцам будет непросто приветствовать человека с такой фамилией как своего гостя, даже если его целью является помощь в решении пакистанских проблем, касающихся двух миллионов афганских беженцев.

Я заявил послу, что подобный аргумент не может быть принят всерьез. Одно дело, если бы Жерар был радикальным сионистом, сторонником политики премьер-министра Бегина, защитником аннексии Израилем Иудеи и Самарии. Тогда они могли бы возражать против его политических взглядов. Но ведь дело обстоит иначе. Да, он еврейского происхождения, но его национальные интересы связаны с Францией, а не со страной, в честь которой его назвали. И по политическим взглядам он не сионист, а сторонник де Голля, голлист. Казалось, ничто не могло снизить темпов нашей подготовки к отлету. Когда 11 апреля пришло известие о том, что один израильский экстремист напал на молящихся в мечети аль Акса в Иерусалиме, это, хотя и было очень прискорбно, вряд ли касалось нашего путешествия. Утром 19 апреля мне сделали прививки от холеры и тифа, и я начал принимать таблетки от малярии.

В результате я ослаб и лежал с температурой, когда во второй половине дня мне позвонили из посольства Пакистана и сообщили, что «не могут принять» делегата от Европарламента Жерара Израэля из-за его имени, но не из-за его национальности. Пакистан с радостью примет Карло Рипа ди Меану и меня, сказал представитель посольства, но не Жерара Израэля, особенно принимая во внимание нападение возле мечети в Иерусалиме на прошлой неделе.

В этом случае полетим ли мы с Карло 25 апреля, как это было запланировано? Я с откровенным неудовольствием просил передать Аршаду, что, разумеется, мы никуда не летим. Мы не сможем согласиться с отказом нашему коллеге, основанном буквально ни на чем — на простом совпадении имен — и подразумевающим расовые предрассудки. А что касается нападения на мечеть, я не сомневался, что Жерар осуждает этот поступок так же, как и мы.

В тот же день я написал послу, отметив, что ислам повелевает своим последователям уважать «народ Библии», евреев и христиан, которые, как и мусульмане, почитают Священное Писание. Я предупредил его, что подобное решение наносит оскорбление Европе и повредит репутации Пакистана. Я напомнил ему о европейской помощи Пакистану в деле поддержки афганских беженцев и о том, как наша миссия намеревалась изыскать пути увеличения этой помощи.

Через два дня в Страсбурге министр иностранных дел Бельгии Лео Тиндеманс передал мне телеграмму на голландском языке от Гая Копетта, посла Бельгии в Исламабаде. В ней говорилось, что пакистанское министерство иностранных дел радо приветствовать Рипа ди Меану и меня, но Жерару Израэлю отказано в приеме из-за «фамилии и происхождения». На состоявшихся затем в Страсбурге дебатах я заявил, что весьма огорчительно приходить к выводу, что во главе Пакистана, который объединяют с Великобританией прочные исторические узы, стоит антисемитское правительство. Я выразил уверенность, что все десять стран — членов Европейского союза заявят решительный протест. И 26 апреля это было сделано.

Высокопоставленный пакистанский чиновник разъяснил посольству Великобритании: «Единственную трудность представляет собой фамилия господина Израэля. Если бы она была другой, его еврейское происхождение не играло бы роли. Вся проблема заключается в общественном мнении, особенно когда атмосфера накалилась в связи со стрельбой в мечети аль-Акса. Лидеры афганского сопротивления, скорее всего, отреагировали бы соответственно и отказались бы принять всю группу». 30 апреля посол Аршад направил мне письмо, опровергая обвинение в антисемитизме. Пакистан принимает многих еврейских гостей, писал он, но его правительство опасается, как бы данный визит не стал причиной «сложностей» для самого господина Израэля. «У нас в Пакистане очень не любят, когда возникают ситуации, доставляющие неприятности нашим гостям».

Вот так наш пакистанский визит и моя тайная вылазка в Афганистан были отложены на неопределенное время. Вся эта история до смешного грустна. Саид Ахмад Гайлани передал мне, что, как ему кажется, лидеры сопротивления вряд ли стали бы возражать против встречи с Жераром Израэлем. Фамилия «Израиль» распространена и в Афганистане, и ее носят многие его друзья. Он сказал, что предлог надуман Пакистаном, хотя вряд ли Гайлани было удобно слишком возмущаться по этому поводу. В конце концов, и он сам был гостем Пакистана.

В довершение всех неприятностей у меня болела рука после прививок. Я был вне себя оттого, что наш план покончить с несправедливостью советского присутствия в Афганистане был загублен на корню таким абсурдным аргументом, как человек с неподходящей фамилией. Этот случай стал международным инцидентом, и должно пройти время, прежде чем дело разрешится без ущерба для репутации каждой из сторон, заключил я. Пока же мне, из солидарности с коллегой, да и более общих принципов, пришлось надолго отказаться от поездки в Пакистан. Мой план — подорвать верность советских солдат воинской присяге — рухнул, а путь к Хайберскому проходу был для меня закрыт в результате глупейшего случая.

11. Два одиноких солдата

Казалось, после такой истории мне уже не попасть в Афганистан. Национальность моего французского друга стала слишком большим препятствием. Эту трещину так просто не загладишь. Если власти Пакистана действительно сочли необходимым отказать человеку во въезде в страну только из-за его имени, то иметь с ними дело было нельзя. А Пакистан был нам необходим для реализации нашего плана.

Советский империализм набирал силу, а Афганистан оказался единственной страной, где интересы Советского Союза столкнулись с серьезной угрозой. Имело смысл активизировать наше воздействие на это слабое место. Мы знали, что моральный дух Советской Армии был довольно низок. В войсках употребляли наркотики и пили жуткие алкогольные суррогаты. Сельские районы Афганистана большей частью оставались под контролем моджахедов. Четыре года ожесточенных военных действий не сломили их отчаянного сопротивления, и они не утеряли способности нападать из засады на советские конвои. Только боевые советские вертолеты могли безнаказанно патрулировать территорию.

И вот в начале 1983 года Жерару Израэлю и мне дали понять, что Пакистан сожалеет об инциденте, произошедшем в апреле 1982 года, и заинтересован в том, чтобы исправить положение. Министр иностранных дел Пакистана Мухаммед Якуб Хан, отличавшийся светскими манерами, был частым гостем в Женеве, где проводил «непрямые переговоры» с афганским правительством при посредничестве ООН. Он пригласил нас к себе, чтобы обсудить новую возможность визита представителей Европарламента в Пакистан, мы вылетели в Женеву и встретились с ним 20 июня.

Было ясно, что пакистанская сторона старается загладить прошлогодний инцидент. Якуб Хан пытался убедить нас, что его страна выступает не против еврейского народа, а против политики сионизма и государства Израиль. Он сказал, что было невозможно принимать в Пакистане кого бы то ни было по фамилии Израэль после нападения на мечеть.

Он никак не упомянул — хотя мы, конечно, это знали — о том, что Европейское сообщество направило в Пакистан большую партию продовольствия и денег для афганских беженцев. Спор о «господине Израэле» был для Пакистана мелкой, но болезненной занозой. Министры Европарламента в течение года регулярно поднимали этот вопрос, давая понять, что ждут решения спора. И вот пришло время исправить положение. Якуб Хан заверил нас, что Пакистан очень сожалеет о причиненных неприятностях. Теперь министр хотел бы, чтобы мы нанесли визит в Пакистан, осмотрели лагеря беженцев и получили информацию по афганскому вопросу. Нас должен был пригласить сам президент Зия-уль-Хак. В ноябре 1983 года на Генеральной ассамблее ООН голосование по Афганистану дало следующие результаты: 116 голосов за вывод всех иностранных войск и только 16 — против. К концу года было достигнуто соглашение, что три первоначально предложенных представителя Европарламента: Карло Рипа, Жерар Израэль и я — вылетят в Пакистан. Мы прибыли туда 29 января 1984 года.

На следующий день президент Зия дал в нашу честь замечательный обед. Мы запили его кока-колой и провели трехчасовую беседу о роли Пакистана в борьбе против советской агрессии. Зия говорил об исторической роли России в регионе, о завоевании ею мусульманских районов Средней Азии и безжалостном подавлении восстаний мусульман в первые годы Советской власти. Он упомянул о соперничестве в девятнадцатом веке России и Индии (находившейся тогда под британским владычеством), вовлеченных в «большую игру» за обладание Афганистаном, после чего ему принесли огромную карту Южной Азии. Театральным жестом он прикрыл верхнюю часть карты куском красного пластика с фигурно вырезанными краями, показывая с его помощью продвижение советских войск на юг к Индийскому океану.

«Мы находимся на передовой линии, мы — плотина на пути советской экспансии», — сказал он, давая понять, что моджахеды сражались не только за Афганистан, но и за весь демократический мир. И они добились определенных успехов, как дипломатических, так и военных. Их поддержал исламский мир и Запад. Такую же поддержку они получили у большинства стран ООН. Зия-уль-Хак, как и все в то время, признавал, что моджахеды никогда не смогут разбить Советскую Армию на полях сражений. Но они могли вынудить ее принять определенные условия.

Ни мне, ни Жерару практически не о чем было спорить с ним. Однако мы видели, что имеем дело с человеком твердых религиозных убеждений, далеких от идеалов западной демократии. Мы не нашли понимания, например, когда сказали о своем неприятии казни через повешение и телесных наказаний. Подобные наказания основываются на религии ислама, ответил он, и люди со стороны не имеют права подвергать сомнению предписания Корана. Лишь на краткий миг мы увидели, что он может быть мягким и человечным. Неожиданно в разгаре нашей дискуссии в комнату вошла двенадцатилетняя дочь президента. Она была умственно отсталой. При виде девочки его глаза потеплели, и он обнял ее с неподдельной отцовской любовью. До этого он показывал нам суровость мусульманской религии. А теперь напомнил нам о человечности ислама, о его трогательном уважении к «тем, чьего разума угодно было коснуться Богу».

В последующие дни мы в сопровождении моего друга Джона Рича, высокопоставленного чиновника из сената США, который был почетным членом нашей маленькой делегации, нанесли официальные визиты в правительственные учреждения Пакистана, в Красный Крест и в лагеря беженцев. Я очень хотел найти кого-нибудь, кто «неофициально» провел бы меня в Афганистан. Мой друг Ахмад Гайлани привез нас в свой военный лагерь в районе Пешавара, в пятидесяти милях от Хайберского прохода. Мы познакомились с его бойцами, и они продемонстрировали нам свою физическую подготовку. Они показали нам, как надо делать и бросать «коктейль Молотова». Нам также представили двух бывших бойцов Советской Армии, они оба были родом из Средней Азии. Помню, как мы хотели их сфотографировать и попросили встать у скалы. Пленники пришли в ужас, решив, что их собираются казнить напоказ для западной прессы.

3 февраля в штаб-квартире лидера другой группировки, Сибхатуллы Муджадиди, которому в мае 1992 года суждено было стать президентом Афганистана, нас угостили чаем с пирожными и печеньем, и представили нам еще двух военнопленных. Это были Игорь Рыков и Олег Хлан, один русский, другой украинец. Хлан был человеком мрачным, плохо читал и писал, и почти не разговаривал. У него все время было плохое настроение. Он утверждал, что дезертировал после того, как попался на продаже электрического кабеля афганскому крестьянину: «Вот как это делается. Группа солдат переодевается в гражданскую одежду. Крадет пистолеты или что-нибудь другое, что легко можно спрятать. Затем мы перелезаем через забор и идем в ближайшую чайхану, чтобы обменять пистолеты на то, что нам нужно: гашиш или свежую еду». Случилось так, что он нечаянно застрелил своего товарища и бежал, опасаясь наказания.

Рыков был сообразительнее и разговорчивее. Он использовал то первое чаепитие, чтобы дать нам зримое представление о том, как ведет себя Советская Армия, и рассказал жуткую историю про лейтенанта Анатолия Геворкяна, воткнувшего штык в горло шестнадцатилетнему афганскому мальчику, чтобы дать одному из новобранцев почувствовать «вкус крови», показать ему, «как это делается». Он рассказал и о другом лейтенанте, который согнал женщин одной афганской деревни в маленький домишко и бросил туда несколько ручных гранат. Рыков рассказывал то, что нам и моджахедам хотелось услышать, но я почти не сомневаюсь в правдивости его сведений о широком распространении наркотиков в Советской Армии, о гибели нескольких тысяч солдат в одном только Кандагарском районе, о неизбежности тюремного заключения или расстрела для него и Хлана, если бы они вернулись домой. Он отверг предложение послать весточку его семье с сообщением о том, что жив: «Это повредит моим родным. Они могут потерять работу, если станет известно, что их родственник дезертировал».

Оба сказали, что хотят жить на Западе, и я был убежден, что по возможности это нужно устроить — как из гуманных, так и из политических соображений. Я посоветовал им написать премьер-министру Маргарет Тэтчер, обобщив все, что они нам рассказали, а я на основании этого попытался бы убедить правительство Великобритании предоставить им политическое убежище. На следующее утро один из людей Муджадиди принес мне в пешаварский отель «Хайберский проход» письмо Рыкова.

Он написал госпоже Тэтчер: «Советские офицеры грубо обращаются с солдатами. Они часто бьют их, относятся к ним, как к скоту, унижают одного в присутствии других. Нередко во время боя солдаты стреляют в спину своим офицерам. Все это вынудило меня и моего друга Олега Хлана покинуть часть, пробраться в Пакистан и просить убежища в другой стране, чтобы поведать о бесчинствах, творимых коммунистами в Афганистане. Я прошу вас предоставить мне и моему другу политическое убежище в вашей стране, поскольку теперь возвращение в Советский Союз для нас равносильно смертному приговору. В Англии мы, как и все, будем работать. Я владею несколькими специальностями. Я профессиональный плотник. Работал водителем грузовиков и легковых автомобилей. В армии получил специальность механика. Надеюсь, что вы со вниманием отнесетесь к моему прошению».

Письмо на пяти страницах было написано грамотно и твердой рукой. Изложенные в нем аргументы показались мне убедительными, и я склонялся к тому, чтобы сделать Рыкова и его друга «первыми ласточками», прилетевшими на Запад. Было очевидно, что им нельзя оставаться в штаб-квартире Муджадиди. Они доставляли афганцам массу хлопот. Их надо было охранять днем и ночью. Один раз они уже сбежали и успели погулять по Пешавару, пока их снова не поймали.

Их присутствие в окрестностях Пешавара не приветствовалось пакистанскими властями, которые считали, что это привлекает внимание советских агентов. Советское посольство протестовало против незаконного удерживания граждан СССР на территории Пакистана. Советы дали понять, что готовы наказать Пакистан. Например, за неделю до нашего визита, 27 января, два МИГа афганской армии нарушили воздушное пространство Пакистана и разбомбили пограничную деревню Ангур Адда, при этом было убито сорок два мирных жителя и ранено шестьдесят.

Муджадиди объяснил, что оба советских солдата — люди безответственные. До того, как перебежать к нему, они уже употребляли гашиш и опиум, и отучить их было непросто. Они заявили, что примут ислам, но выросли в христианской среде, и невозможно было определить, насколько искренним было их обращение. Советские агенты могли похитить их или выманить за пределы лагеря, и в этом случае у КГБ оказалась бы ценная информация; их также могли использовать в советской пропаганде. Поэтому Муджадиди с радостью согласился на их отъезд на Запад, где они могли начать новую жизнь.

Мы хотели встретиться с другими советскими военнопленными, но нас заверили, что в районе Пешавара их больше нет. Тем не менее в глубине Афганистана, на ба зах моджахедов, куда можно было добраться только пешком, содержалось примерно 250 человек. Нам рассказали, что легче всего было найти группу в Ала Джирге, что в 400 милях к юго-западу от Пешавара. Базу контролировала группа «Хизби ислами» под предводительством Хекматиара. Ставка Хекматиара в Пешаваре снабдила нас письмом к командиру лагеря.

Утром 4 февраля 1984 года мы вылетели в Кветту, главный город на западе Пакистана, и потратили остаток дня на поиски джипа, который помог бы нам пересечь границу и попасть на оккупированную советскими войсками территорию. Лучший в городе отель «Нил», где мы остановились, был убогим, без телефона, с комнатами, похожими на тюремные камеры, кроватями на железных рамах и восточными туалетами. Мы на удивление легко нашли водителя, машину и необходимое количество канистр с бензином. К вечеру все было готово. Мы поужинали в местном китайском ресторанчике и в пять часов утра тронулись в путь.

В джипе нас было пятеро: Джон Рич, фотограф из газеты «Мейл он санди» Эйден Салливан, наш проводник Ахмад, водитель-пакистанец и я. Все три западных гостя были одеты в неубедительные подобия афганской одежды: белая куртка, длинный шарф, плоская шляпа и мешковатые штаны, подвязанные шнуром от пижамы. Нам сказали, что это необходимо, поскольку пакистанская полиция высматривала приезжих с Запада, проникавших в Афганистан и доставлявших ей неприятности. Однако если бы нас остановили, маскировка нам бы не помогла. У двоих из нас были голубые глаза, и все трое были светловолосыми и гладко выбритыми.

На карте наш путь казался несложным — всего 100 миль по прямой на северо-восток от Кветты до Ала Джирги — но на деле он оказался сущей мукой, поскольку во время поездки по суровой пустынной местности нас немилосердно трясло на ухабах и выбоинах дорог и на пересохших руслах рек. За первый час мы преодолели половину пути — пятьдесят миль по главной дороге в направлении Чамана на афганской границе, — потом повернули направо, и после этого скорость нашего продвижения по колеям и рытвинам редко превышала десять миль в час, а порой мы вообще двигались со скоростью пешехода. Мы поднимались вверх по проходу между хребтами Хваджа Амран и Тоба Какар с их пиками высотой до 10 000 футов, пока не достигли зоны снегов и дорога не превратилась в полосу льда. Через три часа после того, как мы свернули с главной дороги, колеса нашего джипа забуксовали, и мы остановились на крутом склоне.

Мы застряли в миле от перевала, поэтому нам пришлось выйти из машины и, подложив под колеса комья земли, которые мы собрали и принесли в складках нашей афганской одежды, мы стали толкать джип. Это помогало колесам зацепиться за ледяную поверхность, но даже таким способом за час мы преодолели всего лишь несколько сот метров. Снег сменился льдом, склон становился круче, и колеса попросту не могли на нем удержаться. Мы старались изо всех сил, но чувствовали, что их у нас не хватит, чтобы до темноты вытолкнуть джип на перевал.

Нас спасло появление встречного пакистанского автобуса с тридцатью пассажирами, которых сердобольный водитель мобилизовал нам на помощь. Мы дали водителю автобуса денег, чтобы он в ближайшей чайхане отблагодарил помогавших нам пассажиров. Опасаясь, что мы можем застрять снова, он отдал нам свою лопату.

Мы испытали истинное блаженство, когда, одолев перевал, наконец-то покатились вниз. Через семь часов после выезда из Кветты мы пересекли невидимую «линию Дюрана» — границу между Пакистаном и Афганистаном, проведенную англичанами. На большом валуне было по-персидски написано приветствие «хуш амадид», и нам стало понятно, что мы неофициально и нелегально оказались на афганской территории. Здесь я вылез из джипа и снял с себя афганскую одежду. Я полагал, что мне будет лучше предстать перед афганским командиром как англичанину, в темном костюме с полосатым галстуком, вместо того, чтобы неубедительно маскироваться под афганца.

Полчаса спустя, сразу же после полудня, мы обогнули выступ скалы и попали на контрольный пункт «Хизби ислами». Над дорогой было натянуто зеленое полотнище со словами «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СВОБОДНЫЙ АФГАНИСТАН!». По обе стороны стояли бородатые моджахеды с автоматами Калашникова, перепоясанные патронташами, и угрожающе держали пальцы на спусковых крючках. Они производили впечатление суровых и храбрых бойцов. Нас спросили, что мы с собой везем, и мы показали свой нехитрый багаж — дорожные сумки с пакетиками орехов и изюма, фотоаппараты и магнитофоны. Как выяснилось, их интересовало только холодное и огнестрельное оружие, которого у нас не было. Даже бутылка водки у Джона Рича при всем их исламском фундаментализме бойцов не смутила. Когда мы выезжали из Кветты, бутылка была полная, теперь же она была наполовину пуста.

Ала Джиргу, деревню с глиняными домиками, моджахеды превратили в военный лагерь с противовоздушными постами, тренировочными комплексами, пекарней, лазаретом и даже гостевым домиком, куда нас и поселили. Там не было кроватей — только матрасы на полу, на которых мы должны были сидеть, есть и спать. В другом конце дома находилась дровяная печка, а за дверью — площадка для омовения, с краном, но без раковины. Туалетом служили ямы, вырытые в земле поодаль.

Командир Абд-уль-Рахман прежде был полковником афганской армии. Он перешел на сторону противника, отметив это весьма драматичным способом — уложив из пулемета несколько десятков собратьев-офицеров, сидевших в столовой. После этого он бежал к моджахедам. С нами он вел себя вежливо и гостеприимно, как ему велел долг мусульманина. Получив предписание из штаб-квартиры в Пешаваре, он охотно позволил мне встретиться с советскими пленными. Я сознавал, что несколько часов мы будем находиться в изоляции, без всякой надежды на помощь, как гости человека, известного безжалостной решимостью, жестокого бойца, одного из старших командиров экстремистской группировки «Хизби ислами», лидер которой был фанатичным противником Запада. С нашей стороны было бы весьма неразумно вызвать его раздражение или какие-либо подозрения относительно причин нашего визита.

Нас угостили лучшим из того, что здесь было — рисом и очень жидким соусом карри. По местной традиции, следовало правой рукой скатать рис в липкий шарик и макать его в соус, пропитывая рис насквозь. Овладеть этим процессом для западного человека трудно. Поэтому мы обрадовались, узнав, что специально для иностранных гостей у афганцев имеется запас ложек. Еще нам предложили хлеб, плоский и круглый, испеченный здесь же, в лагере, и немного сладкого печенья. Мы были довольны, что захватили с собой шоколад и изюм, хотя самым приятным воспоминанием о трапезах в Ала Джирге был чай. Крепкий и очень сладкий, он поднимал настроение, как шампанское.

Потом мы увидели советских военнопленных. Нам показали девятерых, пятеро из которых выглядели как европейцы, а четверо — как мусульмане. Испачканных в грязи и подавленных, их выводили по одному из ям в земле, где они содержались. Пленные всячески старались выказать благодарность моджахедам, сохранявшим им жизнь — по крайней мере, до сих пор, — взамен на их заверения принять ислам. В то же время они пытались дать мне понять, в каком отчаянном положении они находятся, надеясь, что я, быть может, помогу им выбраться из этой ужасной ситуации.

Я спросил одного из пленных мусульман, чего бы он хотел. Он ответил: «Я хочу жить. Где? Где угодно, только не в Советском Союзе». Другие сказали мне, что хотят попасть в Турцию, во-первых, потому что это мусульманская страна, а во-вторых, потому что турецкий язык похож на их родной. Их рассказы были путаными. Один из «мусульман», назвавшийся Назрулаевым, оказался Сергеем Целуевским, русским из города Ломоносова, что под Ленинградом. Часть пленников называла себя офицерами, полагая, что это придаст им ценности в глазах моджахедов, и те их пощадят. Другие наоборот преуменьшали свою роль в армии, рассчитывая, что пленившие их афганцы проявят большую снисходительность к простым солдатам.

Почти все они уверяли меня, что на родине их ожидает смертная казнь. Некоторым собственная судьба, похоже, была безразлична. Один, назвавшийся Сергеем Андреевым, выглядел совсем мальчишкой, хотя сказал, что ему девятнадцать. Казалось, что он сломлен и перестал бороться за жизнь. Его товарищи говорили, что парень не мылся уже несколько месяцев. От пленных исходил сладковатый запах гниения. Нам сказали, что некоторых моджахеды использовали вместо наложниц.

С двумя русскими обращались особенно плохо из за того, что они сказали моджахедам о своем желании вернуться в Советский Союз. Один из них, Александр Жураковский, утверждал, что был сержантом в танковой части. По его словам, он дезертировал, потому что должен был предстать перед военным трибуналом за халатность, проявленную во время боевых действий и приведшую к срыву операции. Он был в явном замешательстве, не зная, как себя вести с нагрянувшими невесть откуда странными людьми с Запада: то ли занять просоветскую, то ли антисоветскую позицию.

Он сказал: «Если я вернусь домой, наверное, меня расстреляют или посадят очень надолго. Но дома у меня остались родители, и я хочу вернуться туда. Я родился в своей стране, там же хочу и умереть. Тому, что я сделал, нет прощения. Я нарушил присягу, а за это есть только одно наказание».

Его держали в одной яме с Валерием Киселевым, который был в еще большем замешательстве. Он рассказал нам, что бежал из части в афганскую деревню, надеясь добыть гражданскую одежду, а потом пробираться домой, в Пензу. Сначала он сказал, что он офицер, потом вдруг заявил, что рядовой. То он говорил, что хочет вернуться домой в Россию, то — уехать на Запад. Противоречия в его словах вызвали у моджахедов подозрения. Он был одет в лохмотья, и ноги его были обмотаны тряпьем. Они сильно распухли, и никакая обувь ему уже не годилась. Киселев, Жураковский и еще один пленник, Сергей Мещеряков (который был тяжело болен, и нам его не показали), содержались в холодном погребе и видели дневной свет только два или три раза в году. Киселев не знал, какой месяц на дворе, и что Брежнев уже умер, и что у власти в его стране теперь Юрий Андропов. Положение пленников было плачевным, но трагедия, разыгрывающаяся на территории Афганистана, имела гораздо больший масштаб. По возвращении я написал в своем отчете Европейскому парламенту: «Считаю, что правительства западных стран должны высказать свое принципиальное согласие на то, чтобы предоставить убежище этим людям, которых не больше нескольких сотен и которые были против своей воли втянуты в войну советского правительства в Афганистане и дорого заплатили за его авантюризм». Джон Рич примерно в таком же тоне высказался в отчете сенату США. (К счастью, через несколько месяцев Жураковский и Исельневский были переправлены в США. Киселев же умер в плену.)

Ту ночь мы провели на полу в доме для гостей, все на одном большом матрасе, согреваясь теплом своих американских спальных мешков и стоявшей в углу печки. Старый боец-афганец не спал всю ночь, подбрасывая дрова в огонь. Разбудила нас утренняя молитва наших хозяев, и вскоре мы уже пили черный чай, взбадриваясь и готовясь к следующему дню в тылу врага. Старик принес нам холодной воды, и мы умылись и почистили зубы.

Дней, проведенных в Ала Джирге, хватило, чтобы мы хотя бы отчасти составили представление о том, что вынуждены испытывать живущие там люди, будь то боевики или пленные. Размышляя о том, каково жить долгие месяцы и годы в этом пустынном месте, мы также пришли к пониманию откровенно жесткой точки зрения моджахедов. К тому времени несколько тысяч советских солдат было убито на этой войне. Несколько сотен человек томилось в плену в условиях, сходных с теми, которые мы только что наблюдали. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что принесли советские войска афганскому народу. Число убитых, искалеченных или оставшихся без крова афганцев доходило до 5 миллионов человек. А все население Афганистана составляло 14 миллионов.

Это нам объяснил комендант афганского военного лагеря Абд-уль-Рахман. Он не испытывал ни малейшего сострадания к советским военнопленным и сохранял им жизнь только по приказу своего командира Гюльбеддина, который получал помощь от Запада. Нам они казались достойными жалости. У него же были сомнения в том, что они искренне приняли ислам и перешли на афганскую сторону. Во всяком случае, он не был убежден, что содержать их живыми было разумно. Мы спросили, отпустят ли их на Запад, где они могли бы вести антисоветскую пропаганду, на что он ответил, что не видит смысла отпускать врагов, чтобы, как он выразился, они «жили, как свиньи» на земле неверных. Мы были не в силах убедить его, и чем больше старались, тем труднее становилось избавиться от его гостеприимства.

Он хотел, чтобы мы остались «погостить» у него подольше, и поэтому прошло еще какое-то время прежде чем он нас отпустил. Над горами висели тяжелые тучи, и мы поняли, что придется искать другой путь домой, так как опасно преодолевать покрытый льдом перевал в темноте. К счастью, у нас был хороший проводник, и мы двигались быстро, пробиваясь обратно в Кветту вдоль русел рек и через стремительные потоки. Но вот наступила ночь, и наше продвижение стало более рискованным. Несколько раз мы застревали посредине реки, потому что вода, летевшая из-под колес нашего джипа, глушила мотор. И каждый раз мы сидели и терпеливо ждали, когда подсохнет двигатель, а поток проносился мимо машины, словно мимо острова. Наш шофер, закатав штаны и шлепая по воде вокруг джипа, протирал двигатель промасленной тряпкой, а мы беспомощно надеялись, что машина вот-вот заведется.

Во тьме на протяжении нескольких часов в ветровое стекло била снежная вьюга. Видимость была нулевая, не наблюдалось никаких признаков живого, и мы были полностью во власти водителя, который, по мнению Джона Рича, «мог отправить нас всех в пропасть со скалы просто так, за здорово живешь». Решение пакистанских проблем, заключил Рич, кроется в увеличении количества и улучшении качества автошкол. Судьба, однако, была к нам благосклонна, и к ночи мы добрались до отеля «Нил» в Кветте. Утром мы вылетели в Карачи, и после полудня я уже пил хороший индийский чай с молоком и смотрел по телевизору крикет в отеле «Холидей Инн».

На следующий день мы сели в лондонский самолет и, благодаря шестичасовой разнице во времени, я успел попасть в Виллесден на заседание Европарламента, посвященное тому, как общая сельскохозяйственная политика Европы влияет на цены бакалейных товаров в английских супермаркетах. Я сообщил коллегам, что только что вернулся из Афганистана, но их больше интересовала цена на сливочное масло.

Игорь и Олег

Смерть Юрия Андропова 9 февраля вызвала дополнительный интерес к нашей поездке, и 12 февраля мой отчет о ней был опубликован с фотографиями Эйдена Салливана. Несколькими днями позже более полный текст отчета был направлен в Европейский парламент. Я высказал мнение, что настало время организовать «подпольную переправу» для военнопленных из Пакистана на Запад и начать с Игоря Рыкова и Олега Хлана. Я написал Маргарет Тэтчер, одновременно послав ей письмо Рыкова, и попросил устроить переезд двух молодых людей в Великобританию.

В своем письме я сообщил, что Рыков был механиком, и он наверняка будет способен сам обеспечить свое проживание в Англии, только, возможно, и тому и другому понадобится медицинская помощь в связи с наркотической зависимостью. «Они признались, — писал я, — что курили в Афганистане гашиш. Рыков сказал, что его употребляет более 80 процентов советских солдат. Позже, уже в плену, ему и Хлану давали опиум. Это обычный способ держать пленных в повиновении». Однако я отметил, что проблему с наркотиками необходимо и можно разрешить. Сын Муджадиди заверил меня, что употребление наркотиков перестало быть для Игоря и Олега непреодолимой привычкой. Их постепенно отучали от этого в преддверии освобождения.

Ответ премьер-министра пришел 21 февраля. «Как вы сами говорите, это вопрос сложный. Сейчас мы в срочном порядке его рассматриваем…» 27 марта Маргарет Тэтчер написала снова и сообщила, что Великобритания готова «из гуманных побуждений с сочувствием отнестись к заявлениям господина Рыкова и господина Хлана» при условии, что их спонсором выступит частная организация и что они будут надлежащим образом опрошены посольством Великобритании в Исламабаде. Подготовка мероприятия займет несколько месяцев, в течение которых мне следует соблюдать секретность.

Раз я хотел продолжать начатое мною дело, нужно было сделать необходимые приготовления, чтобы принять двух молодых людей и обеспечить их жильем. К счастью, я мог рассчитывать на поддержку верных друзей из русской общины в Англии. Я посвятил кое-кого из них в свои планы, и они обещали помочь. Европейская группа связи — организация, представляющая интересы эмигрантов из Центральной и Восточной Европы, тоже проявила готовность оказать помощь. Газета «Мейл он санди» предложила несколько тысяч фунтов, которых вполне хватало, чтобы оплатить перелет пленников из Пакистана, а также жилье и питание в первые недели их пребывания в стране. За это газета хотела получить эксклюзивное право на интервью с ребятами и на первую публикацию материала о них.

И все равно было боязно брать на себя ответственность за будущее двух человек, не имеющих в Англии ни родственников, ни друзей, не говорящих по-английски и употребляющих наркотики, хотя на основе впечатлений от часового общения я не мог судить, насколько сильной была зависимость. Это было весьма необычное дело, и я знал, что если оно провалится, то, по меньшей мере, мое благоразумие будет подвергнуто сомнению, и на мои плечи может на неопределенное время свалиться тяжелое моральное и финансовое бремя. В худшем случае мне могут припомнить старую историю с журналом «Прайвит ай». Один хороший друг сказал мне: «Память о том обвинении все еще витает в воздухе, как дурной запах в телефонной будке». Я высказал эти опасения в письме к Леону Бриттану от 30 марта 1984 года. В 1971 году он был моим адвокатом в деле о клевете. Теперь он стал министром внутренних дел. Я написал ему, что проект будет дорогим. Что придется затратить пятизначную сумму, прежде чем эти ребята смогут сами себя обеспечивать. Поскольку существует запрет премьер-министра на разглашение этой истории, то до их приезда привлечь к делу благотворительные средства будет довольно трудно. Русские, живущие в Англии, конечно, помогут, но их община невелика и не очень богата.

Бриттан ответил, что помощь иммигрантам не бывает бессрочной. Она предусматривает покрытие их расходов на начальный период, не более года, в течение которого право на работу или жилье никак не ограничивается. «Это даст им возможность получить некоторые социальные льготы, включая доступ к государственному медицинскому обслуживанию… Многое, конечно, будет зависеть от способностей и желания господина Рыкова и господина Хлана привыкнуть к новой жизни…» Письмо вызывало больше вопросов, чем давало ответов, но несмотря на риск я решил продолжать дело, отчасти ради двоих молодых людей, которые в противном случае теряют шансы выбраться из плена, отчасти же для того, чтобы использовать их рассказ для привлечения внимания и Советской Армии, и западной общественности к несправедливости советской политики в Афганистане.

Между тем Игоря и Олега все еще удерживали на афганской границе, и я беспокоился за их безопасность. А к ним уже начали проявлять интерес активисты из числа русских эмигрантов, например, экстравагантный писатель Николай Толстой и «НТС» — антисоветская организация, финансируемая ЦРУ. Они стали ценным объектом для групп с различными политическими взглядами. Я догадывался, что советская разведка довольно быстро выяснит, что тут затевается. Однако одобрение проекта госпожой Тэтчер гарантировало ему внимание правительства. 6 апреля Джеффри Хау, бывший в то время министром иностранных дел, написал мне, уверяя, что дело не стоит на месте: «Посольство навело справки относительно нынешнего местонахождения обоих военнопленных. Посольство установило, что они все еще живут в Пешаваре со всеми удобствами. Они не находятся под домашним арестом, а могут выходить, переодевшись и в сопровождении охраны».

Шли недели, бюрократическая волокита продолжалась, а я баллотировался в Европарламент на следующий срок. Я сдержал обещание молчать, однако другие люди, включая русских эмигрантов из «НТС», навещали ребят в Пешаваре. Вскоре многие специалисты по Советскому Союзу узнали, что мы затеваем. 16 мая «Таймс» сообщила, что Рыков и Хлан скоро прибудут в Великобританию и будут жить в загородном доме Николая Толстого. Разозлившись, я написал редактору «Таймс» Чарльзу Дугласу Хоуму, объясняя, что его статья может подвергнуть опасности жизнь двух парней. Если статья попадется на глаза пакистанским властям, они могут испугаться и прекратить операцию.

Все большее число «экспертов», подвизающихся на периферии разных секретных служб, посещали ребят и обсуждали наше предприятие, зачастую сокрушаясь о том, что не включились в него с самого сначала. Возникла угроза преждевременной огласки. Был только один способ вывезти этих парней — через пакистанский аэропорт. Ведь все пленные солдаты переправлялись моджахедами через афганско-пакистанскую границу нелегально. Теперь им надо было нелегально уехать на Запад, и мы собирались обратиться к Пакистану с просьбой закрыть на это глаза.

Если бы советские представители в Пакистане узнали, что происходит, то могли бы вмешаться: либо напрямую, проведя секретную силовую акцию с помощью своих многочисленных агентов в районе Хайберского прохода, либо дипломатическим путем. У них были бы весомые основания для предъявления претензий. Советских граждан, солдат Советской Армии перемещали из страны в страну без должных документов. Такого поведения со стороны соседей сверхдержава терпеть не могла. Советское посольство в Исламабаде могло пригрозить Пакистану серьезными последствиями за такое враждебное, в духе плаща и кинжала, обращение со своими гражданами или, по крайней мере, потребовать права на встречу с солдатами, передать им письма от родных, обсудить их проблемы и попытаться уговорить их вернуться на родину с помощью лживых обещаний, что им не будет предъявлено никаких обвинений.

18 мая «Таймс» напечатала передовую статью, начинавшуюся словами: «Почему западные правительства так мало делают для спасения жизни советских солдат, находящихся в афганском плену?» Казалось, для них никто ничего не делает. Они не попадали ни в одну категорию нуждающихся в помощи. Даже Красный Крест не мог о них позаботиться. Там мне объяснили, что их задача — помогать военнопленным и организовывать их возвращение на родину, так что Красный Крест не мог служить каналом для перемещения политических перебежчиков или дезертиров. В ООН сказали, что они заботятся о беженцах, а не о солдатах. Проблема пленных, не желающих возвращаться на родину по окончании войны, возникла только в связи с СССР и другими коммунистическими странами. Не существовало ни одного международного соглашения для ее урегулирования. Вот почему решать ее могли только частные лица вроде меня.

23 мая Джеффри Хау снова написал: «Я согласен, что огласка на данном этапе нецелесообразна, особенно если это заставит пакистанское правительство пересмотреть свою позицию. Тем не менее мы будем продвигаться вперед…» Через несколько дней, в разгар выборной кампании в Европарламент, мне сообщили, что необходимые собеседования с Игорем и Олегом проведены и въездные документы подготовлены. Спонсоры этого предприятия и я попросили нашего русского друга Машу Слоним вылететь в Исламабад и сопровождать ребят в Лондон.

В полдень 14 июня, в день выборов, репортеры газеты «Мейл он санди» встретили Игоря, Олега и Машу в аэропорту Гатвик и проводили в «безопасное место». Между тем я с самого утра до позднего вечера из последних сил пытался убедить 518 365 избирателей северо-западной префектуры Лондона отправить меня в Страсбург еще на пять лет. И все же я выбрал момент, чтобы позвонить Маше.

Вот тут-то и прозвучали сигналы тревоги. Ребята вышли из-под контроля. Державшие их в плену афганцы незадолго до отправки в аэропорт угостили их «на прощание» дозой опиума, которой им хватило, чтобы в хорошем настроении пройти пакистанские службы и сесть в самолет. Через несколько часов полета они встревожились и занервничали. Тогда Маша дала им немного водки из личных запасов. (Рейс был «сухой», мусульманский.) Впервые за последние два года они приняли алкоголь. Он взбодрил их и успокоил. Олег закурил в туалете и чуть не устроил на самолете пожар.

По прибытии молодых людей в дом, предоставленный газетой, их состояние ухудшилось. Они потребовали опиума, удивились, что его не оказалось, и тогда в качестве замены потребовали спиртного. Выпивку им предоставили, но в таком количестве, которого им показалось мало. Маша и репортеры пили с ними до тех пор, пока не начали засыпать. Но парни не хотели спать и, когда их принялись уговаривать, стали агрессивными. «Безопасное место» перестало быть таковым, и выспаться никому не удалось.

На следующее утро я спрятал все свои бутылки со спиртным и пригласил ребят к себе домой. Они были взволнованы, и мы приветствовали друг друга довольно тепло, однако они нервничали, и я вдруг обнаружил, что разговариваю с ними, как отец со строптивыми подростками. Я сказал, что их будущее на Западе зависит от их готовности вести себя так, как здесь принято. Это означает, что водку следует употреблять только в умеренных количествах, а о наркотиках и вовсе забыть. Им придется выучить английский язык и найти работу. Но до этого нужно было восстановиться. Для «детоксикации» их определили в лондонскую клинику неподалеку от Кингз роуд, и там они находились под присмотром врачей и службы безопасности. Ребятам также нужно было основательно подлечить зубы. Настроение бывших военнопленных менялось от благодарной эйфории до угрюмого отказа общаться и обсуждать свои проблемы.

Через несколько дней страшных страданий, связанных с выходом из наркотической зависимости, Игорь и Олег дали нам понять, что хотели бы связаться с советским посольством. Мы отреагировали очень просто. Они свободны и вольны идти, куда пожелают. Мы, правда, напомнили им о проблемах, с которыми они могут столкнуться как дезертиры. Западные операторы уже отсняли, как они осуждают политику Советского Союза. А это, как показала советская история, было тягчайшим преступлением, и Олег с Игорем, похоже, поняли это, когда их мрачное, злобное настроение прошло и они вернулись к реальности.

В клинике Олег почти ничего не делал, только слушал плейер, который мы ему дали, и смотрел телепередачи, хотя и не понимал их. Мы сознавали, что он малограмотен, и найти место в английской жизни ему будет невероятно трудно. Игорь был более смышленым. Через пару дней он уже читал русские книги и пытался понять происходящее из репортажей английской прессы, которые появились 17 июня. Мы дали ему гитару, и он сразу же начал наигрывать печальные русские песни. Тот день был напряженным, и вечер тоже, так как шел подсчет голосов моих избирателей, и бывшее на моей стороне большинство сократилось до 7 422 голосов, что всего на 4,5 процента превышало результат моего соперника от партии лейбористов.

Очень быстро мне стало ясно, что прибытие в Великобританию Игоря и Олега не сулит нам спокойной жизни. «Я хочу научиться говорить по-английски, чтобы устроиться на работу. В армии я был шофером и механиком», — говорил Игорь в интервью газете «Дейли мейл» на следующий день, 18 июня. Однако на самом деле не все было так просто и безоблачно. По нескольку раз в день я получал из клиники сообщения о его очередных выходках. И хотя у дверей их палаты дежурили охранники, парни не были преступниками и находились в клинике добровольно. Если бы они настояли, их бы выпустили в любое время, и они вполне могли устроить публичный скандал на лондонских улицах. Их зависимость от наркотиков оказалась куда более сильной, чем мне сказали во время короткой встречи на афганской границе. Я был расстроен тем, что соратники Муджади-ди не сказали мне правду. И все-таки я не хотел дискредитировать людей, которых старался поддержать. Я сообщил газете «Дейли телеграф», что в их действиях нет злого умысла: «В Афганистане это обычный способ обращения с пленными там, где нет должных условий для содержания заключенных…»

Неделей позже, 27 июня, надев голубые джинсы и полосатые куртки, переданные одним из наших русских друзей, Игорь и Олег приняли участие в пресс-конференции, на которой присутствовали журналисты и съемочные группы из многих стран, включая Китай. СССР и европейские соцстраны не участвовали, но иностранные радиостанции, вещающие на русском языке, подготовились к записи и трансляции. Во вступительном слове ребята поблагодарили моджахедов за то, что те сохранили им жизнь и отпустили на волю. Они сказали, что дезертировали, потому что война была для них невыносимой. «Мы надеемся, что другие советские солдаты последуют нашему примеру. Может быть, так мы поможем прекратить эту ужасную войну, где с обеих сторон гибнут невинные люди». Потом они рассказали уже известную историю про избиения в афганских деревнях, про гранаты, которые кидают в дома, где находятся женщины и дети. Игорь сказал, что моральный уровень армии низок. Офицеры бьют солдат и по нескольку дней их не кормят. Просоветская афганская армия находится в еще более плачевном состоянии. Там, по его словам, вообще «беспорядок».

Игорь и Олег хорошо держались во время конференции и после нее, когда всех пригласили выпить. Потом журналисты брали у них интервью, фотографировали их и покупали им пиво в ближайшем пабе. Они стали героями дня. Им оказывали лучшую медицинскую помощь. Казалось, проблема с наркотиками вскоре будет преодолена. Девушки флиртовали с ними. Похоже, наш план заработал, и мы уже подыскивали новых солдат, томящихся в афганском плену, для «тайной переброски» на Запад.

Статьи появились в печати на следующий день, 28 июня. Советское посольство сразу заявило протест по поводу «грязной провокации» и потребовало встречи с бывшими военнопленными. Представитель министерства внутренних дел переговорил с ребятами у меня дома, и оба подписали заявление, что не нуждаются в помощи советского консульства. Маша Слоним пригласила Игоря и Олега погостить в ее доме недалеко от Оксфорда. Там они катались на лошадях и подружились с ее сыном-подростком. А когда ребята через месяц вернулись в Лондон, вот тут-то и началось. Их поселили в Актоне вместе с украинской семьей и организовали для них уроки английского языка. Несколько человек из малочисленной русской общины предложили свои услуги для присмотра за ними, девушки из украинской общины были ими очарованы и влюбились в них. И все равно та осень в Лондоне не стала для них удачной.

Рано утром они должны были идти в школу и возвращаться домой во второй половине дня. Казалось, все идет хорошо, но через две недели из школы сообщили, что двое русских учеников там почти не появляются. Выяснилось, что вместо занятий они брали бутылку и шли в парк. Оказавшись в центре внимания мировых средств массовой информации, парни уверовали в собственную значимость и в то, что закон для них не писан. Следовательно, можно было не тратить усилия на то, что не сулит ни водки, ни женщин. Раз в несколько дней я получал известия об их очередном «подвиге».

Однажды душным вечером Игорь и Олег сидели в пивной на лондонской набережной, и им взбрело в голову раздеться и поплавать в Темзе. Сообщение об этой выходке появилось в «Таймс» в колонке светской хроники. В Ричмонде, рядом с полицейским участком, они нашли украинский бар, хозяйка которого по доброте дала им скидку на выпивку; в результате они напились до бесчувствия и провели ночь в баре на полу. Еще один случай произошел у входа в пивную: увидев, что все столики заняты, друзья попытались выгнать нескольких мирных посетителей. Они взяли моду выкрикивать на улице оскорбления в адрес чернокожих, за что их дважды избили. 29 сентября они поссорились и подрались друг с другом, не сойдясь во мнениях об украинском национализме. В результате они ночевали в тюрьме, в соседних камерах.

Из таких маленьких историй, регулярно попадавших в газетные сводки, складывалась определенная картина. Это становилось опасным. Ведь если так будет продолжаться, западные правительства не захотят принимать дезертиров из Советской Амии. Ребята быстро сообразили, чем мы озабочены и почему не хотели каждый раз обращаться в полицию, поэтому они обнаглели, стали меньше думать об учебе и будущей работе, более настойчиво требовали денег и выпивки. Они поняли, что мы обеспокоены их поведением, и использовали это обстоятельство, чтобы время от времени извлекать для себя пользу за наш счет.

Ситуация осложнялась неподдельной тоской, которую Игорь и Олег испытывали от одиночества, оторванности от русского общества и в результате отказа от опиума. Они были простыми сельскими парнями и чувствовали себя неуютно в огромном чужом городе, когда оказывались в центре внимания. Ребята никак не могли приспособиться к английскому образу жизни. В лучшем случае они проводили время в гостях у русских друзей, где смотрели видеофильмы, а в худшем — дебоширили.

Казалось, единственным выходом было найти для Игоря и Олега жилье в США или в Канаде. Они не могли жить в Англии, в большом городе, в золотой клетке под пристальным вниманием прессы, зато по другую сторону Атлантики были большие русские общины и бескрайние просторы с фермерскими хозяйствами. Парни посетили украинский фестиваль в Манчестере, с удовольствием ездили верхом в гостях у Маши. Это было связано с воспоминаниями о родном доме, которые нелегко было воплотить в жизнь в Англии. На просторах Северной Америки им дышалось бы гораздо свободнее.

Я не видел для них в Лондоне никаких перспектив и 4 октября написал о своих опасениях министру внутренних дел Леону Бриттану. Я писал, что решение не определять их под надзор служб безопасности было правильным. Молодые люди не были перебежчиками или бывшими агентами КГБ. Они не сами выбрали Англию. Они хотели вырваться из афганского плена и попали в Англию только потому, что я подал эту идею.

У английских налогоплательщиков не было серьезных причин оплачивать «опекунов» из МИ-5, которые «раскалывали» бы ребят и держали от греха подальше где-нибудь «в надежном месте». Заботу о бывших пленных поручили частным лицам. Между тем выяснилось, что эта забота тяжким бременем легла на плечи упомянутых частных лиц. Ребята нуждались в круглосуточном надзоре, оберегавшем их от неприятностей в большом городе. В Канаде у них было бы меньше соблазнов. Казалось, это единственный способ обеспечить их будущее.

Тем временем череда внешне не связанных между собой происшествий показала, что КГБ действует активнее, чем обычно. В сентябре 1983 года Олег Битов, штатный сотрудник «Литературной газеты», находившийся тогда в Венеции, решил не возвращаться в СССР, затем приехал в Англию и целый год писал жесткие статьи об уничтожении советским режимом русской культуры. И вдруг 10 сентября 1984 года он исчез из своей квартиры в Чиме, под Лондоном, оставив на банковском счету 40 000 фунтов и бросив свою припаркованную в неположенном месте «Тойоту».

Через неделю, по старой доброй традиции, Битов «всплыл» на московской пресс-конференции, где рассказал, как год назад в Венеции на него напали английские агенты, накачали наркотиками и силой привезли в Великобританию. Он назвал имена нескольких агентов английской разведки и кое-какие адреса. Он сказал, что его антисоветские статьи были написаны в результате шантажа со стороны английских спецслужб. Он был обязан подчиняться приказам и ждал удобного случая, чтобы вернуться на родину. Неожиданное возвращение Битова так и не удалось полностью объяснить. Его английские друзья предполагали, что он был разочарован жизнью в Великобритании и соскучился по пятнадцатилетней дочери Ксении, которую как-то назвал «самым дорогим существом на свете». Но нигде не осталось никаких свидетельств, как он покинул Великобританию и почему сделал это так неожиданно, оставив деньги и ценную собственность. Здесь явно чувствовалась причастность КГБ.

Итак, появились признаки того, что агенты КГБ прибыли в Лондон для присмотра за овечками, отбившимися от стада. В конце октября до меня дошли слухи, что Игорь и Олег встречаются с подозрительными людьми в подозрительных местах. Говорили, что человек, приехавший с советской торговой делегацией, покупал им в барах выпивку и давал кассеты с ностальгическими русскими песнями о солдате, который тоскует по родине: «А я в Россию, домой хочу, я так давно не видел маму…» Парни привезли эти песни с собой в Актон и без конца слушали их.

Мы предостерегали ребят от таких встреч, но следить за ними день и ночь не могли. Они достигли той стадии, когда забота старших их раздражала. К тому же у нас не было ни права, ни власти указывать им, с кем они могут видеться, а с кем нет. Они больше не нуждались в добрых советах. Между тем пришли плохие новости. При оформлении их въезда в Канаду частью процедуры была проба на наркотики. Анализ показал наличие следов гашиша и ЛСД. Но как они достали наркотики? Для покупки на улице у них не было денег. Не дал ли наркотики незнакомец из «торговой делегации»? Или их подсыпали ребятам в стаканы без их ведома? Мы старались раскрыть заговор, но не были уверены, что он вообще существовал. Зато мы точно знали, что не осталось никаких шансов на то, что Канада примет их как иммигрантов.

А тут еще возникла угроза нового поражения в «холодной войне». 2 ноября ТАСС передал, что дочь Иосифа Сталина Светлана вернулась в Москву со своей тринадцатилетней дочерью Ольгой, родившейся в Америке. Это было так же скверно, как дело Битова два месяца назад. По сообщению ТАСС, Светлана разочаровалась в жизни в Великобритании и вернулась на родину. Советское гражданство было возвращено ей и дано Ольге. Советские власти заявили, что Светлане прощены семнадцать лет ее антисоветской деятельности. Их великодушие было оплачено сторицей. Пропагандистский эффект от возвращения Светланы был огромен.

Когда же 9 ноября мне позвонила Маша и рассказала, что Игорь накануне получил письма из СССР от жены Галины и родных, это было похоже на апофеоз в греческой трагедии. Письма были отправлены всего неделю назад и уже дошли, что было большим достижением для советской почты в те дни жесткой цензуры. Оставалось предположить, что советские власти пропустили письма из политических соображений. Момент прибытия писем был точно рассчитан, чтобы тронуть сердце молодого человека в минуту эмоциональной слабости и ввергнуть его в еще более глубокое смятение.

Оба парня отправились в советское посольство, чтобы — как они сказали украинским соседям — «выяснить свой статус», и отсутствовали несколько часов. Я сообщил об этом в министерство внутренних дел. Но мы знали, что если парни действительно захотят связаться с посольством и вернуться домой, неважно по какой причине, никто в Англии не смог бы их остановить. На следующий день, в субботу, от них так и не поступило никаких известий. Я поехал в Актон и поговорил с соседями-украинцами. Те не могли сказать ничего, кроме того, что ребята ушли предыдущим утром и не появлялись всю ночь. Ребята пропали, хотя их вещи лежали несобранными, а Игорь даже оставил свою любимую гитару и плейер. Они наверняка собирались сюда вернуться. Игорь никогда бы не уехал без своей гитары.

Нашел я и письма из России. Галина писала: «Мы все очень хотим увидеть тебя. Ждем тебя с нетерпением. Твоя дочурка подрастает. Недавно ей исполнилось три годика. Целую тебя снова и снова». К письму была приложена цветная фотография дочери Леночки, прелестной маленькой девочки на трехколесном велосипеде, родившейся после того, как отец ушел в армию. Было ясно, что ребята собирались вернуться в дом, хотя бы за этими дорогими для них вещами. С другой стороны, мне казалось, что, впустив их в посольство, КГБ постарается не выпустить их обратно. Я думал, что они выйдут из посольства с охраной, только чтобы доехать до аэропор та и улететь домой.

Во второй половине дня министерство внутренних дел направило запрос в советское посольство, и оттуда, наконец, подтвердили, что, как мы и подозревали, ребята находятся там. Затем обе стороны проинформировали прессу, в результате чего по возвращении домой я застал на пороге группу нетерпеливых журналистов и операторов. Хотя у меня не было настроения, я все же сказал несколько слов о том, что опасаюсь за будущее ребят и надеюсь, что, если им действительно предстоит возвращение в Россию, министерство внутренних дел будет первым, кто убедится в том, что они едут туда добровольно.

Назавтра, ранним воскресным утром И ноября 1984 года, в День поминовения, мне позвонили из министерства внутренних дел и сообщили, что в полдень ребята вылетят из аэропорта Хитроу после беседы с британскими официальными лицами. Меня пригласили в министерство, где и должна была состояться беседа. Центральные улицы Лондона были перекрыты в связи с праздником. В конце концов, сделав крюк, я добрался до министерства, где меня ждала необычная сцена.

Несмотря на воскресенье, министерство внутренних дел было открыто специально для этого случая. Меня поместили в одну комнату, а Игоря и Олега — в другую. В третьей комнате были чиновники. Министерство иностранных дел представляли помощник заместителя министра Дерек Томас и заведующий отделом Советского Союза Найджел Блумфилд. Внушительная делегация прибыла из советского посольства, включая консула Михаила Ипполитова и молодого дипломата Владимира Иванова, выступавшего в роли переводчика.

Мне показали заявления, подписанные ребятами. Там была изложена новая, советская версия случившегося. Игорь писал, что они согласились приехать в Великобританию, чтобы найти способ вернуться домой в Россию и избегнуть смерти, которая грозила им в афганском плену. «Я не хочу оставаться в Великобритании, чужой мне стране, а хочу вернуться домой и приносить пользу своему народу», — писал он. Олег написал следующее: «Я, бывший советский солдат, служил в Афганистане, попал в плен к афганцам и провел целый год в кандалах. Лорд Бетелл приехал туда и предложил нам поехать в Великобританию. Мы не хотели этого, но подумали, что это была возможность вырваться, возможность попасть домой… Здесь нам совсем не понравилось… Все, что я подписал здесь, было сделано под влиянием лорда Бетелла, которого я не хочу больше видеть».

Тем временем ребята говорили английским чиновникам в присутствии представителей посольства, что на них не оказывается никакого давления и что они не предвидят никаких проблем по возвращении в Россию — им просто разрешат отправиться по домам. Английские чиновники хотели, чтобы Игорю и Олегу позволили повторить все это мне лично во избежание каких-либо недоразумений. Но Ипполитов не разрешил. Однако он согласился встретиться со мной. Это было самое холодное рукопожатие в моей жизни. Консул сказал: «Они не желают вас видеть». Он отказался передать им маленькую православную иконку, которую я принес им в подарок. «Они не хотят ее брать», — сказал он. На самом деле, как мне впоследствии рассказывал Владимир Иванов, Игорь сказал, что ему не нужна икона, но он бы очень хотел получить свою гитару.

Я был во дворе, когда они садились в посольскую машину. Я помахал им рукой, и Игорь радостно помахал в ответ, но Ипполитов пресек этот жест. «Садитесь!» — рявкнул он. Они уселись, машина сразу тронулась и, быстро миновав железные ворота, помчалась мимо Гайд-парка в аэропорт Хитроу, предоставляя мне обсудить все это с журналистами и съемочными группами, толпившимися около здания.

Сегодня Иванов говорит: «Разумеется, события того утра понимались нами по-разному и не без эмоций. Я могу подтвердить, что ребята на самом деле не хотели брать подарок. Они уже были заняты мыслями о Москве, о своих семьях, и ни о чем другом думать не могли. Мы с Михаилом нервничали, потому что мы уже опаздывали, а самолет нас ждал. Представители прессы вели себя просто безобразно. Несколько раз по дороге в Хитроу операторы с телекамерами подрезали нас на своих мотоциклах. Это было похоже на фильмы о Джеймсе Бонде».

Я вовремя вырвался из когтей прессы и успел посмотреть дневные новости, где показывали, как ребята в сопровождении крепких «русских друзей» садятся в самолет «Аэрофлота», вылетающий в Ленинград. «Я уверен, что все будет хорошо», — говорил Игорь в камеру. Я очень надеялся, что он не ошибается, но это казалось мне маловероятным. Был пик второй «холодной войны». Конфликт между Востоком и Западом достиг небывалого накала. Игорь и Олег сыграли на руку врагам своей страны в Афганистане, а также ее соперникам в Англии, и я не видел причины, по которой советские власти могли не обратить против ребят всю силу своих суровых законов. Все мы знали, какое наказание обычно следовало за дезертирство перед лицом врага. Я читал об этом и писал об этом в «Последней тайне».

Мои слова прозвучали за кадром, когда показывали, как Игорь и Олег садятся в самолет. Я говорил, что это будет чудом, если ребят на самом деле отпустят домой. Я сказал, что во время войны с Германией в 1941–1945 годах обычным наказанием советскому солдату за то, что он покидал свою часть, было возвращение на фронт и расстрел перед строем товарищей, которых он бросил. Самолет поднялся в воздух и взял курс на Ленинград. Тогда я думал, что даже если Игоря и Олега не расстреляют, они сольются с миллионами точек, живущих в архипелаге Гулаг, и я в какой-то степени отвечаю за этот трагический поворот событий. Одно дело — утешать себя мыслью, что мы сделали все возможное, чтобы помочь ребятам. Совсем другое — представлять, что их ожидает расстрел, и спрашивать себя, не мог ли я сделать большего. Но что еще мы могли сделать? Я не надеялся когда-либо увидеть их снова и даже просто узнать о судьбе, уготованной им неумолимыми национальными интересами Советского Союза в афганской войне.

Я получил много злобных писем. «Какая же вы ублюдочная свинья, Бетелл», — начиналось одно из них, и на нем, как это часто бывает с подобными посланиями, не было ни марки, ни подписи. «Вы, сукин сын, я знал, что они пудрят вам мозги, как только услышал первые новости… Вот смеху то! Не стоит пытаться придумывать антисоветские отговорки. Вы использовали этих молодых людей в своих собственных интересах, чтобы заставить их служить вашему политическому эго, и остались с носом. Отлично!»

Николай Толстой, автор продолжения «Последней тайны», не замедлил присоединиться к нападкам[76]. Он дал в печать несколько маленьких статей об этом деле, и все в одном и том же духе: мол, моя глупость способствовала важной победе советской пропаганды. Я был вынужден признать, что за два месяца произошло три широко освещаемых в прессе бегства из Англии. Было ли это совпадением? Предполагали даже, что весь этот эпизод был спланирован КГБ с самого начала, что весь путь ребят из Афганистана в Пакистан, затем в Лондон, а потом в Москву был частью изощренного плана КГБ, направленного на то, чтобы скомпрометировать английское правительство и всех, кто был против войны в Афганистане, — плана, удавшегося только благодаря моей неосторожности, если не хуже.

Несмотря на ряд расхождений с госпожой Тэтчер, я всегда буду благодарен судьбе за то, что в тот момент премьер-министром была она, а не Эдвард Хит. Он, как я вынужден предположить, оставил бы меня на растерзание прессе, она же и не пыталась откреститься от моих дел. А я ведь даже не был ее министром. Я был простым депутатом Европейского парламента — учреждения, к которому она не питала особого уважения. Тем не менее она сочла нужным поддержать меня в очень трудный мо мент. «Мы очень благодарны вам за великодушие и благородство, которое вы проявили, — написала она мне 27 ноября. — Как и вы, я серьезно опасаюсь за этих двух молодых людей. Но я верю, что мы сделали для них все, что смогли». Это письмо со словами поддержки, о котором стало известно, помогло мне пережить кризис. Владимир Буковский тоже пришел мне на помощь. Он написал в «Таймс»[77]: «Мы глубоко признательны лорду Бетеллу и британскому правительству за спасение жизни двум нашим соотечественникам, которые могут путаться и колебаться, но, тем не менее, отказались стать убийцами». Эти два голоса имели большое влияние в мире тех, кто занимается советскими проблемами. Они убедили профессиональных конкурентов-кремленологов, что им будет нелегко возродить кампанию, предпринятую журналом «Прайвит ай» в начале семидесятых.

Теперь нам было любопытно узнать, как советские власти будут эксплуатировать тему возвращения ребят. У них было два варианта: либо представить Игоря и Олега как предателей, либо как героев. Первое было бы привычным делом. Во времена Сталина солдат, попадая в плен, уже совершал преступление. Миллионы тех, кто храбро сражался за родину в годы второй мировой войны до того, как попасть в плен к немцам, после освобождения попадали в советские лагеря. Любой намек на трусость или нанесение себе увечий, не говоря уже о дезертирстве, сразу же обеспечивали виновному смертный приговор. Этот драконовский подход применялся в Красной Армии для искоренения не только трусости и дезертирства, но также и недостатка боевого духа.

Поэтому статья в «Известиях» 2 декабря 1984 стала неожиданностью. Основываясь на продолжительных беседах с Игорем и Олегом, она рассказывала не о дезертирстве и нелояльности (как это могло бы быть), а о двух храбрых советских солдатах, захваченных (вернее, похищенных) афганскими бандитами, которые с ними плохо обращались, запугивали, накачивали наркотиками, а хитрые английские агенты выпытывали у них военные секреты. Но они выдержали все мучения и соблазны и остались верными присяге советского солдата.

Там рассказывалось о нашей встрече в Пешаваре, и меня изобразили импозантным мужчиной в светлом костюме, с лоснящимся лицом, профессиональным британским разведчиком, который предложил переправить ребят в Великобританию. Они решили ехать только потому, что так было проще попасть домой. Их тайно доставили в Лондон и в состоянии прострации заставили выступить на антисоветской пресс-конференции. Спецслужбы одобрили сценарий этого политического спектакля, представленного лордом Бетеллом.

Газета приводила слова Игоря о том, что их с Олегом ни на минуту не оставляли наедине со своими мыслями. И все же он осознал, что может жить только там, где родился. Он помнил Галину и фото маленькой Леночки, завернутой в розовое одеяло. И вот однажды им повезло. «Опекуны» из британских спецслужб на минуту отлучились. И тогда Игорь и Олег улизнули в советское посольство, зная, что не могут рассчитывать на пощаду со стороны англичан, если их побег будет обнаружен. Они позвонили в дверь и оказались в теплых объятиях сотрудников советского посольства.

Это была ложь, но она заставила нас вздохнуть с облегчением. КГБ было угодно представить ребят умными советскими патриотами, перехитрившими лорда Бетелла и его сообщников и разоблачившими нашу подлую натуру. Меня это успокоило. Мы надеялись, что если это официальная версия, то властям будет неудобно устраивать над Игорем и Олегом публичный процесс. Ребята не могут быть героями и предателями одновременно. Мысль о том, что, возможно, такое снисхождение к ребятам было в интересах Кремля, подняла нам настроение в трудное время.

Это означало, что мы должны молча глотать оскорбления со стороны Кремля. Начав защищаться и доказывать, что ребята критиковали советскую политику сами, без всякого давления, мы могли создать для них новые проблемы. Через некоторое время ТАСС передал сообщение о «горьких» воспоминаниях Игоря о таком человеке, как лорд Бетелл, продавшемся западным спецслужбам и афганским бандитам. И раз ТАСС желал верить в это или распространять подобную информацию, я был рад тому, что он это делает, лишь бы власти не трогали Игоря и Олега.

Корреспондент приводил слова Игоря о том, что его тепло встретили дома. Семья и друзья встречали его в родном городе на автобусной остановке поцелуями и слезами. ТАСС разоблачал как откровенный вымысел представление о том, что советских военнопленных, вернувшихся из Афганистана, дома ожидал суд и наказание. Мы надеялись, что ТАСС говорит правду.

И вдруг эти надежды перечеркнуло сообщение французского еженедельника «Пойнт» о расстреле Игоря. Это жуткое известие мне передали по телефону сотрудники газеты «Дейли мейл». Я был в шоке. Официального подтверждения с советской стороны не было, но мы знали, что у еженедельника хорошие связи с французской разведкой, и «Дейли мейл» ему доверяла. На следующий день (13 августа 1985 года) она тоже опубликовала эту информацию под заголовком «Смерть советского дезертира».

Через две недели надежда на то, что Игорь жив, вернулась. ТАСС опроверг «Дейли мейл» и сообщил, что оба парня невредимы, и дела у них идут хорошо, несмотря на все суровые испытания и изощренное промывание мозгов английскими спецслужбами, использовавшими методы, которые нельзя назвать гуманными. Мы не знали чему верить. А выяснить правду было невозможно. Телефонная связь с Россией работала плохо. Почта, отправляемая туда и оттуда, как правило, конфисковывалась. А передвижения приезжих с Запада были строго ограничены.

На самом деле Игорь был жив и здоров и жил с Галиной и со своей семьей в Гулкевичах, станице под Краснодаром. И вряд ли это могло быть случайностью, когда 26 августа, через две недели после публикации в «Дейли мейл», он написал письмо людям, помогавшим ему в Актоне. «Спасибо за все, что вы для нас сделали. Ведь это вы рассказали нам, как найти посольство. И с того дня мы больше не виделись! У нас все хорошо. Мы с Олегом переписываемся. С ним тоже все в порядке… И все, чем нас пугали: что нас расстреляют или посадят в тюрьму, оказалось неправдой. Мы приехали в Москву, а потом поехали домой. Можете представить, какая это была встреча, что я почувствовал, увидев дочку. Я не думал, что она признает меня, но она сразу же протянула ко мне ручки…»

Письмо шло до Лондона месяц, но семья из Актона почему-то не показала его ни властям, ни нам, и полгода мы не знали о том, что Игорь жив. Позже, в марте 1986 года, мне рассказали, что через эту семью он также посылал письмо и друзьям в Лондоне. Характерно, что больше всего он беспокоился за ценные вещи, оставленные в Актоне. Он просил прислать ему его джинсы и плейер с запасными кассетами и батарейками. Он сообщил, что Галина ждет второго ребенка, и в следующем письме попросил прислать ему презервативов и противозачаточных таблеток. Он не спрашивал про гитару, вероятно понимая, что ее нелегко будет упаковать и послать по почте.

Итак, 2 марта 1986 года «Мейл он санди» получила возможность сообщить радостную весть о том, что Игорь жив и пишет письма. Я не сомневался в их подлинности. И дело было не только в почерке и не в том, что автор писем много знал о пребывании Игоря в Лондоне и о его здешних друзьях. Эту информацию из Игоря легко могли выудить и использовать в интересах Кремля. Главным доказательством для меня был стиль этих писем, их беспечность и безответственность. И в этом, без сомнения, был весь Игорь, ставший кошмаром, равно как и объектом восхищения, для многих британцев, которые ему помогали. Он по-прежнему думал о мелочах, которые могли украсить его жизнь, а не о том бурном волнении, которое он поднял в советско-британских отношениях.

Казалось, до него все еще не дошло, какие хлопоты и неприятности он принес многим людям как в Великобритании, начиная с премьер-министра, так и в Пакистане, да и моджахедам, сохранившим ему жизнь, не говоря уже о его семье и других соотечественниках. Казалось, ему не приходило в голову, насколько ему повезло и как близок он был к саморазрушению.

Хотя Игорь и Олег отошли в моих размышлениях на второй план, я знал, что все равно несу за них ответственность и должен продолжать попытки их разыскать. Даже после декабря 1986 года, когда из ссылки вернулся Сахаров, а советская система стала более либеральной, у нее хватило бы злобы и жестокости, чтобы принять решение о расправе над двумя парнями, если бы власти пришли к выводу, что на Западе о них уже забыли.

Поэтому, как только в 1986 году мне вновь открыли въезд в Москву, я стал наводить справки о ребятах, но безуспешно. В Афганистане все еще продолжалась война, считавшаяся патриотической. Никому из советских граждан не позволялось подвергать это сомнению, и распространитель «антисоветской пропаганды» ни у кого не вызывал симпатий. Я повторил попытку в 1987 году, но тоже безрезультатно.

В 1988 году президент Горбачев принял политическое решение вывести советские войска из Афганистана и по-иному оценить советское вмешательство. Войска были выведены в феврале 1989 года, и, хотя политическая и материально-техническая поддержка коммунистического режима в Кабуле не прекратилась, Эдуард Шеварднадзе признал, что первой и главной ошибкой было посылать войска южнее Аму-Дарьи. «Либеральная» пресса придерживалась того же мнения, и в апреле 1989 года у меня брали интервью такие советские журналисты, которые, как оказалось, недовольны афганской войной в той же степени, что и я. Они представляли московский еженедельный журнал «Новое время», близко связанный с КГБ, который много лет печатался на разных языках, чтобы распространять советскую пропаганду в странах «третьего мира». Политика журнала стала либеральной, и, хотя многие люди из КГБ в нем остались, теперь он энергично выступал за новое общество, основанное на правах человека и власти закона. Это был один из многих парадоксов, характерных для последних дней советской системы.

21 апреля в этом журнале на четырех страницах была напечатана статья о моих афганских делах, но без тех грубостей, которые до этого позволяли себе ТАСС и «Известия». Меня спросили, использовал ли я Игоря и Олега в пропагандистских целях, и я ответил: «Я был против афганской войны, они тоже были против нее. Если хотите, можете расценивать это как пропаганду». И ответ тоже был напечатан.

Однако для меня важнее было то, что в «Новом времени» знали, где живут ребята: Игорь в своей станице в Краснодарском крае, Олег — в украинской глубинке. Журналисты позвонили по номеру одного-единственного телефона, который был в каждой деревне, и через несколько дней смогли подтвердить, что у ребят все в по рядке. Я попросил их передать Игорю, что у меня сохранились его гитара и плейер. Ответ Игоря мне сообщили после того, как я вернулся в Лондон, чтобы в третий раз сразиться на выборах за мандат в Европейский парламент. Он передал, что был бы рад встретиться со мной, а также будет рад получить назад свою гитару.

Журнал «Новое время» взялся организовать нашу встречу. Оказалось, что Игорь переехал из Краснодарского края в Вологодскую область. В итоге мы договорились встретиться в Ленинграде, и 22 июня, через четыре дня после моего очередного избрания в Европейский парламент, мы с сыном Джеймсом вылетели в Москву. Следующую ночь мы провели в «Красной стреле». В российских поездах спальные купе не делятся на мужские и женские, и наутро журналистка из «Нового времени» жаловалась на мой храп.

У меня не было оснований питать к Игорю чувство привязанности. Он доставил нам всем много неприятностей. Но когда мы встретились летним утром в Ленинграде, я обнял его тепло и искренне. Прошло ровно пять лет с тех пор, как он прилетел в Лондон, и я был просто рад увидеть его живым.

Он хорошо выглядел, но был почти без зубов. Он был с молодой женщиной и маленьким ребенком. Естественно я назвал ее Галиной, но выяснилось, что он уехал из станицы Гулкевичи от своей любимой, которая заманила его домой в 1984 году. Теперь у него была новая семья. Он жил с ними в Вологодской области, а Галину с Леночкой и грудным младенцем оставил под Краснодаром.

Тут-то он ответил на вопрос, так долго не дававший нам покоя. Как с ним и Олегом поступили после их возвращения в СССР в 1984 году? «КГБ обращался с нами вполне прилично, по его меркам, — сказал он. — Нас встретили в московском аэропорту 11 ноября, усадили в микроавтобус и отвезли прямиком в Алешкинские бараки. Там нас продержали три недели в одной камере, пока шли допросы. Никто не сказал моим родителям, что я уже дома. Но они уже знали. Они слышали об этом по Би-би-си. Потом мы должны были подробно описать наше пребывание в Пакистане и в Англии. Я так и сделал, написал всю правду и не рассказал только про бар в Ричмонде и о проблемах с алкоголем. Потом 1 декабря у нас взял интервью человек из «Известий» в присутствии людей КГБ. Корреспондент изложил все так, как они от него ожидали, описав наше спасение от британских агентов, которые не пощадили бы нас, если бы поймали. Это был вздор. Ничего подобного я не говорил. Однако это означало, что официально мы были героями, сбежавшими от врагов. Можно сказать, КГБ спас нас от самого себя своей ложью».

Свое разгульное поведение в Лондоне Игорь с едва ощутимым намеком на извинение объяснил тем, что провел больше года в афганском плену, в темной яме, где жизнь облегчали только ежедневные инъекции опиума. Потом, в лондонской клинике, он частенько поглядывал вниз из окна четвертого этажа. «Через дорогу был паб, и я видел молодых англичан, которые стояли на мостовой с кружками в руках и наслаждались жизнью. Мне страшно хотелось быть с ними. Позже, когда мы жили в семье, нам не хотелось ни учить английский, ни работать. Мы просыпались и говорили: "Чем займемся сегодня? Куда бы пойти поразвлечься?"»

Он сказал, что они отправились в советское посольство только для того, чтобы выяснить, кем их будут считать, если они когда-нибудь надумают вернуться домой. Вот почему они оставили свои вещи. Но когда они переступили порог посольства, их не выпустили обратно. «Мы просидели там три дня, читали газеты и смотрели советское телевидение. Нам говорили, что если мы выйдем из посольства, нас убьют британские спецслужбы. Я был расстроен, потому что хотел попрощаться и забрать свой плейер».

Решение КГБ отпустить их, сказал Игорь, было принято еще и потому, что они не сообщили ничего существенного британской разведке и что советская политика в Афганистане уже переоценивалась. Таким образом, 5 декабря 1984 года их отправили на самолете в Ташкент для демобилизации, завершившейся 26 декабря, и днем или двумя позже, меньше чем через два месяца после отъезда из Лондона, оба были дома.

В июне 1989 года, когда мы увиделись, Игорь работал водителем бульдозера на известняковом карьере, зарабатывая 300 рублей в месяц, что было выше среднего уровня. «Здесь красиво: озера, леса — но очень скучно. Водки выдают по две бутылки на человека в месяц, не больше; взамен можно взять четыре бутылки вина. Но вино никто не пьет».

В те ленинградские «белые ночи» мне было трудно поверить, что гласность продвинулась так далеко и что Игорь может так откровенно описать мне странный конец своей удивительной истории. Мы нисколько не злились друг на друга за то, что произошло в ноябре 1984 года. Он даже написал письмо профессору Муджадиди, лидеру группировки, державшей его в плену в Афганистане, в котором выразил благодарность за «исламское великодушие» и за то, что ему сохранили жизнь. Я вполне понимал, что в 1984 году у него не было другого выхода, кроме как представить меня шпионом и похитителем, который пичкал его наркотиками. «Это было нужно нашим политикам», — сказал он. И он никоим образом, вопреки предположениям некоторых британских и советских журналистов, не обвинял меня в своих бедах.

Я отдал ему его гитару, и мы с друзьями пошли к маленькому скверу у набережной Невы, где пришвартован крейсер «Аврора». Там мы сидели на парапете, а он играл свои грустные русские песни. Тогда мне подумалось, что Игорь был одним из удачливых солдат афганской войны — он не погиб в бою, моджахеды пощадили его, когда он оказался в их власти. Я считаю, что ему повезло еще и в том, что Маргарет Тэтчер и я решили спасти его, и уж вовсе чудом была милость к нему КГБ после его возвращения в Россию. Вот такие мысли утешали меня, когда на следующий день он попрощался со мной и вместе со своей новой семьей, унося с собой гитару, плейер, запас батареек и кассет с новейшей английской музыкой, поспешил на поезд, обратно в свою северную деревню.

12. Мой друг Олег

7 октября 1982 года, во время ежегодной конференции консервативной партии в Брайтоне, на одном из многочисленных вечерних приемов со спиртным, проходившем в Гранд-отеле, ко мне подошел седеющий человек в поношенном костюме, с виду застенчивый и одинокий.

Он представился на ломаном английском. Спросил, не говорю ли я случайно по-датски или по-русски. Последний, видимо, был единственным общим языком для нас обоих. Это показалось мне весьма странным. Еще более странно было услышать, что он является сотрудником советского посольства и приглашен в Брайтон как один из иностранных гостей партии. Учитывая, что в тот момент отношения между Востоком и Западом были в состоянии полного отлива, я испытал шок при мысли, что такая кроваво-красная кукушка нашла приют в нашем гнезде отпрысков сугубо голубой крови.

Он сказал, что только что перевелся в политический отдел лондонского посольства, а до этого несколько лет работал в Копенгагене. Теперь в его обязанности входит установление связей с британскими «несоциалистическими партиями», которыми, по мнению советского посольства, являются консерваторы, либералы и социал-демократы, а вот лейбористской и коммунистической партиями занимается его коллега. А еще он хотел бы пригласить в посольство меня и кое-кого из моих друзей по Европарламенту. Он протянул мне свою визитку, и я прочел его имя — Олег Гордиевский.

Меня удивил дружеский тон этого человека, а приглашение на посольский коктейль в следующем месяце удивило еще больше. Что им от меня понадобилось?

Моя «антисоветская деятельность по поручению бри танских разведывательных служб» в Афганистане и других странах широко освещалась в советской прессе и должна была быть ему хорошо известна. Какими причинами вызвано желание выпить с таким «врагом народа», как я?

Я сделал правильный вывод: Гордиевский — офицер КГБ. Иначе его начальство никогда не позволило бы ему присутствовать на брайтонской конференции. Мои подозрения росли все больше. Какую игру он затеял? Меня ужасно раздражала мысль о том, что вечно ограниченная в средствах партия консерваторов тратила деньги на оказание гостеприимства гебистам, даже если это гостеприимство ограничивалось «добрым» красным вином и булочками с холодными сосисками.

Знай я тогда правду, я был бы великодушнее к этому человеку. На самом деле уже с 1974 года Гордиевский с большим риском для себя работал на разведку моей страны (МИ-6). Сам он — «потомственный чекист». Его отец в свое время отвечал за профессиональное обучение сотрудников НКВД. «Он был добросовестным коммунистом и убедил себя в том, что партия всегда права», — говорит Гордиевский сегодня. У его брата карьера в советской разведке была более яркой. Он окончил Академию КГБ в 1957 году и стал «нелегалом» — агентом, подпольно работающим в чужой стране под вымышленным именем. Однако, отслужив таким драматическим образом в нескольких странах, он заболел и умер в 1972 году. Гордиевский поступил на службу в «Комитет» еще очень молодым человеком. Как он признавался позже, это был легкомысленный, опрометчивый поступок, совершенный, в основном, в силу семейных традиций, да еще из интереса к зарубежной литературе и к путешествиям. Он стал специалистом по Германии и Скандинавии.

Затем была советская оккупация Чехословакии, ставшая для него большим потрясением. «Я решил: надо что-то совершить против этого строя, — рассказывал он. — Я сделался убежденным диссидентом и жаждал практических действий». По его словам, британская разведка почуяла в нем эти настроения и с помощью датских коллег следила за ним, пока он работал в Копенгагене в конце шестидесятых, а потом — в 1972–1973 годах. Его первый контакт с англичанами состоялся в 1973 году. К концу 1974 года он был уже полноценным двойным агентом и работал в пользу Великобритании.

Я, конечно, ничего этого не знал. А если бы знал, то не пожалел бы для него наших булочек с сосисками. Говоря по справедливости, консервативной партии следовало бы вознаградить его не vin ordinaire, которое пьется с трудом, а лучшим шампанским, какое только мог предоставить Брайтон.

Будучи неприязненно настроен к Гордиевскому во время той первой встречи, я отреагировал на его странные авансы просьбой, которую, как я знал, он не в состоянии выполнить. 20 октября 1982 года я написал ему письмо. Отношения между Востоком и Западом потому так плохи, — скучно писал я, — что эти две стороны не могут договориться по проблемам прав человека. В этой связи я был бы благодарен, если бы он устроил мне встречу с широко известными правозащитниками Орловым и Щаранским в местах их заключения.

Это была безумная идея. В те времена советские должностные лица не желали даже обсуждать с иностранцами советскую карательную систему. С их точки зрения Орлов был идеологическим террористом, а Щаранский — изменником, выдавшим секретную информацию ЦРУ. В Советском Союзе не было правозащитников, были только «выродки» и «преступники». В своем письме Гордиевскому я сообщал, что являюсь в Европарламенте председателем группы, следящей за соблюдением прав человека, и пишу доклад о правах человека в Советском Союзе, который должен буду представить на обсуждение в Страсбурге через несколько месяцев (в мае 1983). В настоящее время, — продолжал я, изо всех сил стараясь казаться серьезным, — в проекте доклада недостает очень существенного пункта: официальной точки зрения советской стороны на этот вопрос. Было бы предпочтительнее, — предлагал я, — решать подобные проблемы путем дискуссий с советскими властями или с помощью процедуры, предусмотренной Хельсинкским соглашением и обсуждаемой в настоящее время в Мадриде, вместо того, чтобы следовать «мегафонной» тактике публичных оскорблений друг друга через средства массовой информации.

Копию письма я направил в министерство иностранных дел. В условиях идеологического конфликта между Востоком и Западом любой представитель Запада, поддерживавший контакт с любым сотрудником КГБ на какой бы то ни было почве, изрядно рисковал. Поэтому было очень важно обеспечить себе «прикрытие». Противник был хитер, безжалостен и вполне способен на шантаж и другие средства воздействия в ходе даже самого случайного общения с членом британского парламента или писателем. При этом риску подвергалась не только репутация представителей Запада, но также свобода и жизнь советских граждан. Поэтому я и оповестил министерство иностранных дел, а оттуда, очевидно, информацию передали в МИ-6. Самое смешное, что Гордиевский, как и положено добросовестному британскому агенту, тоже наверняка сообщил МИ-6 о встрече со мной. Мне остается только надеяться, что обе версии событий совпадали.

Он не ответил письмом, но позвонил. Я был изумлен. Уже более десяти лет никто из советского посольства ко мне не обращался. Что за таинственная причина толкнула его на такой поступок? Впрочем, мне не следовало так сильно «углубляться» в этот вопрос. Причина, как сегодня объясняет сам Гордиевский, заключалась не в чем ином, как в межведомственном соперничестве. КГБ стремилось наладить тесные контакты с партией консерваторов и таким образом продемонстрировать более глубокое знание обстановки на политической сцене Великобритании, чем то, которое предоставляли Москве посол и дипломаты, не связанные с КГБ.

Он информировал своего шефа, Аркадия Гука, я информировал министерство иностранных дел, и 10 января 1983 года он появился у меня на пороге с бутылкой водки в сумке из коричневой оберточной бумаги. Гордиевский был вежлив, пожалуй, даже почтителен, и я счел это весьма подозрительным. «Отношение нашего правительства к диссидентам слишком сурово, — начал он. — Каждого, кто хочет уехать, надо отпустить». Я улыбнулся ему в ответ, как сейчас вспоминаю, довольно цинично. «И это то, что ты хотел мне сказать?» — думал я.

Не менее странной показалась мне его реакция на мои слова, что вот уже двенадцать лет мне не дают визу в Советский Союз из-за моей так называемой «антисоциалистической» деятельности. «Конечно же, вы антисоциалист. Ведь вы — консерватор. В Москве должны были бы понимать это. Следует прислушиваться к мнению таких людей, как вы. Я попытаюсь помочь вам с визой». Обычно советские чиновники не смотрят на вещи так просто и разумно.

Все это сбивало меня с толку. «Я прошу только об одном, — продолжал он. — Пожалуйста, не предавайте огласке наши разговоры. У меня могут быть большие неприятности из-за того, что я так вот с вами разговариваю». «Лицемер!» — подумал я. Неужели он всерьез полагал, что я верю, будто каждое слово нашего разговора не записывается в московской штаб-квартире КГБ? Наверняка у него было с собой соответствующее устройство, и в ту самую минуту все подробности нашей беседы передавались на Лубянку через советское посольство.

Я не видел никаких оснований, чтобы в разгар «холодной войны» Советы вдруг почувствовали ко мне расположение, причем всего лишь через несколько месяцев после того, как их пресса клеймила меня за поддержку афганской оппозиции. Что все это значило? Если я поеду в Москву и встречусь с уцелевшими правозащитниками, то не грозит ли мне опасность? И что еще важнее: не грозит ли опасность моим российским друзьям? Нет ли здесь какого-то хитроумного плана, чтобы спровоцировать меня на опрометчивый поступок, который впоследствии мог бы быть использован против жесткой политической линии г-жи Тэтчер или для оправдания дальнейших арестов правозащитников с обвинением их в том, что они работают на британскую разведку?

Может быть даже, мне грозит физическая расправа? Отношение ко мне советского руководства могло измениться только к худшему. Если мне отказали в визе в 1972 году, то вряд ли ее выдали бы в 1983-м, учитывая осложнения начала года, когда отношения между Востоком и Западом достигли уровня самых враждебных со времен сталинской послевоенной политики и при том, что Кремль был готов поверить в подготовку Западом упреждающего удара. Как пишет Гордиевский в своей книге «КГБ: Взгляд изнутри»[78], советские лидеры были убеждены, что Рейган активно готовится к ядерной войне против советского блока. А Гордиевский был членом лондонской команды КГБ, в чью задачу входило пристальное наблюдение за деятельностью Уайтхолла и других коридоров британской власти, а также оповещение Кремля о сроках готовящегося ракетно-ядерного нападения. Эта операция называлась «РЯН», и, по словам тогдашнего министра иностранных дел, Джеффри Хау, советская мнительность в отношении этого достигла кульминации в 1983 году. Хау подтверждает, что Гордиевский все время тайно информировал его об опасности, особенно во время военных маневров НАТО «Эйбл Арчер», состоявшихся осенью того же года, и тогда Великобритания сделала все возможное, чтобы успокоить Советский Союз. Поразительно, что среди этих осложнений Гордиевский нашел время заняться такой мелочью, как моя виза.

И все-таки я решил последовать совету, почему-то данному мне Гордиевским, и впервые за десять лет съездить в Россию. Я обратился в фирму «Томсон Турз» для оформления семидневной туристической поездки в Москву. К моему удивлению, в конце февраля 1983 года Гордиевский позвонил из посольства и сообщил, что визу мне дали.

Это было потрясающе, но я сознавал, что следует остерегаться КГБ, особенно дары приносящего. Что за таинственную игру затеяли со мной Советы? Гордиевский сказал, что у него в Москве есть несколько «друзей», которых мне, возможно, захочется навестить. Сегодня он говорит так: «Мы только стремились показать, что информированы лучше, чем посол». Однако в то время все это меня весьма настораживало. Я стал подумывать, а не прекратить ли мне встречи и не бросить ли затею с поездкой, но потом все же решил запастись длинной ложкой для этого ужина[79] и на каждом этапе держать свой МИД в курсе событий.

Знай я, что Гордиевский больше работает на наш МИД, чем на КГБ, я бы меньше слушал советы мидовцев. Но никто из них, естественно, мне об этом не сказал. Мне предложили вести себя осторожно, но поездку не отменять, поэтому я собрал все адреса, запасся необходимыми лекарствами для своего путешествия в Москву и согласился встретиться с Гордиевским за чашечкой кофе у меня дома 18 апреля, за три дня до намеченного отъезда.

10 марта я вылетел в Мадрид с двумя коллегами по Европарламенту для рассмотрения программы СБСЕ; там я встретился со снискавшим дурную славу полковником КГБ Сергеем Кондрашовым, чьей обязанностью было оправдывать действия советских властей в отношении диссидентов. По возвращении я написал о четырех миллионах заключенных в СССР, отметив, что ни одна другая страна в мире не извлекает экономической выгоды из своей карательной системы. Вот на таком своеобразном фоне должен был состояться мой первый после 1971 года визит в Россию.

18 апреля, обуреваемый подобными мыслями, я дожидался Гордиевского. Чемоданы упакованы, в портфеле — необходимые бумаги, в паспорте — виза. Раздался телефонный звонок. Голос сотрудницы из «Томсон Турз», звучал удрученно: «Советское посольство аннулировало вашу визу. Нам сказали, что если вы будете на борту, самолету не разрешат посадку в Москве. Так что теперь ваш билет недействителен. Вам возместят его стоимость».

«Вот тебе и «Томсон Турз»! — подумал я. — Вот тебе и Олег Гордиевский!» В то утро я его уже больше не ждал. Если бы я знал, как много времени у него отнимает операция «РЯН», слежка за окнами Уайтхолла и поездками госпожи Тэтчер на прием к королеве, я бы вообще расстался с мыслью увидеть его снова. Тем не менее, он появился точно в срок, как всегда вежливый, и очень извинялся. «Вы правы. Такая дипломатия не годится», — сказал он. Я был в дурном настроении и потому не слишком любезен. Я пригласил его зайти, но кофе не предложил.

Он сказал мне, что в Москве сейчас неспокойно. Идет борьба за власть. Нам не надо терять связь — вскоре я получу новую визу. Я, однако, был сыт по горло всей этой историей. Мне казалось, что он играет со мной в кошки-мышки и недооценивает мои интеллектуальные способности, полагая, будто может одурачить меня очередной порцией лицемерия. Я заявил, что его правительство повело себя оскорбительно и что я намерен использовать этот случай и визу как официальный документ, который я отказался вернуть обратно, несмотря на настоятельные увещевания советского консула и фирмы «Томсон Турз», — для того, чтобы доставить Советскому Союзу неприятности. Затем я указал ему на дверь. Я не рассчитывал больше его увидеть.

Что затронула эта ситуация в «пустыне зеркал» тайного мира разведки? То ли г-н Кондрашов обиделся на мою резкую статью, в которой он был открыто назван полковником КГБ, и попросил своих друзей отыграться на мне? То ли все это было сделано для того, чтобы подразнить меня, проверить, не «куплюсь» ли я на визу, бутылку водки и несколько вежливых официальных советских слов? Гордиевский был всего лишь мелкой сошкой в этой зловещей машине, лукавый советский аппаратчик, вражеский агент, которого я больше не желал видеть. Я вычеркнул его из своей жизни.

В течение следующих двух лет его карьера успешно развивалась в лондонской команде КГБ. В 1983 году он был заместителем начальника британского отделения КГБ Аркадия Гука, затем, когда Гука выслали из страны в мае 1984-го, работал под началом Леонида Никитенко. В июне 1984 года он тайно проинструктировал Джеффри Хау перед визитом последнего в Москву, где Хау больше двух часов пришлось выслушивать бессвязную речь умирающего советского лидера Константина Черненко. В декабре 1984 года он отвечал за инструктаж члена политбюро Михаила Горбачева во время его знаменитого лондонского визита, когда Маргарет Тэтчер объявила, что с этим человеком она могла бы иметь дело. В январе 1985-го Гордиевского вызвали в «Центр», то есть в Москву, чтобы сообщить ему приятное известие о назначении в мае на главный пост лондонского отделения КГБ “ пост резидента вместо Никитенко. Ему назвали особые коды резидента.

Он вернулся в Лондон, где жил с женой Лейлой и дочерьми Машей и Анютой, и стал дожидаться назначения на один из престижнейших постов в КГБ. Пятилетняя Маша ходила в школу при англиканской церкви в Кенсингтоне. Лейла работала машинисткой, как и в то время, когда они с Олегом впервые встретились в Копенгагене. Советский лидер Черненко умер 22 марта 1985 года, и на смену ему пришел самый молодой член политбюро Михаил Горбачев.

Казалось, у Гордиевского все шло гладко. В самом начале горбачевского правления безумие вокруг операции «РЯН» закончилось благодаря в том числе и сведениям, которые передавал Гордиевский. Советы больше не считали, что американцы готовят против них упреждающий ядерный удар. И вдруг, совершенно неожиданно, его срочно вызывают в Москву для встреч с высшим руководством, в том числе с тогдашним шефом КГБ Виктором Чебриковым.

Шестое чувство подсказало Гордиевскому, что здесь что-то неладно. И действительно, приехав домой, он обнаружил, что вышестоящие коллеги игнорируют его, а то и просто относятся враждебно. По ряду признаков он понял, что его квартиру обыскивали и нашли под кроватью книги Солженицына. 30 мая ему сказали, что его лондонская командировка прекращается и он будет служить дома. «Мы знаем, что вы нас обманывали», — сказали ему. Затем был странный вечер, когда его поили армянским коньяком и допрашивали относительно предполагаемой измены.

Складывалось впечатление, что у КГБ есть причины для подозрений, но нет доказательств. Того, что они знали, было недостаточно ни для изобличения, ни для полной уверенности в справедливости их сомнений. Сам Гордиевский считал, что оставив его тогда на свободе, с ним поступили так, как кошка поступает с птичкой: за ним следили, ожидая, что он занервничает и сам себя выдаст, если, к примеру, выйдет на контакт с британским посольством. Кстати, он подумал было связаться с Лейлой, остававшейся в Лондоне, и предупредить ее, чтобы она не возвращалась в Москву, но потом решил, что подобная попытка была бы самоубийством. «Никаких телефонных разговоров с Лондоном», — предупреждал его следователь Виктор Грушко.

Но я думаю, что на этот случай британской стороной для него был предусмотрен определенный план действий. И в те первые дни июня 1985 года он думал в основном о том, как бы привести этот план в исполнение, постоянно сознавая, что находится под строгим наблюдением, и малейшее проявление смущения или паники сразу же станет известно другой стороне. Гордиевский рассказывал: «Квартира прослушивалась очень профессионально. Лейла позднее подтвердила это. Они воспроизвели ей мои разговоры — качество записи было хорошим, несмотря на то, что в это время проигрыватель работал на высокой громкости».

План нельзя было осуществить сразу. Когда же все было готово, Лейлу и девочек доставили в Москву. Это обстоятельство осложняло и без того скудный выбор средств. Оставалось либо сознаться и пойти под расстрел за измену, либо продолжить выполнение плана, и в этом случае принять ужасное решение. Он должен будет бежать без них, оставить и жену, и дочерей в Советском Союзе в надежде когда-нибудь их вывезти.

Тридцатого июня он видел Машу и Анюту может быть в последний раз. Через несколько дней он простился с Лейлой, поцеловав ее на прощание. Их расставание было тем более драматичным, что она совершенно не подозревала о значении этого момента, о его двойной жизни и о нависшей над ним, а может быть, и над ней, опасности. Впоследствии КГБ, да и не только он, обвиняли Гордиевского в том, что он «бросил семью». На это он отвечал, что единственной альтернативой разлуке в то лето 1985 года были «несколько недель свободы, за которыми последовал бы смертный приговор за предательство и, в результате, еще большие страдания для семьи»[80].

Он продолжал осуществлять план и, как я предполагаю, нашел способ объяснить свое положение британской секретной службе. Те информировали Маргарет Тэтчер. Предстояло принять сложное политическое решение. Должна ли служба МИ-6 помочь ему бежать из СССР? МИ-6 доказывала премьер-министру, что спасение Гордиевского от возмездия КГБ совершенно необходимо, хотя бы для поддержания морального духа у других британских агентов, работающих в разных странах. С моральной точки зрения было важно по крайней мере попытаться спасти человека, который так рисковал во имя Великобритании и работал весьма успешно. К тому же в случае успеха операция по спасению сослужит огромную службу престижу МИ-6 в мире разведки и сохранит для Великобритании источник бесценной информации, которую даже ЦРУ нашло бы полезной. Мы произвели бы впечатление на американцев, а это как раз то, что британская разведка всегда делает с удовольствием.

Однако такое решение было довольно спорным, поскольку переброска советского гражданина через границу из его собственной страны без надлежащих документов в нарушение законов Советского Союза и Венской конвенции о консульских сношениях была бы типичной авантюрой в духе Джеймса Бонда, абсолютно недипломатическим актом и совершенно нехарактерным для Великобритании поведением в мирное время.

Посол в Москве, Брайан Картледж, пришел в ужас от этой идеи, впрочем, как и весь британский МИД. Но Маргарет Тэтчер была непреклонна. Ее решительный подход к внешней политике и личное стремление добиться радикальных перемен в Советском Союзе преодолели все препятствия. Если Гордиевского бросить на произвол судьбы в Москве, его арестуют, будут допрашивать, пытать, а затем расстреляют. Возможно, под пытками он выдаст сведения, жизненно важные для безопасности Великобритании. И даже если он ничего не выдаст, огромный успех операции «Гордиевский» все равно будет перечеркнут. Поэтому она решила, что Гордиевский должен быть спасен, и дала соответствующие распоряжения секретной службе. Так, я полагаю, обстояло дело.

Гордиевский кое-что поведал мне о своем подвиге: «Вторую половину июня 1985 года я посвятил составлению плана побега, тренировке и другим приготовлениям, в частности, изучению карт. В начале июля я предпринял особые подготовительные действия, но некоторые из них оказались неудачными. Я допускал ошибки, потому что очень нервничал. Я сделал-также несколько тактических ходов с целью сбить гебистов с толку и направить их по ложному следу. Зная, что они прослушивают мои телефонные разговоры, я давал им ложные ключи насчет того, где меня следует искать после моего исчезновения. Мой исход начался в 15.30 пополудни в пятницу 19 июля. В 17.30 я сел на поезд, а на следующее утро продолжил путь к границе, пересаживаясь на пригородные электрички, автобусы и попутные машины. Около пяти часов вечера того же дня (20 июля) я был уже по другую сторону границы. Я испытывал радость и печаль одновременно. Несколько моих британских друзей встретили меня».

Через несколько лет он рассказал в российском журнале «Новое время»[81]: «Я сел на поезд, идущий в западном направлении, ехал всю ночь, а потом полдня пробирался до границы пешком через лес».

Гордиевский не указывает, какую именно границу он пересек. Не подтверждает он и факта пересечения ее с помощью британских агентов. Однако на основании информации из других источников я предполагаю, что 19 июля он вышел из своей квартиры якобы для своей обычной пробежки трусцой, которую совершал ежедневно в это самое время. У него был с собой пластиковый пакет с вещами, в том числе с легкой одеждой. Шпики из КГБ вряд ли допускали мысль, что он сможет добраться до Лондона в майке и трусах, поэтому сразу прекратили слежку.

Я полагаю, что он добежал трусцой до железнодорожного вокзала, достал из пакета легкие брюки, переоделся и сел на вечерний ленинградский поезд. На следующее утро он, видимо, отправился на электричке в Выборг, расположенный в восьмидесяти милях к северо-западу от Ленинграда, а оставшееся расстояние между Выборгом и финской границей проехал на автобусах. Я допускаю, что в определенном месте между Ленинградом и финской границей он встретился с британскими агентами. Его поместили в потайной отсек дипломатической машины, которая, пользуясь правом дипломатической неприкосновенности, переправила Гордиевского через границу. Это и была та самая «попутная машина», о которой он рассказывал. Через день или два он был уже в Англии, в очень надежном укрытии, предоставленном МИ-6.

Гебисты были вне себя от бешенства. Позже они заявили, что англичане упаковали Гордиевского, словно джем в банку, в машину с дипломатическими номерами и как воры вывезли его за границу. У них было три законных основания злиться. Во-первых, в последние годы они терпели ущерб от серьезной утечки секретных сведений, включая потерю агентов в Великобритании — в общей сложности тридцати одного человека из посольства и других загранучреждений. Во-вторых, разоблачив наконец-то предателя, они позволили ему выскользнуть у них между пальцев. Редко в истории КГБ случалась такая цепь позорных провалов. В результате наверняка на Лубянке слетело много голов.

Третья причина гнева КГБ была в том, что в данном конкретном случае закон был на их стороне. Если мои предположения верны, это бегство сопровождалось нарушением агентами британского правительства и международного права, и советского законодательства. По крайней мере, так считал КГБ. Он обвинил Великобританию в вопиющем беззаконии и пригрозил тотальной войной разведок. Полагая, что Гордиевский знал имена и местопребывание всех действующих в Великобритании агентов-«нелегалов», КГБ был вынужден вернуть их всех, потеряв при этом результат долгих лет кропотливой тайной работы по созданию агентурной сети.

Советское посольство охарактеризовало высылку тридцати одного сотрудника как «необоснованный акт». «Наши люди никогда не совершали ничего противозаконного», — заявил представитель посольства[82]. Советский Союз в качестве ответной меры выслал британских дипломатов из Москвы, и начался продолжительный конфликт по принципу «зуб за зуб». В общем, Великобритания легко отделалась.

14 ноября Гордиевский был заочно приговорен к смертной казни, и в этом исключительном случае были все основания опасаться, что будут попытки приведения приговора в исполнение на иностранной территории — настолько велико было негодование гебистов. Они конфисковали имущество Гордиевского и поклялись англичанам и всем, кто готов был их слушать, что никогда, ни при каких обстоятельствах Лейле не будет разрешено покинуть Советский Союз.

Никто не подтвердит подробностей этого замечательного побега, но можно не сомневаться, что их конфиденциально передали высокопоставленным разведчикам в Вашингтоне, повысив, таким образом, британский престиж в мире секретных служб. Говорят, Гордиевский в личной беседе с Маргарет Тэтчер пообещал, что никогда не разгласит без ее позволения тайну своего спасения. «Может быть, еще кому-нибудь придется выбираться из Советского Союза таким же путем», — пишет он[83]. Но главная причина кроется, вероятно, в том, что его попросили не усугублять неловкость положения Великобритании подтверждением факта, что одно из ее государственных ведомств действительно допустило нарушение советского законодательства и международного права.

Я потрясен

Поистине полным изумлением можно назвать то чувство, которое я испытал в Лондоне 12 сентября 1985 года, раскрыв газету и узнав, что тот самый с виду глуповатый парень, с которым я познакомился в Брайтоне около трех лет тому назад и которого потом дважды принимал у себя дома, прежде чем выбросить его из головы как типичного советского лицемера, в действительности был одним из величайших двойных агентов в истории мирового шпионажа и ценнейшим «источником» британской разведки.

Моей первой реакцией — надо признаться, эгоистической — была досада на то, что я ни разу его не сфотографировал, ни в Брайтоне, ни в Лондоне. Фото разошлось бы по всему миру, и я сколотил бы на нем целое состояние. Но я все же написал статью[84] под экстравагантным заголовком «Мой друг Олег», в которой сетовал на темные мысли об этом человеке, владевшие мною в то самое время, когда он рисковал жизнью на службе Великобритании в борьбе против советского империализма и безумия, породившего потенциально катастрофическую операцию «РЯН».

Я расходовал нервную энергию, писал я, ведя дуэль со шпионом, который таковым не являлся, с предполагаемым агентом КГБ, которым он был с точностью до наоборот, а теперь я надеялся встретиться с ним при других обстоятельствах. Между тем я мог только выразить свою радость от того, что Гордиевский не был расстрелян в Советском Союзе или разорван на части бомбой ирландских террористов, взорвавшейся в том же самом Гранд-отеле в 1984 году, ровно через два года после нашей первой встречи.

1. Иосиф Бродский в номере гостиницы «Метрополь». Снимок сделан автором в Москве в январе 1970 года.

2. Автор на фоне фонтанов Петродворца под Ленинградом (ныне Санкт Петербург), август 1959 года.

3. Павел и Марта Личко, организовавшие первый перевод романа Александра Солженицына «Раковый корпус».

4. У афганских беженцев в районе Пешавара, Пакистан, февраль 1984 года.

5. На дороге, ведущей в Афганистан через перевал Тоба Какар, к северу от Кветты, февраль 1984 года.

6. Маргарет Тэтчер, Авиталь Щаранская (жена известного отказника и диссидента Натана Щаранского) и автор на заднем плане.

7. С Лехом Валенсой во время приема в трапезной церкви Св. Бригиты в Гданьске.

8. Церемония открытия памятника жертвам насильственной репатриации, так называемого «Ялтинского мемориала», Лондон, март 1982 года. Верхний ряд, справа налево: автор, Зоя Полянская, Епископ Лондонский Грэм Леонард, депутат парламента сэр Бернард Брейни, Николай Толстой (в высокой шапке); скульптор Анджела Коннер и Джон Джоллифи (в очках). На переднем плане русский хор.

9. Автор и Сали Бериша на предвыборном митинге в Тиране, Албания, март 1991 года.

10. Жена Олега Гордиевского Лейла с дочерьми Машей и Анютой. Снимок сделан автором в Москве в октябре 1990 года.

11. Правозащитница Лариса Богораз с сыном Пашей через несколько дней после смерти в тюрьме ее мужа, Анатолия Марченко. Москва, декабрь 1986 года.

12. С академиком Андреем Сахаровым, Москва, март 1988 года.

13. Академик Андрей Сахаров с женой Еленой Боннэр, Москва, март 1988 года.

14. Автор выступает с протестом против высоких цен на билеты европейских авиалиний.

15. Автор с Олегом Хланом (слева) и Игорем Рыковым (справа), июнь 1984 года.

16. На встрече с офицерами КГБ в отставке, работавшими в Лондоне. Центр по общественным связям службы внешней разведки, Москва. Слева направо: Виктор Кубекин, автор, неизвестный, Юрий Кобаладзе, Михаил Любимов, неизвестный и Валерий Майзарадзе.

Мне даже пришел в голову весьма необычный вопрос. А в самом ли деле КГБ повинен в том, что мне отказали в визе? Не могли ли это быть британские власти? Может быть, служба МИ-6 направила ко мне своего агента Гордиевского, чтобы проверить мою реакцию на его высказывания? А потом, возможно, МИ-6 попросила его организовать отмену моей визы, дабы исключить риск возникновения еще одного эпизода «холодной войны», который я мог спровоцировать своими действиями, или же с целью оградить своего человека от подозрений из-за того, что он оказывает помощь такому неисправимому пропагандисту антисоветских идей, как я? Все это отлично иллюстрировало, писал я, какие опасности подстерегают любого простого человека, имевшего неосторожность вторгнуться в эту «пустыню зеркал», в эту «большую игру» между Востоком и Западом. Единственным путеводным принципом, который я смог из всего этого извлечь, стало правило никогда не доверять тому, что кажется очевидным с первого взгляда, а предполагать прямо противоположное.

Британские секретные службы держали Гордиевского в подполье почти пяти лет. Будучи писателем, я сожалел об этом. Мне по вполне понятным причинам не терпелось возобновить наше знакомство. К тому же я хотел извиниться за свою грубость 18 апреля 1983 года, когда он пришел сообщить мне про мою визу. Однако МИ-5 и МИ-6 очень пеклись о его безопасности. Считалось, что Гордиевский живет «в безопасности где-то на юге Англии», но точное местоположение его жилища было одной из самых бдительно охраняемых тайн правительства. Через министерство иностранных дел я направил ему письмо с просьбой связаться со мной, когда у него появится такое желание.

Первые два или три года он не виделся ни с кем кроме узкого круга надежных официальных лиц. Несколько раз он бывал в Соединенных Штатах, где общался с представителями ЦРУ и поддерживал престиж Великобритании, передавая имевшуюся у него информацию. По качеству она была на вес золота и, с британской точки зрения, в значительной степени восполнила ущерб, нанесенный изменой Филби и других агентов во время первой «холодной войны».

Кто как не он — настоящий профессионал — имел право рассказать свою историю и извлечь из этого дополнительную выгоду? Он встретился с Кристофером Эндрю, специалистом из Кембриджа, и они принялись за работу над книгой, которая должна была стать академической историей КГБ и его предшественниц, обогащенной знаниями и практическим опытом самого Гордиевского. Однако он все еще тяжело переживал разлуку с семьей, с которой не имел никакой возможности общаться уже более двух лет. Все это время его британские «опекуны» советовали ему не говорить и не предпринимать ничего в этом направлении. Он рассказывает: «С 1985 по 1990 год люди из министерства иностранных дел и «друзья» убеждали меня в том, что их секретная дипломатия, целью которой было переселение моей семьи на Запад, требовала благоразумной осторожности с моей стороны. Я не был уверен в действенности такой политики, да и некоторые из «друзей» (то есть МИ-6) тоже по сути дела считали, что единственным путем, ведущим к цели, была гласность». Лейла все это время находилась под интенсивным давлением, вплоть до угроз применения к ней самой юридических санкций, несмотря на то, что она ничего не знала о двойной жизни своего мужа.

Она рассказывала: «Они решили отыграться на мне и наших девочках… Я была в шоке, узнав в ноябре 1985-го о смертном приговоре. Вот почему я согласилась подать на развод. Они говорили мне: «Лейла, вы же не идиотка. Он молодой мужчина. Неужели вы думаете, что он провел все эти месяцы без женщины?» Потом они сообщили, что у него роман с секретаршей-англичанкой. Потом сообщили, что он на ней женился. Я знаю, что мужчина может разлюбить жену. Такое случается. Но как бы он ни относился ко мне, я знаю, что он никогда не бросил бы дочерей. Он их обожает. Я была уверена, что он свяжется с нами, хотя бы ради них… Первые два года от меня добивались одного — чтобы я написала Олегу: «В Англию к тебе не поеду». Тогда, если бы англичане потребовали выпустить нас, комитетчики могли заявить: «Она не хочет ехать». Но этих слов они от меня так и не услышали».

В декабре 1987 года Маргарет Тэтчер подняла этот вопрос в личной беседе с Горбачевым, состоявшейся на военно-воздушной базе Брайз Нортон вблизи Оксфорда, где он сделал краткую остановку по пути в США для подписания договора с Рейганом. Она выбрала наилучший момент: сразу после того, как Горбачев спел русскую народную песню у рождественской елки, — чтобы спросить, сможет ли теперь Гордиевский воссоединиться со своей семьей: «Он поджал губы и ничего не сказал. Ответ был вполне ясен»[85].

Тем не менее в том же месяце Лейла получила пространное письмо от мужа, после чего она могла уже надеяться, что их совместная жизнь будет возможна. И она начала делать все, что было в ее силах, для воссоединения с ним. КГБ снова попытался повернуть события в свою пользу. «Они сделали мне странное предложение: «Мы отменим смертный приговор. Советский Союз помилует Гордиевского. Он сможет вернуться, и вы все вместе будете жить в Москве». Я рассмеялась им в лицо. Это было абсурдно. КГБ не прощает людям таких поступков, какой совершил Олег».

И все же теперь супругам было разрешено разговаривать по телефону. Однако разлука приносила обоим ужасные переживания. Все друзья Лейлы от нее отвернулись. Им надоели допросы в КГБ после каждой встречи с ней. Ее письма перехватывались, устроиться на работу она не могла. Как же ей было работать, если ее постоянно сопровождали люди из КГБ? Да и телефон ей не отключали только из-за Олега, потому что из ее разговоров с ним можно было извлечь полезную информацию.

Ни о каких отношениях с другим мужчиной не могло быть и речи, даже если бы она этого и захотела. «Стоит мне только чихнуть у себя в квартире, как весь КГБ уже знает об этом», — рассказывала она. Она вернула себе девичью фамилию, характерную тюркскую фамилию — Алиева. Фамилия «Гордиевская» не годилась для Маши и Анюты, ведь они ходили в школу. Лейла жила уединенно, дочерям говорила, что их отец «работает за границей». Но те подрастали, не за горами было время, когда они узнают правду, которая страшна и может стать причиной гонений.

26 февраля 1990 года Гордиевский наконец всплыл на поверхность с серией статей в «Таймс» и появился на телевидении, явно загримированный, в парике и с накладной бородой. «У КГБ есть специальная служба для расправы с перебежчиками… Довольно неприятно сознавать, что кто-то постоянно планирует твою смерть», — скажет он позже[86]. На вопрос корреспондента «Таймс», почему он совершил переход на сторону противника, он ответил: «Обстановка в Советском Союзе была удручающей. Спасти Россию от коммунизма было невозможно. Она исчезла — эта прекрасная старая Россия, прекрасные чудаки, церкви и церковные секты, разнообразие политических партий, фантастическое искусство начала века. Все это было утрачено навсегда».

КГБ утверждал, что он сделал это ради денег. Там также намекали, что в Копенгагене МИ-6 шантажировала его любовницей и в итоге завербовала. Сам он мотивирует свой поступок иначе. Он поступил так, сказал он корреспонденту «Таймс», из этических убеждений и в надежде, что сможет помочь спасению хотя бы западной цивилизации. Его версия подтверждается бывшим агентом ЦРУ в Лондоне, который сказал мне: «До случая с Гордиевским я бы ответил, что такого явления, как идеологический перебежчик из Советского Союза, на свете не бывает».

Четыре месяца спустя он наконец-то связался со мной, и мы договорились, что он придет ко мне на чашку кофе. Встреча должна проходить под строгим наблюдением. Он будет без парика и бороды, и фотографировать его нельзя. Итак, 15 августа 1990 года мы встретились лицом к лицу за тем же самым стеклянным столом, как и в то, более напряженное время семь с лишним лет тому назад. Тогда мы были противниками, или, по крайней мере, я так думал, а теперь, в разгар горбачевской гласности и перестройки, мы стали союзниками в борьбе против гебистских пережитков. Меня тронуло его мужество и душевные переживания из-за разлуки с семьей. Он передал мне некоторые выдержки из дела, заведенного на меня в КГБ. Я значился «оголтелым, активным антисоветчиком и антикоммунистом». У меня не было возражений против такого определения моей персоны. И наконец он открыл мне тайну моей аннулированной визы. Кажется, я был не прав, подозревая существование некоего коварного заговора между Востоком и Западом в связи с «визой, которой никогда не существовало». Ничего кроме советской бюрократической ошибки в этом деле не было.

Когда я подал заявление в феврале 1983 года, рассказал он мне, посольский компьютер не вычленил моего имени, в результате чего визы были выданы без исключения (то есть мне по ошибке) всем, для кого их запросила фирма «Томсон Турз». И только когда список прибывающих туристов был послан в Москву, в Центр, где стояли более совершенные компьютеры, ошибку обнаружили, и в Лондон было направлено указание аннулировать мою визу. Гордиевский вспоминал, что в апреле 1983 года к нему явился Юрий Иванов, один из офицеров контрразведки, работавший «под крышей» посольства в консульском отделе, и с трудом сдерживая радость заявил, что виза аннулирована.

В последнее время в печати появилось много интервью с Гордиевским, но, как поведал мне сам Олег, основные разоблачения он приберег для своей книги, публикация которой планировалась на конец того года. Между тем в одном вопросе я мог оказать ему посильную помощь. Олег знал, что я обладал недюжинным опытом устраивать громкие скандалы вокруг того, что творят представители советской власти. Как говорил Андрей Сахаров, любое нарушение прав человека должно обращаться в политическую проблему для правительства того государства, которое это нарушение допустило. Итак, готов ли я направить свои способности и опыт на то, чтобы убедить КГБ оставить семью Олега в покое?

Он пришел к выводу, что применение секретной дипломатии ни к какому существенному результату не приведет: «Я решил превратить борьбу за свою семью в политическое дело. Еще в 1990 году я убедился — и придерживаюсь этого мнения по сей день, — что окутывать мою персону покровом тайны было огромной ошибкой. Недооценка ситуации министерством иностранных дел крайне раздражает меня».

Я согласился с его решением, и мы сразу же составили план моего посещения Лейлы и девочек в Москве. Конечно, задача предстояла не из легких. Несмотря на то, что холодная война практически закончилась, КГБ еще действовал вовсю, правда, более мягкими методами, чем прежде. А дело Олега Гордиевского чрезвычайно занимало комитетчиков. С середины 1985 года за Лейлой была установлена слежка: денно и нощно, постоянно сменяя друг друга, за ней наблюдала целая бригада из офицеров КГБ — 16 человек, оснащенных самыми последними достижениями техники. Они устраивали засады у ее подъезда в доме на Давыдковской улице, которая находилась на окраине города, следовали за ней пешком или на машине, куда бы она ни направлялась. Основной задачей было не дать ей добраться до здания посольства Великобритании или войти в тесный контакт с кем-либо из посольских сотрудников — то есть любыми средствами оборвать связь Олега с Советским Союзом.

В марте 1990-го Лейлу посетил сотрудник посольства Родерик Лайн. Он привез ей от мужа письмо, посылку с вещами и немного денег, и пообещал содействие в будущем. В конце концов, Лейла была супругой гражданина Великобритании, человеком, попавшим в беду и нуждающимся в консульской защите. Советские власти отреагировали на этот визит крайне агрессивно, совсем не в духе наступившей перестройки. Припомнив «незаконные методы», использованные британским посольством при тайном бегстве Олега из России в июле 1985-го, они потребовали выдворения Лайна из страны и приказали никому из посольских больше с Лейлой не связываться.

В то время посол Родерик Брейтуэйт неоднократно проводил длительные переговоры в министерстве иностранных дел СССР. Однако он тратил куда больше энергии на опровержение вины Родерика Лайна и на уговоры не высылать его, чем настаивал на праве посольства защищать интересы Лейлы. Брейтуэйт уступил КГБ, и с тех пор Лейла больше не получала посылок, которые отправлял ей Гордиевский. Другими словами, посольство попросту отмахнулось от жены британского гражданина, оставшейся без средств к существованию и подвергавшейся унижениям и преследованиям, от жены человека, в значительной мере пострадавшего во имя Великобритании. С марта 1990-го и до августовского путча 1991-го ни Лайну, ни кому-либо другому из посольства ни под каким предлогом не разрешалось видеться с Лейлой. Невзирая на настойчивые просьбы Гордиевского, посылки ей не доставляли, и возвращали ему.

Михаил Горбачев снова и снова взывал к Западу о финансовой помощи на поддержку демократических реформ. Однако создавалось впечатление, что он в плену у КГБ и — если ущемлялись интересы Комитета или унижалось его достоинство, как в случае с Гордиевским — готов по просьбе комитетчиков допустить оскорбительные выпады в адрес британского посольства. Жалобы Брейтуэйта Черняеву и другим советникам Горбачева не возымели действия.

Горбачев пытался выжить, стараясь угодить и Западу, и КГБ, но когда дело доходило до конфликта, всегда становился на сторону Комитета. Он был уверен, что ему нужна поддержка Председателя КГБ Владимира Крючкова и что он обеспечит себе эту поддержку, если будет оказывать Комитету определенные одолжения. Ричард Шифтер, директор отдела прав человека Государственного департамента США, говорил мне, что добиться положительного решения дела Гордиевского невозможно до тех пор, пока отношения между президентом Горбачевым и КГБ не изменятся самым кардинальным образом. Тем временем Лейла, не получая от посольства никакой поддержки и не имея иных средств к существованию, жила на те жалкие гроши, которые доставались ей от отцовской пенсии.

Мы надеялись, что мой визит к ней поможет развернуть шпионскую историю в сторону защиты прав человека; ведь случай самый ясный — необходимость воссоединения мужа и жены. Итак, 29 сентября я вылетел в Москву. Олег заранее предупредил Лейлу по телефону, что на следующий день, в воскресенье, у нее будет гость. Утром в назначенное время я позвонил ей из гостиницы «Космос». Чтобы не дать КГБ повода для предположений, будто я действую скрытно, с тайным умыслом, я сразу же назвал Лейле свое имя и сообщил, что являюсь членом Европейской парламентской подкомиссии по правам человека. Мы договорились, что я приеду к ней ровно через час.

Естественно, я допускал, что КГБ прослушает наш разговор. В таком случае перед ними встанет серьезная дилемма. Как они поступят? Предпримут попытку предотвратить нашу встречу? Остановят меня у подъезда? Если остановят, то как объяснят мне свои действия? Что сделают, если я начну упорствовать или громко протестовать? Решат ли в случае необходимости взять меня под стражу? Это было бы логично, но тогда безобразный инцидент неминуемо будет предан огласке, и скандал прозвучит явно не в лад со сладкозвучной песней Горбачева о демократических реформах.

«Мальчики», как Лейла называла гебистов, постоянно дежуривших возле ее подъезда, имели строгое указание изолировать Лейлу от общения с любым британским официальным лицом. Распространялся ли этот запрет на члена Европейской парламентской подкомиссии или лиц того же ранга? Об этом в КГБ, по всей вероятности, не задумывались, а мой утренний звонок не дал им достаточно времени, чтобы решить, что же более важно для советского правительства: соблюдение гласности в период экономических трудностей или же изоляция Лейлы от контактов с британцами.

Победила гласность. Когда я подошел к подъезду, «мальчики» как по команде повернулись ко мне спиной и, подняв капот своего автомобиля, принялись с преувеличенным вниманием изучать мотор. Я пожелал им доброго утра, они не ответили. «Боятся, что я их сфотографирую», — подумал я. Поднявшись вверх по лестнице, я нажал кнопку звонка, и жена «шпиона века» открыла мне дверь.

В подтверждение своих добрых намерений я протянул ей письмо от Олега. Лейла дала мне очень эмоциональное интервью, которое я неделю спустя опубликовал в форме открытого письма Горбачеву. «На мой взгляд, никаких реформ нет. Я ничего не сделала против Советского Союза, не нарушала никаких законов. Но только из-за того, что в 1985 году мой муж перешел на сторону Великобритании, со мною вот уже пять лет обращаются, как с преступницей, и не дают воссоединиться с человеком, которого я люблю».

Она говорила и о круглосуточном наблюдении. «Это стоило советскому правительству целого состояния. Поэтому я заявляю протест. И не как жертва, на чью свободу посягают, а как обычный налогоплательщик». Что касается обещания КГБ простить ее мужа, Лейла высказалась предельно ясно: «Даже если это правда, и Горбачев лично подпишет такой указ, то что случится, если Горбачев умрет, а его место займет шеф КГБ? Моего мужа здесь сразу же убьют, и я не хочу стать невольной причиной его гибели. Такого греха никогда на себя не возьму».

Мы с Лейлой допили чай и выглянули в окно. «Мальчиков» не было видно, хотя Лейла и уверяла меня, что они здесь и прячутся за деревьями. Я покинул ее дом, сел в ожидавшее меня такси и попросил шофера отвезти меня в гостиницу. Спустя два дня я вновь посетил Лейлу, сфотографировал ее с обеими дочками «поляроидом» и подарил каждой по снимку на память. Маша сразу же убрала свой, заявив, что получилась не очень хорошо.

После нашей первой воскресной встречи, которой КГБ решил не мешать, я понял, что могу более открыто обсудить возникшую проблему с русскими друзьями и собеседниками. И я сказал им: как бы кто ни относился к Гордиевскому, несомненно, совершившему тягчайшее преступление в рамках советского законодательства, наказывать за это Лейлу и ее дочерей совершенно не в духе новых отношений между Востоком и Западом. Я подчеркнул, что Великобритания понесла гораздо больший урон от своих граждан, работавших на советскую разведку: Филби, Берджесса, Маклина, Блейка, Бланта, Кейрнкросса, Вассала, Прайма и Беттани. Каждый из упомянутых агентов продал Советскому Союзу чрезвычайно важную секретную информацию, а первые четверо и вовсе сбежали в Москву и вели там вполне обеспеченную жизнь. В результате весь мир стал смотреть на британскую разведку как на дилетантов, к тому же деградирующих. Наши отношения с Соединенными Штатами были сильно испорчены.

Я вовсе не старался оправдать решение Гордиевского переметнуться на нашу сторону. Иначе у моих советских коллег чувство патриотизма могло возобладать над чувством элементарной справедливости. Я лишь упомянул, что Гордиевский принял это решение во времена брежневского застоя, после вторжения советских войск в Чехословакию, во времена, когда в Советском Союзе каралось любое проявление инакомыслия. Он сам признавал, что предал идеалы советской системы, а не свою страну.

Что касается британских агентов-предателей, они, напротив, поступились идеей демократии ради насквозь фальшивой утопии, достижение которой предполагалось путем жестокой сталинской тирании. Блейк выдал британских агентов в Германии, Филби сдал агентов, посланных в Латвию и Албанию. Выданные ими агенты были казнены. А выданных Гордиевским сотрудников КГБ, работавших в посольстве, всего лишь выслали из Великобритании. Гордиевский сдал агента КГБ в Англии Майкла Беттани, который в 1984 году был осужден на двадцать три года. Выданный им же норвежский агент КГБ Арне Трехолт получил восемнадцать лет в 1982 году. Вот и все. На его руках нет крови. Этим он отличается от Блейка и Филби.

Но в качестве основного аргумента для российских коллег я выдвинул тот факт, что жены и семьи разоблаченных предателей никогда не страдали от британских властей. Мать Блейка, например, многократно посещала Москву, несмотря на то, что ее сын похвалялся, будто сдал КГБ 600 британских агентов, большинство из которых были казнены. Берджессу на Рождество ежегодно присылали корзины с лакомствами из лондонского магазина «Фортнум и Мейсон» и новые галстуки Итонского колледжа. Жена Маклина Мелинда покинула Англию и приехала к мужу в Москву. Сын Филби навестил отца в Москве и привез на родину его фотографии, которые продал в английские газеты. По британским законам этим людям нельзя было запретить выезд из страны — куда бы им ни заблагорассудилось — для посещения родственников.

Все это я высказал Константину Лубенченко, заместителю председателя Комитета по законодательству Верховного Совета СССР. То, что он отнесся к моей просьбе о встрече по этому вопросу не с предубеждением, а с интересом, показывало, насколько далеко зашли реформы президента Горбачева. Лубенченко был готов взглянуть на проблему как юрист, а не как советский аппаратчик. И воспринял нашу петицию, переведенную Олегом на русский язык, как источник информации и выражение нашей позиции.

Эту петицию я показал главному редактору московского журнала «Новое время», и в очередном номере он опубликовал ее вместе с фотографиями Лейлы, сделанными мною у нее дома. «Независимая газета» также обещала помочь.

Длинное письмо Лейлы к мужу буквально жгло нагрудный карман моего пиджака. И вот пришло время покинуть Москву. Накануне вечером в моем номере раздался таинственный телефонный звонок. Это был Олег Калугин, бывший офицер КГБ, «отступник», делавший политическую карьеру на публичных разоблачениях своего прежнего руководства. «Давайте встретимся на углу улицы Горького и Площади Революции, — сказал он. — Не беспокойтесь, я сам вас узнаю и подойду». Когда мы пили с ним кофе в гостинице «Савой», Калугин сказал мне, что КГБ никогда не выпустит из страны семью Гордиевского. Иначе они утратят одно из мощнейших средств контроля над своими агентами за границей. Дать Лейле разрешение на выезд значило бы для КГБ проявить слабость и неверно сориентировать агентов. А этого Комитет не мог допустить. Горбачев, несомненно, реформатор, но Комитет все же имеет на него достаточное влияние и непременно встанет на защиту того, что считает для себя жизненно важным.

Гордиевский также был настроен весьма пессимистично, когда, вернувшись в Лондон, я рассказал ему о своих московских встречах. В интервью газете «Санди экспресс» он заявил: «Сотрудники этой организации (КГБ — прим. авт.) до сих пор являются наихудшей разновидностью Homo sovieticus, то есть людей, лишенных сострадания и терпимости. Я вижу, что моя семья для них всего лишь часть общего пакета договоренностей с западными спецслужбами».

Несмотря на политику гласности, советское посольство в Лондоне выразило протест против моего визита в квартиру жены Гордиевского, а Лейлу вызвали в один из отделов КГБ, что находится на Кузнецком мосту, для «беседы». «Мне сообщили, что лорд Бетелл очень плохой человек, английский шпион, враг нашей страны, и что я не должна была принимать его в своем доме, — вспоминала Лейла. — Офицер, занимавшийся моим делом, был очень недоволен моим глупым и безответственным поступком. Я сказала ему, что мне безразлично, шпион лорд Бетелл или нет, поскольку я не знаю никаких секретов, а потому ничего не могла бы ему выдать».

После этого писали[87], что любые контакты с иностранцами Лейле были запрещены. 26 ноября, в последний день своего пребывания на посту премьер-министра, Маргарет Тэтчер отправила мне сочувственное письмо, в котором писала, что поведению Советов «нет оправдания». Похоже, это был тот случай, когда она и господин Горбачев резко разошлись во мнениях. Никаких результатов достигнуто не было. Казалось, вся Великобритания была влюблена в Горбачева и его новое правительство, а он так и не выпустил из страны Лейлу и двух ее дочек.

В конце 1990 года британское посольство в Москве даже не послало Лейле поздравление с Рождеством. И все же дело Гордиевских стало достоянием общественности и широко освещалось прессой как проблема прав человека. 26 декабря «Таймс» опубликовала мое письмо, в котором я высказывал мнение, что наказывать двух маленьких девочек за преступление, совершенное их отцом, — это «чистой воды сталинизм». Нельзя спускать с рук подобные действия правительству, чьи «посланцы приезжают в Лондон просить о безвозмездной продовольственной помощи, которую оплачивают из своего кармана английские налогоплательщики».

Но самое главное, что вокруг нашего дела начались дебаты в самом Советском Союзе. 31 января 1991 года «Независимая газета» в открытом письме, адресованном новообразованному отделу КГБ по связям с общественностью, запросила объяснений по этому вопросу. 28 февраля была опубликована моя статья вместе с комментарием Лубенченко по поводу документа, который я вручил ему осенью 1990 года. Комментируя советскую традицию наказывать членов семьи и превращать их в заложников, возникшую еще при предшественнице КГБ — ВЧК, Лубенченко писал о том, что с моральной точки зрения это может быть и объяснимо. Ведь, как говорится, позор ложится клеймом на три поколения. Но с точки зрения закона это совершенно неприемлемо.

14 марта в «Независимой газете» появилась статья, где меня назвали штатным сотрудником британской разведки. Знакомые слова. Нечто похожее писала газета «Известия» в статье обо мне и Игоре Рыкове в декабре 1984 года, в самый разгар «холодной войны». Итак, про Олега написали, что, обратившись за покровительством к Великобритании, он сам бросил свою семью. Переходя на сторону англичан в начале семидесятых годов, он должен был предвидеть последствия, заранее сознавать ответственность перед женой и детьми. И что можно сказать о людях (таких, как я), которые толкают детей в объятия отца-предателя? Как оценят это сами дети, когда вырастут? Понравится ли им такой отец? В общем, предатели обязаны заранее подумать о том, что последует за их поступком, прежде чем совершать его.

Итак, мы топтались на месте. Мне очень грустно, писал я, что советские власти вновь возвращаются к грубому языку пропаганды именно сейчас, когда в других областях отношения между нашими странами складываются хорошо. 21 марта конгрессмен Боб Макивен по моей просьбе прочитал перед палатой представителей США статью из «Санди экспресс», убеждая коллег связаться по этому поводу с Горбачевым. Некоторые так и поступили, но результатов не последовало.

18 июля, во время краткого визита Горбачева в Лондон, премьер-министр Джон Мейджор снова поднял вопрос о воссоединении семьи Гордиевских, и снова безрезультатно. Советский лидер лишь отметил сложность этой проблемы, поскольку Лейла и Олег были разведены[88]. История Гордиевских, писал я в «Дейли телеграф», возвращает нас в те малоприятные времена, когда студентам из Англии запрещалось жениться на русских невестах. Я назвал Олега человеком, о котором перестройка начисто забыла.

Джон Мейджор написал мне 19 августа: «Мы не намерены проявлять робость в этом вопросе». Он пообещал «принять специфические меры», потому что дело Гордиевских «является показателем искренности намерений Советского Союза отказаться от старой практики».

В тот день Горбачев был отстранен от власти, руководство страной перешло в руки сторонников жесткой коммунистической линии. Ситуация представляла серьезную угрозу для всего мира, а для Гордиевского и его семьи положение в одночасье стало безнадежным. В ГКЧП вошел Владимир Крючков — заклятый враг Олега.

Но через два дня путч был подавлен. Крючкова арестовали, а противник любых компромиссов министр внутренних дел Борис Пуго покончил с собой. Председателем КГБ стал либерал Вадим Бакатин, и одним из его первых дружественных актов в ответ на обращение британского посла была отмена запрета на выезд для Лейлы и ее дочерей. Еще вчера «мальчики» несли свою вахту возле дома Лейлы, и вдруг их как ветром сдуло. Многие считают, что посол Брейтуэйт правильно выбрал момент. Как бы он ни поступал раньше, в августе 1991 года он четко разыграл свою партию и сдвинул дело с мертвой точки.

Атмосфера вокруг Гордиевских кардинально изменилась. Лейлу пригласили не только в посольство, но даже на чаепитие с Джоном Мейджором, когда тот прибыл с кратким визитом в Москву, чтобы выразить свою поддержку президенту Ельцину. Несколько дней Лейле потребовалось на сборы, и уже 6 сентября я, в приподнятом настроении, сидел в лондонском аэропорту Хитроу и, потягивая шампанское, ожидал прибытия Лейлы вместе с дочками Машей и Анютой.

Младший министр лорд Кейтнесс и другие официальные лица пожали Лейле руку, моя жена Брайони вручила ей букет цветов, а я первым ее обнял. «Где мы? Где мы?» — все время повторяла Анюта. Я и ей подарил цветы. В коротком интервью прессе Лейла поблагодарила меня и всех остальных, кто оказывал ей помощь. Мы выпили шампанского, потом ее и девочек усадили в машину и повезли к мужу, с которым она не виделась со времени его таинственного исчезновения из Москвы в июле 1985 года.

13. Нельсон Мандела

9 июля 1983 года, на новом пике «холодной войны», председатель Моссовета Владимир Промыслов в сопровождении девяти высоких официальных лиц прилетел в Лондон с «дружеским визитом» для встречи с коллегами и единомышленниками. Делегацию принимал Харви Хайндс, председатель Совета Большого Лондона — последнего бастиона английского социализма, сохранившегося после провала лейбористов на выборах, которые состоялись несколькими днями раньше и принесли им всего лишь треть голосов в палате общин.

Перед лондонским муниципалитетом встала задача: противопоставить силы лейбористов преуспевающему правительству Маргарет Тэтчер. Хайндс был английским социалистом старой закалки и по любому вопросу придерживался просоветских взглядов. Если для меня московский мэр был всего лишь инструментом коммунистической партии, мучителем невинных, человеком, не достойным уважения Лондона, то Хайндс чувствовал себя глубоко польщенным визитом Промыслова и готовился оказать ему радушный прием.

Меня, как и других налогоплательщиков, раздражало, что насыщенная девятидневная программа, составленная для советских аппаратчиков, будет оплачена из моего кармана. Да и время для «пира» было неподходящее: в Москве соратники мэра вовсю арестовывали евреев-отказников и готовили бомбардировки афганских деревень.

Имя Промыслова всплыло в моем разговоре с Еленой Боннэр, супругой Андрея Сахарова, в 1975 году. Было это во Флоренции. Елена рассказала, что только по личному указанию Промыслова их семье не разрешали переехать в более просторную квартиру. Именно он был в ответе за то, что семья из восьми человек жила в крохотной квартирке, а Елена и Андрей спали на кухне.

И вот такому человеку оказывали почести мэры крупнейших городов всего мира, сетовала Боннэр, удивляясь, как подобное могло происходить, и я разделял ее недоумение и досаду. Мое личное негативное отношение к Промыслову, возникшее в 1975 году, не изменилось и к 1983 году, когда Сахарова и его жену выслали из Москвы.

Поэтому я порадовался, когда несколько еврейских организаций узнали график московского мэра и решили омрачить его поездку. 10 июля Промыслов прибыл на обед в гостиницу «Диккенс Инн», и тут его окружили двадцать человек и с криками «Свободу советским евреям!» потребовали освободить Анатолия Щаранского. Я с удовольствием смотрел репортаж, где показали, как сотрудник советского посольства сломал плакат одного из демонстрантов. Для них это был успех.

Промыслов ясно дал понять, что поддерживает лондонский муниципалитет и лейбористскую партию. Увидев лозунг, висевший на центральном здании муниципалитета «348 587 ЛОНДОНЦЕВ ОСТАЛИСЬ БЕЗ РАБОТЫ!», он заметил: «У нас в Москве найдется много работы. Гарантирую работу каждому из них». Интересно, сколько лондонских безработных ринулось бы в Москву, польстившись на муниципальную зарплату, если бы лейбористы опрометчиво согласились на предложение Промыслова.

В тот вечер я пришел на прием, устроенный Харви Хайндсом, в дурном расположении духа. У меня в кармане лежала пригоршня металлических значков, которые я специально заказал, чтобы раздать тем, кто разделяет мое отношение к московскому мэру и его визиту. Значки были круглые, и на них было три слова «ОРЛОВ — САХАРОВ — ЩАРАНСКИЙ», обрамленных нарисованным кольцом из колючей проволоки.

Присутствовавшие на приеме консерваторы с готовностью разбирали значки и в знак солидарности со мной тут же прикалывали их на лацканы смокингов. Но таких, конечно, было меньшинство, а одна гостья вообще не поняла, что там написано. Она подошла ко мне и, глядя на значок через очки, сказала: «Рада познакомиться с вами, господин Орлов. Правда, боюсь, что не смогу выговорить два остальных ваших имени».

Тут Харви Хайндс попросил тишины и начал свою приветственную речь. Вступительные формальности я выслушал с вежливым вниманием, но затем Хайндс в весьма невыдержанных выражениях принялся клеймить еврейских демонстрантов, протестующих против политики советского правительства. Он сказал примерно следующее: «От имени жителей Лондона хочу заверить мэра Москвы, что мы глубоко сожалеем о грубой выходке группки отщепенцев, которые хотели бы помешать развитию дружественных англо-советских отношений…»

Меня настолько возмутили его малодушные извинения, что я через весь зал громко высказал свое несогласие. Конечно, мне не следовало так поступать. Я был приглашен Хайндсом и не должен был обижать его гостя. Но в тот момент мне было гораздо важнее довести до сведения советских аппаратчиков мое отношение, чем соблюсти правила хорошего тона. Мало кто счел мою выходку уместной, возобладал настрой, заданный присутствием десяти гостей из Москвы и работников советского посольства. «Вы не слишком вежливы, лорд Бетелл», — ледяным тоном произнес один из дипломатов. Если бы человеческий взгляд мог убивать на месте, это был бы последний миг моей жизни. Я пошел по коридору на выход, сопровождаемый оскорблениями Хайндса и его друзей. Я точно не помню все его слова, но последний выкрик остался у меня в памяти: «А что вы сделали, чтобы помочь Нельсону Манделе?»

Это был веский аргумент. Мандела тоже являлся политическим заключенным, хотя его тюремщиками были не коммунисты, а представители белого правительства Южной Африки. Почему же я не выступал в его защиту? Хайндс затронул не самую приятную сторону конфликта между Западом и Востоком. Запад поддерживал советских диссидентов, выступающих против политики СССР. Советский Союз и дружественные ему государства критиковали политику ЮАР. Но не было «единого фронта» правых и левых сил, выступавшего одновременно против притеснений в Советском Союзе и Южной Африке.

В британском парламенте тоже всегда царила междоусобица, когда заходила речь о правах человека. Выпады консерваторов против Советского Союза мгновенно парировались лейбористами выпадами против Южной Африки, словно удары в теннисе. Двойной стандарт был нормой. Политические соображения преобладали над общечеловеческими, причем обе стороны эксплуатировали страдания бесстрашных защитников правого дела, отстаивая свои интересы в борьбе против иностранных государств с чуждой им идеологией. По мнению лондонского муниципалитета, в этом состояла и моя вина. Я достаточно энергично защищал русских диссидентов, смутьянов, чей антисоциалистический экстремизм угрожал мировому спокойствию и равновесию, но ни разу не выступил в поддержку африканца, человека, близкого к коммунистической партии ЮАР и томящегося в тюрьме двадцать один год.

В 1983 году Мандела еще не был широко известной всему миру политической фигурой, какой является сейчас. Он был одним из основателей вооруженного движения сопротивления «Умхонто ва Сизве» («Копье нации») при Африканском национальном конгрессе (АНК), возникшего на волне страшной резни в Шарпе-вилле в 1960 году. В апреле 1964 Мандела заявил на суде: «Перед нами было только два пути: либо уступить перед лицом силы, что неминуемо повлекло бы дальнейший произвол со стороны властей, либо вести свою борьбу до конца. Принят был второй вариант, и тогда возник вопрос: а как это сделать?» Было решено внести определенные поправки в политику ненасилия, которой Африканский национальный конгресс руководствовался со дня своего основания в 1912 году. На этой стадии основатели движения сопротивления решили не прибегать к террористическим акциям. Они ограничились партизанскими акциями против электростанций и Других общественных сооружений.

Мандела нелегально покинул ЮАР и отправился в Эфиопию, а в июне 1962 по фальшивому эфиопскому паспорту прибыл в Англию, где встретился с лидером лейбористов Хью Гейтскеллом. Затем он вернулся в ЮАР. 7 августа Манделу арестовали на блок-посту недалеко от Дурбана. Первоначально (7 ноября) его осудили на пять лет за подстрекательство к забастовкам и за выезд из страны по поддельным документам. Позже ему вменили в вину государственную измену.

На знаменитом процессе, состоявшемся в апреле 1964 года, в пользу Манделы говорило то, что ни один человек не был убит по его настоянию, а вооруженное сопротивление он избрал лишь потому, что все легальные средства были для него закрыты. У него не было права принимать участие в выборах. На суде Мандела объяснял: «Я планировал саботаж как результат политической ситуации, сложившейся в стране за долгие годы тирании и угнетения моего народа белым населением». Вынося Манделе приговор в июне 1964 года, судья де Вет отклонил его жалобу на удручающие жизненные условия черных южноафриканцев. По мнению судьи, их уровень жизни и зарплату нужно было сравнивать не с белыми южноафриканцами, а с чернокожими жителями соседних африканских стран, и сравнение было бы в пользу ЮАР. Де Вет приговорил Манделу и других заговорщиков к пожизненному заключению, подчеркнув, что если бы хоть один белый погиб в результате его действий, то их ждала бы смертная казнь. В этих обстоятельствах жизнь в заключении осужденным следует рассматривать как проявление снисхождения.

Манделу и его товарищей сослали на Роббон, скалистый островок неподалеку от Кейптауна, где в известковых каменоломнях трудились около тридцати политзаключенных. Они разламывали валуны, чинили дороги и собирали на побережье морские водоросли. Мандела рассказывал: «Первые десять лет условия были очень плохими. Мы подвергались физическому насилию и психологическому давлению. На рудниках работали ежедневно с семи утра до четырех, с часовым перерывом. Нам не выдавали ни носков, ни нижнего белья, только сандалии, шорты и миткалевые куртки. Наш труд был изнурительным, однообразным и непродуктивным. Зимой в дождливые дни мы страдали от холода. Охранники заставляли нас работать не покладая рук от рассвета и до захода солнца. Кратковременные передышки для нас наступали только тогда, когда им казалось, что мы совсем ослабли. На завтрак давали маисовую кашу и половину чайной ложки сахара, на обед — отварную крупу с маисовым питьем, а на ужин — кашу с овощами. Отношения с охранниками были очень напряженными». Элен Сузман, участница кампании против апартеида, депутат парламента от либеральной партии, одна из немногих, кто посещал политических узников на острове Роббон, также вспоминает об «ужасных условиях», в которых содержались заключенные, о восточно-европейских овчарках, с которыми охранники не расставались, о татуировке в виде свастики на руке одного из них. Когда Сузман сказала кому-то из надзирателей, что с узниками грубо обращаются, тот ответил: «Ерунда это все, миссис Сузман. Подумаешь, разок получили пинка под зад!»

В конце семидесятых условия несколько улучшились. Манделу и других заключенных преклонного возраста освободили от каторжных работ, им даже разрешили заниматься спортом и читать. В апреле 1982 года Манделу и еще пятерых узников вывезли с острова и перевели в усиленно охраняемую Полсмурскую тюрьму неподалеку от Кейптауна. Условия содержания стали намного хуже. В июле 1983 года, к моменту моей стычки с Хайндсом и его соратниками, уже было известно, что в новой тюрьме с Манделой обращаются крайне жестоко. Еще в мае в «Таймс» появилось письмо за подписями герцога Девонширского, лидера лейбористов Дениса Хили и лидера либералов Дэвида Стила с обвинением южноафриканских властей в том, что чернокожих лидеров специально перевели в новую тюрьму, чтобы «усилить суровость наказания». Авторы писали, что нынешнее состояние заключенных таково, что «есть серьезные основания опасаться за их жизнь», и что правительство ЮАР стремится «подорвать физическое и моральное здоровье этих политических деятелей», которым «вот уже год запрещено выходить на свежий воздух» и «суждено быть погребенными в камере до конца своих дней».

На это выступление авторов письма вдохновило обращение Винни Манделы к известной южноафриканской диссидентке Мери Бенсон, проживавшей в Лондоне. Винни описала мрачную картину: ее мужа разлучили с его товарищами Вальтером Сизулой и Ахмедом Катра-дой, ему было запрещено покидать камеру, заливаемую потоками дождя, что пагубно сказывалось на здоровье. Манделу заставляли носить обувь маленького размера, и в результате ему пришлось перенести операцию.

Согласно положениям «Международной амнистии», Мандела не мог считаться узником совести. Он был лишен этого права, поскольку поддерживал политику насильственных действий, проводимую Африканским национальным конгрессом. Кроме того, Мандела восхищался Советским Союзом как державой, сделавшей очень много для АНК и других «движений сопротивления». Все это делало крайне затруднительным для британских консерваторов оказание ему реальной помощи — ведь в нашей партии многие поддерживали Южную Африку и политику апартеида. Тем не менее, Мандела показал себя человеком железной воли и твердых убеждений. И хотя в первое десятилетие, проведенное им на острове Роббон, о его деле мало кто знал, к восьмидесятым годам во многих странах его воспринимали как настоящего чернокожего героя. В Аондоне его именем называли улицы, а пластинка с песней «Свободу Манделе» распродавалась огромными тиражами. Для многих людей, будь они консерваторами или нет, он символизировал неприятие расистской политики в ЮАР. Кроме того, был еще и вполне естественный вопрос о справедливости. Преступления, в которых обвиняли Манделу: порча имущества и стремление уничтожить апартеид — никак не соответствовали тюремному заключению сроком в двадцать один год. Даже если он и был виновен, пришло время освободить его.

Я обсудил ситуацию с Элен Сузман и в октябре 1984 года отправил послание южноафриканским властям, в котором заверил их, что я не сторонник любого насилия, в том числе и совершаемого АНК, и попросил разрешения посетить Манделу в тюрьме. Я подчеркнул, что в европейской прессе появились сообщения об ухудшении состояния его здоровья, связанного с плохими условиями содержания под стражей. Я также упомянул о разговоре с представителем Красного Креста Николя де Ружмоном, недавно посетившим Манделу, который оценил условия содержания заключенного как удовлетворительные. Поэтому мне бы хотелось, писал я, довести до сведения Европейского парламента, чья же версия верна.

Это было похоже на выстрел в темноте. Годом ранее я обращался в советское посольство к Олегу Гордиевскому с просьбой разрешить мне поездку в советские трудовые лагеря. Ее даже не стали рассматривать. «Лагеря находятся слишком далеко, — ответил Гордиевский, — и там плохие дороги». Так почему же власти ЮАР должны были проявить большую покладистость? Вряд ли кому-либо кроме жены или близких родственников разрешалось посещать обвиненного «в подрывной деятельности», как называло политических узников правительство ЮАР. Например, сенатор Эдвард Кеннеди вместе с группой иностранных журналистов в надежде увидеться с Манделой доехал до самых ворот тюрьмы, но их остановили запретом в типично советском стиле: мол, пребывание Манделы в тюрьме — сугубо внутреннее дело и иностранцев не касается.

Вот почему я очень удивился, когда в конце года из Йоханнесбурга мне позвонила Элен Сузман и сообщила, что правительство удовлетворило мою просьбу. Видимо, им нужно было узнать, каково же на самом деле состояние здоровья Манделы; наверняка они думали, что английский консерватор, член палаты лордов, вряд ли примет сторону чернокожего революционера левого толка.

Свой первый день в Кейптауне, воскресенье 20 января 1985 года, я провел, путешествуя по «Перекрестку» — небольшому району нелегальной застройки недалеко от Кейптауна. Элен Сузман стала моим гидом. Она объяснила, что время от времени эти трущобы сносят бульдозерами, но вскоре они появляются на старом месте снова. Язык не поворачивался назвать домами эти ветхие развалюхи из рифленого железа и пустых картонных коробок, покрытых пластиком. Пародия на человеческое жилье и позор для богатой страны, заявляющей, что здесь правят закон и порядок. У «Перекрестка» было одно преимущество — близость к большому городу. Несколько минут на автобусе — и вы на работе. В остальном это был ужас, поэтому удивляли улыбки на лицах чернокожих жителей и их учтивые приветствия. Элен Сузман сказала мне: «Почему они не забрасывают нас камнями? На их месте я бы это сделала».

На следующий день министр юстиции X. Дж. Кутей объяснил мне, что единственной надеждой на освобождение Манделы может быть помилование президента. Ведь его осудили за государственную измену, и приговор означал пожизненное заключение. Кутей согласился, что двадцать один год заключения — слишком долгий срок и что «с объективной точки зрения» Манделу следует освободить, если возникнет такая возможность. Но пока такой возможности нет, так как Мандела не желает способствовать собственному освобождению. «Он не раскаивается за содеянные преступления. И поддерживает объявленный вне закона Африканский национальный конгресс и политику насильственного переворота в стране. Если он отречется от применения насилия и вступит в политические дебаты, мы сможем оказать ему помощь. Судьба Манделы зависит от него самого».

Чуть позже меня отвезли в Полсмур и накормили обедом, приготовленным заключенными — пережаренным бифштексом с картошкой. Тюрьма Полсмур состояла из нескольких отдельно стоящих длинных корпусов. Это было похоже на мрачный кампус какой-нибудь школы или технического университета. Женщины и мужчины находились в разных корпусах, белых, черных и «цветных» заключенных содержали раздельно. Комиссар по надзору за тюрьмами генерал-лейтенанта Виллемсе уверял, что рацион каждого заключенного, независимо от цвета кожи, составляет 10 571 килоджоулей в день, им полагается приличная одежда, разрешаются посещения родственников, развлечения, и они могут быть освобождены досрочно. Позиция Виллемсе была понятна. Он считал, что Южная Африка придерживается североамериканских и западноевропейских стандартов, и мировое сообщество судит ЮАР слишком строго.

После обеда меня проводили в главный корпус, в блок с усиленной охраной. Кругом сновали оживленно болтающие на африкаанс старшие офицеры в желтой форме с золотыми звездами на эполетах и в лихо заломленных фуражках. Меня привели в какую-то комнату с приятной и простой обстановкой. В центре стоял стол со стеклянной столешницей, над которым красовался портрет президента Питера Боты с серебряным орденом на оранжевой ленте. Через несколько минут в комнату вошел высокий, подтянутый седовласый человек в свежей рубашке оливкового цвета и отутюженных синих брюках. Он пожал мне руку и поприветствовал на хорошем английском языке. Он сказал, чтобы я чувствовал себя как дома и предложил сесть за стол, где удобнее делать записи. На какую-то долю секунды я подумал, что это генерал или полковник из тюремного ведомства. Он держался уверенно, словно самый старший по званию, хотя и был чернокожим. И тут меня осенило: передо мной стоял человек, ради которого я пересек полмира.

Мы с Манделой проговорили больше двух часов под настороженным взглядом его личного охранника майора Фрица ван Ситтерта. Однако тот не вмешивался в наш разговор, за исключением тех моментов, когда мы передавали друг другу книги или документы. Довольно быстро выяснилось, что в последние годы Мандела не жаловался на условия содержания в тюрьме. Вопрос состоял в том, как его будут лечить, собираются ли его и дальше держать в камере, отказывая в праве жить в собственном доме, голосовать на выборах, баллотироваться в парламент и быть избранным в президенты.

Мандела сказал: «Состояние моего здоровья хорошее. Неправда, что у меня рак, и неправда, что мне ампутировали палец на ноге. Я ежедневно встаю в 3.30 утра, два часа делаю упражнения, чтобы поддерживать форму, потом читаю и работаю. Я получаю южноафриканские газеты, а также «Гардиан уикли» и «Тайм». Меня содержат в большой камере вместе с пятью другими членами Африканского национального конгресса. У нас есть радиоприемник, но, к сожалению, он принимает лишь ультракороткие волны, поэтому мы можем слушать только наши радиостанции. Есть у нас и небольшой садик, в котором мы выращиваем помидоры, брокколи, бобы, огурцы и клубнику. Было бы, конечно, еще лучше, если бы начальником тюремной охраны поставили чернокожего офицера, но при апартеиде это невозможно».

Чуть снисходительно, но по-доброму он заговорил о тюремщиках и, в частности, о начальнике тюрьмы бригадном генерале Ф. Манро. «Бедный господин Манро практически не имеет никакой власти. Обо всем, что касается нас шестерых, он обязан докладывать в Преторию. Меня ограничивают в свиданиях с родными, задерживают или просматривают мою корреспонденцию. Но бригадный генерал здесь ни при чем, это все политики. По поводу меня многое преувеличивают. Однажды мне достались слишком тесные ботинки. Я поделился этим с женой, она расстроилась, и в прессе поднялась шумиха. Эти ботинки даже упоминались в песне «Свободу Нельсону Манделе». Тем временем мне выдали ботинки моего размера, и все уладилось, но я уже не смог сообщить об этом жене».

Итак, дело было не в условиях тюремного содержания Манделы. Проблема заключалась в системе апартеида. И оставался вопрос, а следует ли вообще держать его в тюрьме. Даже по суровым законам Южной Африки, к 1985 году Мандела искупил свою вину за несколько чисто символических акций против государственной собственности. И правительство не делало секрета из того, что Манделу упрятали в тюрьму не за то, что он совершил, а за то, что мог совершить или за то, что могло случиться, если бы его отпустили.

Если отвлечься от вопроса о вооруженной борьбе, то предложения Манделы мало чем отличались от того, что я слышал утром от Кутей. «На вооруженную борьбу нас толкнуло правительство. И если они хотят с ней покончить, пусть нашу партию легализуют и вступят с нами в политические переговоры. Пока этого не сделают, мы будем вынуждены прибегать к оружию. Я уверен, что как только нас легализуют, АНК объявит перемирие, но в нынешних условиях мы не можем вести переговоры. Правительство слишком закрутило гайки. Мы не можем первыми сложить оружие. После всего, что произошло, это было бы для нас унижением. Поэтому мы вынуждены продолжать борьбу — безусловно, в определенных границах. Наши мишени — военные объекты, символы апартеида, правительственные здания. Гражданское население мы не трогаем. Может случиться, что кто-то случайно погибнет, но мы не занимаемся террористическими актами и убийствами, конечно, если речь не идет о предателях-осведомителях, подвергающих опасности нашу жизнь. Я, например, глубоко сожалею о том, что произошло 23 мая 1983 года в Претории. Тогда взорвалась бомба, и несколько человек погибло. Это трагическая случайность. Там неправильно сработал часовой механизм. А вот то, что случилось в провинции Наталь — вполне закономерно. Несколько членов АНК сидели в доме, а в это время их разыскивали люди из службы безопасности. У нас есть основания полагать, что они предпочитают убивать наших соратников, а не арестовывать их. В целях самообороны наши открыли огонь, в результате чего погиб их лейтенант и несколько наших».

Мандела рассказал мне, что ему неоднократно предлагали освобождение из тюрьмы в обмен на отказ от политической деятельности и выезд из страны. И всякий раз он отказывался от искушения продать свои убеждения за билет на свободу. «Мое место в Южной Африке, мой дом в Йоханнесбурге. Если меня освободят, я не подчинюсь никаким ограничениям. Если меня сошлют, я все равно вернусь к себе в Соуэто, к жене и дочери».

Наш разговор подошел к концу, и меня пригласили посетить камеру Манделы. Он возглавил процессию и, пока мы шли по лестницам, расспрашивал о последних событиях в мире, делился своими надеждами на господина Горбачева и мыслями о ядерном разоружении. Он спрашивал, что я думаю о переговорах по разоружении между Шульцем и Громыко. Добьются ли наконец английские либералы прорыва на политической арене? В чем секрет успеха госпожи Тэтчер? Кто сейчас лидер лейбористской партии? (Нил Киннок недавно сменил на посту Майкла Фута.) Генерал Манро и его коллеги следовали за нами. Он ежеминутно просил открыть то ту, то другую дверь, что немедленно исполнялось сержантом, держащим в руках тяжелую связку ключей. Все это напоминало экскурсию по дому с гостеприимным хозяином.

Наконец мы попали в «резиденцию» Манделы, и я сразу же увидел, что в своих письмах Винни Мандела сильно преувеличила ужасы, окружавшие ее мужа. Конечно, не номер в пятизвездочном отеле, но и не промозглая темница. Больше всего камера напоминала просторную школьную спальню с шестью кроватями, расставленными на порядочном расстоянии друг от друга, и множеством книг; в отдельном помещении находились вполне приличные умывальник и туалет. Большую часть дня шестеро заключенных проводили во дворе, окруженном высокими белыми стенами. Там была волейбольная площадка и стол для пинг-понга. Мандела показывал мне грядки с овощами с такой гордостью, с какой фермер показывает свои владения.

У меня состоялась короткая беседа с другими заключенными. Как выяснилось, Мандела не был оторван от своих лучших друзей, как живописала его жена. Вальтер Сизулу и Ахмед Катрада находились вместе с ним, в этой же камере, и у них были жалобы. Во-первых, на стене действительно появилось сырое пятно. Во-вторых, несмотря на протесты Манро, они пожаловались на чрезмерно усердное внимание охранников к их почте и показали несколько писем, искромсанных цензором. Потом извинились за то, что одеты в пижамы. Объяснения Манро они вежливо игнорировали. Во время разговора Мандела удерживал инициативу в своих руках и даже шутил: «Есть еще жалобы? Может, кто-то хочет вернуться домой?»

Пришло время расставаться, и Мандела проводил нас до конца коридора. Когда сержант открыл тяжелую железную дверь, Мандела сказал: «Ну вот, лорд Бетелл, мне дальше нельзя. Давайте прощаться». Мы обменялись рукопожатием, и я пообещал, что буду ему писать. В грустном настроении я проделал обратный путь сквозь множество дверей, спустился по ступеням каменной лестницы. Наконец мы вышли на свежий воздух. Жаль было покидать столь приятного собеседника, однако я надеялся, что мы снова встретимся, но уже при более счастливых обстоятельствах.

Подводя итоги состоявшихся в этот день встреч, можно было с полной уверенностью сказать, что обе стороны стремились к переговорам, но каждая ждала от другой проявления инициативы. Мандела и его последователи хотели легализации Африканского национального конгресса без всяких условий, и в этом случае были готовы прекратить враждебные действия. Это было вполне реалистичное решение, но правительство согласилось на него лишь спустя пять лет. В январе 1985 года оно по-прежнему настаивало на «покаянии» Манделы в прошлых преступлениях. Иначе оно отказывалось вести переговоры. А вот это было уже не реалистично. Если бы он считал подобное условие приемлемым, то принял бы его двадцать лет назад.

Я встретился с Ауи ле Гранжем, министром законности и порядка, и вот что он мне сказал: «Мы не настолько слабы, чтобы согласиться сейчас на переговоры с АНК, но если они сложат оружие, то мы сразу пойдем на контакт. Что же касается Манделы, то если вы ждете от меня рекомендации к его освобождению, чтобы он смог продолжать свою деятельность, то мой ответ «нет». Он должен пойти на уступки. В данный момент его освобождение принесет одни проблемы и неприятности».

Следующим пунктом моей программы была поездка под Йоханнесбург домой к Элен Сузман для встречи с Винни Манделой и адвокатом их семьи Исмаилом Айо-бом. И тут выяснилась удивительная вещь: Винни не собиралась встречаться со мной, ее совершенно не интересовали подробности нашего свидания с ее мужем. Вскоре я узнал, что она и некоторые члены АНК, разделявшие ее решительные взгляды, сомневались в искренности моих намерений. Они не доверяли английским консерваторам, особенно тому, кто получил у правительства ЮАР разрешение посетить тюрьму Полсмур, ведь прежде подобной привилегии не удостоился никто, включая сенатора Эдварда Кеннеди. Винни решила, что здесь что-то не так, и друзья с ней согласились.

Адвокат Айоб неохотно согласился отвезти меня в дом Манделы в Соуэто. Однако, когда мы приехали, выяснилось, что Винни «нет дома» и она «нездорова», она даже дала адвокату понять, что я заодно со спецслужбами. Стараясь не показать раздражения, я сказал адвокату, что меня подозревали в сотрудничестве с таким количеством всевозможных спецслужб, что уже не имеет значения — одной больше или одной меньше. Но Винни фактически являлась единственным связующим звеном между ее знаменитым мужем и внешним миром. Не в ее интересах, как и не в интересах правительства ЮАР, было показывать Манделу человеком достаточно умеренных взглядов. Поэтому, настроенная против меня, она выпустила пресс-релиз, где осудила мое вмешательство в дела, которые считала собственной монополией.

Я вернулся домой и написал[89] все, что узнал о Манделе и его нынешней жизни. «Таймс» отмечала[90]: «Можно предполагать, что правительство хотело озвучить взгляды господина Манделы без прямого общения с ним. И когда несколько месяцев назад лорд Бетелл попросил о встрече с Манделой, правительство решило, что его статус консерватора и профессиональный интерес к проблеме прав человека делают его идеальным посредником».

У южноафриканского правительства был в рукаве козырной туз. 31 января в своей речи в парламенте президент Бота объяснил, почему мне разрешили свидание с Манделой. Эта речь широко освещалась южноафриканской прессой, но слова самого Манделы, конечно не приводились. Бота сказал, что мой визит в тюрьму оказался очень полезным для страны. Я опроверг распространенную ложь о том, будто «здоровье господина Манделы было сильно подорвано в тюрьме, что с ним зверски обращались и что его до сих пор содержат в нечеловеческих условиях». Далее Бота напомнил о неоднократных предложениях различных чернокожих лидеров предоставить Манделе политическое убежище в своих странах и подчеркнул, что «господин Мандела и его друзья предпочитают оставаться в тюрьме, но не ехать на чужбину».

Бота также сказал, что «не остается равнодушным» к столь длительному пребыванию Манделы и его друзей в заключении. И вдруг сделал удивительное заявление: он готов рассмотреть вопрос об освобождении лидеров АНК, если они откажутся от применения насилия и будут повиноваться законам Южной Африки. Эти условия одобрил «даже лорд Бетелл», заявил Бота, так как в личном послании к нему[91] я упомянул о своем неприятии применения насилия в политических целях. Бота зачитал в парламенте мое письмо к нему.

Многие, включая Винни, истолковали это так, будто президент Бота использовал меня, чтобы выставить Манделу этаким террористом, который упорно отказывается ступить на путь мира и согласия, а потому сидит в тюрьме сам и удерживает там своих товарищей. Однако Мандела был обо мне иного мнения. В июле 1985 года Элен Сузман посетила его в тюрьме, после чего написала мне письмо, где рассказала, что Мандела читал мои статьи о нем и они ему понравились. Наконец-то общественность узнала, каковы его настоящие взгляды, говорил он.

Также возникло мнение, будто опровергая версию Винни о бедствиях, которые терпел ее муж в застенках Полсмура, я действовал в интересах правительства. Например, министр иностранных дел ЮАР в телефонном интервью радиостанции Би-би-си сослался на мое заявление о том, что Мандела доволен условиями содержания: «Видный британский деятель… передает личные слова Манделы о том, что с ним обходятся очень хорошо». В какой-то степени мой отчет о поездке играл на руку Претории. Но я всего лишь подтвердил факты, известные, например, Элен Сузман, Красному Кресту, ну и, естественно, самому Манделе Ни к чему рассказывать жуткие небылицы о нечеловеческом обращении с заключенным, как это непреднамеренно сделали трое авторов открытого письма в «Таймс», раз все это не соответствует истине.

Однако последствия оказались совсем не теми, на которые рассчитывало правительство ЮАР. Мандела предстал перед общественностью не как экстремист и убийца, а как человек умеренных взглядов, абсолютно лишенный чувства обиды и мести. Мой отчет Европарламенту о посещении тюрьмы был направлен ряду политических деятелей. Позже адвокат Манделы Хайман Бернадт написал мне[92]: «Отчет очень понравился ему и его соратникам, они считают, что вы сделали хорошее дело».

Вот и все, чем я мог способствовать началу южноафриканского диалога. Теперь правительство страны знало, на чьей стороне мои симпатии. Оно по-прежнему стремилось дискредитировать Манделу, не давать ему политической трибуны, а мне больше не собиралось делать поблажек. Но я был уверен, что только Мандела мог помочь мирному исходу конфликта. С 1985 по 1990 год, везде где можно, я говорил о том, что с этим человеком придется считаться и правительству ЮАР, и всему западному миру, невзирая на его связи с коммунистами и веру в вооруженную борьбу. Я делал все возможное, чтобы поддерживать с ним связь; он тоже, хотя я не знал об этом, хотел продолжить наше знакомство, вероятно для того, чтобы через меня держать связь с Англией и другими странами.

В марте 1985, через два месяца после нашей встречи с Манделой, умер Константин Черненко, что, впрочем, никого не удивило, так как и до избрания Генеральным секретарем ЦК КПСС он сильно болел. Руководство СССР возглавил Михаил Горбачев. Мандела написал мне письмо, в котором просил передать Маргарет Тэтчер, что восхищается ее готовностью сотрудничать с новым советским лидером. Мандела писал из своей тюремной камеры, что это позитивный шаг, который может ослабить международное напряжение. «А еще, — писал он, — я благодарю вас за то, что приехали ко мне, и за конструктивную статью о вашем визите».

Но этого письма я не получил. Особенно досадно было узнать от Кутей, что Мандела отправил мне несколько писем. Он также подтвердил, что мои письма, во всяком случае некоторые из них, передаются Манделе. «В соответствии с общими положениями об исходящей почте, ответы господина Манделы на ваши письма могут немного задерживаться», — уведомил он меня. Раз в несколько месяцев я писал Манделе о том, как в Западной Европе относятся к южноафриканским проблемам, каждый год поздравлял его с днем рождения и Рождеством, но ответов так и не получил.

Позже Мандела рассказывал мне, что всякий раз, когда он писал мне, его просили переписать письмо, не объясняя, что именно показалось нежелательным или проблематичным. В результате ни одно из его посланий не покинуло пределов страны. Даже сейчас, много лет спустя, все они находятся в министерских архивах, несмотря на то, что я неоднократно пытался получить их оттуда. Видимо, Кутей боялся, что я предам письма Манделы гласности, как только они окажутся в моих руках. И я непременно так бы и поступил, поскольку не давал по этому поводу никаких обязательств. Кутей также не собирался давать политическому заключенному возможность использовать иностранца для обнародования на весь мир своих взглядов.

Тем временем я как раз и занимался тем, что разъяснял его позицию, стараясь показать, насколько далека она от той, которой придерживались его более воинственные соратники по АНК. Это касалось, во-первых, отношения к зулусскому лидеру Гатше Бутлези. Африканский национальный конгресс и принадлежавшее ему «Радио Свобода» в Аддис-Абебе называли Бутлези «бантустанской марионеткой» и призывали к его ликвидации, политической или физической. У Манделы были хорошие отношения с Бутлези, они обменивались письмами, а в 1985 году Бутлези послал президенту Боте запрос о состоянии здоровья Манделы и просил освободить его из-под стражи.

Во-вторых, Мандела был не согласен с главной политической линией АНК, то есть с требованием немедленной и полной передачи ему власти правительством ЮАР. Мандела склонялся к переговорам о разделении власти. Вот что он говорил американскому юристу Сэмюелу Дэшу: «В отличие от любой другой африканской страны в ЮАР белые находятся дома. Здесь их родина. Мы хотим, чтобы они жили тут и управляли страной вместе с нами»[93].

В-третьих, во время нашей встречи он объяснил, что хочет ограничить вооруженную борьбу против нежилых зданий и «символов апартеида», и глубоко сожалел о жертвах взрыва в Претории в 1983 году. В то же время радио АНК не скрывало[94] стремления «превратить всю страну в один большой костер». Оно вещало из Аддис-Абебы: «Нужно перенести войну прямо в жилища белых, в их спальни и кухни. Полицейских и солдат следует уничтожать даже тогда, когда они находятся дома». Все это время члены АНК (хотя и не всегда по приказам руководства) совершали беспорядочные убийства мирных граждан, а их тогдашний лидер Оливер Тамбо не считал нужным сожалеть о жертвах. Винни Мандела целиком поддерживала политику тотальной войны против государственного строя и призывала «накидывать удавку на шею» любому, кто «продался» режиму. Такие пламенные заявления играли на руку южноафриканскому правительству, использовавшему их для дискредитации ее мужа.

В-четвертых, если Мандела склонялся к прекращению враждебных действий, как только АНК будет официально признан и с его представителями сядут за стол переговоров, то главной линией АНК было продолжение вооруженной борьбы до завоевания власти. В октябре 1985 года я был в палате общин, когда представитель АНК Табо Мбеки обратился к английским парламентариям со следующими словами: «Мы следуем примеру освободительных движений во Вьетнаме и в Родезии. Если объявить перемирие, обе стороны должны будут сложить оружие, а это невозможно до тех пор, пока силен апартеид».

Однако в конце восьмидесятых правительство ЮАР не нашло ничего лучше, как представить своего политического противника нераскаявшимся террористом, сторонником самого жестокого насилия, чему немало способствовал образ, созданный Винни. Я для них больше не представлял реального интереса. Поэтому, когда в феврале 1986 года я обратился к Кутей с просьбой о повторном посещении Манделы, то получил краткий ответ[95]: «На данный момент визит не представляется возможным». После этого Кутей вообще перестал отвечать на мои письма.

Маргарет Тэтчер стала одним из немногих политических лидеров, выступивших против меры наказания, избранной для Манделы. Сперва она старалась держаться в стороне и переадресовывала мои письма относительно Манделы министру иностранных дел Джеффри Хау, но к апартеиду относилась резко отрицательно. Однако после 1987 года она начала поддерживать Манделу. 9 февраля 1988 года она написала мне: «С политической и гуманитарной точки зрения освобождение Манделы неизбежно». Мандела же всегда восхищался британским премьер-министром несмотря на существенную разницу во взглядах.

Чтобы привлечь на Западе интерес к взглядам Манделы, мы присудили ему премию Мира имени Сахарова, учрежденную Европейским парламентом. В конце 1988 года я поспособствовал его четырнадцатилетнему внуку Мандле, который учился в Свазиленде, приехать к нам и получить медаль, грамоту и чек. Я написал об этом Манделе, но письмо так до него и не дошло. О случившемся он узнал лишь в 1989 году, когда во время пасхальных каникул к нему в тюрьму приехал Мандла и вручил деду трофеи из Страсбурга.

Мандела вышел на свободу 11 февраля 1990 года, через пять лет и один месяц после нашей с ним встречи. В тот воскресный день я увидел это историческое событие по английскому телевидению. Сначала камеры зафиксировали вдалеке крохотную точку, потом эта точка превратилась в маленькую человеческую фигурку, словно плывущую по воздуху сквозь туман. И наконец сотни миллионов людей увидели человека, которого прятали от мира целых двадцать семь лет. Так как я уже встречался с ним, то легко различил его в толпе ликующих людей. Мандела держался прямо, походка его была легкой и стремительной, даже не верилось, что ему уже семьдесят один год. Возле машины его поджидали соратники по АНК, которые тут же увезли его на митинг в Кейптаун.

Через месяц я вылетел в Йоханнесбург, и мы встретились с Манделой во второй раз, уже совсем при других обстоятельствах и в другой обстановке — в офисе вышедшего из подполья АНК. Вальтер Сизулу и другие бывшие узники горячо пожали мне руку и, вспоминая январь 1985 года, опять стали извиняться за то, что приняли меня в своей полсмурской «спальне» в пижамах. Молоденькая секретарша принесла чай. Я до сих пор помню ужас на лице Манделы, когда он осознал, что, забыв о правилах гостеприимства, положил себе сахар, не предложив его сперва мне. Но после двадцатисемилетнего заключения такая его неучтивость была простительна, а его поведение было более чем джентльменским.

Мы говорили о том, как он видит в перспективе систему налогообложения и избирательную систему. Мандела подчеркивал необходимость «учитывать интересы белого населения», потом остановился на проблемах, с которыми ему придется столкнуться, чтобы совместить интересы ныне правящего меньшинства с решительными требованиями левого крыла АНК и его коммунистическими союзниками. Мандела сообщил мне, что в октябре лейбористы пригласили его в Блэкпул для выступления на ежегодной партийной конференции. Он также надеялся выступить и на конференции партии консерваторов неделей позже. Вернувшись в Лондон, я доложил об этом Кеннету Бейкеру, возглавлявшему тогда нашу партию, и мой рассказ его сильно удивил.

В Польше полным ходом шла приватизация. Берлинская стена была разрушена. «Холодная война» практически завершилась. Советский Союз больше не стремился дразнить Запад поддержкой южноафриканской революции. Мандела с восхищением говорил о реформах Горбачева; ему хотелось, чтобы и Запад изменил оценку своей бывшей колониальной политики. В частности, Великобритания должна была принести извинения за угнетение народов Африки. «Я был бы рад, если бы представители Запада признали, что империализм принес неописуемые страдания миллионам людей в так называемых «развивающихся» странах. Вот господин Горбачев имел смелость признать ошибки своей системы… Я был воспитан в духе гордости за британскую империю, до сих пор мы восхищаемся английской демократией. В колониальные времена самым лучшим способом избавиться от британского гнета было бежать в саму Великобританию. Однако теперь мы говорим, что империализм принес нам много горя, и хотим, чтобы Англия признала это. Тогда мы еще больше будем восторгаться общественным устройством Великобритании»[96].

В 1985 году нам потребовалось бы много времени для обсуждения столь серьезной темы, но в 1990 году у Манделы появились другие заботы. Он ездил с визитами в разные страны, получал награды, встречался с главами иностранных государств. Потом отправился в Страсбург, где выступил с речью на церемонии вручения сахаровской премии Мира, которую год назад за него получил внук Мандла. АНК постоянно организовывал своему лидеру зарубежные поездки, но в конце концов все-таки был вынужден признать, что, оставаясь на родине, Мандела может сделать гораздо больше. В его отсутствие равновесие грозило нарушиться, тут и там уже возникали столкновения, и, если бы дело приняло более серьезный оборот, неминуемо началось бы кровопролитие. Делом Манделы было остановить бунтовщиков и не дать мятежам перерасти в гражданскую войну. Двадцать семь лет заключения были для Манделы словно подготовкой к выполнению этой великой миссии.

Наша встреча в январе 1985 года была всего лишь эпизодом, но она позволила вскрыть несправедливость, а позже помогла Манделе укрепиться в роли миротворца между белыми и черными. Из моих отчетов о политических взглядах Манделы всем стало ясно, что он не злодей и не убийца. Наоборот, он был единственной надеждой южноафриканцев. Представляя, сколько ему пришлось перенести с 1962 по 1990 годы, я удивлялся тому спокойствию, с которым он готовился приступить к выполнению своей политической задачи.

Не был он и тем мучеником, осужденным на пожизненное заточение, каким время от времени выставляли его «левые». Я пытался довести до сведения общественного мнения, что Мандела был скорее будущим африканского народа, нежели жертвой прошлого этой страны, что он созидатель, а не разрушитель. В этом была суть того, о чем мы с ним говорили, и я рассказал об этом другим.

Надеюсь, эта история стала достойным ответом на насмешки, отпущенные в мой адрес Харви Хайндсом и его друзьями в июле 1983 года. Предположение о том, что меня не интересуют права человека, если тот социалист, негр или мой политический противник, оказалось несостоятельным.

14. Тайна катынского убийства, 1940–1992

Ужас катынских событий потряс сердца всех, кто знает Польшу и ее народ. Его национальное самосознание было задавлено в течение пятидесяти лет, начиная с оккупации фашистской Германией, а затем и в послевоенный период. Мне рассказывали о Катыни в шестидесятых годах, когда я приезжал в Польшу, чтобы собрать материалы для книги о Владиславе Гомулке. Катынь — великое преступление Советского Союза против Польши, забыть которое невозможно.

Катынь, как я вскоре понял, не просто один из эпизодов войны, во время которой с 1939 по 1945 год было уничтожено 6 миллионов поляков из тридцатимиллионного населения страны. Катынь стала показателем исторических трудностей Польши, наиболее очевидным примером жестокости ее восточного соседа, символом длительного подчинения поляков России и предательства Польши Англией до и после войны. События в Катыни показали всему миру, как Советский Союз обезглавил и поработил целую нацию и как ни одна страна, включая британских союзников, гарантировавших целостность Польши в марте 1939 года, не обеспокоилась этим фактом.

17 сентября 1939 года Сталин по соглашению с Гитлером, в соответствии с пактом Молотова-Риббентропа, подписанного за несколько дней до того, занял часть территории Польши. Красная Армия взяла в плен множество поляков, и к концу года их число составляло 180 000 человек. Их держали в лагерях в крайне тяжелых условиях. Было известно, что около 15 000 заключенных из тех, кого Советский Союз считал наиболее неблагонадежными, — в основном, армейских офицеров, но также помещиков, полицейских и других представителей закона и порядка, — содержались в трех специальных лагерях: в Осташкове под Калинином, Старобельске под Харьковом и недалеко от Козельска, что под Смоленском, в селе Катынь.

Только в Кремле знали, что эти пятнадцать тысяч человек были обречены на смерть. Сталин и его окружение видели в них основных носителей ненависти к царской России, а затем и к Советскому Союзу, которую Сталин ощутил еще до революции, когда бывал в Польше. По мнению Сталина, вражда поляков была непримиримой. Единственное решение проблемы он видел в физическом уничтожении всех заключенных этих трех лагерей.

5 марта 1940 года Лаврентий Берия, шеф советской тайной полиции (НКВД), написал письмо с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Начиналось оно так: «ЦК ВКП (б) товарищу СТАЛИНУ. В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество бывших офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических к[онтр]р[еволюционных] партий, участников вскрытых к [онтр] р[еволюционных] повстанческих организаций, перебежчиков и др. Все они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю.

Военнопленные офицеры и полицейские, находясь в лагерях, пытаются продолжать к[онтр]р[еволюционную] работу, ведут антисоветскую агитацию. Каждый из них только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти.

Органами НКВД в западных областях Украины и Белоруссии вскрыт ряд к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций. Во всех этих к[онтр]р[еволюционных] организациях активную руководящую роль играли бывшие офицеры бывшей польской армии, бывшие полицейские и жандармы.

Среди задержанных перебежчиков и нарушителей госграницы также выявлено значительное количество лиц, которые являются участниками контрреволюционных] шпионских и повстанческих организаций.

В лагерях для военнопленных содержится всего (не считая солдат и унтер-офицерского состава) 14 736 бывших офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюремщиков, осадников и разведчиков, по национальности свыше 97 % — поляки»[97].

Далее Берия перечисляет этих «врагов советской власти» по званиям и профессиям, после чего предлагает Сталину отправить все 14 700 «дел» в НКВД, чтобы «рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела». Он также предлагает выносить приговор каждому осужденному при участии всего трех старших чинов НКВД, так называемой «тройки», без суда и следствия, без предъявления обвинения. То, что предложения Берии были одобрены, доказывают подписи на первой странице этой докладной записки. На ней расписался не только сам Сталин, но и члены Политбюро: Вячеслав Молотов, Анастас Микоян и Климент Ворошилов. Ниже стоят фамилии Калинина и Кагановича, что показывает их устное согласие. В этом документе, обнаруженном в Архиве Президента Российской Федерации и попавшем в мои руки спустя пятьдесят два года после его подписания, указано, что дело было передано для исполнения заместителю Берии Богдану Кобулову.

Несколько дней спустя полякам во всех трех лагерях объявили, что их переводят в другие лагеря с лучшими условиями, а оттуда вскоре освободят. Оставшиеся в живых узники вспоминают, как всех обрадовало это сообщение. Они думали, что любые перемены — к лучшему. И вот день за днем, в течение апреля 1940 года, их грузили в эшелоны группами от 50 до 150 человек и увозили туда, где, как они надеялись, их ждала свобода. Перед отправлением были соблюдены обычные формальности: составлены списки фамилий, сняты отпечатки пальцев, сделаны прививки и выданы справки о прохождении этих процедур. На дорогу им давали бутерброды, иногда даже завернутые в чистую белую бумагу, что было чем-то совершенно немыслимым для Советского Союза в 1940 году[98]. Больше поляков никто не видел. В течение апреля 1940 все 14 700 человек были убиты и захоронены в общих могилах.

Только в самом узком кругу сотрудников НКВД знали об этих жутких событиях. Но люди начали подозревать, что здесь что-то не так. После апреля 1940 года родственники заключенных перестали получать письма. Семьи забили тревогу, Красный Крест Польши отправил в Москву сотни запросов, но ответов не последовало. Когда фашисты вошли в Париж, польское правительство переехало в Лондон. Британия воевала в одиночку при поддержке лишь небольшого числа поляков; Советский Союз держал враждебный нейтралитет и не реагировал на оккупацию Польши Гитлером. В то время НКВД, как и гестапо, выступал против любых проявлений политической активности со стороны Польши.

Нападение фашистской Германии на Советский Союз в июне 1941 года в один день превратило двух врагов — Польшу и СССР — в союзников. Сталин немедленно освободил из лагерей и тюрем всех поляков, включая их командующего генерала Владислава Андерса, и рассчитывал сформировать из них отдельную армию, которая будет сражаться против Гитлера на советской стороне. Однако когда массовые освобождения завершились, польское правительство встревожилось исчезновением 15 000 своих граждан, числящихся заключенными. Снова были сделаны соответствующие запросы и получены уклончивые и противоречивые ответы. В октябре 1941 Молотов сказал послу Польши в Москве Станиславу Коту, что у него нет никакой информации о пропавших. Поляки сочли подобное заявление абсолютно неправдоподобным, поскольку НКВД славился умением тщательно вести учет и хранил документацию на всех своих узников. Возникли опасения, что случилось самое худшее, но в то время Красная Армия и советский народ приняли на себя главный удар неприятеля, Ленинград и Москва держали оборону, и польское правительство не решилось слишком сильно давить на Сталина.

Гром грянул 13 апреля 1943 года. Берлинское радио объявило, что германские войска откопали тела нескольких тысяч польских офицеров в деревне Катынь в двадцати километрах от Смоленска и что они были убиты весной 1940 года сотрудниками НКВД. Советские власти немедленно опровергли обвинение Германии. Через день или два премьер-министр польского правительства, находящегося в то время в Лондоне, Владислав Сикорский завтракал с Черчиллем и сообщил, что возникли серьезные проблемы. Он сказал, что располагает вескими доказательствами вины Советов. Черчилль тут же увидел угрозу отношениям с СССР — союзником Британии в войне, без которого победа была бы невозможна. Говорят, Черчилль ответил Сикорскому: «Если они мертвы, их уже не оживить».

19 апреля в речи перед кабинетом министров Антони Иден сказал, что «сделал все возможное, чтобы убедить поляков рассматривать это как германскую пропаганду, направленную на разжигание вражды между союзниками». Иден был явно в затруднении, когда ему пришлось превратно истолковывать вопрос, ответственность за который несло правительство. Перед Сикорским встала еще более неприятная дилемма. Он также не хотел идти на открытый разрыв с Советским Союзом, но его возмущал отказ Москвы дать внятные ответы на его многочисленные телеграммы о пропавших без вести поляках, среди которых были и родственники его ближайших коллег. Он не мог просто так, без борьбы, смириться с тем, что их расстреляли. Эмоции взяли верх, и он решил обратиться в Красный Крест, чтобы те провели расследование.

Сталин и его окружение верно истолковали это решение как возложение вины на Советский Союз. Они не стали защищаться, а подвергли нападкам своих обвинителей. Советский посол в Лондоне Иван Майский сказал, обращаясь к Черчиллю: «Поляки были храбрым, но глупым народом, они никогда не умели правильно управляться со своими делами. Их беспомощное правительство безрассудно натравливает свою двадцатимиллионную нацию на страну, где живут двести миллионов… Терпение России не безгранично…»[99]

На британское правительство со всех концов страны посыпались послания антипольского содержания. Шахтеры из Дувра писали: «Скажите реакционной помещечьей клике из польского правительства, чтобы она прекратила играть в игры, навязанные Геббельсом, и встала на сторону Советского Союза, либо заклеймите ее как «друзей Гитлера»». Коммунисты из лондонского пригорода Хампстед-Гарден-Саберб обвинили поляков в том, что они «слишком легко стали жертвой лживых и голословных заявлений нацистов». В газете «Ивнинг стандард» появилась карикатура Лоу[100], изображающая польского офицера, вбивающего железный клин в дерево, олицетворяющее согласие между Великобританией, Советским Союзом и США. Некоторые профсоюзы просили прекратить ассигнования на газетную бумагу для польского правительства и передать их газете «Дейли уоркер»[101].

20 апреля передовица в «Правде» рассказала, что в ходе отступления Советской Армии в 1941 году пропавшие без вести поляки попали в руки нацистов, которые их и расстреляли. Взаимные оскорбления не прекращались, и 26 апреля разразилась гроза, которой так страшились Англия и Соединенные Штаты. Сталин и его правительство заявили, что они настолько устали от беспочвенных нападок Польши, что разрывают отношения с польским правительством в Лондоне.

8 мая Сталин в беседе с британским послом в Москве Арчибальдом Кларк-Керром сказал: «Его (польского правительства — прим. авт.) нынешние члены не пожелали жить в мире с нашей страной. Они перенесли на Советский Союз застарелую ненависть, которую чувствовали к царскому правительству. Они не понимали, что у нас произошли большие перемены, и упорно пытались стравливать союзников… Видимо, они считали такую игру умной, но на самом деле Бог не дал им мозгов»[102]. Сталин лично отдал приказ о массовом расстреле и тем не менее бесстыдно использовал справедливые обвинения со стороны поляков как повод для разрыва дипломатических отношений.

4 мая 1943 года Иден выступил с речью в палате общин и, тщательно подбирая слова, сказал, что у Великобритании «нет желания возложить ответственность за те ужасные события ни на кого, кроме общего врага». Он осудил «цинизм, с которым нацистские убийцы сотен тысяч ни в чем не повинных поляков и русских используют факт массового истребления людей с целью подорвать единство союзников». Иден не утверждал напрямую, что в убийствах виновна Германия, но его слова, сказанные от имени английского правительства, оставляли именно такое впечатление. По поводу того, как поступать в сложившейся ситуации, он дал только один совет: «меньше скажешь — быстрее помиришься».

Это выступление лежало пятном на совести Англии почти пятьдесят лет. Это была не ложь, а попытка замолчать затруднительную ситуацию, в которую попало министерство иностранных дел. Сейчас в официальных кругах это называется «тщательная дозировка правдивой информации». А в те времена, когда Сталин принял на себя главный удар в войне против Гитлера, такой обман можно было понять и простить. Однако преемники Идена, несмотря на смены правительства, и через полвека не раскрыли обмана, хотя вызвавшие его причины давно ушли в небытие.

Английские министры и политики на публике повторяли слова Идена, но в своих личных дневниках писали противоположное. Все они отмечали, что в этом деле слишком много неразрешенных вопросов. Почему все письма родным от поляков, содержавшихся в трех лагерях, перестали приходить в апреле или мае 1940 года? Почему после этого не появился ни один пропавший польский заключенный? Почему записи во всех дневниках, найденных на телах погибших, заканчивались на апреле или мае? Почему Советы так уклончиво и разноречиво отвечали на официальные запросы польских организаций? Все это указывало на то, что все заключенные были расстреляны весной 1940 года, когда Катынь была еще советской территорией. Оуэн О’Малли, посол Великобритании, работавший с польским правительством в изгнании, размышлял в своих записях: «Немцы заняли Смоленск в июле 1941-го, тогда почему же ни один из 10 000, если хоть кто-нибудь был жив в период с конца мая 1940-го до июля 1941-го, не дал о себе знать своей семье?»

Многие члены правительства были потрясены воссозданной им картиной последних минут жизни польских узников: «Если человек сопротивлялся, палачи накидывали ему на голову пальто и завязывали вокруг шеи, потом подводили к краю ямы. У многих из найденных жертв головы были обмотаны верхней одеждой, в которой у основания черепа зияло пулевое отверстие. Но самое страшное зрелище представало перед глазами тех, кто спокойно принимал свою смерть. По краям широкой ямы, плотно — голова к ногам, ноги к голове — как сардины в банке, лежали их товарищи, а в центре могилы тела валялись уже беспорядочно. Прямо по ним, перетаскивая тела с места на место, как мясники на бойне, по колено в крови, шагали их убийцы. Когда все было кончено и сделан последний выстрел, палачи, которых в детстве, видимо, приучали к земледелию, приступили к более невинному занятию — они разровняли землю и высадили елочки, чтобы скрыть место кровавой резни».

Фрэнк Робертс и Денис Аллен, занимавшие тогда средние чиновничьи посты в министерстве иностранных дел, были согласны с О’Малли в том, что в отношении НКВД следует признать «презумпцию виновности». «Все это вызывает тревогу», — писал постоянный секретарь министерства иностранных дел Александр Кадоган. У этого дела был и определенный моральный аспект. Как могли англичане состоять в дружественных отношениях с правительством, способным на такое преступление? Как могла Британия после войны наказывать нацистских военных преступников, если она смотрела сквозь пальцы на зверства Советов? Но все сходились на том, что так и нужно было поступать, чтобы сохранить союз с СССР во время войны. Именно поэтому британское правительство поддерживало советскую версию. Оно лгало своему народу в его же интересах.

В своих записках О'Малли напомнил членам правительства о том, что, потакая лжи, они сами как бы становятся пособниками убийц. Он писал: «Мы были вынуждены намеренно искажать факты, чтобы замять совершенно несвоевременную и импульсивную реакцию поляков, отговорить их от решения гласно расследовать эту жуткую историю. В общем, мы были вынуждены отвлечь внимание от тех вопросов, которые в обычное время требовали бы немедленного выяснения… Волей-неволей мы использовали доброе имя Англии примерно так же, как убийцы рассаживали елочки, чтобы скрыть место преступления…»

Итак, дело положили под сукно до тех пор, пока война не закончилась и Польша не перешла под контроль СССР. На Нюрнбергском процессе Советы попытались обвинить нацистов в катынских убийствах, но без особой настойчивости. Об этом деле старались говорить как можно меньше. Ялтинское соглашение, заключенное в феврале 1945 года, было нарушено Сталиным и его союзниками, что в дальнейшем и послужило почвой для «холодной войны». В 1952 году Комиссия Маддена, созданная палатой представителей американского Конгресса, объявила СССР виновным в этом преступлении. Западные историки единогласно поддержали обвинение. Но английские власти, несмотря на отсутствие веских причин, влияющих на двусторонние отношения с Советским Союзом, все равно отказывались сдвинуться с «нейтральных» позиций, принятых в конце войны. Намек Идена на возможную ответственность Германии за катынское преступление, высказанный в 1943 году, так и остался последним словом.

Примером крайне осторожного подхода английского МИДа к дебатам вокруг Катыни в палате лордов может служить обсуждение 17 июня 1971 года, когда лорд Абердир заявил: «Правительства не вольны оглашать не до конца оформившиеся взгляды, предположения или подозрения». У британского правительства, сказал он, «нет определенной точки зрения по этому вопросу». Оно не занималось расследованием убийств в Катыни, а Нюрнбергский процесс не вынес заключения по этому делу. Правительство Польши, «чье желание следует уважать», считает дело закрытым. И в данное время официальное заявление с британской стороны «будет равносильно вскрытию старых ран и приведет лишь к разладу и враждебности». Подобное заявление английского министра, безусловно спланированное министерством иностранных дел, вызвало волну негодования среди поляков, проживающих как на родине, так и за рубежом. В Катыни было совершено преступление, не только лишившее Польшу нескольких тысяч ее лучших сыновей, но и нанесшее ей оскорбление как со стороны Востока, так и со стороны Запада. Польша была потерпевшей стороной, и ее же обвинили в соучастии. Жертва превратилась в подсудимого. Это преступление стало камнем преткновения между советским и польским правительством в изгнании, и в результате Москва насадила в Польше альтернативный режим: коммунисты, находившиеся на советской территории, заменили правительство Польши, оставшееся в Лондоне, и весной 1945 года стали законной польской властью.

Мысль английского министра лорда Абердира о том, что следует уважать мнение польского коммунистического правительства о событиях в Катыни, высказанная в 1971 году, была абсурдной. Польша была обязана поддерживать советскую версию. Столь же нелепо звучало заявление о том, что Великобритания не имеет своей четкой позиции. В 1943 году Антони Иден твердо стоял на стороне СССР. Разделял ли это мнение его преемник? В 1943 году, по мнению британского посла, доброе имя Англии использовали для сокрытия катынского преступления. А как обстояло дело теперь? Горе поляков от потери друзей и соратников, боль, нанесенная им предательством союзников, не становились слабее от уклончивых ответов английских министров. В 1943 году Кадоган, Робертс и другие политические деятели писали в своих дневниках, что в трагедии виновен Сталин. Почему же не признать это публично теперь, когда война давно закончилась и необходимость во лжи отпала?

Польша много выстрадала и мало была вознаграждена. За шесть военных лет 20 процентов ее населения, в том числе 90 процентов от трех миллионов евреев, проживавших на территории страны, погибли от рук нацистов. В 1945 году пришла долгожданная победа, но беды Польши только начинались. Сталин решил, что для создания буферной зоны вокруг СССР ему нужна дружественно настроенная Польша. Поэтому он оставил на освобожденной территории мощный военный гарнизон и навязал стране коммунистическое правительство. По итогам Крымской конференции 1945 года Польша отошла под контроль СССР. Это означало смену одной оккупации на другую.

Печальная судьба Польши тронула меня не только вопиющей несправедливостью, но и оттого, что Англия и США легко позволили этой несправедливости свершиться. С первых дней войны Польша была союзником Англии, ее правительство в изгнании обосновалось в Лондоне. Польские солдаты сражались в Италии на полях Монте-Кассино, польские летчики вместе с британскими охраняли небо над Англией. Они не получили никаких наград, кроме возможности остаться в Великобритании на правах беженцев. В Ялте Сталин пообещал провести в Польше свободные выборы. Они состоялись в январе 1947, но были организованы коммунистами и были обречены на выгодный им результат.

Владислав Гомулка пришел к власти на волне антисталинистских настроений, возникших в 1956 году. Будучи убежденным коммунистом, он все-таки пошел ради своего народа на определенные уступки, которых не знали жители других соцстран. Он ограничил власть секретных служб, терпимо относился к частной собственности на землю и свободе слова, правда, не в ее письменном выражении. Поляки имели доступ к зарубежной валюте, например, через родственников, и спокойно ездили за границу. Но всего этого было слишком мало, и тот, кто был «в первую очередь поляком, а во вторую коммунистом», продолжал линию Москвы по отношению к Катыни, называя это преступление «провокацией, организованной Геббельсом».

После событий 1956 года памятники Сталину исчезли из польских городов, секретные службы присмирели, и была разрешена ограниченная свобода слова. Но ни Польша, ни Советский Союз так и не признали Сталина виновным в преступлении против польского народа в 1940 году. Правда появилась на бумаге лишь в Москве на самом высоком уровне. 3 марта 1959 года тогдашний председатель КГБ Александр Шелепин под грифом «Совершенно секретно» доложил Хрущеву, что в КГБ есть личные дела и другие материалы, датированные 1940 годом, свидетельствующие о расстреле интернированных и находившихся в заключении офицеров, жандармов, полицейских, помещиков и других лиц бывшей буржуазной Польши. Из документов следовало, что всего по решению «троек» органами НКВД были расстреляны 21 857 человек: 4 421 в Катынском лесу (Смоленская область), 3 820 из Старобельского лагеря под Харьковом, 6 311 из Осташковского лагеря возле Калинина и 7 305 из других лагерей и тюрем на территориях Западной Украины и Западной Белоруссии.

В своем письме Шелепин ссылался на приказ Сталина от марта 1940 года о массовом расстреле и задавал вопрос, что делать с личными делами 21 857 человек. Он указывал, что эти дела не представляли оперативного или исторического интереса ни для СССР, ни «для польских друзей». Напротив, считал Шелепин, если открыть правду об этой операции, то могут возникнуть непредвиденные обстоятельства, которые принесут нежелательные последствия. Шелепин просил у Хрущева разрешения уничтожить личные дела расстрелянных. И он его получил.

Много лет я чувствовал необходимость рассказать правду о Катыни. Меня приводило в ярость, что Советы упорно отказывались признать свою вину за содеянное в 1940 году, а англичане по-прежнему поддерживали советскую версию. Почему убийцы поляков остались безнаказанными? Почему министерство иностранных дел Великобритании через десятилетия после окончания войны продолжало покрывать виновных? И я дал себе клятву сделать все, что в моих силах, чтобы истина открылась.

В 1972 году я обнаружил в Государственном архиве донесение О’Малли и основные документы, касающиеся событий в Катыни. На основе этих документов я написал обстоятельную статью для «Санди таймс»[103], которая стала первым пробным камнем для «вентилирования» вопроса о признании Британией вины Советов. В статье я призывал беспристрастно рассмотреть факты, что, возможно, «вызовет боль», но зато «приведет к заживлению раны». Я был убежден, что примирение поляков и русских невозможно до тех пор, пока СССР не признает свою вину, и что долгом Британии является отказ от советской версии.

В апреле 1972 года, готовя статью к публикации, я написал Антони Идену (лорду Эйвону), напомнил его слова в палате общин в 1943 году, когда он говорил одно, а думал совсем другое, и попросил, если это возможно, прокомментировать их теперь. В мае Иден прислал мне довольно уклончивый ответ: «Какими бы ужасными ни были события в Катыни, я полностью согласен с мнением лорда Абердира». Его убеждение в том, что «меньше скажешь — легче помиришься», с 1943 года так и осталось неизменным. Я же на страницах «Санди таймс» высказал иное мнение: чем дольше скрывать правду о Катыни, тем сильнее будет гноиться рана.

Мемориал

После публикации моей статьи со ссылками на документы из Государственного архива польскую общину в Лондоне охватило возмущение. Поляки начали сбор средств, чтобы увековечить память жертв массового убийства, и к 1974 году у них набралась необходимая сумма. Нашли и место для мемориала: двор у церкви св. Луки в лондонском районе Челси. Но тут поляки столкнулись с бюрократическими препонами.

Британские власти запретили полякам ставить памятник в честь погибших родственников. Англиканская церковь тоже выразила протест, и к нему присоединились местные общественные организации. Выступая в Церковном апелляционном суде, представитель лондонского епископа Джордж Ньюсом выступил против предоставления полякам участка для памятника, поскольку это «не было согласовано с церковными властями». Волновало его и то, что на мемориале предполагалось указать дату «1940», а это могло рассматриваться как признание вины Советов «без предоставления обвиняемым возможности оправдаться».

Пламенный защитник поляков Луи Фитцгиббон незамедлительно обвинил англиканскую церковь в том, что она «поступает как Понтий Пилат», однако церковный протест поддержали местные жители. Они заявили, что «церковный дворик является уютным местом, где люди любят отдыхать». Обелиск, отмечали они, будет бросать тень на это место как в прямом, так и в переносном смысле. Джон Хейуард, архидиакон Мидлсекса, тоже выступил против установки обелиска, мотивируя тем, что памятник будет напоминать «указующий перст, взывающий к отмщению». А когда начнется массовое паломничество поляков к мемориалу, то «они вытопчут клумбы, повредят дорожки и газоны».

Полякам вновь дали понять, какое ничтожное значение имел для Англии вклад их страны в общую победу над гитлеровской Германией. Им показали, что для британских властей цветочные клумбы гораздо важнее памяти тысяч убитых. Муниципалитет Челси и Кенсингтона решил предоставить для памятника другой участок — в Ганнерсберри, западном предместье Лондона.

Не остались в стороне и советские власти вместе с польскими товарищами. Как сообщил тогдашний министр иностранных дел Джулиан Эймери[104], они обратились к нему «с делом чрезвычайной важности» и попросили остановить строительство катынского мемориала. Эймери затребовал все имеющиеся документы и сделал следующее заключение: «Теперь совершенно очевидно, что ответственность за это массовое убийство несут русские». Поэтому проект не закрыли. В 1974 году к власти пришли лейбористы, и посольства СССР и Польши направили письма с протестами министру иностранных дел Антони Кросланду и министру обороны Рою Мейсону. Польский посол Артур Старевич обратился с протестом непосредственно к мэру Челси и Кенсингтона Джо-зелин Сандиус-Смит. Владимир Семенов, советник посольства СССР, отправил ей грозное письмо, обвинив муниципалитет в том, что «он идет по стопам Геббельса, потакая лжи против союзника Англии во второй мировой войне».

И все же памятник был установлен неподалеку от Чизвика, но когда пришло время его открыть, лейбористы вновь решили уступить натиску коммунистов. Несмотря на вывод, сделанный Джулианом Эймери четырьмя годами ранее, Антони Кросланд отправил послание в катынский комитет, в котором повторил давнишнюю версию МИДа о том, что имеющиеся документы не позволяют сделать вывод о настоящем виновнике трагедии. Эйри Нив, друг Маргарет Тэтчер, осудил «малодушную позицию» Кросланда[105], но это не удержало правительство от принятия ряда недобросовестных решений. Оно не могло запретить установку памятника, но дистанцировалось от него, дабы не вызывать гнева Советского Союза.

Рой Мэйсон разъяснил, что предполагаемая надпись на обелиске «КАТЫНЬ 1940» указывала на вину НКВД, а СССР эту вину полностью отрицал. Поэтому со стороны правительства было бы ошибкой «присутствовать на открытии мемориала и гем самым подписаться под выводами обвинения». Он отозвал британский военный оркестр, нанятый играть похоронную музыку, и запретил английским военным появляться на церемонии в форме.

Ни один британский министр не пришел на открытие памятника 18 сентября 1976 года, на следующий день после тридцать седьмой годовщины оккупации Сталиным части Польши. «Кого они боятся? Страшного серого волка?» — вопрошал Эммануэль Шинвел, единственный английский политик от лейбористов, присутствовавший на церемонии. Были там и несколько представителей консервативной оппозиции, которые не поскупились на критику правительства за трусость, однако от имени всей нации они говорить не могли.

Я написал, что настроения пораженчества были вполне типичны для того времени[106]. Английские министры настолько боялись реакции Советов, что даже не почтили память погибших военных союзников и с готовностью скрыли правду о массовом убийстве.

Вернувшись с церемонии домой, я позвонил в канцелярию Джеймса Каллагана и попросил премьер-министра обратиться хотя бы с несколькими словами сочувствия к семьям погибших поляков. Спустя неделю я получил ответ от чиновника невысокого ранга, Горонуи Робертса, выражавший чувство «глубокого возмущения, испытываемого всеми, кому известно о трагедии в Катыни». Письмо было задумано как акт соболезнования, поэтому его напечатали в ежедневной польской газете, выходившей в Лондоне[107], хотя виновник трагедии в нем не назывался.

Таким образом, преступление в Катыни оставалось страшным примером не только жестокости Советов, но и трусости и неблагодарности Англии. После того, как в 1979 году к власти пришла Маргарет Тэтчер, британским министрам наконец разрешили посещать ежегодную траурную церемонию у памятника жертвам Катыни. В мае 1980 года группа советских диссидентов-иммигрантов, включавшая Владимира Буковского, выразила глубокое сожаление о том, что совершили органы внутренних дел СССР сорок лет назад. Однако дело сдвинулось с мертвой точки только с приходом к власти Михаила Горбачева, начавшего проводить политику гласности.

В июле 1987 года, приехав в Польшу, где я не был с 1969 года, я узнал о советско-польской комиссии, созданной для расследования «белых пятен» в отношениях между двумя странами. Речь шла о сталинском пакте с Гитлером, разделе Польши в 1939 году, массовых депортациях поляков на восток в 1940-м, о неспособности Красной Армии оказать помощь полякам во время восстания в Варшаве в 1944 году, о фиктивных выборах 1947 года и, конечно, о преступлении в Катыни. Однако на полноценное расследование рассчитывать не приходилось. Влодзимеж Ковальский, член комиссии с польской стороны, известный прокоммунистическими настроениями, сообщил мне, что все документы по Катыни уничтожены, а все участники катынских событий уже умерли. В обоих случаях он скрывал правду.

Шаг вперед был сделан 28 мая 1988 года. Московское радио назвало Катынь «белым пятном» в истории и подвергло сомнению «общепринятое мнение» об ответственности нацистской Германии за это зверство. Казалось, что вот вот последует признание правды. Я написал тогда, что подобное признание было бы «самым лучшим примером горбачевской перестройки в действии». В правительстве Англии вопрос о Катыни пока не затрагивался. 11 июля министр иностранных дел лорд Гленартур снова повторил старую версию о «недостаточности доказательств». Я обратился к Маргарет Тэтчер, и 27 июля МИД частично изменил свое мнение, отметив, что «имеются значительные доказательства вины Советского Союза».

Тем временем гласность набирала силу, и Москва добилась в катынском деле гораздо больших успехов, чем Лондон. В апреле 1990 года наконец настал момент истины. Горбачев передал президенту Польши Ярузельскому пакет документов, включающих списки с фамилиями и датами рождения более 15 000 расстрелянных, и принес извинения за убийства, совершенные пятьдесят лет назад.

Настал ли конец нашему затянувшемуся дознанию? Пора ли было закрывать дело о Катыни? Восстановили ли поруганную честь поляков? Многим в Польше казалось, что простого извинения со стороны Горбачева не достаточно. Ведь убийцы были еще живы. Тем офицерам НКВД, кому в 1940 году было тридцать лет, в 1990 году исполнилось восемьдесят. Немецкие военные преступники подвергались преследованию во многих странах, включая Великобританию, даже спустя полвека после войны, и Москва на этом настаивала.

Я отправился в Москву в июне 1990 года. Советские официальные круги были готовы предать гласности новые подробности о прошлых преступлениях своей страны и, в частности, о Катыни. Видимо, из политических соображений Россия решила признать вину своих предшественников и тем самым искупить ее. Я сделал несколько запросов в различных архивах и, к моему изумлению, 11 июня получил приглашение на встречу с сотрудниками Центрального партийного архива. Тогда я и узнал, что по крайней мере один из палачей, участвовавших в массовом расстреле в Катыни, еще жив.

Меня ознакомили с документами, часть из которых подписал сам Лаврентий Берия. В них указывалось число убитых поляков. В других документах рассказывалось о подробностях операции. Одним из исполнителей стал офицер НКВД, тридцатидвухлетний майор государственной безопасности, которого, несмотря на его молодость, назначили ответственным за всех польских военнопленных и интернированных заключенных в 1939–1940 годах. Звали его Петром Карповичем Сопруненко.

Я видел документ, подписанный Сопруненко 20 февраля 1940 года, в котором он просил разрешения оформить дела группы польских офицеров, помещиков и пограничников численностью около 400 человек для рассмотрения на Особом совещании при НКВД. На бумаге в знак одобрения Берия поставил свои инициалы. Это было равносильно смертному приговору. Валентин Александров, чиновник Центрального Комитета КПСС, объяснил мне, что «особыми совещаниями» называли те самые «тройки», которые в сталинские времена занимались рассмотрением политических дел. Присутствие самих заключенных и их адвокатов не считалось обязательным. В руках «судей» находились лишь списки имен с краткими биографическими данными. Приговор выносился одним росчерком пера без уведомления осужденных.

Мне не разрешили снять ксерокопии, но в тот день я сделал кое-какие выписки из документов, показанных мне Александровым, включая предложения Сопруненко. Позже я привел их в английской прессе[108]. Из документов следовало, что после вынесения решений Особым совещанием 15 131 поляк был отправлен в распоряжение 1-го спецотдела НКВД в апреле-мае 1940 года; иными словами, их расстреляли. В другом документе Сопруненко докладывал о том, что он сжег документы и фотографии всех осужденных. И где же теперь находился этот Сопруненко? Александров сказал, что тот живет в Москве, в большой квартире на Садовом Кольце, и получает пенсию как генерал-майор в отставке. Я позвонил в квартиру Сопруненко, трубку взяла его дочь Елена. Она сказала, что генерал слишком стар, плохо себя чувствует и не может со мной общаться. «Разговоры на эту тему очень расстраивают его, он отказывается ее обсуждать. Он тяжело болен. Я скажу вам одно: приказ о польских офицерах исходил от самого Сталина. Отец говорил, что своими глазами видел документ с собственноручной подписью Сталина. Что же он мог сделать? Ослушаться и попасть под арест? Застрелиться? Моего отца сделали козлом отпущения за то, что совершали другие».

Практически то же самое говорили восьмидесятилетние латыши, убивавшие евреев в 1943 году. Но мне очень хотелось услышать из уст самого свидетеля подтверждение о существовании документа, подписанного Сталиным. Это стало бы главным доказательством того, что массовые расстрелы не были акцией, совершенной по приказу местного командира. Их санкционировали на самом высшем уровне советского руководства. Горбачев принес за них извинения, но многие в СССР не были с ним согласны. Валентин Александров сказал мне: «Мы в Центральном Комитете получаем письма от ветеранов войны, которые спрашивают, на каком основании мы порочим память тех, кто всего лишь выполнял свой долг».

Я понимал, что Сопруненко был военным преступником. Однако возникал вопрос, предстанет ли он перед судом в своей стране или в Польше? 17 июля в палате лордов мне заявили, что «в связи с касательством к катынскому делу» посольство Великобритании в Москве намерено послать официальный запрос о том, как идет расследование. Английские власти считали возможным такие действия, поскольку Москва настаивала на экстрадиции кучки нацистских военных преступников, проживавших в Великобритании. Они считали необходимым намекнуть на то, что и в СССР остались военные преступники.

Я снова поехал в Польшу и продолжил собственное расследование. 14 сентября Януш Онышкевич, заместитель министра обороны, бывший активист «Солидарности», показал мне копии всех документов, которые Горбачев передал Ярузельскому. В основном это были списки с тысячами польских фамилий и датами рождения.

Предположительно на основании именно этих бумаг специальная комиссия НКВД выносила массовые смертные приговоры.

Типичный документ с грифами «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» и «ТОЛЬКО ЛИЧНО», датированный 1 апреля 1940 года, был отправлен майору Борисовцу, начальнику Осташковского лагеря. Это было предписание об отправке партии военнопленных из Осташкова в Калинин (ныне город Тверь). Далее следовали имена, фамилии и даты рождения сорока девяти поляков. Под документом стояла подпись: «СОПРУНЕНКО».

Из документов, показанных мне Онышкевичем, следовало, что в апреле 1940 года ежедневно расстреливали до 500 поляков в трех разных местах: на севере под Калининым, на юге под Харьковом и на западе под Смоленском. Многие смертные приговоры были подписаны фамилией Сопруненко. 14 552 расстрелянных упоминал Александр Шелепин в своем заявлении в марте 1959 года, но ничего не говорилось еще о 7 305 польских военнопленных. Министерство юстиции Польши попросило у Советского Союза разрешения допросить Сопруненко. Посол Великобритании в Москве Родрик Брейтуэйт сделал два запроса, но ответа не получил и отстранился от дела.

Вернувшись из Варшавы, я доложил[109] о том, что вокруг бывшего командира НКВД затягивается петля. В апреле 1991 года Сопруненко в присутствии двух дочерей несколько часов допрашивали в его московской квартире офицеры из военной прокуратуры, которыми командовал генерал-майор Владимир Купец. Допрос был записан на видео. В сентябре 1991 года, через несколько дней после провала путча, мне сообщили, что военный прокурор готов обсудить результаты расследования.

Позже в мои руки попала копия видеосъемки допроса, из которой стало ясно, каким образом приводился в исполнение сталинский приказ от 5 марта 1940 года. На этой пленке мы впервые увидели, как выглядит военный преступник, до тех пор скрывавшийся от правосудия. Это был изможденный старик, который изо всех сил старался представить себя в роли невинной овечки. На вопросы он отвечал уклончиво. Сначала говорил, будто ничего не знает о массовом уничтожении поляков, что в апреле 1940 года он был под Выборгом, на финляндской границе. Ему показали видеозапись показаний восьмидесятидевятилетнего Владимира Токарева, который в 1940 году был начальником калининского отделения НКВД и в чье распоряжение поступали пленные поляки.

Токарев почти ослеп и был очень слаб, но находился в твердом уме, память у него работала отлично, а то, что он говорил, полностью соответствовало известным нам документам. «В марте 1940 года нас, человек пятнадцать или двадцать, вызвали в кабинет заместителя Берии Богдана Кобулова и сказали, что нужно расстрелять 14 000 поляков «по высочайшему распоряжению». Позже я выяснил, что это означало распоряжение Политбюро. Узнав о масштабе операции, я спросил Кобулова, можно ли мне переговорить с ним наедине. Я поставил его в известность, что никогда ранее не принимал участие в подобных операциях… Сопруненко знал обо всем. Он отвечал за военнопленных и в марте 1940 года принимал нашу группу вместе с Кобуловым».

В конце концов Сопруненко признал, что, возможно, находился тогда в кабинете Кобулова. Затем, под давлением следователя, подполковника Анатолия Яблокова, он вспомнил, как ему передали приказ Политбюро, подписанный самим Сталиным. Следователи показывали Сопруненко подписанные им списки казненных поляков. Они каждый раз спрашивали: «Это ваша подпись?» И всякий раз Сопруненко отвечал отрицательно.

Просматривая трехчасовую видеозапись, я испытывал чувство отвращения к бывшему сотруднику НКВД, старавшемуся откреститься от участия в преступлении. Не оставалось никаких сомнений в его вине. Будь он немцем и совершай убийства по приказу Гитлера, его бы после войны непременно повесили.

Токарев производил иное впечатление. Он говорил откровенно и давал беспристрастные показания о том, что происходило в апреле 1940 года в калининском центре. По его словам, расстрелы производились тремя специально обученными палачами, присланными из Москвы: Блохиным, Синегрубовым и Кривенко. «Они выводили поляков в коридор одного за другим и конвоировали в «красный уголок», комнату для отдыха тюремного персонала. Каждого поляка спрашивали, как его зовут и когда он родился, чтобы установить личность. Потом его отводили в соседнее помещение со звуконепроницаемыми стенами и расстреливали в затылок.

Осужденным не зачитывали приговор, рассказывал Токарев, на них надевали наручники и вели на расстрел. Обычно на казнях должны были присутствовать представители прокуратуры, но в случае с поляками их не допускали: Кобулов уточнил, что не должно остаться свидетелей, не связанных напрямую с исполнением приговора. Иначе правда могла выйти наружу.

В первую ночь раздалось 300 выстрелов. Токарев вспоминал, как его водитель Сухарев говорил, что ночь выдалась тяжелой. Поляков было слишком много, потому что уже рассвело, когда выстрелы прекратились, а по существующим правилам приговоры приводили в исполнение только в ночное время. Тогда стали расстреливать по 250 человек за ночь. Сколько ночей это продолжалось? Считайте сами, говорил Токарев: 6 000 поляков по 250 за ночь. Учитывая выходные, расстрелы шли примерно месяц, в течение всего апреля 1940 года.

Некоторых поляков он помнил до сих пор. Например, одного восемнадцатилетнего парня с мальчишеской улыбкой. Тот всего полгода прослужил телефонистом в приграничной полиции.

Токарев рассказывал, что Блохин позаботился о том, чтобы все участники ночных расстрелов получали порцию водки. По вечерам он приносил бутылки в коробках. Перед расстрелами и во время их никто ничего не пил, но после они выпивали несколько рюмок и шли спать.

Токарев вспомнил, как спросил Блохина и двух других палачей, сколько же людей понадобится для того, чтобы выкопать 6 000 могил. Они рассмеялись. Блохин привез из Москвы экскаватор и двух членов НКВД, умевших им управлять. Мертвых поляков через черный ход выносили из помещения, где производились расстрелы, грузили в закрытые грузовики и отвозили к месту захоронения… Когда все было закончено, прибывшие из Москвы организовали банкет, чтобы отпраздновать завершение операции.

В сентябре 1991 года, сразу после путча, я обсуждал это страшное признание с сотрудниками московской военной прокуратуры, вместе с которыми мы просматривали видеозаписи допросов. Я поздравил их с успешным проведением расследования. Генерал Купец и его подчиненные, показавшие мне эти пленки, были так же подавлены увиденным, как и я. Казалось, что они были твердо намерены довести дело о Катыни до суда. Доказательств против Сопруненко, Токарева и еще нескольких участников катынских событий хватало с лихвой. Ни их преклонный возраст, ни тот факт, что они действовали по приказу Сталина и Берии, не могли служить оправданием, однако многие германские подсудимые на Нюрнбергском процессе были прощены, так как подчинялись приказам. Купец сказал, что катынских убийц никто не собирается упрятать в тюрьму на исходе их жизни, но правду следует непременно довести до сведения общественности.

Еще один следователь, майор Сергей Шаламаев, сказал: «Я не считаю, что Сопруненко и Токарева нужно вытаскивать из их квартир и вести на расстрел. Но мы хотим, чтобы правда восторжествовала во всех деталях. Эти люди виновны в страшных преступлениях, значит, должен быть вынесен соответствующий приговор в компетентных судебных органах».

Желанию военных прокуроров не суждено было сбыться. На волне либерализма, возникшей сразу после августовского путча 1991 года, посткоммунистичекое правительство России не возражало против того, чтобы осудить преступления сталинского и брежневского периодов. Но вскоре этим настроениям пришел конец. Правительство Ельцина нуждалось в создании нового КГБ для борьбы с преступностью, захлестнувшей страну. Выявить нескольких военных преступников из тех, кто заслуживал сурового наказания, было достаточно сложно. Россия после распада Советского Союза не была похожа на послевоенную Германию. Система изменилась, но у власти остались те же самые люди, и они предвидели, что поиски виновных в бесчинствах, творимых при Сталине и Брежневе, могли привести к нежелательным последствиям.

Новое польское правительство Леха Валенсы было вполне удовлетворено. По мнению поляков, признания вины советским, а затем и российским правительством было достаточно для успокоения национальной гордости. На первое место вышли экономические вопросы, поэтому преступления полувековой давности можно было отложить в сторону. В Польше приняли политическое решение: раз сведения об убийствах в Катыни стали достоянием гласности, преступников можно оставить в покое.

И вот наконец 11 ноября 1991 года британский министр иностранных дел лорд Кейтнесс признал то, о чем в его ведомстве было известно с 1943 года: «Мы приветствуем заявление советских властей, сделанное в апреле 1990 года, о том, что в массовом убийстве виновны органы НКВД (предшественника КГБ)». В октябре 1992 года я получил из Москвы факс от одного из своих друзей Наконец-то я держал в руках долгожданный документ, последний кусочек кровавой мозаики — копию приказа о массовом уничтожении поляков, самолично подписанного Сталиным. Теперь, спустя пятьдесят лет, можно было сказать, что в катынской истории поставлена точка[110].

15. Польша — колония России

Польша полюбилась мне еще в начале шестидесятых, во время первых поездок в эту страну. Нов 1968 году там началось настоящее безумие: разум потеряло не только коммунистическое правительство, но и простые граждане, — и я на какое-то время перестал ощущать в своей душе чувство непередаваемой теплоты. На то был ряд причин. Первой стала кампания против евреев, последовавшая за «шестидневной» войной между Израилем и арабами. Вторая причина — жестокое подавление протеста писателей и студенческих волнений в марте 1968 года. Третья — участие Польши во вторжении в Чехословакию 21 августа 1968 года. И наконец четвертая — резня рабочих в Гданьске, организованная правительством в декабре 1970 года.

Это было удручающе. На протяжении нескольких лет я писал биографию лидера Польши Владислава Гомулки, и каждый раз, как только ее заканчивал, мне казалось, что надо снова вернуться к этой работе и переписать последние главы. Гомулка был противоречивой политической фигурой. В сталинское время он несколько лет провел в тюрьме, затем в октябре 1956 года снова вернулся к власти на волне антисталинских реформ и пылкого патриотизма. В отличие от венгров, чья попытка обрести независимость была сломлена советскими танками, полякам в послесталинское время удавалось поддерживать определенное самоуправление и свободу слова. Потом Гомулка ограничил это достижение.

Любой чех, восточный немец или русский, покритиковав коммунистическую систему в разговоре с иностранцем, рисковал заработать себе большие неприятности. А вот поляки находились в более выгодной ситуации. Они были не так богаты, как венгры или восточные немцы, но благодаря Гомулке могли свободно говорить о том, что им нравится, хотя и не имели права писать об этом, а те из них, кто владел землей, могли свободно на ней работать. Полякам разрешалось заниматься мелким бизнесом и посещать друзей или родственников в западных странах. Неприятности начинались, когда поляк открыто выражал оппозиционную точку зрения политическим способом, например, если его взгляды публиковались в зарубежных изданиях или подпольно на родине, без государственной цензуры.

У правления Гомулки были положительные стороны. Оставаясь коммунистом, он все же прекратил убийства и пытки, характерные для сталинской эпохи, и многие считали, что он как нельзя лучше использует невыгодное географическое положение Польши, находящейся между двумя великими странами, ее традиционными врагами.

В шестидесятых годах я был удивлен тем, с какой легкостью можно было въезжать в Польшу как минимум раз в год, а иногда и чаще, открыто говорить о политике и оценивать действующих личностей, правда, не без влияния большого количества спиртного. Мне спокойно предлагали перевести на английский язык для Би-би-си польскую книгу или пьесу, и даже взять интервью у литературных или политических знаменитостей. В Москве, Праге или Восточном Берлине мне никогда бы не позволили ничего подобного.

Но потом все это прекратилось. Израиль победил в «шестидневной» войне к большому сожалению СССР, но к радости многих поляков, приветствовавших военные достижения еврейского государства, которые можно было сравнить с победой библейского Давида над Голиафом. Произраильские настроения выражали офицеры-евреи, служившие в польской армии, а также официальные лица из Еврейской партии. В польских костелах даже молились за Израиль. Однако его польские сторонники, какой бы национальности они ни были, были обречены стать жертвами классической антисемитской «охоты на ведьм».

Гитлер уничтожил 90 процентов польских евреев. К 1945 году от трехмиллионной довоенной общины в живых остались только 300 000, а к концу десятилетия лишь десятая часть выживших находилась в Польше, — большая же часть эмигрировала в Израиль, который в 1948 году открыл свои двери для каждого еврея, где бы он или она ни жили. И многие ухватились за эту возможность убежать из страны, где их родственников и друзей убили в газовых камерах. Одни отправились на поиски другой жизни в новое государство Израиль, другие — в Новый Свет.

Те же, кто были коммунистами и стремились играть свою роль в новой социалистической Польше, не стали уезжать, причем некоторые заняли главенствующие посты в партии, армии и тайной полиции.

В 1967 году оставшихся в Польше евреев обвинили во всех проблемах страны. «Сионистские элементы» якобы подрывали социалистическое государство. Гомулка, чья жена Софья была еврейкой, в своей речи во время «шестидневной» войны заявил, что у поляка должна быть только одна родина. На это известный писатель Антоний Слонимский ответил, что понимает такой призыв, но почему же его родиной должен стать Египет?

Евреев вызывали к начальству и расспрашивали об отношении к войне. Любой ответ, отличавшийся от прямого осуждения Израиля, расценивался как сионизм, и за ним следовало увольнение. Кампания, развернутая в прессе по приказу тайной полиции, изобличала польских евреев как ростовщиков, владельцев средств антиправительственной пропаганды и мировых финансов.

Начало 1968 года ознаменовалось политическим кризисом, спровоцированным театральной постановкой «Дзядов» Адама Мицкевича. Действие этой поэмы происходит в начале девятнадцатого века и выражает негодование поляков против правления царской России. Режиссер специально выделил каждую антирусскую строчку, и каждый раз, когда они звучали со сцены, зал взрывался аплодисментами. Спектакль ставил под вопрос внутреннюю безопасность страны. Гомулка запретил его и издал указ, осуждающий стиль постановки.

В марте 1968 года польская молодежь стала проявлять интерес к южному соседу. Это стало новым поворотом. Традиционное отношение поляков к чехам и словакам нельзя назвать ненавистью, как в случае с немцами и русскими, — скорее это снисходительность. Считалось, что жители Чехословакии больше стремятся к ценностям среднего класса, нежели к борьбе за свободу против любых иностранных агрессоров. Но в 1968 году чехов соблазнила возможность реформирования коммунистической системы. Александр Дубчек, новый чехословацкий лидер, выдвинул идею «социализма с человеческим лицом». Как и Гомулка, он был убежденным коммунистом, однако верил, что эти взгляды можно сочетать с национальной независимостью, плюрализмом и свободой прессы. Во многих крупных городах Польши студенты вышли на улицы, чтобы выразить поддержку эксперименту Дубчека. Однако они не заключили союза с рабочими, а потому не имели экономического рычага. Специальные отряды, разъезжавшие по всей стране, смогли погасить источники недовольства и арестовать организаторов беспорядков.

Можно было предполагать, что в свете своего «либерального» прошлого Гомулка с симпатией отнесется к тому, что пытался сделать Дубчек, и как интернационалист, женатый на еврейке, будет напуган антисионист-ской кампанией. Но все оказалось по-другому. Время терпимости давно прошло. Гомулка позволил этой кампании продлиться больше года. К демонстрациям студентов он отнесся безжалостно. Его отношение к чехословацкой «ереси» также было жестким.

Когда я приехал в Польшу в марте 1969 года, страна уже была не той, какой я ее помнил по предыдущим визитам. Прежде поражали юмор и веселье, существовавшие рядом с бедностью и озлобленностью. Теперь же атмосфера стала грозовой. Большая часть евреев-интеллектуалов, включая театральных режиссеров Яна Котта и Иду Каминскую, уехала в Израиль или США. Почти пятьдесят писателей были исключены из коммунистической партии, а некоторые, например, автор «Пепла и алмаза» Ежи Анджеевский, попали в черный список, и их работы были запрещены для публикации. Молодежь сидела в тюрьме за то, что вышла на улицы несмотря на запрет государства. Соперник Гомулки Мечислав Мочар бросил ему вызов, выступив под лозунгом порядка и национальной гордости. Посла Польши в Лондоне Ежи Моравского отозвали на родину из-за недостатка бдительности. В продаже появились книги, высказывавшие предположение, что гонения на евреев в сталинское время были преувеличены, и рассказывающие о сотрудничестве евреев с Гитлером при подготовке Холокоста[111]. Польская армия всего лишь помогла Советам установить свободу в соседней стране. Не было никакого террора, никто не боялся насилия, но у поляков возникло чувство морального беспокойства, когда они осознали, как мало сделали для того, чтобы предотвратить эту национальную антиеврейскую кампанию, как некрасиво выглядит создавшаяся ситуация в глазах любого государства, если вспомнить то, что произошло с евреями на польской территории: в Освенциме, Майданеке и Треблинке.

В ту поездку я взял с собой корректуру моей книги о Гомулке. Когда я передал экземпляры польским официальным лицам, они наконец-то осознали, что это серьезная работа. Ранее они отказывались как-либо содействовать мне, но теперь, на последнем этапе, организовывали интервью, например с членом секретариата партии Артуром Старевичем и с другой скрытной личностью из польского руководства — Ежи Путраментом. Восходящая звезда партии, Мечислав Раковский, в то время редактор «либерального» еженедельника «Политика», любезно прочитал копию корректуры и за обедом в гостинице «Европейской» поделился со мной своими соображениями. Мне пытались помочь в самый последний момент, но герой моей книги никогда настоящим героем не был, а теперь и вовсе мало чем отличался от русской марионетки. Его достижение — относительная автономия внутри советской империи — было перечеркнуто. И «подвели» не только коммунисты. Вся нация не протестовала против антиеврейской кампании, и никто не возмутился участием польской армии в операциях на южной границе. В первом издании моей книги, вышедшей в июле 1969 года, я отразил это разочарование.

В декабре 1969 года меня пригласили в Краков на конференцию, организованную британским и польским министерствами иностранных дел. Я довольно эмоционально выступил с оценкой недавних событий. Я сказал, что как друг Польши поражен проявлениями шовинизма и нетерпимости, не говоря уж о военной агрессии. На что мне ответили, что мои взгляды ничем не отличаются от взглядов белогвардейца или западногерманского реваншиста, что я провоцирую польский народ на восстание против России, иными словами — на массовое самоубийство. Председательствующий с британской стороны Эрик Бертхауд, ранее бывший послом в Варшаве, рассердился на меня за то, что я «раскачиваю лодку». Он сказал, что столь резкая критика лишает меня возможности вести диалог с влиятельными представителями польского правительства. Не было никаких сомнений, что тогда против моей фамилии поставили галочку, причем не только поляки, но и британцы. Лишь через девятнадцать лет британская сторона снова попросила меня принять участие в круглом столе. И лишь через восемнадцать лет мне снова разрешили въезд в Польшу.

Однако и я решил прекратить общение с народом, чье поведение в 1968 году меня так неприятно поразило. Вскоре и в СССР меня внесли черный список и не принимали ни в одной стране социалистического лагеря; но даже если бы это сложилось по-другому, я все равно больше не поехал бы в Польшу. У меня пропало всякое желание помогать полякам продвигаться к более гуманной форме правления.

Вскоре судьба подарила Гомулке последний миг славы. 7 декабря 1970 года в Варшаву приехал канцлер ФРГ Вилли Брандт и подписал договор о признании послевоенных границ. Теперь дорога к развитию германо-польских дипломатических отношений была открыта. Во время этого визита Брандт также извинился за зверские убийства польских евреев во время войны. Известным жестом, который я впоследствии рекомендовал взять на вооружение советскому правительству, когда речь заходила о массовых расстрелах в Катыни, и британцам, в случае с насильственной репатриацией советских граждан в СССР в 1945 году, стало его коленопреклонение перед памятником борцам варшавского гетто.

Спустя пять дней Гомулка объявил повышение цен на основные продукты питания: 16 процентов на муку, 14 процентов на сахар, 17 процентов на мясо, 92 процента на кофе. Это был тот еще рождественский подарочек для уставшей нации. Через два дня несколько тысяч рабочих судостроительной верфи имени Ленина в Гданьске организовали марш-протест к зданиям партийных комитетов. Там их встретила милиция и открыла огонь по толпе. Как выяснилось, сам Гомулка отдал приказ использовать против демонстрантов силу. Теперь он уже был не тем Гомулкой, который оправдывал волнения в Познани в 1956 году, защищал участвовавших в них рабочих и клялся, что сталинские методы навсегда ушли в прошлое. 17 декабря утреннюю смену рабочих судостроительной верфи в Гдыне, едва те сошли с поезда, встретил оружейный огонь, что стало причиной смерти семнадцати человек. Многих убили в Щецине. Тысячи людей были арестованы, в том числе и молодой рабочий гданьской верфи Лех Валенса. Официально смертный приговор был вынесен сорока пяти человекам, но на деле цифра была гораздо больше.

И тогда министр национальной обороны Войцех Ярузельский заявил Гомулке, что не будет использовать армию для подавления восстаний польских рабочих. Из-за этого кризиса польский лидер оказался на грани нервного срыва. За те четырнадцать лет, что он находился у власти, он давно отвык от критики и утратил всякую терпимость к возражениям, считая их порождением нелояльности. Рассказывали, что однажды у себя в кабинете он бросил в посетителей телефонный аппарат, и что он уже не знал, какова средняя зарплата в стране. В час падения никто ему не сочувствовал, было лишь глубокое сожаление, что он не смог воплотить тех больших надежд, которые привели его к власти в сложные дни октября 1956 года.

20 декабря ЦК ПОРП собрался на внеочередное заседание и принял решение о смещении Гомулки вместе с его товарищами Зеноном Клишко и Марианом Спыхальским. Гомулка умер в сентябре 1982 года, и через несколько дней после похорон какой-то остряк написал на его надгробии: «Добро пожаловать в преисподнюю!»

Я уделял польским событиям не слишком много внимания, поскольку занимался решением собственных проблем, включая отставку с правительственного поста. Я вышел из правительства через пятнадцать дней после того, как Гомулка сделал то же самое, и, так же как он, потерял надежду на возможное возвращение. Однако я все-таки написал о падении Гомулки[112] на основе материалов, предоставленных моими польскими друзьями, и, конечно, мне вновь пришлось переписывать его биографию. Первое издание, завершенное в 1968 году и опубликованное издательством «Лонгмэн» в июле 1969 года, заканчивалось словами: «… пройдет много лет, прежде чем такого человека, как Гомулка, оценят по справедливости. Его деяния, как хорошие, так и плохие были очень важными. Нет таких весов, чтобы сравнить их и сказать, что же перевешивает». Второе издание, выпущенное «Пингвином» в 1972 году с учетом событий 1968–1970 годов, заканчивается более суровым вердиктом: «…свергнутому и униженному, ему ничего не остается, как получать пенсию и рассуждать о том, почему все пошло не так, в то время как Польша сурово осуждает его и заживляет свои кровавые раны».

Эдвард Терек возглавил страну благодаря своей популярности в юго-западной части Польши, в промышленном регионе вокруг Катовице, известном своими залежами полезных ископаемых. В семидесятые годы он тщетно пытался развивать социалистическую экономику на базе рискованных совместных предприятий с западными фирмами и займов западных банков. Это не сработало. Польша стала крупным должником, а денег, полученных от западных банков, стране хватило ненадолго. Уровень жизни в Польше стал одним из самых низких в Европе, ниже чем во многих развивающихся странах. Были введены талоны на некоторые виды продуктов: мясо, сахар, шоколад.

Спустя десятилетие, летом 1980 года, на верфях Гданьска, колыбели польских политических перемен, снова вспыхнул очаг недовольства. Рабочие начали забастовку, вскоре переросшую в настоящее восстание. Они забаррикадировались на территории завода, требуя права организовать профсоюз, не подчиняющийся коммунистическому контролю. Милиция, помня о жертвах декабря 1970 года, окружила их, но силу не применяла. Западное телевидение в течение многих дней освещало это событие, указывая на серьезный риск для Польши. Это была необычная картина: огромная толпа рабочих у ворот верфи, окруженная изображениями покровительницы Польши Девы Марии, а в руках у бастующих плакаты и гвоздики национальных цветов Польши — красные и белые. Большую часть времени рабочие либо молились, либо пели национальный гимн «Еще Польска не сгинела…» Их лидером стал электрик Лех Валенса, который был активистом восстания в 1970 году, за что был немедленно арестован.

Казалось, забастовкам не будет конца. Они начали вспыхивать и в других промышленных центрах. В августе 1980 года заместитель премьер-министра Мечислав Ягельский отправился в Гданьск для переговоров с Валенсой и лидерами восстания; он был готов предложить материальные льготы и повышение заработной платы, которые из-за инфляции быстро бы обесценились, но ни за что не пошел бы навстречу главному политическому требованию — выборам на основе тайного голосования — как противоречащему коммунистическим методам управления.

Кризис быстро развивался в пользу бастующих, и в конце августа Эдвард Терек направил на переговоры с Валенсой представителей, которые были готовы удовлетворить большинство требований. Было решено организовать национальный профсоюз, известный как «Солидарность», куда вошли несколько миллионов человек, и он получил законное право участвовать в принятии решений, выступая в роли оппозиции.

В моем письме в газету «Дейли телеграф» от 27 августа 1980 года, написанном по просьбе лидеров польской общины в Лондоне, указывалось на моральный долг Великобритании перед Польшей за то, что в 1939 году не удалось выполнить гарантии и сохранить ее целостность, за покрывательство массовых убийств польских офицеров при Сталине в 1943 году, за решение оставить Польшу под контролем СССР, принятое в Ялте в 1945 году, за молчаливое согласие на фальсификацию выборов в Польше в 1947 году, которые в Ялте Сталин обещал сделать «свободными и ничем не воспрепятствованными». Я также мог бы припомнить, что Великобритания отказала полякам, когда они просили разрешения принять участие в параде Победы в 1946 году в Лондоне, а также нежелание признать значительное участие Польши в войне.

Для Британии, писал я, теперь было бы ошибкой призывать поляков к вооруженному восстанию. (Именно так поступило радио «Свободная Европа», финансируемое ЦРУ, во время восстания в Венгрии в 1956 году.) В ближайшие годы коммунизм еще будет в Польше силен. Однако у поляков все-таки оставался шанс получить из сложившегося кризиса некоторую выгоду, особенно для профсоюзов, действительно выражающих интересы рабочих.

Я писал, что забастовщики нуждаются в средствах, чтобы рассказывать о своем деле, поддерживать связи с остальной частью страны, включая писателей и других представителей интеллигенции, да и с остальным миром. Часть этой задачи выполняли западные радиостанции, которые не глушили помехами, но печатное слово было совсем иной проблемой. Цензура не пропускала в прессе никакой критики социалистической системы. Иную точку зрения можно было узнать только из подпольных изданий и листовок. Я предложил читателям послать деньги графу Эдварду Рачиньскому, лидеру польской диаспоры за рубежом. В 1939 году он был польским послом в Лондоне, затем возглавил правительство в изгнании, которое Великобритания перестала признавать после Крымской конференции 1945 года. У него и его друзей были связи в Польше, с помощью которых можно было целенаправленно использовать полученные средства.

В течение нескольких дней на просьбу откликнулись несколько тысяч человек. Было собрано двадцать пять тысяч фунтов, и их потратили на оборудование, в котором так нуждалось новое движение; в основном это были прессы для книгопечатания и копировальные аппараты. Во всех коммунистических странах владеть такой техникой было запрещено, ибо ее считали опаснее автоматов. Все это нужно было нелегально ввезти в страну, нередко по частям, затем собрать и использовать для распространения пропаганды — главного средства оппозиции в борьбе с авторитарной властью.

Однако нашлись и скептики, отреагировавшие на события не пожертвованиями, а насмешками. Например, еженедельный журнал «Нью стейтсмен» от 19 сентября в статье, озаглавленной «Такова Англия», цитировал мое письмо как карикатуру на эру Тэтчер, когда пэр-консерватор, сторонник новых «антипрофсоюзных» законов, сотрудничает с польским графом, реакционным элементом, чтобы оказать помощь иностранному профсоюзу. Для чего мне было поддерживать профсоюз, конфликтующий с коммунистическим правительством? В моем жесте увидели лишь парадокс и цинизм и решили, что критика консерваторами советской системы была не более чем скрытой атакой на социализм в Великобритании. Коллеги из лейбористской партии обвинили меня в том, будто я использую польские события, чтобы поддержать Тэтчер в «войне против рабочего класса». Откуда им было знать, как встретили в Польше участие графа Рачиньского и его друзей в борьбе против навязанного стране коммунистического правления?!

В декабре 1980 года в Лондоне, во время дебатов с представителями профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих я попытался объяснить, что проблемы Польской Народной Республики, где может править только одна партия, где выражение антикоммунистических взглядов запрещено законом, нельзя сравнивать с проблемами левых движений Великобритании при правлении Тэтчер. Последним хотя бы разрешалось свободно выражать свою социалистическую точку зрения без вмешательства полиции, заметил я. Выступавший от профсоюза Джек Дроми не нашел мои доводы убедительными. Слушатели сочли, что Лех Валенса и забастовщики представляли «антисоциалистическое движение», и любая их поддержка со стороны английских консерваторов — не что иное, как служение общим классовым интересам[113].

Польские события ставили под угрозу советскую политику, предвещая конфликт на два фронта — в Польше и в Афганистане. Проблема, вставшая перед СССР, обнажила и слабость Запада. Она показала, что Запад не может помочь своим друзьям. «Русский медведь» снова мог сожрать более слабого соседа, а Америка бездействовала в стороне, ограничиваясь подбадриванием. Я помню, как вечером 24 августа 1980 года мне позвонили из Варшавы сразу после выступления Терека по польскому телевидению и сказали, что «он выглядел старше, чем на прошлой неделе», пообещал, что коммунистическая партия «изменит свою политику», и в будущем выборы в профсоюзы будут проводиться тайным голосованием. Он объявил о снятии с поста премьер-министра Эдварда Бабюха и других ключевых фигур. Потом я поговорил с известным академиком и бывшим коммунистом Леше-ком Колаковским, который представлял в Великобритании организацию забастовщиков, известную как «Комитет защиты рабочих». Колаковский сказал, что это огромный шаг к плюрализму, но «подобные обещания делались и ранее Гомулкой и его предшественниками»[114].

Коммунисты были вынуждены серьезно подойти к переговорам, и 30 августа в Гданьске было принято соглашение, которое Лех Валенса подписал ручкой с изображением папы Иоанна Павла Второго, его соотечественника и наставника. Теперь движение «Солидарность» стало легальным и распространилось по всей Польше. Его сторонники получили право принимать новых членов и, пусть и с ограничениями, участвовать в политических дебатах.

На Западе эту новость расценили как триумф. Однако большинство поляков считали, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я предрекал[115], что случится то же, что произошло и с другими соглашениями по Польше при участии СССР — все они окажутся в мусорной корзине, как было с соглашением, подписанным в Ялте на Крымской конференции, в котором Сталин пообещал Польше «свободные и ничем не воспрепятство-ванные выборы». Я отмечал, что нынешнюю борьбу между поляками и русскими следует рассматривать в контексте нескольких столетий.

Нельзя забывать об обещании Сталина сохранить нейтралитет, когда Гитлер вторгся в Польшу 1 сентября 1939 года, о его обещании помочь подпольщикам и партизанам, если они поднимут антигитлеровское восстание в Варшаве в 1944 году, о его обещании обеспечить безопасность Леопольду Окулицкому и другим активистам подполья в марте 1945 года. Ни одно из них не было выполнено. В январе 1947 года за выборами последовала серия арестов тех, кто критиковал политику Сталина.

Более поздние примеры ненадежности Советов включали обещание вывести войска из Венгрии в октябре 1956 года и их безжалостную атаку на Будапешт несколько дней спустя, которая привела к гибели тысяч венгров. Затем были соглашения, подписанные Брежневым в июле и августе 1968 года с лидером-реформатором Чехословакии Александром Дубчеком. Они также явились прологом к вооруженному вторжению.

Может, Терек и одобрял гданьское соглашение, но Брежнев не позволил бы ему действовать долго по двум причинам. Во-первых, Кремль считал, что защита Москвы начинается у ворот Варшавы, что Польша важна для защиты имперских завоеваний. СССР «защищался», нападая и создавая вокруг себя кольцо буферных государств, чьи правительства он контролировал. Главная группировка советских войск находилась в Восточной Германии, а Польша была главным каналом сообщения с ними.

К тому же Кремль не смирился бы с дальнейшими уступками во внутренней политике Польши в сторону независимости. В других соцстранах почти все средства производства принадлежали государству. В Польше же большая часть сельского хозяйства находилась в частных руках, а в легкой промышленности и в торговле доля частных предприятий была довольно значительной. В других странах церковь была подчинена государству. Священнослужителей назначали органы внутренних дел, а если те поддерживали отношения с верующими за рубежом, то их нередко арестовывали по обвинению в измене. В Польше католическая церковь была полностью независима и поддерживала тесные отношения с Римом.

Свобода поляков выражать диссидентские взгляды и путешествовать за границу могла быть только ограниченной. Если бы Москва дала Польше еще одну привилегию в виде свободных профсоюзов, то чисто коммунистическое большинство могло быть разбавлено, и от лица населения, во многом настроенного против коммунистов, были бы выдвинуты новые требования, мог возникнуть риск того, что «чумная бацилла» плюралистического мышления распространится в других странах Центральной Европы, затем на Украине, что подвергнет империю опасности, а затем, возможно, и в самой России.

Хотя польские коммунисты и подписали гданьское соглашение, из их официальных заявлений было ясно, что СССР его не поддерживает. 2 сентября, через три дня после подписания соглашения, ТАСС обвинил Валенсу в получении денег от западных профсоюзов, которые хотят «подорвать социализм». 17 ноября Леонид Замятин, идеолог, ставший впоследствии советским послом в Лондоне и принявший сторону путчистов в августе 1991 года, по телевидению обвинил Запад во вливании в Польшу миллионов долларов для поддержки антикоммунизма. Валенса подвергся нападкам за кампанию, предпринятую для подрыва веры народа в систему.

Вопрос о снятии Терека скорее перешел в разряд «когда», а не «надо ли», и 6 сентября 1980 года партийное ничтожество Станислав Каня занял его место. «Лучше Ка-ня, чем Ваня», — шутили поляки, имея в виду советских солдат. И все же настроение населения оставалось пессимистичным. Вторжение с Востока, навстречу ему польская храбрость, кровопролитие и очевидное военное поражение, потом массовая депортация жителей — все это казалось неизбежным, как последний акт шекспировской трагедии.

Как выйти из этого конфликта, не знала ни одна из сторон. Поляки были настроены отказаться от роли советского сателлита, их внешняя политика и экономика были слишком скованы рамками марксизма. За несколько месяцев до этого колониальная Южная Родезия стала независимой страной Зимбабве. Поляков волновал очевидный вопрос: почему у Польши нет такого же права на независимость? Почему европейские страны должны оставаться на правах колоний? Почему советский блок остается единственной империей в мире, которой позволили сохраниться?

Однако было очевидно, что СССР никогда не даст Польше подобной свободы. Его военное положение зависело от контроля над территорией Польши, и если Советы не могли получить его с согласия поляков, то они добились бы этого и без него. Такова была «доктрина Брежнева». И Советский Союз настаивал на ней, даже если бы дело дошло до вооруженной схватки. Примеры 1956 и 1968 годов показывали, что в подобных случаях СССР блефовать не будет. Польше никогда не быть абсолютно независимой. Вопрос был в том, как далеко зайдут поляки перед тем, как «доктрина Брежнева» вступит в силу. Вот какие мысли бродили тогда в моей голове.

В январе 1981 года президент Рейган собрал кабинет и принял лидера легального профсоюзного движения «Солидарность» Леха Валенсу. 29 января на своей первой пресс-конференции он заявил: «Все это время противостояние было односторонним, и СССР использовал его в своих интересах». Это действительно так, подумал я, особенно в Польше и Афганистане. Но что собирался предложить американский президент?

Советское правительство ответило угрозами. 30 января ТАСС заявил, что польский кризис углубился, что в стране царит анархия, происходят массовые забастовки, беспорядки и захват государственной собственности. Отмечалось, что силы, враждебные социалистическому государству, активизировались. В тот же день «Правда» опубликовала репортаж из Варшавы, в котором Валенса и лидеры «Солидарности» обвинялись в шантаже и применении силы, а также в подготовке антикоммунистического переворота.

Тем временем в Польше настало золотое время для сотрудничества рабочих лидеров, таких как Валенса, с писателями, которые помогали им излагать свои политические взгляды. Приезжие с Запада удивлялись равноправию и товариществу, которые они наблюдали в «Солидарности». Оппозиционная интеллигенция, чьей задачей стало распространение печатного слова как внутри страны, так и за рубежом, успешно сотрудничала с рабочими, которые организовывали новые профсоюзы и тем самым придавали движению настоящую политическую мощь. Интеллигенция не хотела оставаться в стороне, как это было в 1968 году. Союз внутри оппозиции был как «прекрасный сон», сказал ветеран диссидентского движения Адам Михник, которого после 1968 года несколько раз арестовывали, а теперь он впервые смог выразить свои взгляды в прессе[116].

16 февраля Каня назначил очередного премьер-министра. Это был судьбоносный выбор: главой правительства стал генерал Войцех Ярузельский, министр национальной обороны Польши. Он говорил по-русски, поскольку в начале войны был депортирован вместе с семьей в Россию, а затем сражался в рядах Красной Армии против Германии. Во время кризиса 1970 года он находился на посту министра обороны и пользовался доверием Кремля. Он и его новый заместитель «либерал» Мечислав Раковский начали очередную серию переговоров с профсоюзами, которые требовали повышения зарплаты за меньший объем работ. Ярузельский попытался успокоить Кремль, поклявшись в сейме, что «Польша навсегда останется членом Варшавского Договора».

Советскому вторжению в Польшу так и не было суждено случиться. «На прошлой неделе русские в четвертый раз за последние восемь месяцев не вторглись в Польшу», — писал журнал «Экономист»[117]. Все время казалось, что вот-вот после какого-нибудь инцидента, воинственной речи или перемены в правительстве будут приняты решительные меры. Каждый месяц журналисты слетались в Польшу, писали апокалиптические статьи и несколько дней выжидали, когда же прогнозируемые события произойдут на их глазах и дадут им хороший материал, чтобы можно было уехать и снова появиться, когда события достигнут точки кипения.

4 марта 1981 года Брежнев на съезде в Москве говорил о неделимости социалистического сообщества и о ее защите как о деле не только каждого государства в отдельности, но и всей социалистической коалиции. Эта речь непрозрачно намекала на озабоченность развитием событий в Польше и на опасность, которая встала перед всем блоком.

26 марта Рейган назвал ситуацию в Польше «очень серьезной и и очень напряженной». Если советские силы будут приведены в действие, добавил его советник Эдвин Миз, то мир на земле окажется под угрозой, и, возможно, со стороны США будут приняты ответные меры, аналогичные морской блокаде Кубы. Европейский Союз угрожал экономическими торговыми санкциями.

Покушение на папу Иоанна Павла Второго на площади св. Петра в Риме 13 мая показалось больше, чем простым совпадением. Многие тогда подумали, что это наглядный пример союза мирового коммунизма со злом. Турецкий террорист Мехмет Али Агджа подтвердил это, рассказав итальянской полиции, что в одной из гостиниц Софии другой турок предложил ему 1,7 миллиона долларов за то, чтобы он застрелил римского папу. Агджа назвал трех должностных лиц Болгарии, которые, по его словам, имели отношение к покушению, и одним из них был представитель болгарской авиакомпании в Риме Сергей Антонов. Западная разведка нашла неопровержимые доказательства этой версии. Несомненно с помощью Советов шла подготовка вооруженных групп Африканского национального конгресса (АНК) и Организации освобождения Палестины (ООП), а те «вливались» в западноевропейские террористические организации левого толка. Выяснилось, что известные немецкие террористы Андреас Баадер и Ульрике Майнхоф прошли подготовку в лагере ООП в Иордании. Была установлена косвенная поддержка КГБ европейского терроризма, а Комитет гордился своими связями с ООП. Может, сотрудники КГБ и не совершали убийств в западных странах, как это было в пятидесятые годы, но их болгарские друзья были повязаны с терроризмом, как выяснилось после нападения на Георгия Маркова в 1977 году. Болгарские наемники вполне могли действовать в Риме по заданию КГБ или его отделений.

Было ясно, кто выиграл бы в случае гибели папы римского, вдохновителя движения «Солидарность». И хотя ничего не было доказано, Брежнев мог пойти по стопам английского короля Генриха Второго, который избавился от вольнодумного священника — архиепископа Томаса Беккета. В конце концов, папа причинял ему много неудобств, и 7 апреля Брежнев объявил друзей папы из «Солидарности» врагами социализма.

Через две недели после покушения церковь потрясла другая трагедия — смерть кардинала Стефана Вышинского, архиепископа польского, героя тяжелых сталинских времен. В это же время Рейган выступил перед слушателями академии в Уэст-Пойнте и заявил, что скоро «силы зла», омрачающие свет, будут отброшены. Его слова отражали настроения времени, отождествляющие с «силами зла» Советский Союз.

С другой стороны, была понятна и озабоченность Кремля, когда сила «Солидарности» упрочилась, враждебность администрации Рейгана возросла, а сопротивление афганцев не было сломлено. Спустя несколько месяцев у «Солидарности» уже было 9 миллионов членов, и в сентябре 1981 года во дворце спорта в Гданьске прошло первое собрание Конгресса, призвавшее к свободным выборам в сейм. Между тем церковь объединялась с государственными структурами. Службы транслировались по государственному радио, а на стенах учреждений нередко можно было увидеть распятия. Это противоречило принципам демократического централизма: в социалистическом государстве действовали две реальные силы, независимые от коммунистической партии.

Советским лидерам было нетрудно понять, что папа римский и Лех Валенса были ключевыми фигурами политического процесса, в результате которого Польша могла выйти из социалистического блока. В октябре были закрыты границы Восточной Германии и Чехословакии с Польшей, и Запад снова заявил о том, какими серьезными будут последствия, если Советская Армия сделает в Польше то же, что и в 1968 году в Чехословакии.

Появление на улицах танков 13 декабря 1981 года ни для кого не стало сюрпризом, хотя все ожидали увидеть советские танки, а не польские. Всего за одну ночь милиция вместе с армией под командованием генерала Ярузельского объявила военное положение и передала власть «военному совету национального спасения», арестовала Валенсу и еще 10 000 активистов «Солидарности». Заговор польских генералов был хорошо спланирован и застал оппозицию врасплох. Военные установили дорожные посты, отключили телефоны, остановили движение поездов и других видов транспорта прежде, чем лидеры «Солидарности» осознали опасность. Теперь оппозиция могла действовать лишь локально, без центрального руководства. Около 100 поляков были убиты во время столкновений с милицией.

Протест польского народа снова был подавлен вооруженными силами, пользовавшимися поддержкой русской стороны. Зная взгляды Кремля, такие события не стали неожиданностью. Однако никто не предполагал, что это сделают не «старшие братья», как это было в национальной борьбе 1944–1947 годов, а десять процентов польской нации, которые на протяжении многих лет подчинялись советской стороне. Впоследствии Ярузельский скажет, что действовал из патриотических побуждений, ради сохранения государственного суверенитета, чтобы Советская Армия не вторглась в Польшу, но тогда немногие поляки верили ему.

Лидеров «Солидарности» посадили в тюрьму, а «государственного преступника» Валенсу заточили в крепость Отвоцк на острове в двадцати милях к юго-востоку от Варшавы. Армия патрулировала улицы. Телефонные звонки и почта, которые ранее нелегально прослушивались и просматривались, теперь были подвергнуты официальной цензуре. Коммунистическая партия снова обрела полноту власти, коммунистические профсоюзы опять получили монополию, а советские товарищи расправили крылья. Едва ли можно было предвидеть, что в этот черный для «Солидарности» час она вновь проявит себя как политическая сила. Официальные профсоюзы получили огромное количество льгот, включая распределение путевок и автомобилей. Они наращивали число своих членов, в то время как «Солидарность» насчитывала всего несколько тысяч «подпольщиков».

«Солидарность» была связана по рукам и ногам, но не уничтожена. Свободный профсоюз был готов восстать из пепла. Постепенно лидеров «Солидарности» отпустили, а Валенсу восстановили в должности электрика на верфи имени Ленина. И вскоре он вернулся на политическую арену, а деньги, собранные нами для «Солидарности» в 1980–1981 годах, уже были вложены в покупку печатного оборудования. Печатные машинки и прессы, завезенные в Польшу в период свободы профсоюзов, снова заработали в своих укрытиях. Подпольное издание стало важным делом. И снова о линии «Солидарности» рассказывалось в листовках, которые расходились по рукам на фабриках и заводах.

Казалось, что «Солидарность» перестала быть массовым движением. Ее численность сильно сократилась, а демонстрации перестали быть массовыми. Адреналин кризиса невозможно поддерживать на одном и том же уровне годами. И все же полякам было нужно нечто большее, чем просто обеспечивать свои семьи. Плакаты «Солидарности» появлялись в местах скопления людей, например на футбольных матчах, хотя милиция боролась с этим, высматривая тех, кто держал плакаты, и хватала зачинщиков. «Солидарность» была почти парализована, но полностью прекратить ее деятельность милиция не могла. «Солидарность» поддерживалась церковью, хотя архиепископ польский кардинал Иозеф Глемп считал необходимым сохранять нейтралитет.

В 1984 году священник отец Ежи Попелушко прославился своим вызывающим поведением. Его «месса за Отечество», проводимая в последнее воскресенье каждого месяца, передавалась через громкоговоритель на все улицы и площади, расположенные вокруг церкви св. Станислава в северной части Варшавы. Он собирал до 10 000 прихожан, и слава о нем гремела по всей стране. Он обращался с проповедью не только к рабочим сталелитейного завода, расположенного неподалеку, но и к рабочим других городов. Они приезжали в Варшаву на электричках, чтобы попасть на его службу, записать ее на пленку и дать прослушать другим.

Властям это не нравилось. Как и папа Иоанн Павел Второй, Попелушко был неукротимым священнослужителем, опасным для властей, он был для них как заноза. В начале 1984 года на его дом было совершено нападение, его машину разбили, а в дом через окно забросили гранату со слезоточивым газом. Власти пытались его увещевать, но он был непоколебим, и службы продолжались.

В октябре 1984 года польская служба безопасности (СБ) решила, что Попелушко представляет угрозу для общества, и его исчезновение будет лишь на руку государству. Несколько офицеров СБ под командованием капитана Гжегожа Петровского, отвечавшего за контроль политической деятельность церкви, недовольные амнистией 600 политических заключенных, объявленной три месяца назад президентом Ярузельским в качестве попытки покончить с внешними атрибутами военного положения и реабилитировать свою страну в глазах международной общественности, решили серьезно отнестись к намеку сверху, и с немалым рвением исполнили его.

18 октября они остановили машину Попелушко, вытащили священника на обочину, избили до потери сознания, а затем бросили в багажник его же машины. Потом они привезли его к лесу, избили еще более жестоко и уже мертвого сбросили в водохранилище. Расчет был на то, что тело никогда не найдут, но шофер священника, которому удалось убежать, поднял тревогу. Скоро вся страна говорила о том, что любимый народом священник похищен спецслужбами. Однако о нем не поступало никаких известий. Время шло, и тысячи поклонников беспокоились за его жизнь. 28 октября папа прилюдно вознес молитву о его безопасности в Риме на площади св. Петра.

30 октября тело священника нашли водолазы. Со связанными руками, кляпом во рту, всего в синяках и с израненным лицом. Новость скоро дошла до правительства, а затем и до церкви. Когда известие о его смерти было оглашено в церкви св. Станислава, там воцарилась гробовая тишина, затем последовали скорбные возгласы и вопли. Это отчаяние отозвалось в сердцах всего народа и за рубежом. И снова мне показалось, что эти события в Польше были предопределены. 2 ноября «Таймс» писала: «Даже в самые черные дни сталинизма польская полиция не опускалась до похищения и убийства католических священников».

Когда дело Петровского дошло до суда, его оправдали, потому что он якобы действовал в интересах государства по приказу сверху. Когда же его спросили, зачем надо было мучить Попелушко, он ответил: «Если бы он сделал то, что ему велели, нам бы не пришлось избивать его так сильно».

3 ноября на похороны Попелушко пришли 250 000 человек, они собрались на тех же улицах, где ранее звучали его пламенные службы. «"Солидарность"» живет, потому что Вы, отец Попелушко, умерли за нее», — сказал Валенса у могилы священника. Церковь св. Станислава сразу стала и до сих пор остается местом паломничества.

Британский министр иностранных дел Малкольм Рифкинд, чья семья была родом из Польши, в то время находился в Варшаве, чтобы снять разногласия между Польшей и западным миром. 5 ноября он, одним из первых иностранцев, посетил могилу Попелушко и возложил венок, объясняя это тем, что народ Великобритании желает разделить горе Польши, после чего в перерывах между встречами с коммунистами встречался с лидерами «Солидарности». Хотя это было его личным решением, принятым прямо в разгар кризиса, он действовал в рамках политики Маргарет Тэтчер, поддерживая антикоммунистические движения в Польше и СССР, что не всегда совпадало с дипломатическими правилами. Все западные министры, кроме членов греческого социалистического правительства Андреаса Папандреу, ладившего с польской хунтой, посещая Польшу после 1984 года, всегда настаивали на встрече с лидерами «Солидарности» и на посещении могилы Попелушко.

Убийство дало новый толчок движению «Солидарность». Оно активизировалось на заводах, хотя если кого-то уличали в нелегальной профсоюзной деятельности, то это грозило немедленным увольнением. Подпольная печать работала интенсивней, чем раньше. Только недостаток бумаги и слежка милиции за магазинами, где продавалась бумага, ограничивали ее возможности. Деньги перечислялись or поляков, живущих на Западе, и вскоре механические печатные машинки сменились электрическими. Официальные типографии делали «левую» работу для «Солидарности», порой за деньги, а нередко из чувства долга, но каждый раз серьезно рискуя. К концу восьмидесятых «Солидарность» снова начала подниматься.

В августе 1987 года поляки вычеркнули меня из черного списка, и я снова приехал в эту страну и нашел ее в еще более плачевном состоянии, чем во время моего предыдущего визита восемнадцать лет назад. По возвращении я написал[118], что кругом была такая бедность, что девять из десяти поляков плакали, в то время как десятый, единственный имевший иностранную валюту, идя домой из пункта обмена смеялся всю дорогу. Я остановился в гостинице «Виктория», в то время лучшей в Варшаве, что означало отсутствие поляков в числе ее постояльцев. Я помню, как на обед подавали красную рыбу, филе и землянику со сливками, вместе с бутылкой хорошего венгерского вина, и я за все заплатил двадцать долларов, а на сдачу получил от официанта столько польских злотых, сколько польский рабочий получал за две недели.

Я встречался с Янушем Онышкевичем, основным оратором «Солидарности». Он сказал: «У нас есть полезные ископаемые и плодородная земля. Наша страна должна утопать в молоке и меде. Вместо этого фермеры возделывают наделы в пятнадцать акров, берут воду из колодца, у них нет электричества и телефона, им не позволяют более рационально обрабатывать землю, не выделяют удобрения и семена, но все равно их производительность выше, чем в государственном секторе». Когда мы ехали на поезде из Варшавы в Гданьск, я своими глазами увидел то, о чем он рассказывал. Коровы паслись на крохотных полях, больших, чем сами животные, всего раза в два; они были привязаны цепью к деревянным колышкам, вбитым в землю, и медленно ходили кругами, а единственным разнообразием их скучной жизни было время дойки, причем хозяева делали это вручную.

От вокзала в Гданьске до церкви св. Бригитты мы шли пешком. Добротный дом, принадлежащий настоятелю, отцу Генриху Янковскому, был неофициальной штаб-квартирой движения «Солидарность», пользовавшейся популярностью благодаря прохладительным напиткам, которые подавали каждому сочувствующему. Мы пили кофе, когда к нам подошел служка и сказал, что здание окружено агентами службы безопасности. Мы выглянули из окна и увидели около двадцати из них, в гражданской одежде. Мне польстило, что ими командовал полковник СБ. Как выяснилось, все агенты безопасности были известны членам «Солидарности», находившимся в здании. Скорее всего, они узнали о моем приезде и заняли свои позиции, как только я переступил порог.

Тем не менее мы решили отправиться в загородный домик Валенсы, расположенный в часе езды от города. Одиннадцать агентов СБ последовали за нами на машинах без номеров. Мне даже захотелось извиниться перед польскими налогоплательщиками за то бремя, которое из-за меня легло на их плечи. На выезде из города нас догнала милицейская машина и вынудила остановиться. Человек в форме потребовал наши документы и отнес их к машинам СБ, находившимся сзади; сидящим в них понадобилось тридцать минут на то, чтобы рассмотреть три польских удостоверения личности и один пропуск Европейского парламента. Мы видели, как полковник перелистывал документы, разговаривая по рации с начальством. Затем милиционер вернул их нам и спросил, куда мы направляемся. Онышкевич сказал, что мы едем на пикник. Милиционер грозно посмотрел на нас, но разрешил продолжить путь.

Валенса жил с женой и восемью детьми — четырьмя девочками и четырьмя мальчиками — в крохотном сосновом домике с покатой крышей в деревне, до которой можно было добраться только по ухабистой дороге. Там не было телефона, и мы не могли предупредить его, поэтому наш приезд был достаточно неожиданным. Очевидно он отдыхал, и вышел поприветствовать нас в мятом тренировочном костюме. Его жена предложила нам чаю, потому что шел «месячник трезвости» — акция «Солидарности», чтобы отучить поляков от массового алкоголизма, который помогал держать народ в узде. Валенса поправился с тех пор, как я видел его выступления по телевидению в 1980–1981 годах, а на запястье у него был серебряный браслет с красной надписью «Солидарность».

Я с трудом вспоминал польский язык, чтобы понять его пламенную речь и быстрый переход с одной темы на другую. Его раздражало, что поляки живут в Европе как нищие, но он верил, что скоро «абсурдная и абстрактная» система прекратит свое существование. «Может, раньше она имела значение, когда земля и фабрики достались тем, кто на них работал, но теперь она разрушилась и превратилась в лабиринт абсурда, и мы должны из него бежать». Мы беседовали около часа, а милицейские машины стояли и ждали нас на шоссе, не рискуя ехать по ухабам. Они следовали за нами следом до дома священника в Гданьске, и оттуда до станции, дабы удостовериться, что мы действительно сели на поезд, и едва он отъехал по направлению к Варшаве, мы вышли из-под их юрисдикции.

На следующий день я встретился с одним из подпольных издателей «Солидарности». Он присоединился к нам в кафе на Новом Святе, одной из главных улиц Варшавы. Представившись Яцеком, он с удовольствием рассказал о своей работе, но не разрешил себя фотографировать и не назвал своей фамилии. Он уже несколько раз сидел в тюрьме, а теперь жил как перекати-поле. Раз в месяц он навещал свою семью, но покидать ее каждый раз было трудным делом. Его дом находился под наблюдением милиции, поэтому, едва он заходил туда, его караулили, чтобы выследить место, где он издавал свою газету. Тогда бы они конфисковали оборудование и арестовали всех, кто там находится. Иногда ему требовалось до трех дней, чтобы избавиться от «хвоста». Я спросил, сколько у него зубных щеток. «Одна!» — ответил он и торжественно достал ее из кармана.

Я вылетел домой с грустным чувством. Поляки снова вернулись к тому, с чего начали, и у них не было никаких надежд. И больше всего их угнетало то, что по иронии истории у Советского Союза, их поработителя, такая надежда была. Гласность и перестройка поднялись в СССР на более высокий уровень после освобождения Сахарова в декабре 1986 года, а коммунисты начинали вести диалог с демократами. Но в Польше этого не было. Правительству и подпольной оппозиции — «Солидарности» было нечего сказать друг другу. Было странно видеть, что советский коммунизм был парализован не так сильно, как его «либеральная» разновидность в Польше. Я написал об этом[119], за что немедленно подвергся нападкам со стороны члена польского правительства Ежи Урбана на одной из его знаменитых пресс-конференции[120].

Единственным лучом света для Польши, не раз говорили мне, была Маргарет Тэтчер. Ее называли «наша железная леди» и трогательно верили в ее способность найти решение проблемы. Даже коммунисты поражались ее решительности и нередко использовали ее тезис о том, что кратковременные жертвы необходимы для долговременного прогресса. 14 августа я написал ей, что в Польше у нее очень много почитателей, а также поздравил с поступком Малкольма Рифкинда после похорон Попе-лушко в ноябре 1984 года. Наш министр, действовавший в русле ее политики, показал пример другим западным лидерам, включая итальянца Джулио Андреотти, испанца Франсиско Ордоньеса и, конечно, англичанина Джеффри Хау — всем, кроме греков. 19 августа Тэтчер написала мне ответ из Корнуолла, где она находилась во время праздников: «Мы всегда ждем новостей о Польше и ее смелом народе».

Пришло время использовать ее уникальную роль в польском общественном мнении. В феврале 1988 года при содействии польского друга Густава Готтесмана, известного писателя, редактора и политической «темной лошадки», был подготовлен анализ ситуации в Польше на десяти страницах, который я отправил госпоже Тэтчер вместе с просьбой о помощи. Статус Польши в Европе упал до уровня страны «третьего мира», писал я. Средний заработок рабочего составляет 30 000 злотых в месяц, что приблизительно равно 60 долларам. Многие продукты невозможно купить, или на них выдают талоны. Потребление мяса составляет два с половиной килограмма в месяц, включая колбасу. Потребление шоколада — 200 граммов в месяц для детей младше шестнадцати лет, взрослым же его вообще не выдают. Из-за нехватки анестезирующих средств нельзя проводить серьезные хирургические операции. Туалетная бумага настолько дефицитна, что люди вместо нее используют старые газеты и журналы. Основные лекарства тоже в дефиците. Магазины переполнены недовольными посетителями, а продавцы нередко выставляют на витрины таблички с надписями: «нет бритв, нет ваты, нет тампонов» — чтобы посетители к ним даже не заходили.

30 ноября государственные экономические планы обсуждались на референдуме. Голосовали менее двух третей избирателей, и из них менее двух третей были за принимаемые меры. Для социалистической страны это было сокрушительным поражением. Затем, по итогам опроса общественного мнения, оказалось, что около 60 процентов молодых поляков предпочли бы уехать за рубеж на длительный срок или навсегда. Они называли причины: низкая зарплата, плохое жилье и отсутствие перспективы. Такое отчаяние было абсурдным и трагичным для страны, богатой полезными ископаемыми и квалифицированными людскими ресурсами.

Я спрашивал, что же в этой ситуации должен предпринять Запад. Многие считали, что он не должен делать ничего. В конце концов, Польша была самым крупным союзником СССР. Разве Запад виноват в том, что навязанная ей советская система оказалась неспособной удовлетворить основные экономические потребности народа? Можно было из идеологических соображений оставить Польшу «вариться в собственном соку», чтобы она являла всему остальному миру ужасный пример того, что на самом деле представляет собой марксизм-ленинизм.

Можно было применить политику экономической помощи, известную как «план Маршалла», чтобы ослабить в Польше влияние коммунизма и показать, что она не может обходиться без помощи Запада. Это успокоило бы страну. Любые волнения плохо бы отразились на противостоянии Восток — Запад и реформах, проводимых Михаилом Горбачевым. Такую политику пришлось бы предложить польскому правительству при том понимании, что она не будет попыткой подорвать суверенитет страны или заставить ее выйти из советского блока.

8 февраля премьер-министр ответила мне, что пока не погашен польский долг западным правительствам и банкам в размере 40 миллиардов долларов, было бы неправильным рассматривать вопрос о крупных вложениях в польскую экономику, но при определенных обстоятельствах Запад может пойти на договоренность о новых долгосрочных кредитах и отложить сроки возврата долгов. Самое главное, чтобы «польские власти четко проявили согласие на реформы». Подразумевалось, что это повлечет за собой не только экономические, но и политические перемены. Другими словами, если экономике требовалась помощь, то рабочих необходимо было успокоить. Как это можно было сделать? Государство не могло поднять уровень жизни в стране в короткий срок. У него не было денег. Только продолжив диалог с Лехом Валенсой и движением «Солидарность», оно могло удовлетворить требования рабочих. Такой диалог был экономической необходимостью, хотя включал и политические уступки, а это могло парализовать всю политическую систему Польши. Польскому правительству предлагалось проглотить горькую пилюлю.

Если бы «план Маршалла» вступил в силу, то экономику страны пришлось бы приводить в порядок. Принцип сиюминутных жертв ради выгоды в будущем, сначала отвергнутый референдумом, все же восторжествовал бы. Нужно было бы повысить цены и снизить заработную плату. Также пришлось бы отменить субсидии на питание, а курс злотого оставить на прежнем уровне. Разница в зарплатах стала бы более ощутимой, а число занятых в таких отраслях индустрии как судостроение и добыча угля, сократилось бы. Условия, выдвигаемые Западом, показались бы марксистам сущим кошмаром.

В начале 1988 года наше министерство иностранных дел предложило мне принять участие в британско-польском круглом столе, который проводился в Розалине, недалеко от Варшавы. Меня не приглашали на подобные мероприятия с 1969 года, после того как польская сторона окрестила меня «белогвардейцем». Мы приехали в Польшу 6 мая и обнаружили, что кораблестроители Гданьска и шахтеры Новой Гуты снова бастуют. Валенса и его основные сторонники занимали помещения, в то время как милиция ставила вокруг кордоны, надеясь уморить забастовщиков голодом. Несколько лидеров «Солидарности», включая Онышкевича, были арестованы. Другие, как Адам Михник, укрылись в костелах. Некоторые крупные заводы симпатизировали восставшим. Нашу группу участников круглого стола, состоявшую из семнадцати членов парламента, журналистов, дипломатов, академиков и бизнесменов, привезли в Розалин и поселили в полуразрушенном сельском доме без телефона и горячей воды.

Мечислав Раковский, тот самый, который пытался помочь мне с книгой о Гомулке в 1969 году, а теперь занимал пост заместителя премьер-министра, пришел к нам на обед и выразил свое восхищение Маргарет Тэтчер, чьи законы о профсоюзах легли в основу его собственных; он также высказал уверенность в поддержке Всемирного Банка. Польша очень бедна и нуждается в займах уже сегодня, продолжал он, потому что у нее никогда не было колоний, которые можно эксплуатировать, к тому же Великобритания предала ее в начале второй мировой войны[121].

Когда Раковский пришел на дискуссию о «Солидарности», его убеждения были более чем твердыми. Он сказал нам, что не намерен ни говорить с Валенсой, ни снова легализовать его движение. Он отметил, что рабочим бессмысленно просить 50-процентного повышения заработной платы даже при 70 процентах инфляции, если за последние десять лет производительность упала на 7 процентов. Он также указал на неорганизованность и отсутствие дисциплины в рядах забастовщиков и поинтересовался, что бы на его месте сделал британский премьер-министр. Он не смог предложить никаких мер, чтобы снять недовольство рабочих, которое могло затянуться надолго. Он также не смог объяснить, зачем Всемирному Банку и западным бизнесменам вкладывать деньги в экономику, где царит такой беспорядок. Раковский сел, и председатель от британской стороны Марк Бонэм-Картер предложил поднять бокалы за «Польскую Народную Республику». Я не смог заставить себя присоединиться к ним.

Тогда же до нас дошли вести, что лидеры «Солидарности» были очень расстроены тем, что мы приехали в Польшу в столь острый момент и встречались с польской делегацией, которую возглавлял руководитель официального коммунистического профсоюза. Засыпая в ту ночь, мы чувствовали, что наш приезд был большой ошибкой.

На следующее утро из Варшавы приехал писатель Нил Асчерсон с тревожными новостями. Активист «Солидарности» Онышкевич был приговорен к трем месяцам тюремного заключения за «клевету на государство» во время выступления для Би-би-си. Суд состоялся в то утро в семь часов и длился двадцать минут. Таким образом власти пытались избежать шумихи, но их убогое притворство вызвало огромный резонанс, не сравнимый с суровостью приговора. Жена Януша Йоася родилась в Великобритании, и многие из нас знали ее семью. Сам факт этого скорого суда в день двусторонней встречи с британскими экспертами был едва ли не хуже самого преступления. Это была политическая ошибка.

Новость тут же распространилась среди собравшихся. Я предложил переключиться на обсуждение судьбы этого человека, которого многие из нас знали лично. Несколько лет назад он был участником круглого стола от польской стороны. Я сказал, что он должен быть с нами, в Розалине, а не в варшавской тюрьме.

Затем британская делегация удалилась в другую комнату. Члены парламента и журналисты высказались за временное прекращение переговоров, тогда как наш председатель Марк Бонэм-Картер и академики были за продолжение дискуссии. Их поддержал и британский бизнесмен, убеждавший нас в необходимости налаживать долгосрочные торговые связи несмотря ни на какие трудности. «Для политики и неделя может быть долгим сроком, но для бизнеса бывает мало и десяти лет», — заявил он. Норман Реддауэй, бывший британский посол в Польше, выдвинул аргумент о том, что государство нельзя винить за решения, которые принимает его независимый суд. Его поддержал член парламента от лейбористской партии Фрэнк Филд.

Я нагнетал напряжение. Невозможно оставаться в гостях у тех, кто отправил нашего друга в тюрьму без особой причины. Если мы это сделаем, то потом заплатим высокую политическую цену за то, что в самый ответственный момент покинули движение, которое может создать следующее правительство Польши. Я дал понять, что уеду из Розалина, независимо от того, какое решение будет принято. После споров большинство приняло эту точку зрения, и Бонэм-Картеру выпала незавидная доля доложить польской стороне о том, что мы больше не желаем дискутировать с ними за одним столом. Маленькими группами мы ходили по двору, ожидая нашего делегата, и вот он появился — бледный, смущенный и ужасно расстроенный; как я позже узнал, он переживал за то, как наша резкость повлияет на его будущие деловые встречи, и обвинил меня в организации скандала. Он сделал так, чтобы я больше никогда не принимал участие в этом круглом столе.

Польские делегаты-коммунисты, окрестившие меня «главным зачинщиком» разлада, присоединились к общему шуму во дворе и вылили на меня ушат обвинений. Меня называли разжигателем войны и хулиганом. Мы собрали свои вещи и вернулись в Варшаву — кто на частнике, а кто в автобусе, присланном британским посольством. На следующее утро 8 мая часть из нас отправилась на службу в церковь св. Станислава, чтобы почтить память отца Попелушко. Затем многие улетели домой.

Я же сел в поезд, на следующее утро в 6.07 прибыл в Гданьск и получил приглашение на обед к отцу Генриху Янковскому, только что вернувшемуся из милиции, куда он ходил, чтобы вернуть милицейскую дубинку, оброненную во время нападения на церковь св. Бригитты. Мы обсудили идею с «планом Маршалла», и Адам Мих-ник, скрывавшийся в доме священника от правосудия, сказал, что в интересах Горбачева было бы организовать диалог между правительством и «Солидарностью». Это было единственным способом предотвратить обвал экономики главного союзника СССР. Затем я присутствовал при телефонном разговоре между епископом Гданьским и шефом местной милиции, во время которого они обсуждали окончание забастовки. Это был странный спор, касавшийся промышленности, в котором руководство представляла милиция, а рабочих — церковь.

Дом Янковского был центром поддержки Валенсы и его сторонников, находящихся за заводской стеной. То и дело там появлялись местные мальчишки, забирали пакеты с едой, одеждой и письмами и пробирались на завод через дыры в заборе. Я хотел последовать за этими гаврошами, поскольку другого шанса поговорить с Валенсой у меня не было, но Янковский предупредил, что это вызовет проблемы, даже если я и не попаду к забастовщикам. Янковский попросил одного из парней пройтись со мной вокруг завода.

Не успели мы отойти от дома подальше, как у меня возникло чувство, что мы не одни. Внезапно появились люди в голубой форме, обыскали меня, отобрали паспорт и фотоаппарат, скрутили и куда-то повели. Потом запихнули в милицейский фургон, где люди, охранявшие завод, могли отдыхать. Видимо, они дежурили всю ночь. Одни читали комиксы, другие с громким храпом спали в странных позах. Орудия подавления висели на крючках, а автоматы и гранаты со слезоточивым газом валялись на полу. Меня обуревало странное чувство: я впервые был арестован, но волновался не за себя, а за моего молодого спутника. Мне они ничего бы не сделали, я был уверен в этом, но у юноши были работа и семья. Через несколько дней я улечу в Лондон, а ему оставаться в Гданьске.

Минут через двадцать меня на милицейской машине доставили в ветхое милицейское отделение на окраине города и передали для допроса службе безопасности. Агенты, одетые в штатское, не отличались вежливостью и отказали мне в просьбе вести допрос на моем родном языке. Они хотели узнать, что я делал в Гданьске, почему говорил по-польски и зачем фотографировал. То, что я являюсь вице-председателем комитета по борьбе за права человека Европейского парламента, не произвело на них впечатления. Они мне порядком надоели, и я сказал им, что в Польше пора начинать перестройку. СССР Мог бы много чему научить польскую милицию, сказал я, и им не помешало бы взять уроки учтивости у сотрудников КГБ, которые были гораздо вежливее, когда два месяца назад допрашивали меня в московском аэропорту. Это вывело агентов из себя. Мнение о том, что русская милиция более учтива и цивилизованна, чем польская, вызвало их сильнейшее негодование. Вот тут-то их начальник почувствовал, что пришло время связаться с Варшавой. Я ждал пятнадцать минут в коридоре возле кабинета, пока он рассказывал по телефону, что было проделано, и просил совета, как поступить дальше.

Не знаю, что ответили из Варшавы, но агенты, натянуто улыбаясь, сказали мне, что произошла ошибка, и вернули фотоаппарат и паспорт. Они заверили меня, что молодого парня уже давно отпустили и, раскланявшись, вывели меня через главный вход. Я тут же поймал такси и приехал к церкви св. Бригитты. Прошло всего два часа, как я покинул ее. Я застал Адама Михника и других бывших арестантов, закаленных тюрьмой, и они радостно поприветствовали меня. Наконец-то я стал «одним из них», побывавших в гостях у польских спецслужб, хотя я был там всего час, а они провели в тюрьмах не один год. Я успел выпить за будущее Польши и отбыл вечерним поездом в Варшаву. У гостиницы «Виктория» меня уже поджидали теле- и радиокорреспонденты, желающие узнать, как мне удалось выжить после нескольких минут пребывания в коммунистической тюрьме, и снова мне, стороннику законов для профсоюзов Маргарет Тэтчер, представилась возможность защитить иностранный профсоюз.

Вечером следующего дня, сидя в самолете, летевшем в Лондон, я раскрыл последнюю страницу «Таймс». Мое внимание привлек тревожный заголовок: «Арестован лорд Бетелл». Для столь краткого заточения статья была слишком длинной, но она как нельзя лучше показывала, каким хрупким было политическое равновесие в Польше, как легко его можно было нарушить, и давала мне шанс написать о необходимости помочь движению «Солидарность»[122]. Польская пресса, которой СБ сообщила, что я проник на территорию завода сквозь пролом в заборе, тоже рассказала об этой истории. Меня обвинили в «бесстыдном преступном деянии» и к этому добавили, что даже «не аристократ, привыкший к менее изысканным манерам, находясь в гостях, не ведет себя по отношению к хозяевам как хам и хулиган». Поляк, проникший на британскую угольную шахту во время забастовки шахтеров, писала пресса, также имел бы неприятности с полицией[123]. Тут они оказались правы, но само сравнение было некорректным, потому что я не проникал на территорию завода.

Через несколько дней забастовка закончилась. Валенса и его друг Тадеуш Мазовецкий, взявшись за руки, вышли из заводских ворот, снова потерпев поражение. Западные журналисты списали «Солидарность» как политическую силу, как это уже было в 1981 году, и снова наступило неловкое бездействие, а обе стороны пытались залечить свои раны. Я подал жалобу Збигневу Гер-тыху, польскому послу в Лондоне, на грубость статей. В ответ он пригласил меня к себе на обед, принес извинения и просил не волноваться. Он сказал, что статьи были написаны «шавками» — так он назвал журналистов, работающих на СБ.

Польское правительство не хотело лишних проблем, чтобы не помешать предстоящему визиту Маргарет Тэтчер в Варшаву, запланированному на 1988 год, который власти намеревались использовать для внушения народу ее идеи порядка и долгосрочных выгод. Коммунистическое правительство зависело от нее — от этого необычного союзника, личности, которой доверял польский народ и которая могла убедить его пойти на сиюминутные жертвы ради выгоды в будущем. В польской прессе стали появляться статьи Нормана Теббита.

В свете последних событий требование Валенсы было достаточно скромным. Он хотел права на легальную оппозицию, доступа к прессе и другим средствам массовой информации, а также права выдвигать депутатов, чтобы те представляли интересы определенной части общества. Другими словами, он просил плюрализма. Государство ответило, что готово на «социалистический плюрализм» — открытые дебаты между представителями различных течений марксизма. Однако все равно оставался бы запрет на несоциалистические движения, такие как «Солидарность», и остальной мир не принял бы этого. Следуя примеру Малкольма Рифкинда, западные посольства в Варшаве поддерживали связь с лидерами «Солидарности». Вице-президент Буш принимал Валенсу в американском посольстве. Утверждение правительства, что «Солидарность» перестала существовать и уже не будет существовать, выглядело все менее правдоподобным.

Многие надеялись, что визит Тэтчер, на который так рассчитывало польское правительство, станет катализатором для дальнейших перемен в его взглядах. Я посоветовал ей не приглашать Валенсу в Варшаву, а самой приехать к нему в Гданьск, в церковь св. Бригитты, где находилась его штаб-квартира, — иными словами, придать ему статус лидера оппозиции, привлечь внимание к его движению. Эта идея затем была предложена британской стороной, и поляки были вынуждены согласиться. Если бы они отказались, то ни о каком визите Тэтчер не могло быть и речи.

В конце августа 1988 года снова начались забастовки, и только теперь государство изъявило желание привлечь Валенсу и его соратников для ведения переговоров. «Польская экономическая головоломка состоит из трех основных частей: коммунистического правительства, неофициальных профсоюзов и источников финансовой помощи», — писал я[124]. Ни один из этих элементов не мог ничего решить в отрыве от двух других. 19 сентября после ожесточенных дебатов в сейме, во время которых премьер-министра Збигнева Месснера выбрали козлом отпущения за все неудачи в экономике, польское правительство смирилось. Для завершения реформ правительству нужны новые люди, сказал Ярузельский. Через несколько дней Мечиславу Раковскому, которого я знал по событиям 1968 года и круглому столу в мае 1988 года, выпала сомнительная честь стать премьер-министром очередного коммунистического правительства.

Это был опасный момент для всей Европы[125]. Что бы ни случилось: еще один военный переворот или советское вторжение, или даже передача власти «Солидарности» — сторонники жесткой политики обвинили бы во всем Горбачева и его реформы. Если бы Москва высказала мнение, что Польша слишком отклонилась от правильного пути, то время пошло бы вспять. Риску подверглись бы и перестройка, и отношения между Востоком и Западом. 29 сентября я отвез Онышкевича на Даунинг-стрит, где он поделился с заместителем премьер-министра Чарльзом Пауэллом своими надеждами на приезд Тэтчер, который объединил бы все движения ради прогресса, как экономического, так и политического. В течение месяца я несколько раз говорил с Пауэллом о предстоящем визите Тэтчер. 19 октября я написал ей лично и попросил, чтобы она сказала Ярузельскому и другим: если «Солидарность» выйдет на политическую арену, то Великобритания, да и весь остальной Запад будут видеть больше смысла в отсрочке выплат по существующим долгам, предложении новых кредитов и организации совместных предприятий.

В это время Раковский пошел на радикальные меры. Он закрыл колыбель «Солидарности» — судостроительный завод в Гданьске, на котором работал Валенса, объяснив это «чисто экономическими причинами» и принципами тэтчеризма. Это было ловушкой, писала Маргарет Тэтчер, неуклюжей, но от этого не менее опасной[126]. 2 ноября она прибыла в Польшу и стала первым британским премьер-министром, который когда-либо приезжал в эту страну. «В конце концов, она — героиня Польши», — написал я[127]. В тот же вечер Маргарет Тэтчер встретилась с Раковским и поняла, что он не такой уж ярый защитник закрытия верфи. Он просто приурочил закрытие к ее визиту, чтобы она была вынуждена его одобрить, но она заявила, что 90 процентов продукции делалось для СССР, и жизнеспособность этого предприятия напрямую зависела от обменного курса между злотым и рублем. Она сказала, что там, где нет нормального рынка, не может быть настоящих показателей прибыли или убытков.

Следующим вечером Тэтчер посетила могилу Ежи Попелушко возле церкви св. Станислава и побеседовала с матерью убитого священника. Затем она около двух часов говорила с Ярузельским о профсоюзах в Великобритании и Польше. На обеде с Ярузельским и его министрами она развила эту тему, убеждая их, что страна достигает большего развития, только когда люди могут свободно выражать собственное мнение, вступать в объединения и имеют право создавать независимые и свободные профсоюзы. Об этом же она говорила в Англии в своем выступлении десять дней спустя, 13 ноября, когда объявила, что участвовавшие в войне и носившие британскую форму поляки впервые примут участие в параде, который состоится в Лондоне в День поминовения. Тот факт, что поляки, единственные из военных союзников Британии, ни разу не участвовали в этом параде, всегда был кровоточащей раной польского народа со времени парада Победы, состоявшегося в Великобритании в июне 1946 года.

На следующий день Тэтчер вылетела в Гданьск ради долгожданного посещения церкви св. Бригитты. Отец Янковский угостил ее особенно вкусным обедом, включавшим рагу из фазана, а Онышкевич выступил в роли переводчика. Затем ей предложили осмотреть костел. Вместе с Валенсой она пересекла двор, вошла в храм и обнаружила, что в здании собрались ее поклонники, которые приветствовали ее вставанием и пением гимна «Боже, верни нам нашу свободную Польшу». Она не смогла сдержать слез. Еще большее число людей приветствовало ее на улицах города, по которому она шла в костюме зеленого цвета, который у поляков считается цветом надежды, и махала толпе, а та в ответ держала пальцы буквой «V», что означало победу. Когда настанет великий день польской независимости, сказала Маргарет Тэтчер, Британия будет готова не только подбодрить Польшу, но и помочь ей практически. Она даже не могла представить, как скоро ей придется выполнять свое обещание.

Она помогала им, я уверен, на пределе своих возможностей, не скрывая своих симпатий, но стараясь и не обидеть принимавших ее коммунистов. И последнее слово все же осталось за Ярузельским. Тэтчер уже сидела в самолете ВВС Великобритании, готовом к вылету в Лондон, когда к нему подъехала машина, из которой прямо на взлетную полосу выскочил Ярузельский с огромным букетом цветов. Несмотря на ожесточенные споры, этот военный и политик все-таки очаровал ее и произвел на нее впечатление галантным польским жестом. «Он позволил мне встретиться с его противниками. Это было так великодушно с его стороны», — сказала она мне в своей резиденции на Даунинг-стрит в следующий понедельник 7 ноября. Она также рассказала, как была тронута встречей в гданьской церкви, и не скрывала беспокойства из-за того, что «Солидарность» плохо разбиралась в экономических и политических вопросах.

На самом деле генерал Ярузельский не был великодушным, он просто оказался перед лицом реальности, которая показывала, что дни коммунизма сочтены. За те месяцы, что прошли после высокомерного поведения коммунистов во время забастовок, картина изменилась. Валенса доказал, что сможет парализовать жизнь нации, стоит ему только захотеть. И правительство больше не могло применять против него карательные меры. Из Москвы пришел приказ решать проблемы в Польше без кровопролития. Советы не были готовы к еще одному нападению, к повторению событий в Венгрии и Чехословакии. А Запад стоял на том, что надломленной польской экономике не окажут помощь, пока на политическую арену не выйдет «Солидарность».

Поэтому государство приготовило для «Солидарности» ловушку, предложив ей участвовать в новых выборах в сейм по общим спискам, подготовленным заранее, куда объединение мятежных профсоюзов могло включить только 40 процентов своих кандидатов. После выборов их бы пригласили присоединиться к правительственной коалиции. Депутаты от «Солидарности» получили бы несколько министерских портфелей для решения экономических проблем, а ключевые посты премьер-министра и министров обороны, внутренних и иностранных дел остались бы за коммунистами. «Солидарность» стала бы влиятельной частью «истеблишмента», а государственная власть перестала бы тогда быть прерогативой коммунистов.

Но проблема состояла том, что в случае любого конфликта депутаты от «Солидарности» оказались бы в меньшинстве, и их легко можно было бы подавить. А поскольку они являлись частью коалиции, им бы пришлось смириться с политикой, с которой они не были согласны. У них было бы влияние и ответственность, но не было бы силы, и они не могли бы критиковать, не критикуя при этом и себя. Между тем их политическая популярность зависела от готовности вскрывать язвы, являвшиеся следствием социалистической системы. Их бы винили за события, которые он не могли контролировать, и их популярность неминуемо бы упала.

Вместо этого они согласились принять участие в круглом столе с правительством, в результате которого в начале 1989 года было достигнуто согласие о том, что на ближайших выборах «Солидарность» выдвигает своих кандидатов в обе палаты парламента. Выборы были запланированы заранее, чтобы в более сильной нижней палате (сейме) коммунисты и их союзники получили гарантированное большинство. Тогда «Солидарность» оказалась бы в легальной оппозиции и могла действовать законно, с позиции парламентского меньшинства. Выборы состоялись 4 июня 1989 года, и выдвинутые «Солидарностью» кандидаты на всех уровнях получили большинство голосов. Ярузельский был вынужден признать поражение своей партии, хотя он все еще оставался главой правительства.

Такая ненормальная ситуация не могла сохраняться долго. К лету стало ясно, что из-за соглашения, заключенного во время переговоров за круглым столом, союзники коммунистической партии оказались в тяжелом положении. Депутаты сейма задумались о своем будущем. Тысячи восточных немцев убегали на Запад через территорию Венгрии. В Восточном Берлине снова вспыхнули волнения, и вновь Горбачев не стал применять силу. Раковский, спустившись с головокружительной высоты своего поста, затеял переговоры с лидерами «Солидарности», предлагая им выдвинуть новую кандидатуру на пост премьер-министра, при том, что пост президента останется за Ярузельским, что коммунисты сохранят за собой посты министров обороны и иностранных дел и что Польша не выйдет из Варшавского Договора. Валенса выдвинул кандидатуру Тадеуша Мазовецкого. «Впервые отношения с СССР будут построены на отношениях между народами, а не между партиями», — заявил он, выступая в сейме. И 24 августа 1989 года Мазовецкого избрали на пост премьер-министра при 378 голосах «за», четырех «против» и сорока одном воздержавшемся.

Через три дня я снова оказался в Гданьске в доме Янковского. Мы с трудом верили в то, что произошло. Потерпит ли Москва некоммунистическое руководство в Польше? Смогут ли члены «Солидарности», большую часть которых составляли писатели и ученые, грамотно управлять страной, чтобы не довести ее до банкротства и коммунистической реакции? Экономика находилась в еще более плачевном состоянии, чем раньше. Многие горожане голодали, а мяса вообще нельзя было достать. Мы пришли в церковь св. Бригитты к обедне, и отец Янковский зачитал прихожанам послание Маргарет Тэтчер, которое я привез с собой Оно было встречено бурными аплодисментами, едва прозвучало имя автора. Ну разве не стремительно разворачивались события? Когда я последний раз обедал в этом доме пятнадцать месяцев назад, Валенса находился в осаде на территории завода, Михник искал убежища в церкви, а меня арестовали за то, что я слишком близко подошел к заводскому забору.

Обед проходил как во сне. Валенса рассказал мне, почему выбрал кандидатуру Мазовецкого на роль премьер-министра, и разъяснил, что восстановление польской экономики совпадает с интересами Запада. В случае успеха рынок сбыта западных товаров увеличился бы еще на 40 миллионов человек. «На этой неделе наши фермеры убирают урожай и делают это вилами. Для обеих наших стран было бы хорошо, если бы они пользовались английскими тракторами». Другая гостья, американка польского происхождения Барбара Джонсон, то ли в шутку то ли всерьез сказала, что собирается купить судостроительный завод за 100 миллионов долларов из полученного ею наследства и превратить его в частное предприятие.

На следующее утро (28 августа) премьер-министр Мазовецкий ненадолго встретился со мной, чтобы передать просьбу об экономической помощи. «Мы должны действовать очень быстро, потому что сейчас именно тот момент, когда я могу рассчитывать на всеобщее одобрение», — сказал он мне. Он заявил, что его поддерживает большая часть гражданских организаций и вооруженные силы. «Солидарность» не будет действовать как афганская оппозиция, не станет безжалостно мстить всем сторонникам прежнего режима. Их преданность коммунистическим идеалам всегда была более чем поверхностной, подчеркнул он. «А если они откажутся поддерживать нас, мы их заменим». Истинные марксисты всегда найдут применение своим талантам в Восточном Берлине или Праге, добавил он, не предполагая, что всего через несколько недель коммунистическая система падет и там. В тот момент вся надежда была на то, что Запад поддержит эту странную и хрупкую некоммунистическую структуру, замкнутую внутри советского блока. Мы выпили грейпфрутового сока за то, чтобы коммунизм не вернулся, и я пожелал ему всего наилучшего в этом опасном эксперименте.

Мы даже и представить себе не могли, что десять недель спустя жители Берлина будут танцевать на Берлинской стене, что через три месяца свергнут коммунистов в Чехословакии, что еще до конца года румынский диктатор будет застрелен, а вскоре перестанет существовать и сам Советский Союз. Когда я в следующий раз приехал в Польшу в 1990 году, все стало по-другому. Жуткие проблемы остались, но они были уже не теми, с которыми я так ожесточенно боролся с начала шестидесятых. «Польская Народная Республика» стала «Республикой Польшей». Площадь Дзержинского стала Банковской площадью, а «милиция» стала «полицией», как это было до 1939 года. Горбачев признал виновность Сталина в массовых убийствах в Катыни, а Мечислав Раковский ушел с политической арены. Все стало так, будто пятидесяти лет иностранного господства никогда и не было.

16. Падение «сэра Дракулы»

Ситуация в Румынии стала трагедией для Балкан, потому что послабления, которые уже несколько лет шли благодаря реформам Горбачева, этой страны никак не коснулись. Ископаемое из прошлого, укрытое на задворках Европы и овеянное в сознании многих европейцев мифом о трансильванском вампире — вот кем был Николае Чаушеску, управлявший страной после смерти сталинского друга Георге Георгиу-Дежа в 1965 году. Он установил настоящую классическую диктатуру, словно Сталин еще был полуживым, и ни у кого не хватало мужества вонзить ему в сердце осиновый кол.

Чаушеску раздал высшие государственные посты членам своей крепкой семьи. Его жена Елена входила в Политбюро, а также претендовала на звание выдающегося румынского ученого. Любое отклонение от линии партии подавлялось жесточайшим образом, а о том чтобы съездить за рубеж или эмигрировать, вообще не могло быть и речи. Когда-то Румыния была житницей всей Европы, но из-за неэффективного государственного руководства сельским хозяйством страна почти голодала.

Самым выгодным экспортным товаром у Чаушеску было его население. Богатые румыны могли «выкупить» у страны своих родственников. Этим не преминули воспользоваться проживающие в Румынии 250 000 немцев, потому что им по крайней мере было куда уехать, историческая родина была готова их принять. В конце восьмидесятых ФРГ каждый год выкупала у Румынии по 12 000 немцев, выплачивая примерно по 4 000 фунтов за каждого. Образованные стоили дороже, а заключенные — еще дороже. Одновременно с продажей немцев, Чаушеску пытался поднять в стране рождаемость. Аборты карались тюрьмой, и у каждой замужней женщины должно было быть не меньше пяти детей. В противном случае у ее мужа удерживали часть зарплаты.

Внешняя политика диктатора была еще более интересной. Румыния оставалась единственной страной социалистического лагеря, не разорвавшей отношений с Израилем после «шестидневной» войны 1967 года, а в следущем году ее вооруженные силы не участвовали во вторжении в Чехословакию. В результате Чаушеску получил орден Почетного легиона высшей степени прямо из рук генерала де Голля и пользовался уважением у других западных лидеров. Он даже стал почетным гражданином Диснейленда. Все знали о его внутренней политике, но предпочитали закрывать на нее глаза и ободрять его на пути большей независимости от СССР.

Чаушеску стал для Запада любимым коммунистическим лидером, и несколько лет спустя британское правительство во главе с Джеймсом Каллаганом и Дэвидом Оуэном решило его пригласить к нам в страну. В этом не было ничего странного, ведь после смерти Сталина многие коммунистические лидеры приезжали в Великобританию по приглашению правительства. Некоторые из них даже приглашались на обед к королеве в Букингемский дворец. Но самое удивительное заключалось в том, что румынский лидер и его жена должны были прибыть в Великобританию 13 июня 1978 года не просто с официальным, а с государственным визитом. Это означало, что Николае и Елена станут личными гостями королевы. Никто не знает, что думала королева о том, как она будет принимать у себя этого неоднозначного человека, который торгует своими гражданами. Она действовала так, как ей посоветовали министры. Итак, супруги Чаушеску прибыли в аэропорт Гатвик, пересели на королевский поезд, а на вокзале Виктория их встретила королева, и они отправились в открытом экипаже в Букингемский дворец. В тот же вечер во время ужина в отеле «Клариджез» королева говорила о героической борьбе Чаушеску за независимость Румынии и том сильном впечатлении, которое произвела на Великобританию его «решительная позиция, которую пришлось занять, чтобы поддержать эту независимость».

Следующие дни Чаушеску в основном провел в беседах с Оуэном и Каллаганом, в то время как его жена получала почетные ученые степени и звания Королевского института химии и лондонского Политехнического института. Румынское посольство заранее предупредило, чтобы для Елены Чаушеску постелили красную ковровую дорожку, когда она пойдет к кафедре, и чтобы все участники церемонии были в полном академическом облачении. Это было необычно для мероприятий, которые проводили научные общества, да и отыскать необходимый реквизит было нелегким делом.

Пиком визита стал обмен подарками и почестями. Королева подарила Чаушеску винтовку с оптическим прицелом, а его жене — золотую брошь, ей же в ответ преподнесли два ковра ручной работы. Королева наградила его орденом Бани I степени, что приравнивается к получению дворянского звания и дает право называться «сэром». Он вручил ей орден «Звезда Румынии», а роскошную цепь ордена Бани увез в Бухарест и выставил в специальном музее подарков, открытом для посетителей и демонстрирующем румынам уважение, которое питают к их диктатору правители других стран.

Встречу на высшем уровне подпортил один маленький инцидент. Ранним вечером, еще до ужина в «Кла-риджез», у отеля появился самый известный в Лондоне румынский эмигрант Ион Ратиу с маленькой группкой соотечественников, чтобы продемонстрировать недовольство присутствием в Великобритании человека, причинившего столько вреда их родной стране, которую им пришлось покинуть. Однако когда показался кортеж, лондонская полиция оттеснила демонстрантов за барьер и попросила их отойти на другую улицу, а затем пригнала грузовик, чтобы отгородить группу от того места, где должна была остановиться машина Чаушеску. Полиция получила приказ избавить гостя королевы от неудобства встречи с людьми, ненавидевшими его.

Ион Ратиу спорил с полицией, требуя права выразить свои взгляды в ходе мирной демонстрации. Но его никто не слушал. Ни он, ни его друзья не могли видеть вход в отель. Ион перелез через заграждение и был немедленно арестован. Его посадили в фургон, отвезли в полицейский участок, обвинили в сопротивлении полиции и оштрафовали на 50 фунтов. Ратиу был потрясен и обратился ко мне. Он написал, что всегда верил в то, что в Англии каждый человек имеет законное право выражать свою точку зрения. Ему запретили это сделать, а когда он начал настаивать, на него завели уголовное дело.

В тот момент меня мало волновала Румыния. Если уж на то пошло, я никогда там не был, но все же понимал желание правительства уважить диктатора Румынии, чтобы поставить в неудобное положение СССР. Я понимал, насколько ценной была тактика вбивания клина между двумя союзниками, и сразу же вспомнил классическое решение Уинстона Черчилля поддержать в 1941 году своего старого врага, чтобы выиграть в войне против Гитлера. Тем не менее я чувствовал неловкость из-за лицемерия, которое для этого требовалось. Мы тешили самолюбие жестокого диктатора в мирное время, позволяя ему улучшить свою репутацию с помощью доброго имени страны и престижа королевы, обескураживая тем самым румынских эмигрантов, веривших в демократию. Неправильно, думал я, что им не позволили организовать протест возле отеля «Клариджез».

Дело Папусойу

Министерство внутренних дел не слишком хорошо знало, каков румынский режим. 14 марта 1983 года гражданину Румынии Станку Папусойу, который нелегально проник на территорию Великобритании на грузовике и попросил политического убежища, потому что ему «не нравился социализм», выдали справку Министерства внутренних дел по форме IS-92, предписывавшую ему вернуться в аэропорт Хитроу и вылететь в Бухарест ближайшим рейсом. Это было тревожное начало истории, которая ставила под вопрос одно из важных направлений государственной политики по отношению к Восточной Европе, а также как минимум угрожала карьере министра внутренних дел.

Английская подруга Папусойу Шен Риз отправилась с ним в лондонское иммиграционное управление, чтобы оспорить это решение, потому что, хотя Румыния и была независимой страной, ее режим был одним из жесточайших в Европе. Через несколько минут к ним вышли двое полицейских, вытащили прямо изо рта Папусойу сигарету, надели на него наручники и забрали в камеру. Когда его тащили туда, он кричал, взывая о помощи.

Шен сказали, что, хотя такая процедура была необычной, они боялись, вдруг он совершит самоубийство. Поэтому и встал вопрос о его депортации. Перед отъездом ей позволили побеседовать с ним несколько минут. На табличке его камеры было написано: «Беглец-самоубийца».

Только после того, как 16 марта агенты службы безопасности посадили Папусойу на самолет, вылетавший в Бухарест, его дело получило огласку.

Это было первое выдворение человека, бежавшего из социалистической страны, с момента репатриации советских солдат в соответствии с решениями Крымской конференции, вскоре после начала «холодной войны». Пресса отметила довольно странное поведение лейбо ристской партии в этом деле, которая так ничего и не предприняла.

«Таймс» отмечала[128], что Папусойу — неудачная жертва для министерства внутренних дел: он не был ни чилийцем, ни ирландским республиканцем, ни пакистанцем, собиравшимся жениться на англичанке. Полстраницы в «Санди экспересс»[129] с фотографией представителя министерства внутренних дел Дэвида Уоддингтона под заголовком «День позора Британии» было посвящено депортации, этому «порочному поступку». Там также опровергались слова Уоддингтона о том, что любое наказание, которому может подвергнуться Папусойу, «будет прямым следствием его нелегального отъезда из Румынии и никак не связано с его религиозными и политическими взглядами». По мнению министерства внутренних дел, законы Румынии, запрещавшие путешествовать за рубеж, были ужасными, но все же не предусматривали гонений.

Пресса не замедлила сравнить выдворение Папусойу с насильственной репатриацией советских граждан в 1945 году. Вот почему все звонили мне. «Таймс» написала: «Зрелище, когда протестующего молодого румына, закованного в наручники, за руки и за ноги тащили на самолет, вылетающий в Бухарест, едва ли добавит британцам гордости за свои традиции». Министерство внутренних дел продолжало оправдываться тем, что наши законы о предоставлении политического убежища защищают тех, кто подвергался гонениям и преследованиям, а не тех, кто пытался избежать уголовного наказания. Я же не переставал повторять, что в стране, где поездка за границу без специального разрешения считалась серьезным преступлением, эти понятия были равнозначны[130].

28 марта я заявил в «Таймс», что министерству внутренних дел глупо ожидать наплыва иммигрантов из Румынии или СССР. В 1982 году общее число заявлений из этих двух стран составляло 32. В этот же день я начал дебаты в палате лордов, в ходе которых лорд Сент-Освальд предположил, что «дело было нечистое», а будущий начальник судебных архивов лорд Доналдсон выступил с язвительной речью: «Отправить не виновного ни в каких проступках, которые можно было бы назвать преступлениями, к тому же в нарушение статьи 13 Всеобщей декларации прав человека, за «железный занавес» на верное тюремное заключение — этому нет никакого оправдания». Он также хотел узнать, почему на «невиновного» Папусойу в иммиграционном управлении надели наручники — ведь их используют только в случае серьезного преступления. И вообще, за что его арестовали, если он не совершал никаких преступлений и ему даже не удалось ослушаться приказа министра внутренних дел о выдворении из страны?

И если Папусойу не затаскивали в самолет, в чем нас заверило министерство внутренних дел, разве он не был доставлен туда против своей воли и в наручниках? «И если да, то о чем тогда говорить? Кому был передан этот «подарок»? Румынским спецслужбам? А они вернули британцам наручники, надели ли свои, как это было сделано с кандалами Бакунина, когда Габсбурги передавали его из австрийской тюрьмы царской России?» Затем я спросил, почему Папусойу депортировали, даже не дав собрать скромные пожитки, состоявшие из пары брюк, пары ботинок, нескольких поздравительных открыток и губной гармошки. На эти вопросы министр внутренних дел лорд Элтон с трудом нашел ответы, и они не удовлетворили депутатов.

Тот факт, что Папусойу был эксцентричной и своенравной личностью, делал противоречивые заявления и особо не рассчитывал на британское гостеприимство, все равно не мог погасить нашу глубокую обеспокоенность тем, что можно было передать человека — независимо от его провинностей и прав, предусмотренных международной конвенцией о беженцах, — в руки таких как Чаушеску. Министерство внутренних дел настаивало на том, что с точки зрения закона они чисты. Маргарет Тэтчер поддержала своего министра. 19 апреля она написала мне: «Лично изучив факты, я удовлетворена тем, что было принято правильное решение…» А затем в частной беседе дала мне понять, что ее правительство все же совершило ошибку.

Публичные дебаты по этому вопросу продолжались несколько недель, а затем сами собой прекратились. Министерство внутренних дел настаивало на принципе, что ни один человек, даже гражданин страны, где царит жесточайшая диктатура, не может автоматически рассчитывать на убежище в Великобритании и полностью исключать для себя возможность депортации. Но министры выбрали неподходящее время. Шел март 1983 года, вторая «холодная война» и напряженность в отношениях между Востоком и Западом достигли своего пика. Тысячи поляков получили временное убежище в Великобритании после введения военного положения в декабре 1981 года. Высылка Папусойу их очень встревожила. Позже оказалось, что румыны были рады избавиться от такого эксцентричного гражданина и не оценили решительного и устрашающего жеста министерства внутренних дел. Я полагаю, что отчасти результатом громкого протеста в прессе и парламенте явилось то, что подобные депортации в социалистические страны не повторялись, пока вторая «холодная война» не закончилась.

Систематизация

К концу восьмидесятых политика Чаушеску становилась все хуже. Как и у Польши, внешний долг Румынии продолжал расти, поэтому из народа выжимали последние соки. В 1987 году Чаушеску экспортировал в Европейское сообщество нефтепродукты, текстиль, столовую посуду и мебель на сумму полтора миллиарда фунтов, а импортировал товаров всего лишь на 400 миллионов. Продолжительность жизни в стране резко снизилась, а детская смертность возросла, что отчасти явилось следствием многочисленных перебоев в снабжении электроэнергией, влиявших на работу медицинского оборудования, особенно на аппаратуру для недоношенных младенцев. Скорая помощь не выезжала на вызовы пожилых людей, если они были старше семидесяти. Почти невозможно было достать молоко, особенно сухое. Обычный рацион составлял примерно двести граммов хлеба и тридцать граммов сахара в день, и десять яиц в год. Такие деликатесы, как масло и шоколад, можно было купить только за валюту.

Последней стадией безумия Чаушеску стала программа «систематизации» — попытка переселить жителей деревни в города. Общая численность деревень, составлявшая 13 500, сократилась вдвое, а плотность населения в оставшихся должна была увеличиться, и расстояние между домами не должно было превышать десяти метров. Частные наделы, на которых люди работали на себя, конфисковывались. Чаушеску мечтал о стирании грани между городом и деревней, о создании однородного рабочего народа, сконцентрированного в одной социалистической столице и живущего в одинаковых домах, похожих на коробки, чтобы им легче было управлять.

Жители деревень получали повестки покинуть дома, где их семьи жили всю жизнь. На исполнение редко давали больше трех дней, иногда это занимало несколько часов, после чего просто приезжали бульдозеры и сравнивали дом с землей. Это делалось независимо от того, успел ли хозяин забрать вещи и покинуть дом. Ему самому приходилось заботиться о том, как перевезти свои пожитки к новому месту жительства, предоставленному органами «систематизации», — обычно это была одна комната в помещении барачного типа с общей ванной и кухней.

На посвященном Румынии слушании, проведенном подкомитетом Европарламента по защите прав человека 20 февраля 1989 года, дочь знаменитого драматурга Эжена Ионеско зачитала его послание, умолявшее западный мир не принимать молча «геноцид наших традиций», уничтожение деревень и их жителей. Два делегата Европарламента от британской лейбористской партии Стэн Ньюэнс и «кошмарное дитя социализма» Ричард Балф хорошо отзывались о Чаушеску, остальные чувствовали необходимость что-то сделать, и если не остановить, то по крайней мере ослабить его решимость. Мы предлагали разорвать экономическое соглашение с Румынией. Мы продумали, как можно использовать против него ООН и Хельсинкский процесс. Но едва ли на этого человека можно было повлиять.

Орден Бани

Его единственным слабым местом, решил я, могли стать ордена Бани и Почетного легиона. Эти подарки, сделанные ради внешнеполитических целей, были важной составляющей его престижа внутри страны и служили доказательством восхищения королевы Елизаветы и генерала де Голля. Если бы его лишили этих наград, то народ Румынии тотчас же узнал бы об этом, а его противники воспрянули духом.

Я запросил у правительства[131], сколько глав иностранных государств были кавалерами британских орденов и наград. Мне ответили, что таких людей было 44, в том числе 14 кавалеров ордена Бани I степени. Затем я написал[132] об ужасах, творимых Чаушеску, и предложил лишить его иностранных наград, что было бы огромным ударом по его честолюбию, престижу и безграничной власти. Не так давно произошло несколько случаев, когда британские граждане лишились наград. Антони Блант был лишен звания кавалера ордена королевы Виктории II степени после того, как выяснилось, что он — советский агент. У тайного советника Джона Профьюмо отняли министерскую пенсию из-за сексуального скандала. Жокей Лестер Пигготт был лишен ордена Британской империи IV степени за уклонение от уплаты налогов. Император Хирохито потерял звание кавалера ордена Подвязки, когда Япония и Великобритания находились в состоянии войны. Почему же орден Бани должен был остаться у Чаушеску?

Я думал, что министерство иностранных дел согласится со мной. У нашего посла в Бухаресте Хью Арбатнотта возникли проблемы с румынскими органами внутренних дел. Когда он пытался посетить известную диссидентку Дойну Корнеу в Клуже, то обнаружил, что все улицы, ведущие к ее дому, заблокированы знаками «Проезд запрещен». Но он все равно проехал, за что его грубо обвинили в нарушении правил дорожного движения, а затем ему, по словам лорда Трефгарна, «скрутили руки и нанесли оскорбление». Это был серьезный прецедент. Полиция иностранного государства выразила полное неуважение по отношению к послу Ее Величества.

И тогда 10 апреля я задал в палате лордов вопрос, не посоветует ли правительство королеве лишить Чаушеску ордена Бани. Но лорд Трефгарн ответил очень осторожно: «Не подобает вмешивать Ее Величество в политические игры подобного толка…» И мои «благородные друзья» поддержали его возгласами одобрения. Затем Трефгарн признал, что Румыния до сих пор не извинилась за избиение британского посла. Палата выказала желание не столько обратить внимание на совершенное нарушение прав человека, сколько постараться не вмешивать монархию в политику. Быть может, они боялись более длинного списка тех, кого стоит лишить британских наград. Ведь президент Малави Банда и президент Заира Мобуту тоже были кавалерами ордена Бани.

В общем, мою идею отмели. Если бы мне представилась возможность, то я бы порассуждал о том, что министерство иностранных дел уже вовлекло королеву в румынскую политику, посоветовав ей пригласить чету Чаушеску в Букингемский дворец в 1978 году. Я бы также опроверг предположение, что это был простой жест, а не акт, который мог серьезно повлиять на внутреннюю политику Румынии. Я был расстроен, что правительство не поддержало меня. Но этот эпизод дал мне шанс снова выразить протест: «Вся британская система наград… приобретает дурную славу, пока орден Бани остается на шее этого деспота». Я считал, что «орден Кровавой Бани» был бы для него более подходящей наградой.

Две недели спустя мое предложение получило неожиданную поддержку старшего сына королевы. Вмешавшись в международную политику, принц Уэльский подверг Чаушеску нападкам за «полное разрушение культурного и человеческого наследия страны». Среди тысяч других памятников, сказал он, опасность разрушения также грозит и могиле его прапрапрабабушки. Речь принца вызвала большой интерес, и я не преминул отправить ему поздравление и вновь выразить мнение том, что при подготовке визита Чаушеску в 1978 году королеве дали плохой совет. 4 мая он мне ответил письмом: «Нужно и дальше каким-то образом оказывать давление. Кстати, я думаю, что ваше предложение по поводу ордена Бани очень неплохое».

Пока еще Чаушеску оставался кавалером ордена Бани, но после недавних перемен уважение к Румынии на международной арене стало далеко не тем, каким было в 1978 году. В 1989 году каждый месяц в Венгрию убегало 500 румын. Если они по происхождению были венграми, им разрешали там остаться. Во всех других случаях их отправляли назад. ООН назначила специального докладчика для изучения вопроса о соблюдении прав человека в Румынии.

Ужасы Румынии абсолютно не вписывались в ту картину, какая наблюдалась в других восточноевропейских странах. Там сквозь облака проглядывало солнце. Антикоммунистические волнения вспыхивали в Польше, Восточной Германии, Чехословакии и Венгрии. Даже Болгария шла к плюрализму, а СССР был на грани отказа от монополии компартии на власть. Похоже, лишь в Румынии и Албании диктаторы твердо стояли у руля.

Казалось, что Чаушеску должна была поддерживать только его семья: жена Елена, ее сестра Александрина и шурин Манеа Манеску, которые все еще были членами Политбюро, брат Флореа, редактор главной партийной газеты, брат Илие, руководивший армией, и сын Нику, возглавлявший комсомол. Тем не менее в ноябре 1989 года, когда в других странах коммунистические правители один за другим уходили из власти, пятичасовую речь Чаушеску шестьдесят семь раз прерывали вставанием и овациями.

16 декабря полиция попыталась арестовать и депортировать протестантского священника Ласло Токеша из города Тимишоара, который проводил службы для большой венгерской общины. Толпы людей вышли на улицу, чтобы защитить его. Войска стреляли в безоружных демонстрантов, и в ходе кровопролития погибли 2 000 человек. Но это не запугало повстанцев, а наоборот вдохновило на дальнейшие действия, и через два дня восстание охватило весь район. Однако, несмотря на это, Чаушеску не стал отменять свой визит в Иран.

Вернувшись из Ирана 20 декабря, Чаушеску выступил по телевидению и заявил, что ответственность за бесчинства несут фашисты, хулиганы и венгерские наемники. Он ввел в Румынии чрезвычайное положение и запретил въезд в страну иностранцев, но, видимо, его речь никого не убедила, потому что в тот же вечер тысячи людей вышли на улицы в знак протеста. Рабочие переставали работать и присоединялись к оппозиции, а кое-где на сторону восставших переходили и войска. Западные дипломаты сообщали из Бухареста, что город наводнен агентами тайной полиции «Сикуритате», что те расстреливают армейских офицеров, которые отказываются открывать огонь по демонстрантам, а число погибших превысило 5 000. Женщин и детей давили танками или закалывали штыками.

В тот день я вернулся в Лондон из Москвы с похорон Андрея Сахарова и узнал, что вся Румыния в огне и что Чаушеску критикуют везде, даже в палате общин. И снова люди недоумевали, почему у Чаушеску остается одна из высших наград Великобритании. Николас Фэрбэрн вопрошал: «Скольких человек должен убить этот безжалостный тиран, чтобы министерство иностранных дел… посоветовало монарху лишить его награды, которой он не заслуживает?»

На следующий день, 21 декабря, Чаушеску предпринял последнюю попытку сохранить свой режим, обратившись к толпе из 100 000 человек на Университетской площади в Бухаресте. Было задумано, что там будут присутствовать лишь избранные, преданные диктатору люди, но в их числе оказалось очень много студентов и других несогласных, и они не давали ему говорить. Поняв, что он не сможет закончить свою речь, Чаушеску махнул рукой и покинул балкон, с которого обращался к собравшимся. Вооруженные стычки в Бухаресте продолжались до конца дня и даже ночью. На следующее утро (22 декабря) стало ясно, что армия присоединилась к оппозиции, и был сформирован «Комитет национального спасения».

Чаушеску и его жена знали, что их власть кончилась, и единственной надеждой на спасение является побег. Ближе к середине дня на крыше их дворца приземлился вертолет и отвез их на военно-воздушную базу в Титу, откуда Чаушеску скорее всего намеревался бежать из страны. Но для него не нашлось ни подходящего самолета, ни страны, которая была бы готова его принять. Династия Чаушеску пала, а свергнутая чета колесила по стране, словно Бонни и Клайд, ища тех, кто их укроет. В полдень бухарестское радио объявило, что Румыния после более чем сорокалетнего коммунистического правления стала свободной.

Именно в этот момент 22 декабря, когда диктатор был низложен окончательно, министерство иностранных дел наконец-то посоветовало королеве лишить Чаушеску ордена Бани. Как заявил представитель МИДа, это было сделано «из-за многочисленных нарушений прав человека в Румынии». Один из руководителей МИДа сэр Джон Фретуэлл сказал румынскому послу: «Мы рады такому концу вероломной, примитивной и агрессивной диктатуры». Прозвучали и более сильные выражения, и были приняты серьезные решения. На следующий день «Дейли экспресс» объявила: «Королева лишает Дракулу ордена». Она также возвращала «Звезду Румынии», которую ей вручили одиннадцать лет назад. Я был счастлив слышать это, но не мог не вспомнить, что мой совет, предлагающий такие меры, девять месяцев назад назвали «неподходящим», потому что он «вмешивал Ее Величество в политические игры», и мои коллеги и товарищи встретили это возгласами одобрения.

Почему же то, что считалось неподходящим девять месяцев назад, стало подходящим сейчас? Потому что Чаушеску больше не находился у власти, и МИД мог теперь открыто выступить против него? Неужели нельзя было быть смелее и принципиальнее и нанести удар, когда режим еще имел силу? Я не переставал спрашивать себя: что бы случилось, если бы мы и наши союзники действовали быстрее и тем самым показали, как Запад презирает Чаушеску? Может быть тогда противники Чаушеску избавились бы от него раньше, и можно было бы тем самым избежать такого количества человеческих жертв?

В тот день у Чаушеску были проблемы поважнее, чем потеря ордена Бани. Его и жену захватили в их автомобиле. Затем каким-то невероятным образом им удалось сбежать. Каждый день его жизни вдохновлял тающую банду его сторонников, особенно «Сикуритате», которая была за продолжение кровопролития, поскольку без Чаушеску у нее не было никакого будущего. Через два дня, на Рождество, Чаушеску и его жена наконец-то были пойманы и после скорого суда расстреляны. Я не сторонник смертной казни, но в этом случае я был уверен, что со смертью диктатора в стране закончится гражданская война.

В определенной степени репутация Великобритании была восстановлена. Награду, которую опозорил Чаушеску, изъяли в самый последний миг, в последние минуты его диктаторского режима и в последние часы его жизни. Но судьба капризна. Пусть его лишили звания кавалера ордена Бани, но золотая цепь с драгоценными камнями стоимостью 25 000 фунтов была утеряна. Она пропала в хаосе революции.

На этот счет возникло множество легенд. Говорили, что цепь вместе с орденом приобрел один сумасбродный американский миллионер, чтобы надевать ее у себя в бане. Но наиболее правдоподобным выглядело предположение о том, что орден украли и затем переплавили ради самого драгоценного металла. В 1990 году я наводил о нем справки, но в министерстве иностранных дел мне сказали, что было бы ошибкой давить на румын в этом вопросе, когда во всей стране такой беспорядок.

В марте 1994 года я снова навел справки. На этот раз, к моему немалому удивлению, по дипломатическим каналам были предприняты действия, и орден Бани был обнаружен. Целый и невредимый, он хранился в двух черных коробочках в Музее национальной истории в Бухаресте. Орден самолетом доставили в Лондон, хорошенько почистили и вернули в Большую Канцелярию в Сент-Джеймский дворец.

17. Албания:

последняя костяшка домино

Всю вторую половину 1989 года продолжался эффект домино, и красные режимы падали один за другим: Польша в августе, Восточная Германия и Чехословакия в ноябре, Румыния в декабре. Казалось, целая вечность прошла со времен второй «холодной войны», отмеченной нападками на диссидентов в конце семидесятых, затем вторжением в Афганистан и арестом Сахарова в начале восьмидесятых. Советскому Союзу оставалось просуществовать еще полтора года, но было очевидно, что власти, основанной на марсистско-ленинской идеологии, нанесены смертельные раны. К началу 1990 года в Европе сохранилось лишь одно государство, где коммунизму было отпущено еще несколько месяцев. Это была Албания, маленькая страна с трехмиллионным населением, зажатая между Грецией и Югославией.

Я помню, какое впечатление произвели все эти события на Кита Томса, моего оппонента от лейбористской партии на выборах в Европарламент в июне 1989 года, любителя всего крайне левого, якобы назвавшего свою собаку Лениным, а кота Троцким. Мы оказались с ним на торжественном вечере в Харроу в мае 1990 года, где отмечали 45-ю годовщину победы во второй мировой войне и восхваляли «новую Европу». Томс даже не смог поднять свой бокал за Европу, которая совсем недавно решила полностью отказаться от социалистического выбора. Поэтому он выпил лишь за единственную страну, которая все еще давала ему повод для политического оптимизма. Он выпил за Албанию.

Все долгие годы вражды с СССР Албания оставалась страной, о которой никто ничего не знал. Будто ее вообще не существовало. Она была как мифическая Руритания. Даже имя ее довоенного правителя короля Зога звучало как у героя сказки. Мы могли видеть Албанию из ресторанов, когда отдыхали на острове Керкира (Корфу), но никто никогда там не бывал. Мы только знали, что диктатор Энвер Ходжа сделал ее полицейским государством, в сравнении с которым СССР был раем свободы и достатка.

В Албании, чтобы послать письмо или поехать на автобусе из одного города в другой, требовалось разрешение самого Ходжи. Частным лицам было запрещено иметь автомобиль. О путешествии за рубеж, иначе как по государственному делу, нельзя было и помыслить. Когда пограничники засекали беглецов, пытавшихся покинуть Албанию вплавь, они не задумываясь открывали с катеров огонь или объявляли большое вознаграждение за их поимку. Тех же, кого задерживали на границе с Грецией, привязывали к тракторам и провозили по улицам родного города, чтобы другим было неповадно. В стране не было рынков, где крестьяне могли торговать выращенными ими овощами и фруктами. Даже художники и поэты работали за зарплату, рисуя картины и сочиняя стихи в соответствии с государственным планом. Только государство имело право вести экономическую деятельность. В 1967 году было запрещено справлять религиозные обряды, а священников казнили за крещение детей. Члены «Международной амнистии» признавались, что не могут подготовить доклад о соблюдении прав человека в Албании. Положение было настолько плохим, что невозможно было даже собрать информацию по этой проблеме.

Мы и не сознавали, в какой степени Великобритания и США были повинны в сложившейся ситуации. Жестокость Ходжи усилилась в период с 1949 по 1953 год, когда Запад направил в Албанию своих агентов для устранения коммунистического режима. Коммунисты использовали эту секретную и не до конца продуманная операцию, чтобы оправдать изоляцию своей страны от любого западного влияния.

Во время второй мировой войны британские бойцы из «Отряда специального назначения» сражались вместе с албанскими партизанами против немецких и итальянских захватчиков. Среди них были известные балканские «мушкетеры» Джулиан Эймери, Дэвид Смайли и Билли Маклин, а также другие легендарные личности — Алан Хэр и Питер Кемп. Они были не согласны с тем, как дурно, даже предательски, проводилась политика Великобритании под влиянием левого крыла в штабе «Отряда специального назначения», которое, казалось, было радо, что просоветские правительства пришли к власти в Албании и других балканских странах. Оно надеялось на то, что Великобритания поддержит правителей этих стран, как это случилось с Грецией. Эймери писал: «Мы вооружали партизан-коммунистов. Мы отказывались снабжать оружием националистические движения. Если бы мы снабжали и тех и других, то смогли бы привести их к согласию, как это произошло в Греции. Наша неспособность сделать это только помогла Ходже прийти к власти»[133].

Большая часть бойцов британского отряда была убеждена, что выгоднее оказывать поддержку коммунистическим группировкам, потому что они уничтожали больше немцев. Все сходились на том, что националисты были больше похожи на джентльменов, зато партизаны были лучше как вояки. Многие в отряде верили, что коммунизм — это идеология будущего, поэтому его следует поддерживать. В Югославии люди с подобными взглядами допустили, чтобы коммунисты победили в гражданской войне, последовавшей за победой над гитлеровской Германией. Энвер Ходжа, выпускник французского университета, командовал партизанами, и он использовал выданное британцами оружие и снаряжение для свержения правительства. Выбив «мушкетеров» и другие британские силы, в 1944 году он стал полновластным правителем Албании и оставался им 41 год до своей смерти.

После войны представителей Запада уже не встречали в Албании с радушием. Бойцов сил особого назначения, которые, рискуя жизнью, высаживались на парашютах и по воздуху доставляли партизанам технику и золото и сражались вместе с ними против итальянцев и немцев, теперь называли не иначе как «фашистами» и «империалистами». Это порядком разозлило британцев. Но последней каплей стали события 1946 года. Два британских эсминца «Сомарез» и «Воледж» были серьезно повреждены минами в проливе Корфу, и погибли 43 британских моряка. Международный суд в Гааге постановил, чтобы Албания возместила причиненный Великобритании ущерб, но она отказалась это сделать. В ответ Великобритания удержала определенное количество албанского золота, находившегося в Банке Англии со времен войны.

Вдобавок правительство Ходжи стало поддерживать греческих коммунистов во главе с Маркосом Вафиадесом, которые сражались с королем и прозападным правительством. Албания стала убежищем для этих людей, которые воевали в горах на северо-востоке Греции и пользовались поддержкой СССР, что входило в противоречие с соглашением, достигнутым между Сталиным и Черчиллем, согласно которому Греция после войны попадала в сферу влияния Запада.

К 1948 году Греция была единственной страной, где Сталин все еще вел рискованные действия. 10 марта министр иностранных дел Чехословакии Ян Масарик был найден мертвым на улице — очевидно, его выбросили из окна. Затем коммунисты принялись за правительство и сделали его однопартийным. 24 июня советские войска перерезали все наземные связи между Берлином и Западной Германией, чтобы вынудить США весь следующий год снабжать город с воздуха, что вело к огромным затратам. Сталин также укреплял свою империю, удаляя из соседних стран свободомыслящих политических лидеров: Ласло Райка из Венгрии, Владислава Гомулку из Польши, — и пытался подчинить себе лидера Югославии Иосипа Броз Тито. Но опаснее всего было то, что по данным западной разведки сталинские ученые произвели первый взрыв советской атомной бомбы. И вот на этом фоне в разгар первой «холодной войны» Англия и США приступили к выполнению тайного плана, чтобы «снять Албанию с советской орбиты».

У плана был политический подтекст. Между Западом и Востоком разразилась «холодная война». Сталин сражался не по правилам, поэтому Запад был вынужден отплатить той же монетой и использовать огромный опыт Великобритании, накопленный в ходе участия в движении Сопротивления, учитывая тот факт, что Албания по своему географическому положению была отрезана от остальной части советского блока.

К сожалению, план был обречен с самого начала. Тактика антифашистского подполья, подходящая для военного времени, не годилась для действий в стране, оказавшейся под жестким контролем коммунистов. Правительство Албании достаточно легко вычислило группы молодых людей, поскольку они прошли подготовку на военных базах Америки и Великобритании в Западной Германии, Греции и на Мальте. Но главный кошмар заключался в том, что британские спецслужбы отправили в Вашингтон в качестве начальника отделения МИ-6 и главы объединенного командования всей операцией двойного агента Кима Филби, работавшего на советскую разведку. В результате отряды албанцев, которые Великобритания и Америка послали, чтобы поднять восстание против коммунистов, и которые высаживались на парашютах, на катерах или переходили границу со стороны Греции, были встречены албанскими службами безопасности, хорошо проинформироваными о цели их проникновения. Большая часть этих людей была убита или арестована, остальным удалось уйти через территорию Греции и Югославии. В своих мемуарах Филби пишет: «Нескольким членам группы удалось пробиться в Грецию, где они с трудом избежали встречи с агентами греческой тайной полиции, которые бы не задумываясь их расстреляли. Доставленная ими информация была очень мрачной. Было ясно, что нигде их не ждали с распростертыми объятиями»[134].

Филби мог бы и добавить, что он-то и был виновником того, что операция так бесславно провалилась. Пойманных албанцев пытали, а затем либо расстреливали, либо сажали в тюрьму, многих на срок свыше сорока лет. Были также произведены многочисленные аресты членов их семей. И Западу пришлось признать, что коммунизм невозможно свергнуть с помощью вооруженного переворота. План «снятие с советской орбиты» рухнул при первой же неудаче.

В 1980 году я начал расследовать это событие и был потрясен, обнаружив, с каким высокомерием Запад относился к этим храбрым, но недостаточно подготовленным людям, стремившимся освободить свою страну. И дело не в том, что я был против тайных операций или против применения насилия в ответ на насилие коммунистов. Наоборот, я был счастлив, что мы были достаточно смелы, чтобы ответить Сталину на его выпады. Но в этом проявились худшие черты спецслужб: высокомерие, неэффективность и безответственность. Я мог понять их жестокость в жестоком деле, но не тогда, когда она прикрывала недостаток профессионализма и пренебрежение к жизням албанцев (МИ-6 называла их «эльфами»), которых отправили прямо на поле боя, не думая об их семьях, которым предстояло испытать на себе месть Ходжи.

Британские тайные службы наслаждались своими успехами во второй мировой войне. Бывший офицер МИ-6 Родни Деннис сказал мне: «Это были предсмертные судороги «Отряда особого назначения». На некоторое время, после того, как несколько лет назад это подразделение было распущено, их снова вернули к действию и отправили агентов на Балканы — в любимый регион»[135]. Но к 1948 году от навыков ведения партизанской войны у британцев уже ничего не осталось. Операцию провели, несмотря на утечку информации, а ее главные детали оказались в Вашингтоне на столе у предателя Филби. Нам следует предположить, что именно он и передал их своим советским друзьям. Дик Уайт, ставший главой МИ-6 в 1956 году, а затем работавший в МИ-5, сказал мне: «Нет сомнения в том, что именно Филби предал албанскую операцию, и вследствие этого проникновение албанских эмигрантов было обречено с самого начала»[136].

Адему Гжуре, командиру одной из групп, засланных американской разведкой в ноябре 1950 года из военного лагеря в Гейдельберге, удалось остаться в живых. В 1983 году он рассказал мне, что его отправили на место без всякого плана действий, и он не знал, где искать единомышленников. В его группу набрали людей без учета их физической или моральной подготовки, а также психологического состояния. Они были тощими и слабыми, в общем, никакие не «коммандос». Их подготовка тоже была весьма относительной. Их выбрасывали над Албанией на парашютах без единого тренировочного прыжка — вся их парашютная «подготовка» состояла в том, что они спрыгивали со столов на пол. Самолет, доставивший их на территорию Албании, шумел так, что это могла слышать вся округа. Деннис тоже это подтверждает: «Было ошибкой высаживаться на парашютах. Самолет в пустынной местности слышно за многие мили. Надо было использовать небольшие катера».

Короче говоря, Великобритания и в большей степени Америка использовали «эльфов» как подопытных кроликов. Их засылали задешево рисковать своими жизнями при малых шансах на успех и большой вероятности быть раскрытыми. А ведь можно было заниматься разработкой более серьезных операций против других союзников Сталина. За два дня до того, как Джура приземлился в Албании, в район предполагаемой высадки был введен контингент внутренних войск численностью в 200 человек, которые уже знали о десанте и даже говорили местным жителям о том, что здесь должен приземлиться на парашюте Адем Джура. Группа не попала в расставленную для них ловушку только потому, что случайно пролетела место выброски и приземлились в нескольких милях от него[137].

Произошла и еще одна накладка, куда более непростительная, чем остальные. Албанская операция шла полным ходом, когда случилась беда с ее организаторами. 25 мая 1951 года два высокопоставленных дипломата, имевших связи с тайными службами, Гай Берджесс и Доналд Маклин, перебежали в СССР. Вскоре выяснилось, что они были советскими агентами еще до войны. Сразу же под подозрение попал Ким Филби, который по-дружески относился к Берджессу и в Вашингтоне предложил ему остановиться у себя. Филби был немедленно отозван в Лондон и допрошен королевским адвокатом Хеленусом Милмо, а также Диком Уайтом из МИ-5. В 1983 году Уайт сказал мне: «Я уже тогда был полностью уверен в том, что Филби виновен. Иначе зачем он выбрал себе такое прикрытие и присоединился к англо-германскому товариществу, а также предложил себя для журналистской работы в Испании на стороне генерала Франко? Но мои подозрения никто не разделял. Его служба поддерживала его. Они даже мысли не могли допустить о том, что он предатель. У него была исключительно хорошая репутация». Впоследствии в том же году Филби попросили покинуть спецслужбы. По словам Дика Уайта, это было сделано в основном для того, чтобы успокоить американцев, охваченных истерией маккартизма, не были приняты во внимание положительные рекомендации, данные его друзьями, включая Джорджа Джеллико, который считал, что с Филби обошлись ужасно.

И все же, зная о том, что албанская операция полностью провалена и что один из ее организаторов состоял на службе у врага, что на протяжении двух лет он направлял поступающую к нему информацию тем, против кого он по идее и должен был сражаться, — несмотря на все это британская и американская разведки продолжали посылать албанцев на поле боя, где у них не было никаких надежд остаться в живых.

Например, Мухамед Зекир Ходжа (не имевший никакого отношения к диктатору) прошел подготовку в лагере у американцев близ Гейдельберга, затем был отправлен в Грецию, откуда на парашюте высадился в Албании в ночь на 23 июля 1951 года, через два месяца после того, как Берджесс и Маклин сбежали в СССР. Он рассказывал: «Около полуночи мы высадились на равнине Вергой, которая должна была быть безопасным местом. Но вместо этого оказалось, что мы окружены албанской службой безопасности и вооруженными жителями. Мы начали сопротивляться, и двое из нашей группы были убиты, а двое остальных попытались скрыться. Мы бродили по горам, и вечером 28 июля натолкнулись на еще более многочисленный отряд. Меня ранили в руку и захватили в плен»[138]. Ходжа был приговорен к двадцати годам тюремного заключения, а отсидел более двадцати четырех, и большую часть из них провел в позорно известном лагере Буррел.

Последний провал албанской операции спустя два года после увольнения Филби привел к массовой чистке как мнимых, так и реальных врагов, которую провела албанская полиция. Были арестованы тысячи человек. Многих расстреляли за участие в этой непродуманной британцами и американцами попытке «свергнуть» власть коммунистов.

Изучая это мрачное дело в начале восьмидесятых, когда Энвер Ходжа все еще был у власти, я размышлял о том, что именно эти люди-«призраки» из «пустыни зеркал» МИ-6 и ЦРУ ставили в 1970 году под вопрос мое поведение и мой патриотизм и быстро оборвали мою карьеру; по крайней мере, один человек точно был у них на платной службе — редактор «Сервей» Лео Лабедз, который продавал лживые факты о якобы моем сотрудничестве с коммунистами в непристойный журнал, чем немало испугал моего начальника по палате лордов Джорджа Джеллико. Эти инсинуации не могли не напомнить ему похожую ситуацию, в которой он сам оказался из-за своих тесных отношений с Филби и Берджессом в Вашингтоне в 1951 году после побега Берджесса и увольнения Филби. Именно эти «стражи национальной безопасности», по словам моего начальника по фракции Майкла Сент-Олдуина, и заявили Эдварду Хиту, что тому угрожает скандал, если я останусь на посту министра в 1970 году, или если он восстановит меня после того, как я выиграю суд в 1972 году, или даже если он направит меня в Европарламент в январе 1973 года.

Но свою книгу «Великое предательство» я написал вовсе не из-за этого. Мне не хотелось заново переигрывать ту битву начала семидесятых. Я просто хотел узнать, почему эти безответственные «стражи» присвоили себе право на основе неубедительного и непродуманного плана посылать людей на верную смерть прямо в засаду на территории врага. Я очень уважал таких людей дела, как Эймери и Смайли, которые предложили эту идею, но не тех сотрудников МИ-6, которые командовали самой операцией и не прекратили ее, когда неудача стала очевидной. Они должны были знать, что все пошло не так, и обязаны были остановить ее, чтобы тем самым спасти ее участников. Но даже в 1994 году британские и американские официальные лица отказались опубликовать официальные документы, в которых содержались детали и описание этого безумного предприятия.

Почему они не свернули операцию в июле 1951 года, когда стало ясно, что предатель находится у ее истоков? Парламент не информировали о политике «снятия с орбиты» и не дали ему надзора за ее исполнителями. Премьер-министр и его коллеги не могли постоянно заниматься только контролем или надзором. Пресса также была далека от этих событий. В отличие от американцев, у нас в Великобритании нет законов о вмешательстве в частную жизнь и о свободе информации. Специальный раздел Закона об официальной информации от 1988 года обязывает настоящих и бывших сотрудников секретных служб не разглашать служебную информацию в течение всей жизни. В общем, они могли продолжать наносить увечья маленькой балканской стране. На деле они были опасным бесконтрольным орудием в арсенале британского правительства, и скоро мне пришлось в этом убедиться.

Книга «Великое предательство» была опубликована в 1984 году, а отрывки из нее периодически появлялись в прессе. Би-би-си сняла фильм на ее основе, а затем ее перевели и издали во многих странах, включая Албанию (в 1994 году). Хотя читали книгу многие, число тех, на кого она произвела должный эффект, было небольшим, возможно, отчасти из-за неопределенного положения Албании или из-за мнимой неуместности публикации в свете отношений между Востоком и Западом, а отчасти из-за того, что сама описанная история была такой невероятной и неправдоподобной. Многие рецензенты называли книгу «сюрреалистической». Едва ли кто-то из современных историков знал, откуда начать проверку изложенных фактов. Многим мое повествование казалось обыкновенной беллетристикой, выдуманным рассказом о заговоре против выдуманного правительства несуществующей страны.

Энвер Ходжа умер в 1985 году, и сразу после его смерти в Албании начались небольшие изменения. Эту страну стали посещать министры европейских стран. Медленно росла торговля с Западом. Но отношения с Великообританией не наладились из-за конфликта с британскими эсминцами и албанским золотом, произошедшего в 1946 году. Правда, нескольким авиакомпаниям разрешили отправлять чартерные рейсы с храбрыми туристами; кормили их как в худших британских школах-интернатах, зато показывали много достопримечательностей. Я решил сесть на один из таких рейсов и 18 ноября 1988 года прилетел в Тирану.

Полет из Лондона занимал всего два часа, но это было больше похоже на перелет на обратную сторону Луны. Мы заполнили таможенные декларации, подтвердив, что не везем с собой взрывчатки или религиозной литературы, подождали, пока досмотрят наш багаж, и сели в туристский автобус. Наш гид, известный сотрудник албанских спецслужб Илье Жулати, поделился с нами положительной информацией. Из-за отсутствия личного транспорта в стране нет пробок на дорогах. Окружающая среда не загрязняется промышленными выбросами, нет грабежей и наркотиков. Местным жителям не разрешали общаться с иностранцами. Готовили они на дровяных печах. Все были равны. Зарплата у всех была мизерной. Стены зданий не были исписаны, а в удобрениях не использовались химикаты. Из окна автобуса мы видели, как женщины вручную собирают фрукты и овощи, и со стороны это выглядело очень красиво. Находившиеся среди нас экологи были в полном восхищении.

Проблема этой сельской идиллии состояла в том, что в ее основе лежали репрессии и бедность. «Это неправда, что у нас арестовывают за то, что люди ходят в церковь, — заявил наш гид. — Как это возможно? Ведь в стране нет церквей. Неправда, что в Албании запрещены забастовки. Просто их не было с 1944 года». На последних выборах, продолжал он, явка составила сто процентов, причем все единогласно проголосовали за Партию труда. Это означало, что в день выборов никто не болел, а также не находился за пределами страны и поэтому не смог проголосовать. Нам показали музей доблестного министерства внутренних дел, которое разоблачило заговор стран-агрессоров и заставило их агентов расстаться с оружием и даже с жизнью. Эймери, Смайли и других бывших бойцов «Отряда специального назначения», воевавших вместе с албанцами в годы второй мировой войны, изображали не иначе как фашистами, военными преступниками и врагами албанского государства.

На следующей день нашего пребывания заместитель министра иностранных дел Магомет Каплани и другие лица заявили нам, что Сталин слишком мягко обошелся с теми, кто критиковал советскую систему, что перестройка является порочной ересью, что Горбачев — изменник, что Югославия — капиталистическая страна, что религия — это бацилла чумы и что «однажды все вы изберете путь, по которому пошла Албания». В общем и целом, это было не очень приятно. Когда мы подходили к самолету после четырех дней пребывания в стране, то увидели, как из самолета выходят сотрудники тайной полиции, которые проверяли салон, туалеты и багажные полки, чтобы там не спрятался какой-нибудь несчастный албанец.

Теперь я понял, почему албанцы рисковали жизнью, бросаясь в море. Всего три мили отделяли их от ближайшего греческого порта Саранда. Кое кому удалось до него добраться с помощью спасательных кругов, но многих расстреляли в воде.

Прошло два года, и к концу 1990 года благодаря влиянию внешнего мира, особенно итальянского телевидения, вера албанцев в ленинизм покачнулась. Отмена шестой статьи советской конституции, состоявшаяся годом раньше, позволила антикоммунистическим силам России выйти из подполья и принять участие в общественной деятельности. Центральная Европа занялась частным предпринимательством. И вот часть тонкой политической прослойки, большинство которой состояло из тех же коммунистов, начала сомневаться в странной «религии», гипнотизировавшей их на протяжении сорока пяти лет. Сали Бериша, известный хирург-кардиолог, стал одним из главных критиков политики партии. Его поддержали и другие. 14 декабря 1990 года Тирану и другие крупные города потрясли волнения. Люди сносили памятники Ходже и Сталину, да и памятники Ленину простояли немногим дольше.

Один такой случай произошел в Эльбасане. Несколько тысяч людей вышли на улицы, потрясая кулаками. Некоторые атаковали общественные здания. Мидхат Хавери, молодой критик режима, с помощью громкоговорителя овладел вниманием толпы, добился от нее скандирования лозунга «Свобода и демократия!» и продемонстрировал знаменитый черчиллевский жест антикоммунистов всей Европы, сложив пальцы в виде буквы «V». Так он уверил собравшихся, что в тот день они одержали победу, не прибегая к насилию. Постепенно толпа разошлась. Поздно ночью полиция явилась в квартиру Хавери, где тот жил с женой и двумя дочерьми, и забрала его в тюрьму. Там по приказу начальника полиции Владимира Хайзи его жестоко пытали, как вероятного зачинщика восстания. Через пять дней он был приговорен военным трибуналом к двадцати пяти годам тюремного заключения по обвинению в попытке государственного переворота.

Правительство президента Рамиза Алии понимало, что им не долго осталось управлять страной. К концу 1990 года они были вынуждены объявить кардинальные изменения. В будущем Албании предстояло стать плюралистической и демократической страной со смешанной экономикой. Первые многопартийные выборы были назначены на 31 марта 1991 года. Демократическая партия, которую возглавлял Сали Бериша, встала в оппозицию к коммунистам. В первые же недели 1991 года началась поспешная предвыборная кампания, я же был приглашен в качестве одного из наблюдателей. Для приема иностранных парламентариев и журналистов, которым предстояло освещать великий демократический эксперимент, был построен специальный центр. 29 марта я вылетел в Тирану.

Страна сильно отличалась от той Албании, которую я видел тридцать месяцев назад. Рамиз Алия и его сторонники поддерживали идею построения экономики на основе западной помощи. Это означало, что они желали продемонстрировать свою демократичность и готовность с уважением отнестись к западным нормам, касающимся соблюдения прав человека. Но стране предстоял долгий путь. Некоторых политических заключенных освободили, других же арестовали снова в свете последних событий, одних за излишнюю агрессивность, других за слишком громкое выражение своего мнения. Председатель избирательной комиссии Рек-схеб Майдани сам был кандидатом. Оппозиционная демократическая партия страдала от нехватки средств для проведения агитации: телефонов, машин, факсов, принтеров, громкоговорителей. Ее кандидаты передвигались из деревни в деревню на ослах, велосипедах или вообще пешком. Коммунисты были богаче, более грамотно манипулировали людьми, и самое главное — они контролировали радио и телевидение.

Именно 30 марта в Эльбасане мы впервые узнали о деле Мидхата Хавери. В штаб-квартире демократической партии нам сказали, что он находится в местном полицейском участке в одиночной камере, где его морят голодом, пытают и отказывают ему в медицинской помощи. Мы с друзьями в окружении небольшой толпы сторонников демократической партии тут же двинулись к полицейскому участку. Мы постучали в дверь и попросили, чтобы нас принял начальник полиции. Через десять минут нас проводили в кабинет Владимира Хайзи. Мы спросили, можно ли увидеть Хавери. Ответ был отрицательным. Тогда мы спросили, находится ли он в этом здании. «Да, — ответил Хайзи, — он отбывает свой двадцатипятилетний срок за вандализм». Мой коллега по Европарламенту Эдвард Макмиллан Скотт справился о состоянии здоровья заключенного. «Хорошее», — последовал ответ. В таком случае, сказали мы, можем ли мы повидаться с ним, чтобы удостовериться в этом? «Нет». Шеф полиции был непреклонен, но нервничал. Наверное, ему было странно, что его допрашивают иностранцы в его собственном полицейском участке.

На следующий день, а это была Пасха, мы стали объзжать избирательные участки, чтобы понаблюдать за ходом голосования, а затем немного изменили маршрут и заехали в трудовой лагерь Бардхор, расположенный неподалеку от Каваи. В Эльбасане нам сказали, что там находятся многие члены демократической партии. Издалека лагерь был похож на убогую копию лагеря для военнопленных времен второй мировой войны, — он был окружен двумя рядами колючей проволоки и охранялся вооруженными людьми как с внешней, так и с внутренней стороны. При ближайшем рассмотрении оказалось, что условия содержания в этом лагере были даже хуже. Охранники использовали боевые патроны, и у них был приказ открывать огонь при малейшем намеке на бунт или попытку побега. Я встретился с Эдмондом Пояни, который отбывал длительный срок за «оскорбление светлой памяти Энвера Ходжи», и некоторыми «политическими», сидевшими вперемежку с ворами и матерыми уголовниками. Как только мы подъехали, один из них попытался перелезть через колючую проволоку. Не окажись мы тут, его бы тут же расстреляли. Другой уголовник подарил мне устрашающего вида нож в качестве сувенира. Третий дал мне письменные показания о недавнем бунте, во время которого несколько его друзей были убиты. Бардхор был воистину адским местом.

В тот день коммунисты победили на выборах, но этот результат продержался недолго. Демократическая партия с отрывом победила в городах. Даже Рамиз Алия лишился в Тиране своего мандата. Коммунисты победили в сельской местности, где проживало 75 процентов населения страны. Демократическая партия просто не смогла отправить своих кандидатов в деревни. Но именно города были центрами политики; там сразу же возникло сопротивление коммунистическому правлению на основе того, что мартовские выборы 1991 года не были справедливыми, и тогда сторонников Сали Бериши уговорили присоединиться к коалиционному правительству.

Через две недели после возвращения в Лондон мне позвонили из Албании и сообщили хорошую новость: двадцатипятилетний приговор Мидхату Хавери был отменен. Возможно, этому способствовал наш визит в тюрьму. Он был свободен и залечивал свои раны. Через несколько недель на свободу были отпущены и другие политические заключенные.

Вскоре должны были устранить и другую несправедливость, запятнавшую британскую разведку в годы войны. 21 сентября 1991 года «военные преступники» Эймери и Смайли прибыли в Албанию по приглашению Сали Бериши. Позже Смайли написал: «Когда мы пересекали границу Албании, меня охватили воспоминания сорокавосьмилетней давности, как в ночной тиши, рискуя своей жизнью, мы покидали эту страну на торпедном катере и чувствовали облегчение, смешанное с грустью об оставленных там друзьях»[139]. Через несколько дней, вспоминал о поездке Смайли, у него снова был всплеск эмоций, когда он встретился с переводчиком Шекиром Трими, «которого в 1944-м нам пришлось оставить, как тогда казалось, на верную смерть». Но он выжил и провел пять лет в одиночной камере и еще двенадцать — на тяжелых работах. Затем Эймери обратился к конгрессу демократической партии, уже подготовившемуся к неизбежному второму туру голосования, и вспомнил, какое вознаграждение Ходжа назначил в 1944 году за его голову. «Должен напомнить вам, что это предложение потеряло свою силу», — сказал он аудитории из 1 300 человек.

Теперь Бериша был другом Британии, и партия консерваторов поддерживала его заявку на власть. 10 октября я пригласил его на обед в рыбном ресторане во время нашей партийной конференции в Блэкпуле. Затем он был нашим гостем в Европарламенте в Страсбурге, и я пригласил его на ужин, гораздо лучший, чем обед в Блэкпуле. 12 марта 1992 года его партия победила на новых выборах, и он был избран президентом Албании.

Через несколько дней пришло письмо с еще более радостными новостями. Мидхат Хавери тоже выдвинулся после того, как 10 апреля 1991 года его приговор был отменен. Он стал начальником полиции Эльбасана, и в его ведении находилось то здание, где его содержали. А также в его обязанности теперь входила охрана нового узника, бывшего шефа полиции Владимира Хайзи, который жестоко пытал его ночью 14 декабря 1990 года.

18. Арест Андрея Сахарова

В январе 1980 года Советы решили устранить ключевую фигуру диссидентского движения. 22 января они арестовали Андрея Сахарова, когда тот ехал на машине в Академию наук, привезли его в прокуратуру и там сообщили, что его высылают в Горький (ныне Нижний Новгород), закрытый для иностранцев город, где он не сможет общаться с иностранными журналистами. Его также лишили всех наград, включая звание Героя Социалистического Труда.

В это же время милиция нагрянула в квартиру Сахаровых на улице Чкалова, отключила телефон и выставила у дверей охрану. Западные журналисты ринулись к квартире Сахаровых, но не успели они выйти из лифта на шестом этаже, как у квартиры № 68 их сразу же отправили назад. Тогда же Елене сообщили, что ей разрешено уехать в Горький вместе с мужем, поэтому ей пришлось немедленно упаковать вещи, чтобы успеть на самолет, вылетавший в 6 часов вечера.

Мужа и жену доставили в аэропорт порознь. В Горьком их встретили агенты КГБ и сопроводили в дом № 214 по проспекту Гагарина в новом районе Щербинки на окраине города. «Это нормальная квартира, — позже рассказывала мне Елена. — Четыре комнаты, ванная, телевизор, газ, жилая площадь около 42 квадратных метров. Все было подготовлено для нас, включая мебель и еду в холодильнике, не было только телефона. Это была квартира КГБ, которую использовали для конфиденциальных встреч».

Я вспоминаю, как во вторник вечером огласил новость об аресте Сахарова политическому комитету Европейского парламента и как отреагировали мои коллеги. За исключением Альфа Ломаса из лейбористской партии, который поддержал действия КГБ, все левые и правые в первый раз объединились — мы были возмущены и обеспокоены как судьбой семьи Сахаровых, так и будущим всего мира. Мы сочли это не только крайне наглым актом репрессии, но и открытым вызовом, брошенным западному общественному мнению, тем более, что это событие лишь подчеркивало нашу беспомощность. Казалось, мы ничего не можем поделать, как не сделали ничего и месяцем раньше при вторжении в Афганистан. Советы хорошо все просчитали. Запад был бессилен перед фактом заранее подготовленного вызова ему и президенту США лично.

Не оправдалась западная теория о том, что Сахаров принадлежал к немногочисленному «неуничтожимому» классу советских диссидентов. Считалось, что великого советского ученого никогда серьезно не накажут, так как ученые более ценны для советского правительства, чем люди иных профессий. «Теперь больше нет неприкасаемых. — написала «Монд». — И это знаменует конец сосуществованию двух сверхдержав».

Тем не менее, по меркам начала восьмидесятых, Сахаровы были относительно свободны в своей квартире в Горьком. Они даже могли продолжать диссидентскую деятельность. Елена Боннэр рассказывала: «Я никогда не забуду, что до 1984-го могла свободно ездить из Горького в Москву и обратно, общаться с людьми, писать им. Например, я помогала матери Щаранского, когда та хотела сделать заявление для прессы. И это раздражало. Но проходили месяцы, и я становилась все более одинокой. Некоторые наши друзья уехали за границу, других арестовали, иные просто боялись поддерживать связь»[140]. Сахаров продолжал научные исследования, писал письма зарубежным коллегам, даже публиковался. Все это представлялось в советских средствах массовой информации свидетельством того, что он не так уж сильно наказан. «Это не страшнее, чем предложение британскому ученому пожить в Манчестере», — заявил один из советских журналистов.

Связь с окружающим миром была возможна, хотя и ограничена. В ноябре 1981 года Сахаровы даже одержали победу в схватке с КГБ из-за Лизы Алексеевой, невесты Алексея Семенова, сына Елены от предыдущего брака. Алексей в 1978 году эмигрировал в США, и Лиза три года пыталась последовать за ним. Сахаровы объявили голодовку, и через 16 дней, к удивлению многих, Лиза получила заграничный паспорт. Всем, кто знал об этом, было ясно, что Политбюро отменило решение КГБ по политическим причинам. Униженный поражением, что редко случалось в его практике, КГБ решил впредь никогда не отступать перед сахаровским «оружием» — голодовкой.

25 апреля 1983 года у Елены случился инфаркт. Она нуждалась в сложной операции на сердце, которую нельзя было сделать в Советском Союзе, особенно такому человеку, как она — ведь в 1975 году в советских больницах ни один опытный врач не брался оказать ей необходимую помощь из страха перед КГБ.

Тогда же Сахаров совершил политическую ошибку. Он написал открытое письмо известному физику из Стэнфордского университета Сиднею Дреллу, которое было опубликовано в американском журнале «Форин афферс» в июле 1983 года, где выдвинул предложение об уничтожении мощных советских ракет шахтного базирования, предназначенных для первого удара по США. Пока СССР был лидером в этой области и не собирался легко отказываться от этого. «Если для изменения положения надо затратить несколько миллиардов на ракеты MX, — писал Сахаров, — может, придется Западу это сделать». Это могло бы помочь, писал он, уменьшению опасности ядерной катастрофы.

КГБ тут же увидел возможность начать кампанию в прессе и воспользовался ею. 3 июля 1983 года газета «Известия» опубликовала письмо четырех академиков, обвинявших Сахарова в желании «заставить нашу страну капитулировать перед американским ультиматумом». Он получил около 2 500 обличительных писем от тех, кто поверил в такую искаженную версию сахаровской поддержки разоружения.

Состояние здоровья Елены все еще внушало опасения, и Андрей пытался настоять, чтобы ей позволили посетить США для лечения, а также для того, чтобы повидаться с родными. Он написал Юрию Андропову, а после его смерти 9 февраля 1984 года обратился к его преемнику Константину Черненко: «Эта поездка стала для нас вопросом жизни и смерти». 30 марта его вызвали в ОВИР города Горького и уведомили, что ответ на его обращения придет через месяц.

Однако КГБ не собирался быть мягким в такой трудный политический период: с временным кремлевским лидером, в разгар войны в Афганистане и на волне слухов о том, что Рейган готовился к первому ядерному удару. 2 мая Андрей провожал Елену в одну из ее регулярных поездок в Москву. Через окно аэропорта он наблюдал, как она идет к самолету. Вдруг подъехала машина, и Елену арестовала милиция. «Первый допрос и обыск состоялись прямо там, в аэропорту. Мне заявили, что я буду осуждена по статье 190 за распространение заведомо ложной антисоветской пропаганды», — рассказывала она.

Андрей вернулся в квартиру. Через два часа местный начальник КГБ туда же привез и Елену. Он произнес перед ними целую речь с угрозами и обвинениями Елены в том, что она является агентом ЦРУ, и взял с нее подписку о невыезде из города. 4 мая ТАСС обвинил Елену в связях с американскими дипломатами и в планах уехать в США, чтобы просить там политического убежища. Андрей решил, что у него нет иного выхода, кроме как объявить очередную голодовку.

4 мая их друг Ирина Кристи вылетела в Горький. Теперь квартиру Сахаровых серьезно охраняли, но Ирина смогла с улицы перекинуться парой слов с Еленой, стоявшей на балконе. Ирина вернулась в Москву и обнаружила, что возле ее квартиры дежурят агенты в штатском, а ее телефон отключен. И все-таки она смогла поделиться с западными журналистами новостью о том, что два дня назад Андрей начал голодовку.

Изоляция Сахаровых стала полной. Они были отрезаны не только от Запада и от Москвы, но и от жителей Горького. Елена рассказывала мне: «Иногда он выходит на прогулку. Люди замечают его, но не разговаривают с ним, потому что к нему всегда приставлен агент КГБ, впрочем, как и ко мне. Если нам надо выйти в магазин, они всюду следуют за нами. Кто бы к нам ни подошел, его сразу же останавливают. Сколько всего агентов? Может, 100. Не смейтесь. Никто не знает наверняка».

Мучители из больницы имени Семашко

7 мая 1984 во время голодовки Андрей сопровождал Елену в отделение милиции, куда она шла на очередной допрос. Его схватили агенты КГБ, переодетые докторами, и отвезли в больницу имени Семашко, где четыре месяца насильно кормили, что больше было похоже на пытку. Сначала питание вводили внутривенно. Руки и ноги привязывали к кровати, а когда в вену вводили иглу, Андрея держали санитары. В результате после всего этого у него был мозговой спазм или микроинсульт, что впоследствии сказалось на его речи.

На Западе ничего об этом не знали. Изоляция семьи Сахаровых была слишком надежной. Но все равно мы предчувствовали что-то плохое. «Умирает ли Андрей Сахаров?» — задавалась вопросом «Вашингтон пост»[141], отмечая, что в поведении Кремля была «настоящая злоба и месть, мелочная политика запуганной силы, которой не хватает достоинства и уверенности в себе».

Одним из источников информации, хотя и ненадежным, был Жорж Марше — лидер французских коммунистов, который всеми способами пытался оправдать действия КГБ по отношению к Сахарову. В радиоинтервью 20 мая он заявил, что, по словам «высших советских чиновников, состояние здоровья Андрея и Елены было удовлетворительным». Ее сердце работало стабильно, а зрение можно было лечить в советских больницах. Поэтому не было никакой необходимости в выезде за границу.

25 мая доктора КГБ применили к Андрею другой способ кормления. Они зажимали ему нос, а когда он открывал рот, чтобы дышать, врачи заталкивали туда еду, а затем сжимали ему челюсти, чтобы он не мог ничего выплюнуть. И Андрею приходилось глотать пищу, чтобы иметь возможность дышать. Он постоянно чувствовал удушье, вены на его лбу вздувались. Влияние подобного «лечения» на пожилого человека с больным сердцем легко можно представить.

Сахаров приостановил голодовку, но его продолжали держать в больнице и не разрешали говорить с Еленой, которая находилась под следствием. В июне 1984 года у него появилась дрожь, и врачи сообщили, что это признак болезни Паркинсона. Они сказали: «Мы не дадим вам умереть. Мы уберем женщин с зажимом. Но вы превратитесь в беспомощного инвалида, который не сможет сам надеть брюки».

Для Андрея это было хуже, чем смерть. В письме от 15 октября Анатолию Александрову, президенту Академии наук СССР, он сравнил свои злоключения с ощущениями героя Оруэлла из романа «1984». Угроза болезни Паркинсона для Сахарова была так же ужасна, как клетка с крысами для героя романа, а может и еще страшнее.

Андрей и Елена все это время никак не общались. 1 августа он написал прошение прокурору, чтобы при рассмотрении ее дела его вызвали в суд в качестве обвиняемого вместе с ней. Ответа не последовало, и суд начался 10 августа. На следующий день она была осуждена за клевету на советское государство и приговорена к пяти годам ссылки в Горьком. Андрей выразил протест, решил возобновить голодовку и начал ее 7 сентября.

Врачи КГБ порядком устали от такого беспокойного «пациента». И 8 сентября Сахарова выписали. В тот же день они с Еленой воссоединились. Он прекратил голодовку, чтобы помочь ей в это непростое время. «Ее смерть была бы и моей», — говорил он. Вскоре он обратился за помощью к президенту Академии Александрову. Однако Александров не ответил на письмо и ничего не сделал для Сахаровых.

Елена и Андрей прожили тяжелую зиму. Их квартиру в очередной раз обыскали, изъяли радиоприемник Андрея, печатную машинку, магнитофон и все его бумаги. Лишь немногим людям, уполномоченным КГБ, разрешалось посещать их. Елена рассказывала: «Мы купили еще один радиоприемник, но он очень плохо работает, потому что в соседней квартире КГБ установил специальный источник помех. Это также мешает смотреть телевизор. Мы не можем принимать даже московское радио».

В больнице КГБ снимал Андрея на пленку. Потом они стали снимать, как супруги гуляют по улицам, а затем эту пленку передали «своему» журналисту Виктору Луи, чтобы тот продал ее зарубежным телекомпаниям. Некоторые кадры показали перед известным визитом Михаила Горбачева в Лондон в декабре 1984 года. Позже Елена говорила: «У них теперь наверняка есть много записей. Поэтому если мы умрем, они запросто могут продолжать рассылать свои пленки, и весь мир будет думать, что мы живы». Ее раздражало, что западные телекомпании финансово поддерживали КГБ, выплачивая Виктору Луи баснословные суммы за этот гнусный материал.

31 января апелляцию Елены отклонили. Таким образом, была окончательно узаконена ее пятилетняя ссылка, что еще сильнее снизило вероятность ее поездки за границу. Андрей решился на еще одну голодовку и начал ее 15 апреля, через месяц после смерти Черненко, на заре эры Горбачева. Но приход Горбачева к власти не принес мгновенного облегчения. Через неделю Андрея снова насильно кормили, что было равносильно пытке, хотя порой его сопротивление было чисто символическим. Его снова привязывали к кровати, держали, затыкали нос и ложкой заталкивали пищу в рот.

31 мая высокий чин из КГБ, занимавшийся делом Сахарова, посетил его в больнице и говорил с ним, угрожая и настаивая на том, что сама мысль о поездке Елены за границу невозможна. Он также просил Андрея опровергнуть несколько его прошлых заявлений, таких как письмо к Сиднею Дреллу, и предположение, что взрыв бомбы в московском метро 10 января 1977 года был провокацией КГБ.

У Сахарова осталась единственная надежда — обратиться к Горбачеву напрямую. 29 июня 1985 года он написал Горбачеву и объяснил, почему поездка Елены в США необходима. Он также написал, что готов нести ответственность за свои действия, но то, что жене приходится страдать за его поступки, для него невыносимо.

Теперь, когда у власти встал Горбачев, обе стороны искали компромисс, который помог бы разрешить эту безвыходную ситуацию. Сахаров написал, что готов прекратить делать политические заявления и приступить к научной работе. Вскоре Андрей узнал, что Горбачев в курсе этого письма и собирал советников для подготовки ответа. Но пока главная цель не была достигнута. Андрей писал: «4 июля. Будучи не в силах мириться с разлукой с Люсей и ничего о ней не знать я написал, что прекращаю голодовку. В тот же день меня выпустили из больницы».

В конце июля 1985 года состоялась встреча на высшем уровне Восток — Запад по случаю 10-й годовщины подписания Хельсинкского акта. Сахаров считал, что его быстрое освобождение из больницы было следствием этого события. И снова Виктором Луи на Запад была продана пленка с мирно гуляющей парой, чтобы доказать всем, что супруги ведут нормальную жизнь.

История Сахаровых продолжалась, «Люся и я были вместе 2 недели. Это было хорошее время, и оно дало мне силы для еще одной голодовки». 25 июля, в четвертый раз с 1981 года, Андрей снова отказался от пищи, и снова был отправлен в госпиталь. 13 августа его начали принудительно кормить наиболее жестоким способом. «Они через капельницу вводили мне в бедро смесь глюкозы и белков, под кожу и внутривенно. Количество было огромным. Мои ноги распухли, как подушки, и сильно болели».

В это время дело Сахарова рассматривалось на высшем уровне, и были предприняты некоторые шаги ему навстречу. Горбачев обдумал письмо от 29 июня, и 29 августа оно было рассмотрено на заседании Политбюро. Документы, касающиеся этого заседания, сохранились в Москве, в Президентском Архиве. В заседании участвовали 14 высших чиновников, и среди них председатель КГБ Виктор Чебриков, Эдуард Шеварднадзе и Борис Ельцин, в то время ярые приверженцы советского строя, а также С.И. Соколов, высокий чин в КГБ, который посещал Сахарова в июне и говорил с ним от лица КГБ.

Горбачев сказал, что получил письмо от Сахарова, в котором тот просит разрешить его жене выехать за границу для лечения и встречи с родственниками. Горбачев хотел, чтобы Политбюро решило, что принесет больше проблем: разрешить поездку или запретить. И решать надо было немедленно. Вскоре ему предстояла встреча с президентом Рейганом, поэтому если разрешить поездку незадолго до этой встречи или вскоре после нее, то это будет выглядеть, будто СССР пошел на попятную, а это, по мнению Горбачева, было бы весьма нежелательно.

Слово было предоставлено Чебрикову. Тот сказал, что у Сахарова слабое здоровье, он очень похудел, и у него подозревают рак. Чебриков также заявил, что Сахаров уже не является политической фигурой и в последнее время не выступает. Поэтому его жене можно выехать за границу на 3 месяца. Правда, она находится в ссылке, но по закону эту меру пресечения можно приостановить. Конечно, оказавшись на Западе, она сможет делать политические заявления, получать премии и прочее.

Он боялся, что Елена может остаться у своей дочери Татьяны в Бостоне и начнет проводить агитацию, чтобы ее мужу позволили воссоединиться с ней, а в этом случае следовало ожидать протестов со стороны западных стран, в том числе и от западных компартий. Проблема состояла в том, что они не могли позволить выехать самому Сахарову, потому что он в деталях знал проблемы атомного оружия. Они боялись, что на Западе Сахарова могли бы поставить во главе лаборатории для проведения военных исследований.

Горбачев упомянул уступки, на которые Сахаров мог бы пойти, некоторые из которых были согласованы с Соколовым и были включены в письмо от 29 июня. Сахаров был согласен заявить, что осознает причины, по которым ему не разрешают выезжать за границу, и воздержаться от политических заявлений. В конце концов, Политбюро решило удовлетворить просьбу Сахарова, за которую он так боролся и столько страдал в течение этих месяцев.

Через неделю, 5 сентября, Соколов по решению Политбюро посетил Сахарова в больнице. И снова просил отказаться от предыдущих заявлений в письме Дреллу и о бомбе в московском метро. Андрей отказался. Однако он был готов пойти на некоторые другие уступки ради своей жены.

Сахаров сказал Соколову, что больше не будет делать политических заявлений. Он также был готов подписать бумагу, подтверждающую право советского правительства запретить ему выезд за границу по причинам национальной безопасности, потому что с шестидесятых годов у него был прямой доступ к военным секретам, некоторые из которых до сих пор имели важность. Он согласился поговорить с Еленой, чтобы та, если поедет в США, не делала никаких заявлений для прессы. «Мне позволили 3 часа пообщаться с Люсей, и мы согласились с требованиями Соколова».

Последовало полтора месяца «изнуряющих дней и ночей ожидания», прежде чем, наконец, 21 октября Елену вызвали в ОВИР города Горького, где сказали, что ей разрешено улететь в Америку. Через два дня Андрея выписали из больницы. 10 ноября Елена и Андрей говорили по телефону с родными, живущими в Бостоне, а через неделю состоялась встреча Горбачева с Рейганом.

27 ноября Елена улетела из Горького в Москву. Следующие пять дней за ней бдительно следили, и она знала, что любой неосторожный шаг может помешать поездке. Я считал, что она каким-то образом смогла передать в американское посольство копии бумаг, связанных с этой историей, письма к Александрову и Горбачеву, обращения Сахарова к «друзьям» с просьбой помочь в освобождении жены, чтобы эти документы могли попасть на Запад в портфеле дипломата. На самом деле, по словам ее дочери Татьяны, эти бумаги были доставлены на Запад «смелыми и преданными друзьями», а не государственными службами. Без их помощи эту историю нельзя было бы рассказать, потому что 2 декабря перед вылетом Елену тщательно обыскали в московском аэропорту.

Информационный голод, связанный с семьей Сахаровых, все еще не был утолен. В Западной Европе Елену осаждали журналисты, но говорить с ними значило бы нарушить соглашение с советскими властями, а в этом случае ей бы не позволили вернуться в СССР, и Андрей остался бы там один. В западных журналах появилась ее фотография, где она держала палец у губ, — иллюстрация клятвы хранить молчание, которую ей навязали.

15 декабря она прилетела в Бостон, где ее встретили дети Татьяна и Алексей, а также ее мать Руфь Боннэр. Они привезли Елену в дом на Мейплвуд-авеню в Ньютоне, что в часе езды от Бостона. Американские врачи занялись ее многочисленными проблемами, включая некроз сердечной мышцы и спазмы коронарных артерий, что требовало шунтирования, а также ее глаукомой с прогрессирующим сужением поля зрения.

Несколько лет я поддерживал связь с Ефремом Янкелевичем, мужем Татьяны, и знал, что даже в Америке Елена жила в очень стесненных условиях. Казалось неправдоподобным, чтобы она могла провезти с собой на Запад документы, и еще более неправдоподобной казалась наша встреча, поскольку она отказывалась давать интервью. Тогда, в начале 1986 года, из «штаб-квартиры» в Бостоне пришла телеграмма: есть документы, представляющие интерес. Хочу ли я приехать и взглянуть на них? Это было заманчиво.

Я предложил газете «Обсервер» командировать меня в США, что они с готовностью и сделали, и на следующий день, 6 февраля 1986 года, я вылетел в Бостон. Я не видел Елену с нашей последней встречи в Риме в декабре 1975-го. «А вы поправились», — сразу сказала она, когда я вошел. Следующие два дня мы лихорадочно работали с бумагами. Я сразу понял, какая страшная правда в них содержится: не только вся глубина мучений Сахарова, которые он испытал в больнице во время голодовок, но также и отвага их обоих, и беззащитность перед жестокостью КГБ.

К сожалению, я не мог цитировать Елену из-за ее обещания, но она много мне рассказывала о странной жизни своего мужа. «Андрей теперь живет в своей квартире. Он ни с кем не встречается, но иногда, с разрешения правительства, к нему приходит один ученый. Андрей все делает сам: ходит за покупками, готовит, стирает. Единственная возможность с кем-то поговорить — это позвонить нам сюда, в Бостон. Ему разрешают это делать два раза в месяц. Иногда он ходит гулять. Люди замечают его, но сторонятся, потому что рядом всегда находится агент КГБ. Если даже Андрей идет в магазин, тот следует за ним. Иногда мы получаем почту, в основном журналы и газеты. Ее оставляют милиционеру, который дежурит у нашей двери. И он передает ее нам. Мы благодарим его, а он в ответ молчит. Странное поведение. Скучна ли жизнь? Нет, она слишком страшная, чтобы быть скучной. К тому же у меня перикардит, плеврит и низкое давление, не говоря уже о таких мелочах, как зубы».

Тогда же Елена впервые узнала о том, что КГБ снимал их на пленку и продавал эти пленки на Запад как доказательства того, что у них все нормально. По телефону она попыталась предупредить об этом Андрея. «Они нас снимают», — повторила она несколько раз. Но он не слышал ее. Телефонная связь периодически прерывалась, как только она говорила что-то, неугодное КГБ.

8 февраля Михаил Горбачев во время своего визита во Францию, сам того не желая, помог нам, проинформировав западных журналистов о том, что Сахаровы живут в Горьком в нормальных условиях. Сахарову только не разрешено выезжать за границу, заявил он, потому что тот работал над советской водородной бомбой и знает государственные секреты. Куда бы ни отправлялся Горбачев, везде его спрашивали о семье Сахаровых. А это серьезно омрачало положительную репутацию нового советского лидера. Но по крайней мере, когда он сказал, что Сахаровы ведут нормальный образ жизни, никто не мог обвинить его во лжи. Не было никаких доказательств. А я был готов их предоставить.

На следующий день «Обсервер» поместила на первую полосу мой материал «Сахаров рассказывает о пытках КГБ». В двух следующих выпусках люди в десятках стран могли прочитать «горьковский архив», как стали именовать документы, подробно описывающие «нормальные» условия жизни в Горьком и жестокие методы, которые к Андрею применяли в больнице. Горбачев был поставлен в тупик. Я следовал тезису самого Сахарова о том, что каждое нарушение прав человека должно быть возведено в ранг политической проблемы для государства, нарушающего эти права.

«Обсервер» заплатила за использование материалов, которые затем были проданы более чем в двадцать журналов в разных странах, чтобы собрать необходимые средства для помощи академику Сахарову и на защиту прав человека в СССР. Американская пресса это не одобрила. Во-первых, потому, что эту сенсационную информацию первой успела опубликовать британская газета. Во-вторых, оплата источника информации или интервью противоречили американской журналистской этике. Материал представлял общественный интерес, поэтому он должен быть доступен всем. У британской прессы руки были развязаны. Мы также знали, что материал получит большую известность, если газетам за него придется платить. Соглашение с «Обсервер», а также моя помощь позволили семье Сахаровых контролировать эти важные документы, чтобы их публикация не нанесла Андрею и Елене никакого вреда. Главная цель была достигнута. На нового советского президента было оказано серьезное давление как раз тогда, когда он раздумывал, рисковать или нет с освобождением Сахарова.

Горбачева не могла радовать публикация «горьковского архива», потому что в глазах мировой общественности он и его правительство предстали твердолобыми людьми старой советской закалки, пытавшими пожилого больного человека за ненасильственное отстаивание своих политических взглядов. И больше ни разу при встрече с любым западным лидером, даже иностранным коммунистом, он не мог избежать упоминания о Сахарове. Горбачев мог разрешить Андрею вернуться в Москву. Однако Елена боялась, что КГБ могло по-своему решить эту проблему. У Андрея было слабое здоровье. У него было больное сердце. В тот день в Бостоне она сказала мне: «Они могут запросто ночью пробраться в нашу квартиру и задушить его подушкой, а потом объявить, что он умер от сердечного приступа. И никто не сможет уличить их во лжи».

Последние дни в Горьком

Ужасная мысль о том, что Андрей может умереть или быть убитым, пока она находится за границей, заставляла ее думать о скорейшем возвращении. Она боялась, что КГБ использует публикацию бумаг как повод, чтобы не дать ей вернуться. Мы осторожно обходили ее высказывания во всех статьях, но было очевидно, что эти документы попали на Запад через нее, пусть и с американской помощью. КГБ же полагал, что их вывезли в портфеле дипломата.

КГБ можно простить заявления, что Елена держит свое обещание только на словах, а на самом деле она не смирилась. Бумаги были важны как способ давления на советское правительство, это был значительный риск, который кому-то надо было взять на себя. Вся операция, я думаю, оказала огромное влияние на будущее Сахарова и всего Советского Союза, и я рад, что и мне удалось приложить к этому руку.

Новость о том, что на обратном пути Елена проездом будет в Лондоне и что ее примет Маргарет Тэтчер, дала КГБ зацепку для запоздалых действий. Виктору Луи было поручено огласить точку зрения КГБ. «Она и есть то препятствие, которое мешает Андрею вернуться в Москву, — заявил он. — Дело не в его поведении, а в ее. Он хочет спокойной жизни, а она собирает пресс-конференции. Со сколькими политиками она встречалась и со сколькими докторами?[142]» Она и есть, утверждал Луи, используя избитую фразу, «пособница сил, враждебных СССР».

Однако публикация Луи в английской прессе никак не отразилось на встрече Елены с британским премьер-министром 30 мая. После часовой беседы обе дамы дали понять журналистам, что шантаж и угрозы Луи действия не возымели. Маргарет Тэтчер заявила: «Мы сохраним преданность профессору Сахарову».

В то же время в Горьком КГБ пытался использовать создавшееся положение в своих интересах. Газеты и журналы, включая такие, как «Новое время» и «Литературная газета», просили Андрея написать для них.

На что он ответил: «Пока у меня на шее петля, я ничего писать не буду». На КГБ теперь оказывали давление Горбачев и другие политические деятели, требуя разобраться в сложившейся ситуации. Однако было неясно, как разрешить эту проблему к удовлетворению обеих сторон.

В феврале 1986 года Сахаров направил Горбачеву очередное письмо с просьбой об освобождении четырнадцати политических заключенных. Список возглавлял ветеран диссидентского движения Анатолий Марченко, автор книги «Мои показания», который в тюрьме серьезно заболел. В марте Андрей пошел в горьковскую больницу, чтобы подлечить зубы, и там увидел доктора Обухова, своего старого мучителя, который вынудил его на разговор о политике, а затем выдвинул ему ряд требований. «Он использовал эту возможность, чтобы вытянуть из меня извинения за мое письмо академику Александрову и за статьи в «Обсервер». Он начал настаивать на том, чтобы я написал письмо благодарности зубным врачам больницы, а потом пытался доказать, что меня насильно кормили не за тем, чтобы мучить, а чтобы спасти мою жизнь»[143].

Когда Елена была проездом в Лондоне 30 мая, я видел ее мельком, окруженную журналистами, знаменитостями и русскими друзьями. Поразительно, думал я, как драматически меняется ее жизнь. Сегодня она королева среди восхищенной и обожающей ее публики. А через несколько дней она вернется во враждебное окружение. Я даже не мог предположить, как скоро они выйдут из этого мрачного мира.

Итак, Андрей и Елена продолжали жить в Горьком, ночью и днем их охраняли агенты КГБ. Это продолжалось почти весь 1986 год. Ходили слухи об их освобождении; предполагалось, что «что-то будет сделано», как только супруги «научатся хорошо себя вести». Сахарова пытались соблазнить возможностью опубликоваться, ему постоянно поступали заманчивые предложения. Виктор Луи продолжал предлагать Западу видеозаписи в доказательство того, что у Сахаровых «все нормально». Надежда на освобождение оставалась, но ничего значительного не происходило. Очевидно, на высшем уровне велись серьезная баталии.

В США вышла книга Елены, и опять всплыл аргумент, что ее желание обрести известность мешает интересам ее мужа. И снова на Горбачева оказывали давление, как в СССР, так и за рубежом, требуя доказательств, что его гласность и перестройка означают нечто более серьезное, чем больше работать и меньше пить.

В сентябре 1986 года, как считают Сахаровы, решение об их освобождении рассматривалось не только Горбачевым и Политбюро, но армейским командованием, которое рассчитывало извлечь пользу из известного неприятия Андреем американской стратегической оборонной инициативы. Однако это не означало, что КГБ был на деле готов отпустить его. Большую часть года Комитет пытался ослабить напряжение, возникшее из-за строптивой пары. Если бы их отпустили безо всяких условий, то это положило бы начало процессу освобождения других «антисоветских агитаторов». Сахаров и его «злая» жена оставались возмутителями спокойствия даже в Горьком.

В Москве же все разделились на два лагеря. Значат ли что-то гласность и перестройка? Готово ли советское правительство примириться с мнением Запада? Значат ли что-то слова Горбачева о реформах или это очередная «клюква»? А может, это просто борьба за власть? Реалистический подход к экономическим проблемам требовал дружественных отношений между Востоком и Западом. А это представлялось невозможным без разрешения дела Сахарова и некоторых других. Однако КГБ не собирался идти на уступки.

Я не был в СССР с июля 1971 года. С тех пор мне не раз непрозрачно намекали, что меня там не ждут. Но теперь веяния перемен, исходившие из самой Москвы, давали надежду, что после перерыва в пятнадцать лет мне все же дадут советскую визу. Я обратился в министерство иностранных дел. Джеффри Хау пообещал мне помочь. Но неожиданное событие заставило меня отложить визит в Москву: КГБ совершил один из самых провокационных актов за последние десять лет.

Дело Данилоффа

30 августа 1986 года американский журналист Николас Данилофф был, по его собственным словам, задержан среди бела дня на одной из московских улиц, посажен в машину, где ему заломили руки и надели наручники. Впервые за много лет к западному журналисту в Москве было проявлено такое отношение.

Вскоре цель КГБ прояснилась. В США арестовали одного из советских агентов Геннадия Захарова. Для того, чтобы «достать» своего агента из американской тюрьмы, им и понадобился Данилофф. Иначе его судили бы. КГБ заявил, что Данилофф был пойман с поличным, когда получал от своего русского друга Миши письменные донесения, касающиеся советских войск в Афганистане. «Мы с Мишей знакомы несколько лет, — рассказал Данилов спустя несколько дней[144]. — Он очень приятный человек. Общались в течение долгого времени. Я полностью доверял ему». Это была обычная история. Конечно, Миша находился под контролем КГБ, и именно он завлек своего друга в ловушку, что могло повлиять на встречу Рейгана и Горбачева в Рейкьявике.

На Западе с трудом могли припомнить подобный случай, когда иностранного журналиста хватали бы на улице Москвы и бросали в тюрьму по обвинению в шпионаже. Это было похоже на поведение советской милиции во время первой «холодной войны» в годы правления Сталина. И это никак не вязалось с желанием Горбачева наладить теплые отношения между Востоком и Западом. Или он лицемерил, или же против него действовали серьезные силы в его собственном правительстве. Западные журналисты, работавшие в Москве, теперь держались вместе, опасаясь дальнейших арестов. Многие отменили свои поездки в Москву. Оттепель в отношениях Востока и Запада, по-видимому, шла к концу.

Кризис продолжался две недели, прежде чем Данилофф и Захаров были переданы под ответственность своих послов и спустя несколько дней вылетели по домам. В ходе этой истории неизбежно встал вопрос: помогут ли встречи на высшем уровне достигнуть необходимых решений, пока в СССР журналистские расследования приравнены к шпионажу, что в результате заканчивается «взятием заложников», когда надо освободить одного из своих шпионов. Если советская политика такой и останется, то гласность и перестройка будут пустыми словами, а саммиты и встречи Восток — Запад ни к чему не приведут.

19. Освобождение Орлова и смерть Марченко

А в это время в маленьком якутском поселке Кобяй, где ветеран диссидентского движения и бывший председатель Хельсинкской группы Юрий Орлов отбывал пятилетнюю ссылку, происходили странные события. К февралю 1984 года закончился его семилетний срок в лагерях, и после этого Юрия перевезли в холодный и болотистый край, куда можно попасть только на самолете. Там он поселился в маленьком доме, который для него сняли жена Ирина и московские друзья.

Ему было 62 года, и он получал крохотную пенсию — 67 рублей в месяц. Местные жители относились к нему с опаской, потому что им сказали, что он — враг народа. Ему нельзя было удаляться от поселка больше чем на два километра, и основную часть времени он проводил гуляя по лесу и собирая грибы. Овощи в мерзлой земле не росли, и друзья помогли Юрию построить парник, где он выращивал огурцы и картофель. Летом, когда с озер ненадолго сходил лед, он ловил карпов.

28 сентября начальник местного КГБ приехал к Орлову на мотоцикле и приказал немедленно собирать вещи. На заднем сиденье мотоцикла, с чемоданом в руке, его доставили прямо на взлетную полосу аэродрома в Кобяе, затем он летел 220 миль до Якутска, а потом — кружным маршрутом до Москвы. Он слышал по радио о деле Данилоффа и, надеясь на лучший исход, думал о том, есть ли какая-либо связь между ним и этим делом. Но его сердце сжалось, когда прямо из аэропорта его доставили в Лефортовскую тюрьму и там сказали, что он находится под следствием за еще одно преступление против государства.

Он рассказывал: «Три дня я сидел в Лефортово, не зная, отпустят ли меня или дадут еще один срок. Это стало для меня огромным стрессом. Мысль о новом сроке в лагере была невыносимой. Я бы скорее покончил с собой, чем вынес это. В конце концов 2 октября следователь сказал мне, что указом Верховного Совета СССР меня лишают советского гражданства и высылают за рубеж. Меня продержали в тюрьме до воскресенья 5 октября, а утром посадили на самолет, вылетающий в Нью-Йорк».

Кремль отпустил Орлова, чтобы задобрить американскую сторону после обмена Данилоффа на Захарова. Эта уступка должна была подсластить пилюлю, которую заставили проглотить американскую публику. Подобная сделка не вписывалась ни в какие рамки. Захаров был профессиональным шпионом, а Данилофф — профессиональным журналистом, американским гражданином русского происхождения, арестованным за законную журналистскую деятельность. Было абсурдным ставить этих двух разных людей на одну доску. Тем не менее, американское правительство с радостью приняло Юрия Орлова, одного из самых великих героев советского демократического движения. Узнав, что он уже в пути на Запад, я вылетел в Нью-Йорк, чтобы встретить его, и, присоединившись к толпе почитателей, пожать ему руку. Орлов тут же вылетел в Вашингтон, чтобы увидеться с президентом Рейганом, который через несколько дней должен был в Рейкьявике встретиться с Горбачевым; Орлов собирался поговорить с Рейганом об известных политических заключенных и попросить его поднять их дела во время саммита в Исландии. «Их освобождение ничем не угрожает Советскому Союзу. Их не так много», — позже сказал мне Орлов. По статье 70 за антисоветскую агитацию проходили, по некоторым оценкам, от 200 до 300 человек. Как и Сахаров, Орлов полагал, что самым неотложным было дело Анатолия Марченко, который серьезно заболел в чистопольской тюрьме. Сахаров уже упоминал о нем в письме Горбачеву восемь месяцев назад.

В менее значительных проступках обвинялись около 3 000 человек, проходивших по статье 190; большая часть дел была связана с религией, например, людей арестовывали за продажу Библии или предметов религиозного культа. Общее число узников совести, названное Сахаровым в его интервью Би-би-си в 1975 году, составляло примерно 10 000, и в него входили некоторые диссиденты и еврейские «отказники», известные всему западному миру.

На следующий день после возвращения из Вашингтона в Нью-Йорк Орлов в течение нескольких часов рассказывал мне о своих взглядах на будущее России, а также о своей жизни в лагере Пермь-35 и о кошмарном путешествии из Перми в Кобяй, после того, как 10 февраля 1984 года закончился его семилетний срок. «Меня поместили в столыпинский вагон, где 20–25 человек собраны в камере размером с обыкновенную комнату, и примерно 120 человек в каждом вагоне. Вокруг царили хаос и беспорядок. В наш рацион входила селедка, но от нее все время хотелось пить, а у охранников не было времени дать нам воды. Когда же мы получали воду, тогда у охраны не было времени на то, чтобы отвести нас в уборную. Окна были разбиты, и мы мерзли даже в теплой одежде. На остановках нас отводили в местные тюрьмы и заставляли шагать с вещами в быстром темпе, «подбадривая» тех, кто отставал. Так продолжалось целый месяц с 10 февраля до 6 марта 1984-го».

Я спрашивал Юрия Орлова о его надеждах и прогнозах на будущее его родины. Он сказал, что, возможно, Горбачев хочет построить более свободный Советский Союз, сохранив социализм. Но бюрократы и, конечно же, КГБ против подобных изменений. Он не предвидел крушения всей советской системы и империи. Хрущев немного приподнял «железный занавес», сказал он, и если повезет, то Горбачев приподнимет его еще выше. Узники совести будут освобождены, легче будет путешествовать за рубеж, исчезнет цензура. Например, ходили слухи о скором освобождении большого числа политических заключенных, таких как Анатолий Марченко. По всей видимости, отношения между Востоком и Западом будут строиться на доверии. А оно будет лучшей гарантией мира, чем разоружение.

Интересно вспоминать, какими скромными были надежды Орлова и позже, в октябре 1986 года. «Я не поддержу движения от социалистического общества к капиталистическому. У каждой страны своя история, и она ставит ограничения любой программе реформ… Если бы теперь мы отреклись от социализма, то это стало бы унижением всей нации и привело к цинизму и упадку морали… Поэтому оставьте нам социализм, но демократический социализм с оппозицией, свободными профсоюзами и так называемой «буржуазной свободой», но без частной промышленности любого масштаба…»[145]

Оптимизм Орлова был достаточно сдержанным, однако в октябре 1986 года я не видел причин разделять его. Надежда на улучшение была совсем слабой. Ситуация с еврейской эмиграцией, этот барометр климата в отношениях Восток — Запад, была бедственной. За весь 1986 год только 914 человекам разрешили уехать, и это был самый низкий показатель со времени, когда начался их учет. Разработка программы «звездных войн» по-прежнему рассматривалась Кремлем как агрессивная политика Запада. В этих условиях уступки по соблюдению прав человека казались неуместными. Дело Марченко все тянулось, несмотря на ходатайства Сахарова и Орлова, и не было никакого намека на его разрешение.

11 октября Рейган и Горбачев прибыли в Рейкьявик. Атмосфера в отношениях двух стран соответствовала холоду исландской осени, отмечала «Гардиан». Но на следующее утро главы государств встретились с глазу на глаз, только в присутствии стенографисток и переводчиков. Отъезжая на обед, Рейган крикнул репортерам: «Мы еще не закончили!» Они приступили ко второму раунду переговоров после обеда. Затем встреча закончилась. Однако мало что было достигнуто. Рейган подтвердил, что он поднял вопрос о деле Марченко, но не получил твердых заверений по этому или другим делам политзаключенных.

Трагедия Марченко

Как оказалось, Горбачев приказал «разобраться с делом Марченко», то есть отпустить его. Но этот приказ звучал двусмысленно, и работники КГБ на местах поняли его как разрешение выбить из Марченко или его жены Ларисы Богораз признания в обмен на освобождение. Это была классическая схема КГБ.

Жестокая игра в кошки-мышки продолжилась. Ларису, диссидентку, известную как одну из семи человек, вышедших в знак протеста против вторжения в Чехословакию в августе 1968 года на Красную площадь, 13 ноября проинформировали, что при определенных условиях ее муж может быть освобожден. Он должен покаяться, признать свою вину и просить помилования. А через несколько дней ей сказали, что так как она является еврейкой, всей ее семье разрешат эмигрировать в Израиль.

Лариса знала, что это невозможно. Ранее Анатолию уже предлагали подобный способ решения проблемы. Он отказался тогда, откажется и теперь. Марченко не был евреем, и его целью была демократическая Россия. Но в 1983 году его жестоко избили тюремщики. Его наказывали даже за малые проступки: за то, что забыл надеть шапку, что лежал на нарах в дневное время, что читал после отбоя. Эти проступки были выдвинуты в качестве причин, по которым ему было отказано во встречах с семьей. Лариса не видела мужа более двух лет. «Я знала, что в 1984 году он твердо решил остаться. Но я также знала, что с тех пор прошло три года, три ужасных года. Он мог передумать. Я сказала КГБ, что если мне разрешат повидаться с ним, я расскажу ему об их предложении».

Но такой случай ей не представился. 4 августа Марченко объявил голодовку. Лариса полагала, что его начали кормить насильно, и тогда он прекратил или вот-вот прекратит свою голодовку. 28 ноября она получила от Анатолия последнее письмо, в котором тот просил прислать еду. Следующая весть пришла 8 декабря — это была телеграмма из чистопольской тюрьмы, в которой сообщалось, что ее муж скончался.

«Я не утверждаю, что они намеренно убили его, — сказала мне Лариса. — Наоборот, я думаю, что они не желали его смерти. Они желали его выздоровления и хотели заставить его эмигрировать в Израиль, поставить в ложное положение, а он снова и снова отказывался. Им нужно было показать: «Видите, все это время он был готов уехать». Конечно, трудно отрицать тот факт, что он не получал необходимого лечения. Но дело не в том, что они не хотели ему помочь, просто доктора не знали, как лечить его болезнь. Если заболевание серьезное, то тюремные доктора тут бессильны».

КГБ даже не выдал Ларисе свидетельства о смерти. Она так никогда и не узнала, что явилось причиной смерти Анатолия. Но одна необычная уступка все-таки была сделана. Членам семьи Марченко, а также его друзьям, девять из которых приехали к нему в тюрьму, разрешили похоронить Анатолия по христианскому обычаю. Им повезло, что неподалеку была церковь и там нашелся священник, который мог провести отпевание. Лариса рассказывала: «Мы боялись, что он будет выглядеть очень изнуренным, но оказалось, что на его лице не было ни тени усталости. Он казался умиротворенным и серьезным, как человек, исполнивший свой долг. И от этого мне стало немного легче».

В правозащитном движении наступила пора глубочайшего уныния. Казалось, кремлевских начальников ничего не волновало, даже угроза отставания от американцев в гонке вооружений. Эмиграция евреев была затруднена, и все еще работало правило, что политических заключенных в тюрьмах надо ломать, избивать и разрушать их интеллект, прежде чем начинать разговоры об освобождении.

Черная пропаганда

Больше года прошло с тех пор, как Горбачев встал у власти. Было много разговоров о переменах, но, кроме освобождения Сахарова, больше не было никаких признаков того, что он собирается обуздать КГБ. Он только что допустил смерть известного диссидента по недосмотру и из-за отсутствия лечения в тюрьме, он позволил арестовать американского журналиста на улице Москвы по надуманному обвинению. Он объявил гласность, но на нее не было и намека. И он позволил КГБ усилить «решительные меры», особенно черную пропаганду против Запада.

Например, еще в феврале 1986 года радио «Москва», вещающее на английском языке, выдвинуло версию о том, что в Южной Африке при американской поддержке разрабатывалось бактериологическое оружие против негров и арабов, которое должно было оставлять в живых белых и евреев. Это обвинение периодически появлялось в советской прессе и в газетах «третьего мира», и оно также получило поддержку в среде лондонских активистов левого крыла.

31 октября 1986 года в «Правде» появилась карикатура, изображающая вирус СПИДа, заключенный в огромную пробирку; гордый американский ученый, который, возможно, и изобрел этот вирус для военных целей США, передает пробирку американскому генералу. Советская пресса затем «скормила» эту идею газетам более чем восьмидесяти стран, в основном развивающихся, заявляя, что заключенным американских тюрем предлагают освобождение, если они соглашаются быть инфицированы вирусом СПИДа. Затем их выпускают на волю, где они могут распространять это заболевание.

Ряд советских публикаций обвинял американские спецслужбы в организации убийств Улофа Пальме, Индиры Ганди, Альдо Моро и Мартина Лютера Кинга. Их целью, как оказалось, было представить США врагом, особенно в глазах «третьего мира», как это с успехом было сделано в отношении Израиля и ЮАР. Эта деятельность КГБ резко контрастировала с заявлениями Горбачева о том, что он добивается дружбы между Востоком и Западом и большей открытости советского общества.

Поразительные события в Горьком

1 декабря 1986 года Политбюро провело очередное заседание по делу Сахарова. Горбачев заявил своим товарищам, что Сахаров «возвращается на патриотическую позицию», и, может быть, пришло время для его возвращения в Москву. «Если в его сердце есть отклик, мы должны его использовать, — сказал Горбачев. — Мы можем сказать: вся страна энергично трудится, и Вы должны к ней присоединиться».

Члены Политбюро согласились, что теперь возвращение Сахарова в Москву в их интересах. Начальника КГБ Виктора Чебрикова попросили привлечь нового президента Академии наук Гурия Марчука, чтобы тот поехал к Сахарову и подготовил почву для этих новостей.

Итак, две недели спустя, через неделю после смерти Марченко, 15 декабря около 22.30 в квартире Сахаровых в Горьком раздался звонок в дверь… Как выяснилось, поздними гостями оказались телефонисты, которых вызвали из дома для выполнения экстренного задания. В течение двадцати минут они под присмотром офицера КГБ установили в квартире телефон. Работа была сделана на скорую руку, телефонный провод даже не прибили к стене, а супругам никто ничего не объяснил. Елена рассказывала: «Для КГБ такое поведение было типичным. Они никогда ничего не говорили — лишь то, что им было поручено. Они боялись, что мы откажемся от телефона». После того, как телефонисты ушли, сотрудник КГБ сказал Сахаровым: «Завтра в десять часов вам позвонят».

Единственный звонок за все утро следующего дня поступил от оператора, который назвал им их номер. Андрей рассказывал мне: «Мы ждали, но ничего не происходило, я даже подумывал выйти в магазин за покупками. Но по телевизору шла очень интересная программа, поэтому мы просидели дома до 15.00, и тут, спустя пять часов после назначенного времени, наконец-то зазвонил телефон. Я поднял трубку, и мне сказали, что со мной хочет поговорить Михаил Сергеевич». Во время этого драматического разговора, о котором я первым рассказал в печати[146], Горбачев сказал Андрею, что Елену «помиловали», что указ Верховного Совета, согласно которому он был сослан в Горький, «смягчен», чтобы он смог «вернуться к работе на благо родины». Андрей выразил сомнение, а существовал ли этот указ вообще.

Елена рассказывала: «Могу вас уверить, что со стороны Андрея весь разговор шел не о нем самом, а о трагедии Марченко и судьбах других узников совести». Сахаров спросил Горбачева о тех политзаключенных, которых он упоминал в февральском письме. Горбачев ответил, что не во всех случаях возможно снисхождение. На это Андрей ответил, что Марченко «убили» в тюрьме и что освобождение заключенных необходимо ради справедливости, ради всей страны, ради международного доверия, ради успеха самого Горбачева. «Было очевидно, что именно Сахаров подводит разговор к концу, что, возможно, было не слишком вежливо в подобной ситуации».

Через два дня в Горький по просьбе Горбачева приехал президент Академии наук Марчук. Анатолия Александрова, к которому Андрей тщетно обращался за помощью два года назад, сняли с этого высокого поста из-за аварии на чернобыльской АЭС, случившейся 26 апреля 1986 года. За Сахаровым прислали машину и привезли его на разговор, во время которого оба ученых обсудили будущее. Они сошлись на том, что Сахаров вернется к своим исследованиям в Физическом институте им. П.Н. Лебедева в Москве, и что он дает слово не участвовать в политической деятельности, «кроме как в особых случаях», когда, перефразируя Льва Толстого, «не сможет молчать».

Марчук, как оказалось, вряд ли симпатизировал Сахарову больше, чем его предшественник. Он был не согласен с «нигилизмом» Сахарова, на что тот ответил, что сегодня, если принять во внимание политику гласности, говорить правду в Советском Союзе более не считается преступлением. Сахаров рассказывал: «Марчук сказал, что беседовал со многими членами Академии наук, и если я продолжу привлекать внимание к «отрицательным сторонам» общества, то окажусь в пустоте. Это явно шло не от Горбачева, а от других органов. Они пытались запугать меня, хотели предупредить, что мне снова может стать плохо». Даже в этот момент ведущие умы советской науки угрожали ему, следуя приказам КГБ.

На следующий день Андрей отправился в отделение милиции, где после некоторой волокиты ему обменяли документ о ссылке Елены на ее обычный паспорт. Через два дня, 22 декабря, супруги сели на московский поезд, и в семь часов утра следующего дня их уже приветствовала огромная толпа энтузиастов. Они нашли свою квартиру на улице Чкалова в запущенном состоянии, да и телефона все еще не было. Квартира пустовала на протяжении пяти лет, с тех пор, как невестка Елены Лиза уехала в Америку. Горбачев был бы немало смущен, сказала Елена, если бы узнал, в какую квартиру им пришлось вернуться.

Снова в Москву

Мне не разрешали въезжать в СССР с июля 1971 года, но осенью 1986 года я все же получил советскую визу. Сыграла роль моя жалоба, которую Джеффри Хау вместе со списком других вопросов передал во время встречи новому советскому министру иностранных дел Эдуарду Шеварнадзе. Я забронировал билеты в Москву, с тем чтобы вместе со своими двумя сыновьями провести пять ночей в гостинице «Космос», одну ночь в поезде и одну ночь в Ленинграде. Я ждал эту поездку со смешанным чувством радости и опаски. Я собирался ехать в СССР по туристической визе, но на уме у меня был не только туризм. Мне не хотелось быть схваченным на улице агентами КГБ, чтобы не повторилась история Николаса Данилоффа. С другой стороны, я прилетал в Москву через четыре дня после приезда Андрея и Елены, что было удачей. У меня появлялся реальный шанс встретиться с академиком Сахаровым, одним из моих кумиров.

В ноябре 1985 года Горбачев обещал рассмотреть пять дел, касающихся разделенных советских и американских семей. В мае 1986 года он пообещал разобраться еще с семьюдесятью. Но к концу 1986-го около половины этих дел застряли в дебрях советской бюрократии. Обманывал ли Горбачев Запад или просто не мог справиться со своим государственным аппаратом? Это был самый важный вопрос, о котором я думал во время полета в Москву 27 декабря 1986 года. Прошло более пятнадцати лет с тех пор, как я был в СССР последний раз, потом был суд с «Прайвит ай», и все мои попытки получить визу натыкались на молчание советского консульства в Лондоне. «Отсутствие ответа — тоже ответ, — сказал мне тогда один из сотрудников и добавил с характерной советской таинственностью: — Когда мы узнаем о решении Москвы, вы с нами свяжетесь».

И все же сейчас было рановато надеяться на какие-то встречи. Одно дело — получить советскую визу, и совсем другое (как я узнал на собственном опыте в апреле 1983 года) быть допущенным в страну. Так что эти рождественские дни были очень беспокойными. Каждый раз, когда звонил телефон, я боялся, что сейчас сотрудники «Томсон Турз» снова скажут, что мой билет нужно сдать. Я волновался, а освобождение Сахаровых усиливало мое волнение, потому что я не знал, что оно означает. Советская политика по-прежнему, как и последние пятьдесят лет, была, по словам Черчилля, «головоломкой, завернутой в тайну, внутри загадки». Я писал: «Был ли это следующий шаг в программе реформ, направленный на то, чтобы сделать страну более свободной, богатой и менее агрессивной? Или же это была обычная циничная показуха, рассчитанная на то, чтобы обмануть общественное мнение на Западе?»[147] И все-таки это событие выглядело обнадеживающе. Между Горбачевым и британским послом Брайаном Картледжем состоялась продолжительная беседа. Необычным был и тот факт, что по телевизору показали народные волнения в Казахстане. «Правда» критиковала Брежнева. Поэтессу Ирину Ратушинскую вдруг досрочно освободили из заключения. На весну был запланирован визит в Москву Маргарет Тэтчер.

И вот мы вылетели из аэропорта Гатвик, захватив с собой подарки для узников совести и записную книжку со множеством интересных телефонных номеров, и думали, как нас встретят в Москве. Два года назад советская проправительственная газета объявила меня «штатным сотрудником британской разведки», а всего лишь четыре месяца назад американский журналист был арестован на улице по обвинению в шпионаже. Мне бы не хотелось, чтобы офицеры советской таможни прошлись по моей записной книжке, досматривали мой багаж с подарками для семей заключенных диссидентов или нашли предназначенную для Сахарова открытку с рождественскими поздравлениями, подписанную Маргарет Тэтчер. Я размышлял, какую тактику мне избрать, если КГБ начнет изучать мои вещи одну за другой и просматривать страницу за страницей, как это было на границе в Бресте в 1966 году. Надо ли мне возражать и сопротивляться? Применят ли они силу? Главное, не волноваться. Таможню мы прошли гладко. И вскоре после ужасного обеда в «Космосе» сквозь строй безвкусно одетых проституток мы вышли в московскую зимнюю ночь. Было 20 градусов, поэтому мы надели шубы и несколько комплектов белья. Такси не было, но мы нашли машину, водитель которой согласился отвезти нас на Красную площадь и обратно за пятьдесят рублей — огромную сумму по тем временам.

Когда мы с моим сыном Джеймсом оказались около полуночи на Красной площади, для меня это был миг великой радости. Яркий свет прожекторов отражался на снегу. Было светло как днем, и я ощутил это мгновение как триумф, хотя бы потому, что мне удалось оказаться здесь, в стране, к которой я питал теплые чувства и чью политическую систему так критиковал. Я не думал о том, изменится ли здесь что-нибудь или нет, впереди меня ждала интересная неделя и возможность придать крошечное ускорение демократическому процессу, если таковой происходит.

На следующее утро я встретился с Ларисой Богораз, вдовой Анатолия Марченко. Путь к ней казался бесконечным, я был не в своей тарелке из-за нестерпимого холода, а также потому, что это был мой первый день в России. На Ленинский проспект, где жила Лариса, мы выехали из гостиницы «Космос» с моими сыновьями Джеймсом и Вильямом, передвигавшимся на костылях, потому что у него была сломана нога, а также с их другом Саймоном Вулфсоном; с собой мы везли подарки — чемоданы с теплой одеждой для тех, кто все еще находился в лагерях. Лариса встретила нас очень гостеприимно, но еще не прошло и месяца с тех пор, как ее муж умер в чистопольской тюрьме, поэтому лицо ее было скорбным. Ее двенадцатилетний сын Павел выглядел совсем мрачным. «Я думаю, теперь все должно улучшиться, — сказала Лариса. — Но Павел считает, что этого не произойдет. Все будет совсем наоборот».

В тот день мы обедали в Доме кино с поэтессой Беллой Ахмадулиной. Потом пошли гулять, и Уильям сказал, что у него замерзла больная нога, которую он сломал, играя в регби. Мы отнесли его в ближайший магазин, и добрая русская матрона восстановила кровоснабжение его пальцев, а затем мы обернули ногу в газету «Правда», чтобы защитить ее от мороза.

Вскоре британский посол угощал меня чаем из серебряного чайника, а потом в американском посольстве дипломат более низкого ранга отвел меня в подвал и посадил в комнату с прозрачными пластиковыми стенами, где мы могли поговорить об изменчивой ситуации в Москве. И мы беседовали в этой звуконепроницаемой коробке, защищенной от жучков и микрофонов КГБ, похожей на космическую капсулу или на камеру в знаменитой американской тюрьме в Сан-Квентине. Мы долго обсуждали: есть ли хоть какой-то шанс, что СССР станет более свободной страной? Или же все это обман? Вот такие разговоры шли на стыке 1986 и 1987 годов.

Освобождение Сахарова давало повод для оптимизма, а смерть Марченко указывала на противоположное. Ходили слухи, что политических заключенных освободят, что с диссидентами примирятся и что Горбачев хочет реформировать систему. Мы надеялись, что дело обстоит именно так, но в прошлом нам слишком часто приходилось разочаровываться.

Мой первый визит на улицу Чкалова

Я приехал в Москву с туристической группой через «Интурист», поэтому предполагалось, что я буду следовать их программе. На вечер 28 декабря было запланировано посещение цирка. Вместо этого я решил осуществить одну из самых заветных своих целей — встретиться с Андреем Сахаровым. Проблема была в том, что я никак не мог предупредить Елену и Андрея о своем визите. Не прошло и недели, как они вернулись в свою квартиру, и телефон у них еще не работал. Им было от чего устать и от чего нервничать. Стоило ли мне рисковать и приходить к ним незваным гостем, который по русской пословице «хуже татарина»?

Укутанный в шубу, в шапке, надвинутой на глаза, чтобы защититься от холода, я вышел из такси около многоквартирного жилого дома. Я даже не представлял, что случится дальше. Есть ли у входа агенты КГБ, как это было в прошлом? Стоят ли они на улице или же на лестничной клетке восьмого этажа? Арестуют ли меня или просто отвезут в цирк к группе туристов? В подъезде было очень темно, в лифте — еще темнее. Я искал квартиру 68 и никак не мог найти. Я поднимался по ступенькам, время от времени чиркая спичкой, чтобы проверить номера квартир. В конце концов я нашел нужную квартиру и позвонил. Я не представлял, кто мне ответит, дома Сахаровы или нет, смогут ли они принять меня.

Дверь приоткрылась, и через щелку я увидел доброе лицо и всклокоченные волосы на профессорской голове Андрея Сахарова. Выражение его лица говорило о том, что в тот день он слишком часто подходил к двери. Я робко представился. Его лицо озарилось улыбкой. Он позвал Елену, чтобы та подошла к двери и подтвердила, что я именно тот, за кого себя выдаю. После этого мне разрешили переступить порог, и спустя несколько мгновений я избавился от тяжелой меховой шапки, сапог и трех слоев лишней одежды. Я сидел на знаменитой сахаровской кухне с тарелкой горячего лилового борща, которую Елена немедленно поставила передо мной, и согревался у плиты с включенными четырьмя конфорками.

Я сразу же увидел, что передо мной человек, ослабленный жестоким и многолетним давлением. Он говорил невнятно, путал звуки. Иногда у него опускалась нижняя челюсть, и если я задавал вопрос, то проходило некоторое время, прежде чем он начинал отвечать. Как мне потом рассказали, в больнице у него был инсульт во время насильственного кормления. Он немного отразился на его речи, но не на силе его мысли.

Сахаров поблагодарил меня за статьи в «Обсервер» и других газетах, опубликованные в марте 1986 года. Он подтвердил, что они оказали давление на правительство Горбачева и ускорили освобождение. Это было огромным счастьем и честью находиться рядом с Андреем тем морозным воскресным вечером и слышать от него слова благодарности.

На следующее утро (29 декабря) я вернулся на улицу Чкалова, и мне было разрешено поговорить с Андреем в течение трех часов и записать наш разговор на пленку. В это время все английские газеты готовили материалы в связи со смертью бывшего премьер-министра Великобритании Гарольда Макмиллана, но после нескольких тайных телефонных звонков «Обсервер» согласилась опубликовать основные моменты беседы, которая оказалась первым большим интервью Сахарова за последние семь лет после его ареста.

Сахаров был настроен оптимистично и в то же время настороженно. «Те люди в новом руководстве, кто разделяет идеи Горбачева, верят, что экономического прогресса можно достичь только с помощью серьезных реформ путем создания открытого общества. А это означает освобождение узников совести, свободу передвижения как внутри страны, так и за границей, свободу информации и религии. Это было бы серьезным шагом вперед для СССР и всего мира. Мир сможет спать спокойно только тогда, когда мы станем более открытыми. Кое-кто на Западе хочет, чтобы угнетение людей продолжалось. Они хотят, чтобы мы оставались слабыми. На их взгляд, чем хуже нам, тем лучше Западу. Это ошибка. Безопаснее иметь сильного и здорового соседа, чем слабого и больного. А в наше время соседом является любая страна, которую можно достать баллистической ракетой».

Свободный выезд из страны, сказал Сахаров, это регулирующий механизм, направленный против угнетения, и в качестве примера привел дело Серафима Евсюкова, чья жена накануне звонила ему и договаривалась о встрече. «Он находится в клинике для душевнобольных. Доктора говорят, что его желание покинуть СССР является симптомом заболевания, поэтому он должен оставаться в больнице, пока не излечится от этой навязчивой идеи. Мы знаем, что его били, а также вводили инсулин в дозах, которые вредны для организма».

Сахаров хотел, чтобы Запад продолжал оказывать давление на Горбачева и таким образом помогал ему проводить реформы внутри страны. Освобождение от угнетения внутри СССР, считал он, является более надежной гарантией мира и гораздо больше способствует росту взаимного доверия, чем разоружение. Следующим шагом для Горбачева мог стать выход СССР из региональных конфликтов в Анголе и Эфиопии, а также из Афганистана.

Нынче предложения Андрея, как и прогнозы Орлова за три месяца до этого, кажутся довольно скромными. Например, он ничего не говорил об оппозиции к коммунистической партии или об отходе от социалистического выбора, о приватизации сельского хозяйства или о независимости Польши, не говоря уже об Украине. Но в то время, когда разыгралась трагедия Марченко, была предпринята провокация, от которой пострадал Данилофф, и закончилась неудачей встреча в Рейкьявике, возможность таких перемен казалось утопической. Советский Союз был супердержавой, империей, где компартия обладала монополией на власть. В 1986 году я даже и надеяться не мог на то, что коммунисты откажутся от того, что им гарантировано конституцией.

В Москве до меня дошли слухи, что вскоре Сахарову разрешат критиковать правительство, что Горбачев осознает необходимость лояльной оппозиции, конечно не для того, чтобы бросить вызов коммунистическому правлению или заменить его, но для того, чтобы сделать его более эффективным. В частности поэтому Сахарову позволили вернуться из Горького. Я считал эти слухи абсурдными, чересчур оптимистическими. Я думал, что когда-нибудь допустят некоторую критику отдельных аспектов управления, но не всей системы. Иначе возникнет угроза ее существованию. Либерализация стала бы революцией, а на это Горбачев никогда бы не пошел. В советских тюрьмах все еще находились несколько тысяч политических заключенных. Отпустят ли их и разрешат ли им выступать с критикой? Эти надежды были выше самой заветной либеральной мечты.

Я сфотографировал Андрея, когда он писал послание Маргарет Тэтчер на открытке с изображением памятника Пушкину: «Глубокоуважаемый премьер-министр! Мы тронуты новогодним поздравлением от Вас и Вашего мужа. Мы благодарны Вам за многие годы участия. С Новым годом! С надеждой! 29 декабря 1986. Елена Боннэр. Андрей Сахаров». Мы попрощались, и я снова оказался на холодной улице, но теперь у меня в карманах лежали записки, кассеты и тому подобные ценности.

Я не видел признаков слежки КГБ, но специально их не искал и был убежден, что его агенты где-то рядом. У меня не было никакой уверенности в том, что меня не схватят прямо на улице. Или же они могли выждать момент, когда через четыре дня я буду вылетать домой из Ленинграда, и конфисковать пленки прямо на таможне, заявив, что они являются «антисоветчиной». Я содрогнулся при мысли о том, что могу их лишиться. Поэтому я потратил немало усилий, и весь вечер в гостинице «Космос» перезаписывал кассеты на плеер моего сына. Что же делать с этими дубликатами? Британское посольство было моим явным союзником, но министерство иностранных дел четко высказало свою позицию. Согласно Венской конвенции, заявили они, не дипломат не может пользоваться преимуществами дипломатической почты. И в моем случае не будет сделано исключения, даже если речь идет о кассетах, где записано интервью с Сахаровым. Они не советовали мне ходить на грани советского закона, но если я хочу испытать судьбу и попытаюсь сопротивляться КГБ в ленинградском аэропорту, что может закончиться арестом, то это мое личное дело, сказали мне дипломаты. Прошел всего лишь год после побега Олега Гордиевского, который стал, как я полагаю, результатом более серьезного нарушения Венской конвенции британским посольством в Москве. Видимо поэтому они старались соблюдать осторожность.

Американцы оказались не такими щепетильными. Я поспешил к ним в посольство, где мой недавний знакомый встретил меня и отвел в прозрачную комнату. Там я передал ему дубликаты аудиозаписей с тем условием, что он вышлет их мне дипломатической почтой, если оригиналы конфискуют.

Было странно просить о такой простой помощи иностранное государство, но я снова пал жертвой британской дипломатической нерешительности. Наше посольство в Москве было единственным западным посольством, которое всеми способами пыталось сгладить несогласия с внутренней политикой СССР. Посольства нужны для того, чтобы налаживать добрые отношения с Кремлем, соблюдая международное право, а не для того, чтобы помогать Сахарову и маленькой групке диссидентов, не говоря уж о таком сорвиголове, как я. С другой стороны, американцы видели в этом пользу для своей идеологии и рискнули. Кассеты, посланные ими из Финляндии, были доставлены в Лондон ко мне домой через несколько дней.

Но КГБ не предпринял никаких попыток украсть мой ценнейший материал, поэтому мы хорошо и без происшествий провели оставшуюся часть морозной недели, посетили еврейских отказников и других недовольных, а также получили массу удовольствий в Москве и Ленинграде, включая черную икру, которая в изобилии была везде и стоила совсем дешево. Мы спокойно улетели домой 3 января 1987 года. В течение трех недель мои статьи регулярно появлялись в «Обсервер», а публикация полного русского текста моей беседы с Еленой и Андреем заняла семнадцать страниц в парижском журнале «Континент». Я передал Маргарет Тэтчер поздравительную открытку, написанную Андреем, и сказал, что Андрей и Елена будут счастливы увидеться с ней во время ее предстоящего визита в Москву, запланированного на март 1987 года.

Анатолий Корягин

Мои сомнения на счет либерализации в СССР не исчезли. В 1987 году узников начали выпускать, но это не было показателем либерализации. Это делалось грубо и постыдно. Существовало правило, что любого диссидента можно «простить», если тот признает свою вину и захочет «искупить» ее. Тогда КГБ мог отпустить этого человека — ведь в таком случае и честь мундира не страдала, и «положительный результат» достигался. В конце 1986 года некоторые диссиденты именно таким образом и оказались на свободе, но лишь немногие, потому что условия КГБ были унижением.

В 1987 году диссидентам предложили не раскаиваться в своих прошлых поступках, что они зачастую отказывались делать, а просто дать обещание соблюдать советские законы в будущем. Это был более мягкий компромисс с властями. Теперь многие могли спокойно вздохнуть, заявляя, что они и раньше не нарушали закона. В общем, первые недели нового года ознаменовались массовым освобождением тех, кто согласился на это условие, и впервые за два года горбачевского правления его популярность на Западе стала расти.

Но дорога к демократии не была гладкой. 26 апреля 1987 года я отправился в Люцерн, чтобы встретиться с Анатолием Корягиным и его женой Галиной. Его история была чудовищной. В 1981 году Корягина посадили в тюрьму за признание нормальными украинских диссидентов, которых КГБ хотело упрятать в клиники для душевнобольных. Галина рассказывала мне[148]: «В те годы каждый член нашей семьи был избит, и не один раз, прямо на улицах нашего родного Харькова. Нападали и на сыновей, и на меня, и на мою мать. В 1982 году, после того, как девятилетний Александр серьезно пострадал в подобном инциденте, я решила обратиться в суд. Судья решил, что это было «нормальной» формой выражения общественного мнения против такой антисоветской семьи, как наша».

К их другому сыну Ивану относились еще хуже. «Он очень часто возвращался из школы в слезах. Одноклассники по науськиванию учителей называли его отца изменником и фашистом». Когда Ивану исполнилось четырнадцать, его вызвали на школьной линейке и заставили оговорить своего отца. Он отказался, за что был исключен из школы. Два года спустя на него напали на улице, затем обвинили в хулиганстве и приговорили к трем годам лишения свободы, и он вышел из тюрьмы всего за несколько дней до отъезда всей семьи в Швейцарию.

Корягин не разделял точку зрения Сахарова о том, что диссиденты обязаны оставаться в СССР и участвовать в процессе реформ. «Я не видел ни малейшего намека на перемены, которые позволили бы мне продолжать свою работу». Когда-нибудь Россия станет демократической страной, сказал он мне, но это не будет результатом деятельности Горбачева. «Меня отпустили потому что Запад продолжал напоминать обо мне», — утверждал он. Корягин с радостью выехал на Запад, подальше от своих советских мучителей, и не рискнул задержаться хоть на один день в стране, которая так к нему относилась.

Встреча с «господином Нет»

И все же были и хорошие новости. Еще до конца 1987 года я смог доложить[149], что из 754 советских политических заключенных, названных эмигрантом академиком Кронидом Любарским, 233 были освобождены. У нас имелся список из 180 человек, находящихся в тюрьме за исповедание христианства, а год назад их было 333. Дел о воссоединении разделенных советско-британских семей насчитывалось тринадцать: девять на момент, когда Маргарет Тэтчер была в Москве в марте 1987 года, и четыре на ноябрь того же года. Еврейская эмиграция составила 787 человек в августе и 721 в сентябре, в то время как за весь 1986 год она была всего 914 человек.

В конце октября я с двумя коллегами по Европарламенту отправился в Вену, чтобы подвести очередные итоги Хельсинкского соглашения, что делалось каждые четыре года. В апреле 1983 года меня поразила агрессивная речь полковника КГБ Сергея Кондрашова, который говорил от лица советской делегации. В 1987 году от советской стороны выступали Юрий Кашлев и Юрий Колосов. Мы ожидали нового мягкого подхода, но были сильно разочарованы. Колосов больше часа разъяснял свою точку зрения. «Мы будем бороться с вами, как боролись в 1917-м», — сказал он. Я тут же вставил, что родился спустя двадцать один год после 1917-го, на что он ответил: «Значит, мы сражались с вашим дедом».

Назначение Эдуарда Шеварднадзе министром иностранных дел в июле 1985 года означало, что из советского МИДа подул теплый ветер. Но призрак его предшественника Андрея Громыко по кличке «угрюмый Гром», все еще обитал в коридорах министерства. В 1986 году Горбачев отметил, что советский дипломат, известный как «господин Нет», не годится для служения национальным интересам. Но Юрий Колосов, хотя и был молодым человеком, казался живым воплощением этой таинственной фигуры прошлого. Еврейскую эмиграцию он приравнивал к «утечке мозгов», которую надо строго контролировать. «Вы на Западе ограничиваете экспорт своих технологий. А мы ограничиваем экспорт ученых-евреев». И еще он добавил, что советская Конституция принималась при участии 280 миллионов человек, и никто не собирается менять ее из-за господина Орлова, господина Щаранского, госпожи Боннэр и нескольких сотен диссидентов. Он сказал, что в его стране соблюдаются самые важные права человека: право на жилище и право на работу, — а их-то советские граждане теряют, как только выезжают за границу, потому что капиталистический мир подобных гарантий не дает. Вот почему (тут он произнес нечто совершенно невероятное) советское правительство получает множество обращений от британских рабочих, желающих иммигрировать в СССР.

В 1987–1988 годах многие советские официальные лица пытались предпринять контрмеры против горбачевских реформ. Они не без оснований полагали, что система прав человека, предложенная Западом, неизбежно приведет к развалу советской империи. И они старались его предотвратить. Возвращение Сахарова в Москву служило сигналом перемен, но больше года никто не мог сказать, насколько основательными будут перемены и кто выиграет в этой бюрократической схватке.

Борьба Сахарова за реформы

Вот почему мы сомневались, сможет ли Сахаров достичь значительных результатов при таком сильном противодействии со стороны КГБ. Мы опасались, что Горбачев обманет Запад лишь видимостью реформ, потемкинской деревней, что он усыпит нашу бдительность, дабы заполучить западные технологии и кредиты. Вокруг этого вопроса шли напряженные дебаты с участием традиционных «антисоветских», групп, доказывающих, что Горбачев хочет заставить нас помочь ему перестроить разваливающуюся экономику. Гласность и перестройка, заявляли они, являются грандиозным обманом. СССР лишь притворяется слабым и беспомощным, на самом же деле он такой же агрессивный, как и раньше. Расхождение во мнениях действительно заставляло задуматься. Неудачи советской экономики негативно сказывались на широких слоях населения, которые немедленно обвиняли Горбачева за его «либеральную» политику. Могли ли сторонники жесткой линии нанести контрудар, воспользовавшись недовольством тех, кто застал лучшие дни?

Мне казалось, Горбачев убежден в том, что надо отходить от брежневской политики «застоя». Может, им руководили совсем не либеральные побуждения, к тому же его убежденность в коммунистических идеалах была по-прежнему сильной. Он надеялся добиться процветания СССР через серьезные изменения в политике, частью которой являлось «потепление» в отношениях между Востоком и Западом и большая свобода личности. Это и была причина, по которой он рассчитывал на помощь Сахарова, и Сахаров был готов сотрудничать.

Но тут возникал другой вопрос. Сможет ли Горбачев справиться с такой титанической работой? Речь шла не о простом выполнении основных требований Запада: освобождении узников, выходе из региональных конфликтов, ослаблении цензуры. Ему также пришлось бы реформировать дряхлую систему здравоохранения, несправедливое правосудие, отсталую промышленность, убыточное сельское хозяйство, а также урезать непомерно высокий военный бюджет, снизить уровень загрязнения окружающей среды, решить опасные межнациональные конфликты, бороться с массовым пьянством.

Раз Сахаров был готов прийти на помощь, то он и впрямь был ценным союзником Горбачева. Например, в вопросе о «звездных войнах». Он мог публично говорить об этом проекте как с политической, так и с научной точки зрения, и в определенной степени поддерживал точку зрения правительства в этой области. Он был убежден в бесполезности этой системы. Например, он говорил мне, что никто не знает, для чего на самом деле разрабатывалась программа «звездных войн», смогут ли они защитить весь Запад или только Северную Америку, а также то, что эту технологию можно легко превзойти. Любая система защиты от баллистических ракет является очень дорогостоящей и обременительной, сказал он. Он подсчитал, что затраты на строительство СОИ будут в десять раз превышать затраты на противодействие этой системе. «Мы знаем, что у США больше промышленных ресурсов, чем у нас, но не в десять раз». В первые недели 1987 года Сахарову разрешили повторить эти аргументы, но только эти, по советскому телевидению. В феврале он посетил московский Форум мира, где собрались эксперты — противники оборонной политики Рейгана. В то же время он предпринимал усилия по освобождению узников совести, но Горбачев не отвечал на его обращения, и они не встречались лично.

В марте 1987 года Маргарет Тэтчер посетила Москву. В начале года я посоветовал ей встретиться с Сахаровыми, и был уверен, что она так и поступит, хотя британское посольство в Москве и наш МИД были против этого. Есть особые соглашения, касающиеся подобных вопросов, говорили они мне. Британский лидер, прибывающий в демократическую страну с официальным визитом, может встречаться только с законной оппозицией. А при диктатуре оппозиция находится вне закона, и всем посольствам и министрам надо ее бойкотировать ради сохранения межгосударственных отношений. Однако Маргарет Тэтчер не согласилась с этим аргументом. Она пригласила Сахаровых на обед в посольство 31 марта, хотя эта встреча не была заранее оговорена и не входила в программу. Позже Андрей на ступенях посольства рассказывал прессе о перестройке и пересмотре политических дел: «Несколько лет назад, совсем недавно, мы даже не думали, что такое возможно… Но теперь это факт».

Этот обед, как и завтрак с женой Иосифа Бегуна, всем известного «отказника», были частью личной программы премьер-министра, направленной на поддержку диссидентов, пусть даже с риском вызвать серьезное недовольство у коммунистических правительств. А вот появление Маргарет Тэтчер на советском телевидении вызвало совсем другие чувства. Трое опытных журналистов, ополчившихся против нее, были разбиты в пух и прах. «Она очаровала всю Россию», — позже скажет Елена Боннэр. Тэтчер также затронула струны и в душах британцев, что помогло ей победить на выборах два месяца спустя, 9 июня.

Пересмотр политических дел, на котором так настаивал Сахаров, касался, в соответствии с его подсчетами, которыми он поделился со мной, около 3 000 узников, включая сидевших за антисоветскую агитацию, уклонение от армейской службы, измену родине, «религиозные преступления» или по сфабрикованным делам. Около 600 человек были известны «Международной амнистии» поименно. Число 3 000 было рассчитано исходя из того, что в каждом лагере, в каждой тюрьме находились один-два политических заключенных.

Казалось, Горбачев не хотел прислушиваться к просьбам Сахарова. В результате свой первый год на свободе Сахаров провел в подвешенном состоянии, не являясь врагом или другом. Он мог заниматься своей научной работой. Но ему все еще не особо доверяли, потому что не выпускали за границу, и предположение о том, что он может рассказать западному правительству государственные секреты, очень огорчало его. Государственная машина все еще игнорировала его, причем не только органы внутренних дел, но даже те организации, которые занимались правами человека.

В то же время он рисковал потерять своих сторонников на Западе и в среде диссидентов. «Я не уверен, что он все еще в нашей команде», — говорил мне Буковский. Проблема была в том, что реформы продвигались очень медленно, поэтому многие на Западе не были убеждены, что серьезные перемены возможны. Они сомневались, стоило ли Сахарову идти на компромисс с Горбачевым ради усиления советской экономики. Политическое влияние Андрея было ограничено как слабым состоянием его здоровья, так и неопределенным статусом: он не был сторонником режима и не противостоял ему.

В конце концов 15 января 1988 года Сахаров и Горбачев обменялись рукопожатием во время обеда, устроенного Международным фондом за выживание человечества. Запад недолюбливал этот фонд, потому что его основал Арманд Хаммер, американский бизнесмен, известный своими многочисленными сделками с СССР еще при Ленине, а также потому, что в нем участвовали просоветски настроенные деятели различных стран, включая друга Кима Филби — писателя Грэма Грина. Андрей передал Горбачеву список из 200 человек, которых все еще держали в тюрьмах. И все же многим было странно видеть его — «бывшего диссидента», как теперь его называла пресса[150], на одной платформе с западным левым крылом, которое всегда поддерживало политику Кремля, противопоставляя ее политике президента США.

И вновь в Москву

Вернувшись в Москву 9 марта 1988 года, я понял, как далеко еще до обретения свободы. В аэропорту офицеры таможни обыскали мой багаж и очень обрадовались, обнаружив несколько экземпляров журнала «Континент» со списком политических заключенных, составленным Кронидом Любарским, и другие антисоветские материалы. Другие пассажиры отшатнулись от меня, как только прибыл агент КГБ, одетый во фланелевые брюки и спортивную куртку, с клетчатым галстуком, и принялся изучать журнал. Особенно его заинтересовало опубликованное там мое интервью с Сахаровым, взятое у Андрея больше года назад.

«Кто этот человек?» — спросил он, ткнув пальцем в имя корреспондента. Я ответил, что это мое интервью. «Вы знаете академика Сахарова лично?» Его настроение мгновенно переменилось, когда он получил утвердительный ответ. «Что это за книга?» Я ответил, что это моя книга о насильственной репатриации советских граждан в 1945 году. Эта проблема была слишком далекой для такого молодого человека. Ему не хотелось оказаться в центре скандала, который, как он почувствовал, я готов с удовольствием раздуть. Он вернул мои книги и проводил меня до автобуса, который терпеливо ждал, несмотря на то, что пассажиры уже начали нервничать. Позже сотрудники британского посольства не на шутку перепугались, когда я продемонстрировал им список Любарского и сообщил, что провез его через советскую таможню.

За ужином на кухне Сахаровых 13 марта 1988 года я выяснил, что Андрей и Елена (чей отец был армянином) занялись новым делом — конфликтом в Нагорном Карабахе, автономной области на территории Азербайджана, в которой большую часть населения составляли армяне. За несколько дней до этого (20 февраля) местный орган самоуправления принял постановление о выходе этой автономной области из состава Азербайджана. В Нагорном Карабахе начались волнения, двое азербайджанцев погибли. Последовало немедленное возмездие, жертвами которого стали армяне, живущие в Азербайджане в городе Сумгаите. 27 февраля поднялась волна убийств, и в течение трех дней, согласно советским официальным источникам, погибло двадцать два армянина.

Андрей назвал политику Кремля в этом регионе несправедливой, односторонней и провокационной. Впервые со времени своего освобождения он всерьез заколебался, стоит ли ему поддерживать горбачевскую перестройку. Елена пожаловалась мне, что руководство страны не считается с ее мужем. Их обоих не устраивал медленный ход реформ и огорчала малая свобода выбора: либо быть категорически против реформаторов и Горбачева, либо безоговорочно им подчиняться.

Мы беседовали о новой форме диссидентского движения. Андрей не сомневался, что всех узников совести выпустят на свободу. Но что будет потом? Маленькие группы, например, возглавляемые Сергеем Григорянцем и Львом Тимофеевым, уже перешли в открытую оппозицию, издавали журналы, не прошедшие цензуру. Они расширяли границы дозволенной свободы в рамках гласности, а КГБ находился в растерянности, поскольку приказы поступали самые противоречивые. Этих новоиспеченных врагов арестовывали на короткое время, конфисковывали у них оборудование — ксерокс и канцелярские принадлежности, — которое вскоре снова поступало к ним из «американских источников». И все-таки ситуация сильно отличалась от той, какая была в 1977 году, когда людей сажали в тюрьму на семь лет за малейшую критику советской политики.

Я посетил пресс-конференцию, устроенную в маленькой квартире Григорянца недалеко от улицы Летчика Бабушкина. Он предложил ознакомиться с дополнительной информацией о резне в Сумгаите, и более пятидесяти западных журналистов заинтересовались его предложением. «Это был типичный погром, как те, что проводились в конце девятнадцатого века», — сказал он. Члены его группы привезли фотографии и видеозаписи из Баку. Иностранным журналистам все еще не разрешали свободно передвигаться за пределами Москвы, поэтому они выразили желание приобрести эти материалы. Григорьянцу не хватало основных орудий труда журналиста и политика. Я подарил ему магнитофон, а также организовал доставку канцелярских товаров: бумаги для факса, шариковых ручек, скрепок, кассет, бечевки и клея. Я также дал ему «волшебные дощечки», на которых легко можно было записывать информацию, не предназначенную для ушей КГБ, а затем стирать ее с помощью встроенной панели.

Андрей рассказал мне, что он все еще надеется приехать в США. В сентябре 1987 года он сказал Гурию Марчуку, что оказался в неловком положении из-за многочисленных приглашений из иностранных институтов. Он также хотел встретиться со своими родными в Бостоне и с теми американскими учеными, с которыми много лет переписывался. Поездка в Америку была бы для него удовольствием, но могла быть полезна и для СССР как знак большей открытости страны.

Марчук ответил, что существует официальный взгляд на эту проблему: работа Сахарова до 1968 года, носившая секретный характер, полностью исключает заграничные поездки. Андрей указал на то, что Якову Зельдовичу, чья работа была не менее секретной, недавно разрешили выехать за рубеж. Почему же тогда не позволяют ему? Он негодовал, что из-за своих диссидентских взглядов может быть заподозрен в выдаче американцам военных секретов, к тому же секретов двадцатилетней давности. «Это означает, что мое положение по-прежнему неопределенное, и я сомневаюсь, изменится ли что-либо до конца года»[151].

21 марта Андрей обсудил карабахскую проблему с Александром Яковлевым, одним из заместителей Горбачева. Яковлев был против передачи власти над этим анклавом от Азербайджана к Армении. Он считал, что поскольку Кавказ наводнен оружием, то хватит одной искры, чтобы произошел взрыв. Все лето Сахаров работал над своими бумагами, большую часть времени находясь вне Москвы и не зная, что ожидает эту страну в будущем и какую роль он сыграет в ее судьбе.

Осенью 1988 года ему наконец-то разрешили совершить поездку за границу, и 6 ноября он вылетел в Нью-Йорк без Елены, затем направился в Бостон, чтобы повидать родных, потом провел несколько дней в Вашингтоне, принимая поздравления от президента Рейгана и других. Он получил премию Мира имени Альберта Эйнштейна в размере 30 000 фунтов. «Я похож на сороконожку. Никак не могу решить, как ставить ноги одну за другой», — сказал он в своей речи. Далее он высказал свое неприятие программы «звездных войн» и выступил за освобождение Вазифа Мейланова, математика, посаженного на семь лет в тюрьму в 1980 году за то, что тот стоял на улице с плакатом «Освободите Сахарова!», а теперь находившегося в ссылке. «Мой долг — поддержать этого человека, а также тех, кто все еще находится в тюрьме», — сказал Андрей. Он звонил в Вермонт Солженицыну, и они безуспешно пытались снять по телефону свои разногласия.

В конце ноября произошло массовое бегство армян из Азербайджана, сопровождавшееся жестоким кровопролитием, затем последовало изгнание азербайджанцев из Армении; возникла проблема беженцев — тысяч людей с обеих сторон. Затем 7 декабря случилось страшное землетрясение в Армении, унесшее жизни 25 000 человек и оставившее без крова 500 000 человек. Многие жертвы землетрясения за несколько дней до этого покинули Азербайджан и находились в лагерях для беженцев. Андрей и Елена, которые вели кампанию против 6-й статьи советской Конституции — статьи, дававшей коммунистической партии неограниченную власть, немедленно вылетели в Армению, чтобы посетить район, подвергшийся стихийному бедствию, а также обсудить проблему Карабаха. Я полагаю, что они предчувствовали более серьезное землетрясение — политический катаклизм, который мог потрясти весь Советский Союз.

20. Крушение империи

Между тем сохранившаяся советская власть наконец-то была уравновешена, В Польше движение «Солидарность», потерпевшее поражение в мае 1988 года, к концу года восстановило свои силы и вновь обрело то же влияние, которое у него было в 1980—81 годах, а может даже и более сильное. В прибалтийских республиках демонстранты требовали независимости от советского правления. Правительство СССР согласилось вывести войска из Афганистана к 15 февраля 1989 года, а на март в стране были запланированы выборы. Они все равно проходили на основе однопартийности, но теперь в них могли участвовать и члены других общественных организаций и движений. Во многих регионах на один мандат было несколько кандидатов. Это предвещало интересные изменения в существующей системе. Я же в это время участвовал в менее необычном мероприятии — избирался в Европарламент.

У меня были кое-какие предположения о том, что может произойти в Восточной Европе, но я, конечно, и представить не мог, как быстро будут разворачиваться события, сделавшие 1989 год годом отказа Восточной Европы от учения Маркса и Ленина.

22 января Андрей Сахаров принял предложение избираться в Верховный Совет СССР. Выступая перед аудиторией в 3 500 человек в зале Союза кинематографистов, он призывал к отмене смертной казни, прописки и всеобщей воинской повинности. Он также потребовал освободить активистов движения за отделение Карабаха от Азербайджана, которые сидели в московской тюрьме, и установить контроль над КГБ и Министерством обороны.

Более половины контингента советских войск уже покинули Афганистан. К 15 февраля, как и было предусмотрено в апреле 1988 году в Женевском соглашении, последний советский воин переехал по стальному мосту на «уазике» под красными флагами через реку Амударью и направился дальше в пограничный город Термез. Им был генерал-лейтенант Борис Громов. «Мы полностью выполнили наш интернациональный долг», — сказал он в тот же день в своей речи, используя то же самое выражение, что и Сталин с Молотовым при завоевании Восточной Польши в сентябре 1939 года. Однако теперь советская армия переживала сильнейшее унижение, сравнимое только с унижением американцев во Вьетнаме. Побежденная супердержава вынуждена была вывести свои войска, оставив в руках врага сотни военнопленных.

Прибыв в Москву 1 апреля 1989 года, я почувствовал глубокое народное облегчение от того, что афганский конфликт закончился. Предполагали, что Брежнев и его окружение предали интересы страны, начав вторжение, которое привело к смерти нескольких тысяч советских парней, не считая более миллиона афганцев. Я не был уверен, была ли доля моих заслуг в том что произошло, но было ясно, что начало осуществляться то, на что я надеялся с 1980 года. Моджахеды получили знаменитые ракеты «Стингер», и теперь могли контролировать сельскую местность и продолжать борьбу. Несмотря на многочисленные попытки Запада представить их как неуправляемую толпу оборванцев и дикарей, их решимость оказалась очень сильной и позволила им преодолевать жестокие трудности. С другой стороны, серьезно пострадала репутация Советской Армии, особенно в исламских странах, и уже невозможно было вернуть веру советских граждан в мудрость коммунистической партии.

Во время того визита в апреле 1989 года я был немало удивлен, обнаружив, что советские власти готовы принять мою критику и начать диалог о соблюдении в СССР прав человека. Меня пригласили в советский МИД и уведомили о том, что известному отказнику Георгию Самойловичу разрешили покинуть страну. Мне также представилась возможность переговорить с самим Самойловичем у него дома, как только ему сообщили эту новость. Я встречался с народными депутатами от некоммунистических движений, и мы обсуждали вопросы, о которых раньше даже подумать не могли: о выгоде семейных фермерских хозяйств, о праве на осознанный отказ от военной службы, о демократическом контроле над КГБ, о малом частном бизнесе, о праве эмигрировать и путешествовать за границей, об отмене смертной казни и даже о возможности многопартийности. Я был на массовых митингах в Лужниках, где с жаром обсуждали подобные вопросы, и удивлялся, как спокойно милиция наблюдала за происходящим. Конечно, еще рано было говорить об отказе СССР от социализма, но можно было вести споры по всем другим направлениям.

Во время той апрельской поездки в моих отношениях с СССР наступил перелом, и это произошло, когда меня пригласили в редакцию еженедельного журнала «Новое время», издаваемого не только на русском, но и на многих иностранных языках. Его целью было распространение советской пропаганды в странах «третьего мира». В числе его сотрудников было немало агентов КГБ. Однако теперь он оказался в руках демократов, и его линия полностью изменилась. В марте журнал нападал на меня за мою статью[152] о КГБ и его «черной пропаганде». Но теперь, в апреле, когда в Лондоне Горбачев пообещал, что между Востоком и Западом будут новые отношения, редакция была готова опубликовать статью[153], озаглавленную «Обещание лорда Бетелла», о правах человека и о моих надеждах на освобождение советских военнопленных, все еще находившихся у моджахедов. «Новое время» было прекрасно информировано об афганской войне. Здесь знали про Игоря Рыкова и Олега Хлана, двух советских солдатах, которые в 1984 году причинили мне столько хлопот, и выяснили, где они живут. Мы договорились, что попытаемся встретиться с бывшими афганскими пленниками в июне 1989 года, после выборов в Европейский парламент.

Это были дни «московской весны», дни свободы, но экономика начинала рушиться, и в магазинах невозможно было купить многих вещей: лезвий, мыла, зубной пасты, масла, копченой колбасы. Группы из общества «Память», одетые в черные рубашки и кожаные армейские ботинки, выкрикивали на митингах расистские лозунги. Газеты действительно стали лучше, передачи Би-би-си теперь не глушили, но, как сказал мне один московский знакомый, ему от этого не стало легче, потому что нельзя было достать батарейки для радиоприемника. Короче говоря, Россия шла неизвестно куда, а светлое будущее, о котором в Лондоне говорил Горбачев, никто не мог гарантировать. Я написал об этом статью для газеты «Сан», озаглавив ее «Жизнь в России не стоит и колбасы»[154].

Множество различных обстоятельств помешало Сахарову выиграть в первом туре выборов, проходившем 26 марта, но в итоге позже он был избран народным депутатом. Его парламентская карьера не задалась. В одной из своих первых речей он повторил неподтвержденную информацию из западных источников о том, что в Афганистане советские вертолеты расстреливали свои же отряды, чтобы те не попали в плен к врагу. Реакция была подобна взрыву. 2 июня съезд народных депутатов, насчитывающий 2 250 человек, встретил овациями Сергея Червонопиского, депутата, потерявшего на афганской войне обе ноги, который обвинил Сахарова в том, что тот делает безответственные и провокационные заявления. Сахаров ответил, что несмотря ни на что все равно придерживается этого неподтвержденного мнения, потому что во многих случаях его работа требовала принятия некоторых утверждений без доказательств.

Он заявил, что глубоко уважает Советскую Армию и советских солдат, но его голос утонул в обвинениях депутатов в военной форме, грозящих ему кулаками, и представителей старой правящей верхушки, изливавших ненависть на лидера движения, которое угрожало лишить их привычных привилегий. Они жили прошлым, и Сахаров очень рисковал, придерживаясь своей точки зрения. Даже его друзья признали, что было очень опрометчиво задевать русский народ за живое в сложный период военного поражения. Это был неподходящий вопрос в неподходящий момент. После позорного отхода на север от реки Амударьи лишь немногие могли провести разграничение между хорошими солдатами и плохой войной. Над Сахаровым насмехались прямо с трибуны.

Этот опыт закалил его сердце и укрепил его решимость. 21 июня, выступая в Лондоне в Королевском институте международных отношений, он говорил о растущей непопулярности режима Горбачева и назвал СССР «последней империей на нашей планете». Сидевшая в зале Елена с места дополняла его речь и подтверждала ее фактами. Сахаров надеялся, что советская империя развалится мирно, как это было с Британской империей. Он предостерегал Запад о том, что не стоит выделять Советскому Союзу финансовую помощь из симпатий к Горбачеву, пока не будет четкого убеждения, что его правительство находится на правильном пути. Помощь Запада может поддержать загнивающую систему, добавил он. Казалось, Сахаров разочаровался в Горбачеве и возвращался на свою диссидентскую позицию.

В тот же день 21 июня, после очередной трудной победы на выборах в Европарламент я вылетел в Москву и на следующий день поездом отправился в Ленинград, чтобы попасть на встречу с Игорем Рыковым, которую мне организовал журнал «Новое время». Прошло около пяти лет с тех пор, как Игорь и Олег удрали из Лондона, а газета «Известия» назвала меня британским шпионом. Поэтому я ожидал встретить враждебность или, по крайней мере, многочисленные споры об Игоре, его возвращении и дезертирстве. Но никаких проблем не возникло. В этот период война в Афганистане воспринималась в СССР как несправедливая, и все сходились на том, что преступления, совершенные военнослужащими, должны быть прощены. Резкие выражения советской прессы 1984 года отчасти были забыты.

Потом я собирался ехать в Афганистан. Как оказалось, советский МИД был весьма заинтересован в моем предложении об освобождении военнопленных, остававшихся в руках моджахедов. Конечно, об этом были проинформированы британский МИД и премьер-министр Джон Мейджор, после чего министр иностранных дел Великобритании сообщил, что поддерживает мой план. Тогда я согласился посетить Кабул при содействии советского посольства.

В феврале 1984 года я попал в Афганистан без разрешения его правительства, въехав на джипе по обледенелой горной дороге со стороны Пакистана, и меня приветствовали бородатые боевики. Мой второй визит 29 октября 1989 года был совершенно другим. Вместе с журналистом Честером Стерном, любезно согласившимся мне помогать, я вылетел сначала в Москву, затем — в Ташкент, а потом советский военный «ИЛ», предназначенный для перевозки танков и тяжелой бронетехники и оснащенный защитой от ракет, которые Запад передал моджахедам, взялся доставить нас в Кабул. Дабы не стать жертвой «Стингеров», мы летели над Кабулом на большой высоте, а затем начали снижение по спирали, выбрасывая вспышки через равные промежутки времени, чтобы обмануть ракеты. В самолете не было ремней безопасности, не хватало кресел, а наш багаж был сзади привязан к фюзеляжу.

В течение следующих дней я посетил известную тюрьму Пули-Чарки, составил списки афганских коммунистов, разочарованных переменой в советской политике и пожелавших сотрудничать с моджахедами в правительстве национального единства. Кабул постоянно обстреливали, поэтому стекла были заклеены крест-накрест, чтобы никто не поранился осколками стекла. Такое я видел в Лондоне, еще в детстве, во время второй мировой войны. Я через силу пожал руку президенту Наджибулле, ранее возглавлявшему тайную полицию, который в честь моего визита освободил из Пули-Чарки троих моджахедов. Затем мне разрешили войти в здание тайной полиции и выдали документы узников, пропавших без вести. На выходе, как я помню, висел большой ковер, на котором по-английски было написано «Добро пожаловать!».

Теплота, проявленная сопровождавшими нас советскими официальными лицами, немного смущала, а принимавшие нас афганцы были мрачны. В Польше коммунисты уже потерпели поражение. Граждане Восточной Германии уезжали из страны через Венгрию, которая больше не соблюдала драконовских запретов на въезд и выезд. Афганцы хорошо понимали, что их правительство долго не протянет. И тогда только Бог сможет защитить их от моджахедов. Из Кабула я поехал в Дели, затем — в Пакистан, чтобы в отеле «Хайберский проход» обсудить со своими-друзьями моджахедами условия освобождения советских пленных. 5 ноября «Мейл он Санди» объявила, что я находился в Кабуле как «особый уполномоченный Кремля», но «при поддержке министра иностранных дел Великобритании». Это выглядело как какое-то безумие. Однако спустя месяц после моего возвращения два советских солдата были отпущены из плена через Пакистан, и я получил благодарность как от британского, так и от советского правительств.

9 ноября я вылетел из Пакистана домой, а на следующий день наше телевидение показывало кадры с радостными немцами, танцующими на Берлинской стене. А несколько дней спустя, 21 ноября, за ужином в Страсбурге, мой немецкий сосед сказал мне: «Вы слышали? То же самое происходит и в Праге». Началась «бархатная революция». Александр Дубчек — призрак 1968 года — обратился к толпе, держа за руку известного чешского диссидента и будущего президента Вацлава Гавела. После всего, что случилось раньше, это уже никого не удивило.

Последний триумф Сахарова

В начале декабря Европейский парламент наградил премией Сахарова Александра Дубчека, отца «Пражской весны» 1968 года. 13 декабря в Страсбурге на вручении премии я зачитал поздравление от Андрея. Именно вера Дубчека в «социализм с человеческим лицом», писал Сахаров, подвигла его на решительные действия в начале диссидентской деятельности. Два дня спустя я уже собирал чемоданы, готовясь к очередной поездке в Москву, четвертой за 1989 год, и думал о том, чего добился Андрей, как далеко он отошел от неудачного эксперимента Дубчека, от идеала «либеральных коммунистов», о котором двадцать лет назад мечтали западные интеллектуалы. Я предвкушал, как мы обсудим это с Андреем и Еленой. И вдруг я услышал, как по радио объявили, что Андрей умер от сердечного приступа дома на улице Чкалова.

Я вылетел в Москву в состоянии глубокой скорби. И то, что в России наконец-то возлюбили этого великого человека, которого травили и долго не ценили по достоинству, было малым утешением. Реакция людей на его смерть была сильной. У входа в подъезд дома, где жил Сахаров, на ветру стоял стол с цветами, фотографией и свечами. Нескольким близким друзьям семьи разрешили войти в квартиру, где Андрей лежал на кровати в своем кабинете. Горбачев назвал его человеком чести и убеждений. Казалось, что теперь, когда Сахаров умер, каждый оценил его. Один за другим все те, кто при жизни оскорблял и преследовал Андрея, принялись восхвалять его. Но находясь среди подобных людей, я почувствовал, что даже их горечь потери была неподдельной. Люди ощутили себя сиротами, беззащитными и обездоленными. Как ни странно, подобное чувство они испытывали во время смерти Сталина в марте 1953 года.

Я позвонил Сахаровым из московского аэропорта, и мне удалось коротко поговорить с Еленой. Андрея будут помнить, сказал я ей, как человека, который больше других сделал для того, чтобы вытащить Россию из-под власти злой и разрушительной политической силы. «Я думаю так же, как и вы», — сказала мне Елена. Она пригласила меня на поминки, которые состоялись вечером после похорон.

В воскресенье 17 декабря я пришел к гробу во Дворец молодежи. Тело было обложено цветами. На нем был черный костюм с одним-единственным красным значком народного депутата. Правительственные награды находились у родных в Америке. Официально их все равно ему не вернули. В зале стояли траурные венки от правительства, Верховного Совета и Александра Солженицына. В толпе можно было узнать Гурия Марчука, президента Академии наук — человека, который грозил Андрею при его освобождении из Горького в декабре 1986 года и который никогда и ни в чем не помог своему ученому собрату. Люди шипели на него: «Почему Вы здесь? Как вам не стыдно!» Мужчины снимали меховые шапки, а женщины зажигали свечи и ставили их возле гроба. Елена сидела рядом, разговаривала с друзьями. На улице висели плакаты: на одних была изображена зачеркнутая цифра 6, и они призывали к отмене 6-й статьи советской конституции, на других была надпись: «Простите нас, Андрей Дмитриевич!» Многие люди почувствовали, что народ подвел Сахарова своим молчанием во времена гонений, а в момент его смерти понял, что Сахаров все это время был прав.

«Правда», так часто поливавшая Андрея грязью, опубликовала стихотворение Евгения Евтушенко, написанное на его смерть. Гроб Сахарова должен был быть выставлен для прощания с 13.00 до 17.00, но церемония затянулась до вечера, и за весь день мимо него прошло 100 000 человек. Затем гроб перевезли в Академию наук, куда рано утром в понедельник приехал Михаил Горбачев, чтобы сделать запись в книге соболезнований, которую потом опубликовала газета «Московские новости».

В ту ночь была оттепель, не свойственная этому времени года. Когда гроб перевезли на стадион в Лужники, пошел дождь. Ближайшую станцию метро закрыли. На улицах была слякоть и глубокие лужи. К раздражению скорбящих, вокруг стадиона собралось много милиции и солдат, и толпы людей пытались попасть на стадион для участия в гражданской панихиде, которая временами больше походила на политический съезд. Елена несколько раз обращалась к толпе: «Это не 1953-й. Вы отдаете честь Сахарову». Она вспомнила панику, царившую на московских улицах в марте 1953 года, во время которой множество людей были задавлены насмерть. Теперь же люди в толпе держали плакаты с зачеркнутой цифрой 6. Несли флаги республик, боровшихся за независимость. И снова Елена обратилась к толпе, чтобы прекратить давку. «Вы просите у Сахарова прощения, а сами не можете отступить на три метра!» И люди послушались ее. После митинга гроб перевезли на Востряковское кладбище и опустили в землю. Было уже темно.

Я вернулся в гостиницу «Россия» и обнаружил, что там накрыт стол на 250 человек. Горбачева не было, но пришли многие партийные руководители и члены Академии наук. Присутствовал Борис Ельцин, в то время полуоппозиционная фигура; без всякой на то причины он отделился от группы друзей, подошел ко мне, пожал мне руку, а затем снова вернулся к своим. Мне удалось немного поговорить с Еленой. «Николас, я хотела, чтобы Вы пришли», — сказала она. Я счел это обычной вежливостью, но был немало тронут, когда ее дочь Татьяна сказала: «Сомневаюсь, что она сделала это просто из вежливости». Лех Валенса и его друг Адам Михник опоздали на час. Их самолет из Варшавы отправили в Ленинград, поэтому они не успели на похороны. Иностранцев было мало, и я был предоставлен сам себе, а затем оказался за столом вместе с Сергеем Ковалевым, Львом Тимофеевым, Феликсом Световым, Зоей Крахмальниковой и Дмитрием Лихачевым, который несколько часов назад выступал с речью на похоронах. Все они когда-то сидели в тюрьме за свои политические взгляды. А все сидевшие за соседним столом, сытые и хорошо одетые, были академиками и коммунистами; они занимали высокие посты, но были готовы покончить со своим коммунистически прошлым и вскочить в последний вагон уходящего поезда сахаровской славы в надежде, что русский народ простит их или забудет.

Мы пили за светлую память Сахарова. Советская система и империя все еще существовала, но почти все политические заключенные были выпущены, цензура стала куда мягче, и Центральная Европа начала освобождаться. В тот же день я услышал репортажи Би-би-си о беспорядках в Бухаресте против режима Чаушеску. Было ясно, что следующим падет румынский диктатор. Каждый человек, сидевший за столом, имел свои собственные причины быть благодарным Сахарову за все происходящее в этих странах. Елена подошла к микрофону и поприветствовала нас. «Я не ожидала, что это случится так скоро», — сказала она голосом, полным тихой скорби. Несколько друзей Андрея проводили ее в зал, потом каждый говорил в течение 5-10 минут. Затем слово взял Ельцин. Мне кажется, мы все уже знали, что он — человек будущего. Затем по очереди выступали члены Академии наук, затрагивая темы, касаться которых пять лет назад было категорически запрещено. Я почувствовал, что пора уходить, и подошел к Елене. Мы обнялись, и я вернулся в свой номер и стал собирать вещи, слушая прогноз Би-би-си о неизбежном крушении социализма в Румынии.

Опасное десятилетие подходило к концу. Прошло почти десять лет с тех пор, как Брежнев повысил ставки в «холодной войне», введя войска в Афганистан и арестовав Сахарова прямо на улице. Великий ученый умер. Но даже разделяя скорбь всей России, я чувствовал странную бодрость при мысли об этом человеке, достигшем огромных успехов в битве против несправедливости советского режима. Я был счастлив, что смог отдать ему последний долг в день его смерти и триумфа.

Эпилог

Предпоследнее десятилетие двадцатого века было ужасным. Закончилось же оно с надеждой на лучшее, потому что появились признаки грядущего крушения советской системы. Казалось бы, настал подходящий момент поставить точку в этих мемуарах.

Моя «холодная война» завершилась в 1989 году. Это была война против советского строя, и мне хочется думать, что я сражался «с Россией» не в смысле «против России», а в смысле «вместе с Россией» и ее народом против деспотической власти.

Между Россией и западным миром возникнет много новых проблем, и мы не знаем, что взрастет на месте руин, оставшихся после Ленина, Сталина и Брежнева. Будет ли это нищета, крайний национализм, христианский фундаментализм или фашизм, а может даже и ностальгия по временам Сталина. Но в одном, я думаю, мы можем быть уверены: восстановление Советского Союза невозможно. Советы проиграли «холодную войну».

Я мог бы порадоваться тому, что победа была почти бескровной, но ведь это не совсем так. «Холодная война», может быть, и была «холодной» с точки зрения главных ее участников. Однако параллельно шла еще и третья мировая война, не менее «горячая», чем две первых, если считать, что в региональных конфликтах, непосредственно связанных с борьбой Востока против Запада: в Анголе, Эстонии, Эфиопии, Венгрии, Корее, Латвии, но особенно в Афганистане и Вьетнаме — погибли миллионы людей.

Я рад тому, что британская армия в 1957–1958 годах потратилась, чтобы обучить меня русскому языку. Зато меня не пришлось призывать для допросов советских военнопленных или их передислокации строевым маршем. Запад победил благодаря идеям и более успешной экономике, а не на поле брани. «Гриб» не поднялся в воздух. Кнопку не нажали. Армагеддона не случилось. Победа была достигнута с помощью книг и радиопередач, через проталкивание наших идей в СССР любыми доступными средствами, а также через разоблачения, как предлагал Сахаров, случаев нарушения прав человека.

Поэтому я не сожалею о том, что ринулся в сражение и стал «оголтелым антисоветчиком», как меня называли в КГБ. Если я и пострадал из-за того, что в 1970 году перевел на английский язык «Раковый корпус» Солженицына, то это было досадной случайностью, которая всегда может произойти с любым человеком, пытающимся остаться честным в условиях жестокой схватки. И если мне закрыли въезд в коммунистическую империю более чем на пятнадцать лет после того, как моя позиция по отношению к советскому строю ужесточилась, то такова была цена за нежелание сдержать прыть моей пишущей машинки, и жаловаться тут нечего.

Это стало долгим отлучением от страны, к которой я питаю большую симпатию. До 1989 года только российские диссиденты и эмигранты могли бы называть меня другом России. Остальные вовсю старались бойкотировать и дискредитировать меня, и такое положение вещей довольно долго сохранялась уже во время горбачевской перестройки. В 1988 году КГБ все еще был готов досаждать мне за то, что я, вылетая из Москвы, вез через границу письмо Сахарова. После 1989 года ситуация изменилась. Доживавший последние месяцы Советский Союз не собирался проявлять враждебность к человеку, прилетевшему на похороны Андрея Сахарова, а также сыгравшему определенную роль в освобождении советских военнопленных из Афганистана. А когда Советский Союз стал Российской Федерацией, мы перестали ссориться. Владимир Буковский и другие диссиденты вернулись в Россию как герои. А я был их другом.

Итак, меня простили, словно никакой ссоры не было вовсе, и я стал гулять по Москве спокойно. Западные спецслужбы и их помощники из среды журналистов, даже журнал «Прайвит ай», давно перестали беспокоить меня. За это я благодарен Маргарет Тэтчер и нескольким десяткам российских диссидентов, оказавшим мне полное доверие.

У России появились трудности другого рода. Одним из достоинств Советского Союза было то, что он обеспечивал своим гражданам хотя и низкий, но стабильный уровень жизни. Каждый имел право получить работу, даже если это была работа дворником за 70 рублей в месяц. Каждому обещали крышу над головой, даже если это был угол в коммунальной квартире. Хлеб и другие продукты первой необходимости были дешевыми. Отопление жилья обеспечивалось городскими властями. Элементарное выживание было гарантировано.

Как только система начала разваливаться, все эти гарантии стали постепенно отмирать. Большинство продуктов теперь исчезало с прилавков уже в начале рабочего дня. Вечные советские очереди становились все более утомительными. Газеты стали интереснее, но нельзя же питаться газетами. Гиперинфляция уничтожила сбережения населения и пенсии. Даже водка стала слишком дорогим удовольствием для простого рабочего. Кто был в ответе за новую нищету? И за чувство униженности, когда страна за страной начали покидать сферу советского влияния? Многие были склонны винить во всем движение за демократические реформы.

Еще одним советским достижением было успешное сдерживание в узде «ультраправых» и «патриотов», включая воинствующих антисемитов. По мере ослабления советской власти подняли голову российские фашисты. Я заметил это в апреле 1989 года, когда брал интервью у Дмитрия Васильева, руководителя общества «Память».

Прошли выборы в Верховный Совет СССР, однако 6-я статья советской Конституции осталась в силе. Коммунистическая партия была в стране единственной, и лишь она одна имела право выдвигать на выборах своих кандидатов. Примерно 90 процентов избранных составляли коммунисты. И все-таки влиятельное меныиинст-во в новом советском парламенте верило в новую систему власти, основанную на демократическом плюрализме, и постепенно по мере того как возникали и утверждались другие, некоммунистические, группировки, количество членов компартии стало сокращаться.

Страна была все еще социалистической, и Горбачев придерживался убеждения, что «обновленная» коммунистическая партия может продолжать играть роль движущей силы. Однако с началом нового десятилетия вероятность того, что компартия сможет оставаться единственной властью, быстро уменьшалась. Из коммунистической партии начался исход.

В апреле 1990 года, в пятидесятую годовщину катынской трагедии, Горбачев наконец признал, что массовое убийство поляков в 1940 году было совершено по приказу Иосифа Сталина. В июне 1990 года советские власти открыли мне доступ к партийным архивам. Тогда же я выступил по московскому телевидению, чтобы обсудить возможность спасения большего числа военнопленных, захваченных афганскими боевиками.

В конце 1990 года Советы выразили неудовольствие моим визитом к Лейле Гордиевской, но не предприняли ничего, чтобы пресечь его, и годом позже, после путча, Лейлу и ее детей выпустили за границу. Во время самого путча, 22 августа 1991 года, я провел несколько часов с Маргарет Тэтчер, и мы обсуждали возможность спасения жизни Горбачева. Под шум пальбы мы разговаривали с Борисом Ельциным по «прямому проводу», соединявшему ее кабинет с кабинетом Ельцина в Белом Доме — здании российского парламента, ставшего к тому времени штаб-квартирой сил, защищавших демократические преобразования. До сих пор не могу понять, почему путчисты не отключили Ельцину телефон.

Потом в мае 1992 года я прилетел в Москву с известным перебежчиком Николаем Хохловым. В 1954 году КГБ отправил его в Германию для убийства одного из выдающихся эмигрантов, врага советского строя. Хохлов перешел на сторону американцев и поведал миру подробности своей жуткой миссии, чем нанес КГБ огромный урон. Но президент Ельцин помиловал его, и статьи Хохлова о том, как он предал Советский Союз, стали одной из главных тем обсуждения среди российских политиков. Старому КГБ пришлось проглотить горькую пилюлю, а новый КГБ даже организовал нам экскурсию по «Лубянке» — своей знаменитой штаб-квартире в Москве на Лубянской площади, которая до августа 1991 года называлась площадью Дзержинского.

Однако большинство высших постов как в новом КГБ, так и в целом в новой России занимали те же люди, которые работали на этих постах в Советском Союзе. Судья, вынесший приговор Ирине Ратушинской за «искажение советской истории», был выдвинут на ответственный пост на Украине. Врач, объявивший по распоряжению КГБ сумасшедшим Владимира Буковского, продолжал работать ведущим специалистом в области психиатрии.

Большинство этих людей поспешило принять новую идеологию постсоветского режима без какого-либо раскаяния в той роли, которую они сыграли, поддерживая диктатуру. Горстка бывших диссидентов потребовала «люстрации» — публичного разоблачения и изгнания из КГБ тех, кто принимал участие в репрессиях. Те же, кто находился у власти, противостояли любым предложениям подобного рода. Слишком многие пострадали бы, безопаснее было простить и забыть.

1 января 1992 года в Кремле был спущен красный флаг. Советского Союза больше не существовало. 30 января президент России Борис Ельцин, неожиданно и быстро освободившись от заботы управлять двумя десятками бывших соцстран и союзных республик, попросил встречи со мной во время своего краткого визита в Лондон. Он поблагодарил меня за помощь российским реформам и подарил мне часы. Я подумал тогда: времена меняются. В декабре 1984 года и в октябре 1990 года КГБ клеймил меня как британского шпиона. Теперь же, пятнадцать месяцев спустя, я удостоился благодарности от российского президента.

Через месяц (в феврале 1992 года) Агентство печати «Новости» опубликовало мою книгу «Последняя тайна». Андре Дойч, первым выпустивший книгу в Лондоне в 1974 году на английском, безвозмездно вернул мне права на издание ее в русском переводе. Вероятность того, что эта книга когда-нибудь будет издана в СССР, сказал он тогда, слишком мала, чтобы учитывать ее при расчетах. «Новости» выплатили мне гонорар в 60 000 рублей, что приблизительно равнялось 250 фунтам стерлингов на момент, когда я подписывал контракт. Однако, когда я спустя шесть месяцев получил этот гонорар, он уже составлял примерно половину той суммы.

Тогда же, в октябре 1992 года, мне переслали документ, санкционирующий катынские расстрелы, с подписью Сталина, можно сказать, Священный Грааль советологии. Это был последний ответ страшной загадки. К тому времени мы, конечно, уже представляли себе, как это произошло, но не могли доказать всего. Теперь же было получено документальное подтверждение. В 1940 году глава советского государства устроил бойню. А в августе 1993 года глава российского государства Борис Ельцин принес за это извинения у памятника жертвам Катыни в Варшаве.

Заманчиво было представить эти события как рассвет новой жизни, как добро, восстающее из пепла зла. Собственно говоря, я так себе это и представлял, и мне не раз приходилось сдерживать ощущение эйфории. Многие годы я был отверженным другом России, стучавшимся в ворота Москвы, в то время, как правительство и народ давали мне от этих ворот поворот. Теперь я стал желанным гостем, а моих коллег из левого крыла, когда-то так ратовавших за ядерное разоружение Великобритании и аресты российских писателей, больше не приглашают. Эти апологеты Брежнева оказались в глупом положении из-за своих просоветских взглядов. Я рад такому повороту судьбы.

Комедиограф Спайк Миллиган свою книгу военных мемуаров назвал так: «Адольф Гитлер, и как я участвовал в его ниспровержении». В ней все умышленно построено на абсурде, благодаря которому автор наглядно демонстрирует, как легко впасть в преувеличение, если руководствоваться эмоциями. Любой смельчак, отважившийся на крестовый поход, может стать похожим на Дон Кихота, мчащегося в атаку на ветряные мельницы. Надеюсь, я не попался на эту удочку. Я понимаю, что в одиночку невозможно бороться с огромной страной или с сильной идеологией. Я и не претендую на такие подвиги. Но если я добавил несколько своих ударов к тем, которые Запад нанес советскому строю, я счастлив, что сделал это.

Поражение путча 1991 года должно было стать в истории России поворотным моментом. По крайней мере, так казалось в то время. Удаление памятника Феликсу Дзержинскому с Лубянской площади в Москве символизировало окончание самой темной главы российской истории. По крайней мере, мы так думали. Угроза, нависшая над другими странами, казалось, была мгновенно устранена. Более семидесяти лет Россия и страны, входившие в советскую империю, простиравшуюся почти от Атлантики на западе через Среднюю Азию и Сибирь до Тихого океана, трудились за малое вознаграждение в условиях социализма и терпели террор так называемой «диктатуры пролетариата», которая разрушала целые сообщества и народности, не говоря уже о самих русских и родственных им славянских народах. Счет шел на десятки миллионов людей. Советский тиран загубил больше собственного народа, чем Гитлер во время войны.

Всему миру гибель «империи зла» и тот факт, что новая Россия стремится дружить с Западом и усвоить принципы демократического плюрализма, казались знаковым явлением. В сфере экономики свободный рынок одержал верх над социалистическим распределением. Казалось, что российские трудящиеся вот-вот начнут вкушать плоды свободного предпринимательства. Казалось, именно в таком направлении развивались события последних месяцев существования Советского Союза с августа по конец декабря 1991 года.

«Большая игра» закончилась. Коммунистические партии третьего мира, ранее преданные первому в мире социалистическому государству, теперь занялись поиском возможностей выжить в новом мировом порядке, который, несомненно, будет весьма отличаться от советского, к которому они привыкли. В то же время российская интеллигенция ликовала. Отныне россиян не будут арестовывать за выражение политических взглядов.

В знак установившегося доверия между Востоком и Западом глава КГБ Вадим Бакатин передал американцам план размещения подслушивающих устройств, вмонтированных в здание посольства США в Москве, а в качестве «подарка» Великобритании он разрешил выехать в Лондон Лейле Гордиевской, жене известного двойного агента, бежавшего из Советского Союза в 1985 году.

Зимой 1992 года Запад был озабочен проблемой выживания российского народа, численность которого сократилась до 150 миллионов. Документальная хроника западных стран демонстрировала кадры, на которых в продовольственных магазинах больших городов толпились покупатели, а прилавки были пусты. Начались срочные поставки продовольствия с Запада. Казалось, что вторая сверхдержава теперь похожа на страну «третьего мира», наполненную ракетами, устаревшими танками и подводными лодками, захламленную самыми разнообразными отбросами и нуждающуюся в полезных вещах.

Коммунистическая партия, распущенная в августе 1991 года, бездействовала. Ее имущество было конфисковано и опечатано. Стали возникать другие партии, идеология которых основывалась на плюрализме и рыночной экономике. КГБ был упразднен. Та его часть, которая отвечала за внешнюю разведку, теперь называлась СВР, другая часть — ФСБ — должна была сосредоточиться на устранении факторов, угрожающих национальной безопасности. Мрачно известное Пятое Управление КГБ, в чьи обязанности входило искоренять крамолу и арестовывать правозащитников, было распущено. Политическую цензуру отменили, остававшихся в тюрьме политических заключенных выпустили на волю. Союзные республики проголосовали за выход из СССР. Вместо Советского Союза возникло непрочное «Содружество независимых государств». Новый паспортный режим давал возможность всем свободно выезжать из страны и въезжать в нее. Знаменитая улица Горького в Москве вернула свое прежнее название — Тверская, а город Ленинград был снова переименован в Санкт-Петербург, хотя мумифицированное тело Ленина по-прежнему оставалось в мавзолее на Красной площади.

При таких благоприятных обстоятельствах самым гуманным казалось простить советских государственных деятелей — виновников катастрофы, и попытаться забыть годы притеснений КГБ. И тогда развенчанные советские бюрократы, прежде проводившие антизападную политику и манипулировавшие общественным мнением внутри страны, перешли в контратаку, чтобы сохранить работу, привилегии и власть. Они не собирались каяться в своих ошибках или уходить в отставку. Прощение получили даже те, кто непосредственно участвовал в арестах и репрессиях брежневских лет. А что было делать? Где искать виноватых? Почти все были замешаны, и практически невозможно было выделить виновных из среды обычных граждан, которые несколько десятилетий служили советскому строю. Считалось, что любая попытка сделать что-либо в этом направлении приведет к кровопролитию и настоящей революции.

Новый российский патриотизм: Владимир Буковский

Получилось так, что, хотя строй и сменился, у власти остались те же люди. Большую часть 1992 года, первого года Российской Федерации, в Конституционном Суде разбиралось дело Коммунистической партии Советского Союза на предмет принятия решения о возможности или невозможности ее существования в рамках новой демократической структуры. Если бы Конституционный Суд признал советских коммунистов виновными, это могло бы стать их концом как политического движения.

Владимир Буковский, один из самых знаменитых инакомыслящих при прежнем строе и один из главных его противников, был идеальной кандидатурой на роль «свидетеля обвинения». Он провел в Москве почти весь год, давая показания по этому делу, и выступал очень убедительно. В те первые несоветские дни Буковский был национальным героем. Ходили разговоры об избрании его мэром Москвы и даже президентом России. Однако сегодня, оглядываясь назад, приходится сделать вывод, что он всегда был «не ко двору». Им восхищались, но он доставлял проблемы. Буковский был слишком радикальным мыслителем, и даже после всего, что произошло, его резко антисоветские взгляды считались спорными. Он не собирался просто так забыть о преступлениях Советского Союза.

Буковский был потрясен, когда в какой-то гостинице его поприветствовал тот самый офицер КГБ, который в свое время его допрашивал и способствовал его заключению в тюрьму за высказывание антисоветских взглядов. Это был душитель свободы, слуга прежнего режима. И что с ним произошло? Его арестовали? Или собирались судить за нарушение собственных законов, за осуждение невиновных? Ничего подобного. Теперь он находился в самой гуще политических событий как депутат Государственной Думы.

В 1992 году еще живы были те, кто совершал чудовищные преступления от имени Сталина, а также в более «мягкие» времена Хрущева и Брежнева. Были живы люди, участвовавшие в уничтожении десятков тысяч польских офицеров в 1940 году. И те, кто в августе 1991 года затеял государственный переворот против Горбачева и его реформ, тоже символизировали коммунистическое прошлое. Если бы их осудили, считал Буковский, это стало бы осуждением всего советского периода.

Буковский пришел к мысли, что серьезному наказанию со стороны закона необходимо подвергнуть лишь нескольких представителей советского руководства. Это нужно сделать в назидание, чтобы показать всей стране, что советский строй осуждается полностью как источник зла, а не реформируется в некоторых своих деталях и не обновляется, как предлагал Горбачев. «Я имел в виду только тех некоторых, — говорил Буковский. — Я против широкомасштабной охоты на ведьм. Что касается тех немногих виновных, то тут я был готов вцепиться в горло и покончить с врагом. Коммунисты походили на раненого зверя, ослабевшего, но по-прежнему очень опасного. Я хотел вскрыть государственные архивы, чтобы представить народу все совершенные злодеяния. Поэтому свободное от выступлений в суде время я проводил в архивах».

Его мнение не получило поддержки. Нравилось это Буковскому или нет, но треть российских избирателей все еще была настроена по-коммунистически, и было невозможно без кровопролития исключить их из политической жизни.

Суд не решился признать прежнюю Коммунистическую партию полностью виновной в преступлениях советского периода и оставил путь открытым для новой партии, построенной на принципах марксизма-ленинизма, но, предположительно, учитывающей теперь правила смешанной экономики и плюрализма. Эта партия могла занять свое место как легальная политическая сила и принять участие в выборах. Организаторы путча были освобождены из заключения. На апрель 1993 года были назначены президентские выборы и референдум по новой Конституции. В конце года состоялись выборы в нижнюю палату нового парламента.

Результат декабрьских выборов 1993 года явился сильнейшим ударом для либеральных реформаторов, пришедших к власти после провала августовского путча. И не только потому, что новая коммунистическая партия набрала большое количество голосов. Еще большее количество голосов — 22 процента — получили «‘либеральные демократы» во главе с Владимиром Жириновским, ярым националистом, очень недовольным развалом советского блока и лелеявшим старые мечты о выходе российской армии к Индийскому океану.

Так новые российские либералы вошли в конфликт с «красно-коричневой коалицией» — альянсом неокоммунистов с полуфашистами, основанном на представлении о том, что новое российское государство стало жертвой предательства со стороны сговорившихся между собой либералов вроде Буковского, которым Запад оказывает финансовую поддержку, что оно не столько освободилось от советской системы, сколько лишилось своей империи и своего положения сверхдержавы и оказалось униженным и подавленным Соединенными Штатами и другими агрессивными врагами.

Буковский и его друзья были разочарованы. Глава администрации президента Ельцина Сергей Филатов обещал открыть доступ к целому ряду самых секретных архивов, а также включить Буковского в число членов Президентского совета — органа, который обеспечил бы ему выход на высший уровень власти в качестве советника. В ответ на это Буковский согласился помочь Ельцину победить на референдуме. Но победа была достигнута с минимальным перевесом, и при очевидных неудачах реформаторов улучшить состояние российской экономики «красные» и «коричневые», казалось, наращивали усилия и уводили Россию в сторону от европейского пути развития. Новая Россия во главе с президентом-реформатором, находящимся в постоянном конфликте с «красно-коричневым» парламентом, была на грани краха. В результате в октябре 1993 года на улицах Москвы произошли волнения, и порядок был восстановлен только после обстрела здания парламента танками российской армии.

В 1992 году Буковский провел в Москве много дней, ожидая обещанного приглашения из Кремля, но оно так и не пришло. «Красно-коричневый мятеж» в октябре 1993 года переполнил чашу его терпения. «Думаю, я для них оказался слишком радикален, — говорил он. — На том этапе я понял, что мы основательно и по-настоящему проиграли. Все было бесполезно. Ничего нельзя было добиться, ничего нельзя было спасти. Целое поколение проживет в полном беспорядке». Он вернулся в Англию, отказался от российского гражданства и оставил всякую надежду на участие в программе реформ, к которой еще недавно с таким энтузиазмом собирался подключиться.

Это было первое разочарование в цепочке подобных. Буковский принес большую жертву, отдав почти все свои молодые годы борьбе с КГБ, борьбе Давида с Голиафом, и победил, несмотря на то, что все было против него. Однако после 1993 года он оказался вне политики и не получил в награду даже медали, которую можно было бы предъявить как символ признания всех его заслуг и пережитых страданий. Может быть, было правильно, что его не избрали президентом России. Правозащитники — люди принципиальные. Они не идут на компромиссы, а предпочитают пойти в тюрьму за свои убеждения. По этой причине из них редко получаются хорошие политические руководители, и в этом смысле президент Чешской Республики Вацлав Гавел является благородным исключением.

Бывшие друзья Олега

Конец «холодной войны» должен был означать перемирие на всех фронтах. Министры обороны стран НАТО были готовы сделать очередной шаг навстречу ядерному разоружению. Варшавский Договор прекратил свое существование после того, как стало ясно, что поляки, венгры, чехи и народы Балтии сменили политическую ориентацию. Советские войска ушли из Восточной Германии и Центральной Европы, тогда как американские граждане заняли ключевые позиции в военной и политической сферах Балтийских стран. Русские, десятилетиями жившие в приграничных районах Советского Союза, впервые почувствовали на себе дискриминацию. К ним относились недоброжелательно, особенно если они не говорили на местном языке. К середине 1990-х годов Россия стала превращаться в изгоя Европы и Средней Азии. С точки зрения Запада, это было очень опасно. «Русский медведь» был затравлен, унижен и голоден.

Россия заявляла, что она свернула шпионаж против Запада, но, если это и произошло, то в незначительной мере, и новая российская разведка СВР стала специализироваться на добывании секретов технологий. «Шпионаж будет продолжаться», — со всей откровенностью сказал мне представитель СВР Юрий Кобаладзе. Он всегда будет частью международных отношений. Было бы глупо полагать, что от него когда-нибудь полностью откажутся. Может быть, он даже полезен, так как улучшает знание каждой стороны друг о друге. Таким путем устраняется взаимное непонимание. Например, в 1983 году Запад воспользовался двойной игрой и шпионажем Олега Гордиевского, чтобы убедить Советский Союз, что против него не планируется упреждающего ядерного удара. Существуют свидетельства того, что шпионская деятельность Гордиевского помогла советским аналитикам прийти к выводу об отсутствии у Запада намерений первыми начать ядерную войну.

В 1996 году, когда я впервые встретился с вышедшими в отставку членами Первого Главного Управления КГБ, ответственными за советский шпионаж в странах НАТО, между Востоком и Западом существовало перемирие и обоюдное желание установить связи между двумя разведывательными системами, что могло бы быть полезным в общей борьбе против организованной преступности и терроризма. В новых условиях СВР не могла содержать всех агентов, которых использовали прежде, и некоторые высокие чины собирались оставить это увлекательное, но уж очень низкооплачиваемое занятие, и перейти в образовавшийся частный сектор. Главной проблемой, с которой они столкнулись, было то, что все они «засвечены» западными спецслужбами как шпионы. Некоторые были в свое время высланы из той или иной натовской страны. В общем, они составляли ту категорию русских, чье присутствие на Западе было нежелательным.

Я думаю, что именно поэтому они и связались со мной. Им очень хотелось реабилитироваться, хотя бы только для того, чтобы их вычеркнули из списка лиц, которым отказывают во въездной визе. Западные и российские коммерческие фирмы в Москве с удовольствием брали на работу бывших сотрудников КГБ. У них была репутация людей, умеющих красиво одеваться, дисциплинированных, хорошо владеющих иностранным языком и хорошо воспитанных. В московском деловом мире на бывшего гебиста можно было положиться как на человека, приходящего на службу вовремя, в костюме и галстуке, трезвым и в хорошей форме.

Но плохо, если такой человек не может получить визу, чтобы отправиться на деловую встречу, к примеру, в Лондон. Британская разведка МИ-5 придерживалась жестких правил и не была настроена легко прощать прегрешения. Любой, кто был уличен в шпионаже, высылался из страны. И все высланные попадали в черный список. В Москве они образовывали так называемый «Лондонский клуб». Всех его членов МИ-5 выслала из Лондона за неподобающее поведение, то есть за шпионаж, и все они лелеяли память о тех днях, когда холодная война еще теплилась и они принадлежали к привилегированной группе бойцов, находившихся на переднем крае, неподкупных, образованных, с широким взглядом на мир, призванных работать во имя того, что, как им говорили, составляло интересы России.

2 декабря 1996 года меня пригласили в одно из зданий СВР в Колпачном переулке в Москве на встречу с бывшими сотрудниками КГБ, когда-то служившими в Лондоне, чтобы побеседовать о тех старых недобрых временах.

Нас было человек двенадцать, и мы неплохо провели вечер. Отборный виски лился рекой, словно минеральная вода. Я откровенно и прямолинейно сказал собравшимся, что они в свое время работали в преступной организации, служили жестокому и несостоятельному режиму, и что теперь наступило время покаяться. Я не мог советовать, перед кем им нужно было каяться: перед западными ли странами, перед российским народом или перед Господом Богом, — но я был уверен, что они должны признать факт истребления их предшественниками из советских карательных органов десятков миллионов людей, их сограждан, и что у них не будет в обществе нормальной жизни, пока они это не признают.

Полковник Михаил Любимов, дуайен «Лондонского клуба», высланный из Лондона в 1965 году и затем вынужденный уйти из КГБ в результате проявленной неосторожности, отчасти согласился со мной: «Согласен, что в двадцатых и тридцатых годах наши были хуже гестаповцев. НКВД уничтожил больше народа, чем Гитлер. Но КГБ моего поколения — совсем другое дело. Тогда мы защищались и вовсе не стремились распространить марксизм-ленинизм по всему миру. Если кто и был виноват, так все советское общество целиком». Будучи русским шпионом в Великобритании, он уважал своих британских противников, которых он в своих мемуарах сравнивает с персонажами Ле Карре и Сомерсета Моэма. Его лучшее воспоминание связано с тем, как он ехал на машине по улице Майл-Энд-роуд в Восточном Лондоне, чтобы увидеть в местном роддоме новорожденного сына, который теперь стал российской телезвездой. Любимов сожалел, что занимался шпионажем против Великобритании, потому что это «такая чудесная страна». Откровенные признания в любви к Англии кое-кому из его коллег пришлись не по душе. «Стыдитесь!» — упрекали они его. «Не спорю, пусть мне будет стыдно», — отвечал он, но остался при своем мнении.

Валерий Майзарадзе, выполнявший в Лондоне две функции: агента КГБ и корреспондента ТАСС до того, как его выдворили из Великобритании в 1983 году, — сегодня возглавляет отдел безопасности крупной московской финансовой компании, где ему платят раз в десять больше, чем он получал в КГБ. И все-таки он с ностальгией вспоминает время, проведенное в Лондоне. Он рассказал, как мечтает выпить несколько кружечек пива в знаменитом лондонском пабе «Замок Джека Соломинки». Конечно же, он разделяет страсть своих коллег к хорошо сшитым твидовым костюмам, полосатым галстукам и солодовому виски. И, раз уж «холодная война» позади, то он никак не возьмет в толк, почему Великобритания все-таки настаивает на том, чтобы ее двери были закрыты для талантливых людей, желающих дружить и помогать российско-британской торговле.

Валерий задал тон дискуссии. Я говорил бывшим разведчикам, что все они служили прогнившему и жестокому строю. Они же твердили, что служили своей стране и что, в любом случае, «холодная война» закончилась.

Ни один из них не одобрял решения Олега Гордиевского перейти на другую сторону и начать работать на британскую разведку. Они не соглашались с тем, что он сослужил хорошую службу России, предав прогнивший советский режим. Как бы ни были эти люди изощрены в политических играх, как бы ни критиковали идеологию, которой раньше служили, преданность матушке-России они ставили выше всех остальных критериев добра и зла.

Самый влиятельный клоун России

Одним из ярких явлений Российской Федерации в первые годы был Владимир Жириновский. Поначалу британцы пытались его понять. Его сумасбродные речи и дурное поведение показывали по телевидению западной публике в качестве очередного доказательства (если вообще для этого требовались какие-либо доказательства) ухода России в сторону от демократии. В декабре 1993 года нам сообщили, что наиболее многочисленной фракцией в Российской Думе заправляет сумасшедший пьяница, обливающий водой своих оппонентов. Говорили, что среди его предвыборных обещаний были бесплатная водка для российских мужчин и бесплатное белье для российских женщин.

В мае 1996 года я встретился с ним у него кабинете. В это время шла выборная кампания, и Борис Ельцин баллотировался на пост президента на второй срок, а Жириновский выступал в качестве одного из политических конкурентов, требовал для себя ответственных постов и обещал восстановить Российскую Империю. 3 июня 1996 года мое интервью с ним появилось в лондонской прессе. Я спросил, рассчитывает ли он стать следующим президентом России. В ответ Жириновский разразился критикой в адрес Горбачева и Великобритании, предсказывал, что скоро страна потеряет Северную Ирландию, Шотландию и Уэльс. Я поинтересовался, бывал ли Жириновский в Великобритании, и узнал, что ему не дают визы, что французы и голландцы тоже не пустили его в свои страны. Зато Ирак, Куба, Ливия и Северная Корея — страны с настоящей, по-мнению Жириновского, демократией, разрешили ему въехать.

Он говорил о том, что необходимо восстановить Российскую Империю, которая была самой богатой и прекрасной в мире. Он предсказывал войну в Крыму, выступал в поддержку курдов, упрекал британцев в том, что они породили коммунизм, когда давали убежище Марксу и Ленину, не вернули России царское золото, заразили россиян СПИДом и стали виновниками чернобыльского взрыва. Оказывается, именно англичане были зачинщиками всех войн. Это мы натравили Наполеона и Гитлера на Россию, первыми проникли в Афганистан и оставили руским разгребать этот беспорядок. Впрочем, Жириновский был согласен поделить мир с англичанами. Пусть Англии достанется Африка, а России — Азия. А Америка может оставаться сама по себе — все равно негры захватят Вашингтон, а мексиканцы все остальное.

На мой вопрос о том, чего он ждет от предстоящих выборов, Жириновский заявил, что выборы будут отменены, а если нет, то он будет поддерживать Ельцина во втором туре, а тот потом сделает его министром иностранных дел. Я готов помочь старику исправить его ошибки и дать ему хорошенько отдохнуть.

Наш разговор был закончен на том, что скоро вся Англия будет говорить по-русски и что виски паршивый напиток. У выхода помощник Жириновского вручил мне пластиковый пакет с двумя бутылками водки и экземпляром последней книги Жириновского «Плюю на Запад».

Голоса, отданные за Жириновского, не были проявлением безумия, писал я, вернувшись домой. Это был призыв о помощи, крик отчаяния нескольких миллионов россиян, пользовавшихся преимуществами советского строя и почувствовавших, что перемены последних пяти лет лишили их прежнего уровня жизни и прежнего положения в обществе, а также лишили их страну прежнего положения в мире. Вот почему во время встречи с Жириновским я не смеялся над его пьяным бредом.

Тем не менее можно представить, каким эхом прокатилось по западному миру сообщение о том, что в результате декабрьских выборов 1993 года этот эксцентричный и неприятный человек возглавит самую многочисленную фракцию в Думе. На этом этапе трудно было увидеть, что перемены привели к чему-то хорошему. Если это свобода, то свобода, обернувшаяся безумием, и в таком случае советский строй, может быть, даже был предпочтительнее.

Новые коммунисты

После Владимира Жириновского с его чудовищным бредом спокойная рассудительность Геннадия Зюганова, лидера Коммунистической партии Российской Федерации, стала для меня огромным облегчением. Он принял меня в своем пещерообразном кабинете в Думе незадолго до президентских выборов в июне 1996 года и постарался успокоить, заявив, что его планы на будущее России были «коммунистическими» только в самом деликатном смысле. Коммунисты не предполагали никакого возврата к Советскому Союзу или чему-то подобному. Например, когда я спросил его о свободе слова и свободном предпринимательстве, его ответы вообще не имели с коммунизмом почти ничего общего. Меня интересовало, будут ли запрещены другие политические партии в случае избрания Зюганова президентом. Он ответил, что свобода слова будет гарантирована, как и полная свобода для всех политических партий. Затем он привел пословицу, гласящую, что нельзя дважды ступить в одну реку. А потому российские коммунисты собираются установить равновесие между государственным сектором экономики и частной инициативой. У них нет особых возражений против смешанной экономики. С другой стороны, определенные отрасли народного хозяйства должны оставаться монополией государства.

Зюганов сказал, что изучал политику лейбористской партии, и по ряду вопросов позиция коммунистов близка к позиции Тони Блэра. Он ни разу не был в Великобритании, но с уважением говорил о британцах как о народе, чтящем историю, законы и обычаи.

Зюганов заверил меня, что российские коммунисты не собираются восстанавливать советский строй. Но в то же время партия хочет использовать опыт каждого политического движения в истории России и других стран. Советский строй обеспечивал социальную защиту детей и стариков. Это было целью многих реформ в разных странах. Так зачем же отказываться от такой политики?

Я напомнил ему, что советский строй означал еще и аресты людей за высказывание их политических взглядов. Зюганов возразил, что все это уже осуждено несколько лет назад. В политическом опыте нынешних коммунистов такие случаи не известны. Зато права человека нарушаются в невиданных ранее масштабах. Десятки тысяч людей погибают ежедневно от рук преступников и на чеченской войне. И ответственность за это несет президент Ельцин. В России шесть миллионов беженцев, миллиону из них негде жить. Страна умирает, и необходимо найти свой, российский, путь возрождения. В других странах есть ценный социалистический опыт, но на Северном Кавказе Швеции не построишь.

Я спросил его про бывший Советский Союз. Должна ли «империя» быть восстановлена? Он ответил, что коммунисты полностью признают независимость республик бывшего Советского Союза, и никто не собирается загонять их в союз с Россией. Это было бы бесполезно и бессмысленно. Республики придут к России по своей воле — вот как будут обстоять дела.

Все эти мысли коммунистического лидера были опубликованы мною в британской прессе. И конечно, реакция на них была противоположна той, которую вызвали дикие идеи Жириновского. Но если британцы слегка успокоились, то члены новой российской коммунистической партии были озадачены тем, что их руководитель разговаривал с Западом как социал-демократ. Многие из них думали и говорили, что Зюганову не следовало так решительно отказываться от советского опыта, особенно в разговоре с представителем Запада, которому в свое время на 16 лет закрыли въезд в страну из-за его широко известных антисоветских убеждений.

Возвращение главного героя

А что происходило тем временем с Александром Солженицыным, главным, быть может, героем этой книги? Он провел несколько лет в США, в штате Вермонт, и обдумывал перемены, происходившие на его родине. В 1995 году он вылетел из Америки в западном направлении, пересек Тихий океан и оказался в Сибири, откуда с женой и тремя сыновьями поездом поехал в Москву, останавливаясь в других российских городах. Я не получал от него никаких известий со времени нашего конфликта двадцатилетней давности, и у меня даже в мыслях не было, что он может вновь появиться в моей жизни. У меня осталось два воспоминания: неприятное — о резком письме, с которого начинается эта книга, и приятное — о переводе некоторых из его произведений. В его мемуарах «Бодался телёнок с дубом» не упоминаются события, связанные с моим переводом «Ракового корпуса», и у меня почти не было оснований полагать, что эта история опять всплывет на поверхность.

И вот внезапно в ноябре 1998 года, накануне своего восьмидесятилетия, Солженицын поместил свои воспоминания на страницах журнала «Новый мир», впервые опубликовавшего его в 1962 году. На сей раз он описывал не один день из лагерной жизни начала пятидесятых годов, а первые 14 лет своего изгнания из России, начавшегося в 1974 году. Из текста очерков «Угодило зернышко промеж двух жерновов» явствовало, что эти воспоминания были не новыми. Они были начаты автором более 20 лет назад и по каким-то причинам пролежали в ящике письменного стола неопубликованными в ожидании подходящего дня. И теперь этот день наступил.

Мемуары подробно освещали трудности, с которыми столкнулись российский писатель Александр Дольберг, словацкий журналист Павел Личко и я, когда, в 1969–1970 годах мы старались донести великий роман «Раковый корпус» до американской и британской публики.

Кроме того письма, написанного в апреле 1975 года, я не получал от Солженицына никаких посланий и мог опасаться самого худшего, когда узнал, что его трактовка событий, разыгравшихся вокруг «Ракового корпуса» в конце шестидесятых, готовится к публикации. По-видимому, мне опять предстояло подвергнуться нападкам со стороны человека, к которому я относился с чрезвычайным уважением и восхищением, настоящего героя битвы с советским строем, но человека трудного, готового обрушить вес своего морального авторитета на любого, кто не вписывался в его программу действий.

Например, его резкая критика Америки и американского образа жизни не учитывает, что Америка для него делала, когда защищала его до и после изгнания из Советского Союза. В своих последних мемуарах он пишет о моем коллеге-переводчике Александре Дольберге как о человеке, эмигрировавшем, когда никому эмигрировать не разрешалось. Это явный (и несправедливый) намек на то, что отъезд Дольберга из СССР в 1956 году был специально организован или, по меньшей мере, разрешен советскими властями. В апреле 1999 года «Новый мир» опубликовал письмо Дольберга, вносящее ясность в этот вопрос.

Похожим образом Солженицын намекает на причастность словацкого журналиста Павла Личко к КГБ. Это тоже было не так, и Марта Личкова, вдова Павла, также обратилась в апреле 1999 года в «Новый мир», чтобы рассказать, как Павел 20 лет страдал от притеснений в Словакии до самой своей смерти в 1988 году.

Отношение Солженицына ко мне смягчилось. Он написал, что моя книга «Последняя тайна» сделала хорошее дело. Критические замечания в мой адрес стали умереннее. Наш перевод «Ракового корпуса» в воспоминаниях Солженицына 1988 года уже оценивается как неплохой. Я воспринял такую оценку как настоящую похвалу от человека, которому очень трудно угодить. Тем не менее, он по-прежнему отрицательно относится к тому, как мы организовали издание его книги на английском языке, и не упоминает об огромном гонораре, полученном с нашей помощью.

И все-таки его влияние на мировую политику неоценимо. И если советская программа освоения космоса дала миру слово «спутник», то Советский писатель Солженицын дал нам слово «ГУЛАГ». И каждый раз, когда мы произносили это слово, мы наносили удар Леониду Брежневу и его окружению. Солженицын рисковал жизнью, борясь в одиночку против целой империи. Он написал несколько самых впечатляющих книг своего времени, заслуживших Нобелевскую премию и надоумивших миллионы людей отвергнуть идеологию Маркса, Ленина и Сталина.

Я рассказал свою версию тех событий в журнале «Итоги» от 2 февраля 1999 года, и Солженицын ответил в сварливом тоне, назвав мою статью «многословным объяснением». Я чувствовал, что выиграл спор, хотя он был не Бог весть каким серьезным, и после всего, что случилось, нет смысла его продолжать. Наш общий противник — советский строй — благодарение Господу, больше не существует.

«Я не жалею о том, что ринулся в сражение и стал «оголтелым антисоветчиком», как меня называли в КГБ. Если я и пострадал из-за того, что в 1970 году перевел на английский «Раковый корпус» Солженицына, то это могло произойти с любым человеком, пытающимся остаться честным в условиях жестокой схватки. И если мне закрыли въезд в СССР более чем на пятнадцать лет, то это стало ценой моего нежелания сдержать прыть своей пишущей машинки.

Меня надолго отлучили от страны, к которой я питаю большую симпатию. После 1989 года ситуация изменилась. Доживавший последние месяцы СССР перестал проявлять враждебность к человеку, сыгравшему определенную роль в освобождении советских военнопленных из Афганистана, и пустил меня на похороны Андрея Сахарова. А когда Советский Союз стал Российской Федерацией, мы совсем перестали ссориться.

Итак, меня простили, словно никакой ссоры не было вовсе, и я стал гулять по Москве спокойно».

(Николас Бетелл. «Путешествия англичанина в поисках России»)

Примечания

1

The Harrovian, 5 июля 1956.

2

The Times, 21 июня 1977.

3

Daily Express, 8 ноября 1977.

4

House Magazine, 11 ноября 1983.

5

Spectator, 19 ноября 1988.

6

Sunday Times, 7 января 1977.

7

Times Literary Supplement, 4 января 1963.

8

Там же, 15 марта 1963.

9

«Вечерний Ленинград», 29 ноября 1963.

10

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. — Париж: YMICA-Press, 1974, с. 224.

11

Там же, с. 204–205.

12

Там же, с. 209.

13

Unita, 4 июня 1968.

14

Guardian, 31 марта 1969.

15

New York Times, 12 апреля 1970.

16

Auberon Waugh, Will This Do? London, Century, 1991, c. 229.

17

Evening Standard, 3 февраля 1993.

18

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. — Париж: YMICA-Press, 1974, с. 540.

19

Patrick Marnham, The Private Eye Story, Deutsch, 1982.

20

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. — Париж: YMKA-Press, 1974, с. 615.

21

Там же, с. 620.

22

Там же, с. 621.

23

Там же, с. 622.

24

Письмо Макса Райнхардта автору от 22 ноября 1974.

25

Статья Питера Реддауэя в «New York Review of Books» от 12 декабря 1974.

26

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. — Париж: YMKA-Press, 1974, с. 335–337.

27

The Diaries of Auberon Waugh, 1976–1985, London, Private Eye / Deutsch, 1985, p. 167.

28

Public Record Office, London (PRO), London, PREM 3 364/8.

29

Nicholas Bethell. The Last Secret, London, Deutsch, 1974.

30

PRO, дело WO 170 5025.

31

Nicholas Bethell. The Last Secret, London, Deutsch, 1974, p. xii.

32

Там же.

33

Интервью 4-му каналу Би-би-си, 1 апреля 1976.

34

Письмо Джона Дэвиса автору от 4 мая 1978.

35

Письмо Джона Дэвиса автору от 4 июля 1978.

36

Сахаров А. Тревога и надежда. — М: Интер-Версо, 1990, с. 294.

37

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. — Париж: YMKA-Press, 1974, с. 395–396.

38

Сахаров А. Воспоминания. — Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1990, с. 559.

39

Там же, с. 560.

40

Там же, с. 550–554.

41

The Times, 10 декабря 1975.

42

Sunday Times, 27 июня 1976.

43

Там же, 9 января 1977.

44

Sunday Times, 11 декабря 1977.

45

New York Times, 30 января 1977.

46

Там же, 20 января 1977.

47

Sunday Times, 11 декабря 1977.

48

Observer, 10 августа 1975.

49

Daily Mail, 23 марта 1977.

50

Там же.

51

New York Times, 13 февраля 1977.

52

Там же, 13 января 1977.

53

Sunday Times, 3 февраля 1980.

54

Sunday Telegraph, 6 января 1980.

55

Daily Mail, 17 марта 1983.

56

Например, в The Times, 17 мая 1983.

57

The Times, 12 июля 1983.

58

Daily Telegraph, 2 сентября 1983.

59

The Times, 5 сентября 1983.

60

Daily Telegraph, 3 августа 1983.

61

Le Matin, 7 июля 1983.

62

Интервью было дано Олегом Калугиным радиостанции «Свобода» 9 апреля 1991 года.

63

Daily Mail, 13 февраля 1979.

64

Parviz Radji, In the Service of the Peacock Throne, London, Hamish Hamilton, 1983, p. 327.

65

Amnesty International’s Report on Afghanistan, 1986, p. 6

66

US State Department’s Report on Human Rughts, 1982, p. 1975.

67

P. Киплинг. Новобранцы. Пер. К. Симонова. Цит. по: Киплинг Р. Сочинения в 3-х томах. Том.1. — M.: «Радуга», 2000, с. 163

68

The Times, 12 августа 1980.

69

The Times, 22 сентября 1980.

70

The Times, 9 декабря 1980.

71

The Times, 28 декабря 1980.

72

The Times, 30 января 1981.

73

Sunday Times, 1 марта 1981.

74

Письмо Маргарет Тэтчер автору от 19 марта 1981.

75

«Известия», 21 марта 1981.

76

The Times, 12 ноября 1984.

77

The Times, 5 января 1985.

78

Christopher Andrew and Oleg Gordievsky, KGB: The Inside Story, London, Hodder & Stoughton, 1988, p. 489.

79

Кто ужинает с дьяволом, должен запастись длинной ложкой. — англ, пословица (перев.)

80

Там же, p. xxxi.

81

«Новое Время», N.2, 1992.

82

The Times, 13 сентября 1985.

83

Christopher Andrew and Oleg Gordievsky, KGB: The Inside Story, London, Hodder & Stoughton, 1988, p. xxxii.

84

Mail on Sunday, 15 сентября 1985.

85

Margaret Thatcher, The Downing Street Years, London, Collins, 1993, p.774.

86

«Новое Время», там же.

87

Sunday Express, 25 ноября 1990.

88

Evening Standard, 22 июля 1991.

89

Mail on Sunday, 27 января 1985.

90

The Times, 29 января 1985.

91

Письмо автора от 24 октября 1984.

92

Письмо Хаймана Бернадта автору от 6 марта 1989 года.

93

New York Times Magazine, 7 июля 1985.

94

Радио Аддис-Абебы, 5 августа 1985.

95

Письмо X. Дж. Кутей автору от 17 апреля 1986 года.

96

Sunday Telegraph, 1 апреля 1990.

97

Катынь. Пленники необъявленной войны. Документы и материалы. — М.: Международный фонд «Демократия», 1997, с. 384–390.

98

The O’Malley Report, PRO, папка FO 371 24467.

99

FO 371 34578.

100

Evening Standard, 29 апреля 1943.

101

FO 371 34572.

102

FO 371 34574.

103

Sunday Times Magazine, 28 мая 1972.

104

Guardian, 20 сентября 1976.

105

The Times, 17 сентября 1976.

106

Daily Mail, 16 сентября 1976.

107

Dziennik Polski, 18 октября 1976.

108

Mail on Sunday, 17 июня 1990.

109

Sunday Telegraph, 2 сентября 1990.

110

За участие в расследовании катынского дела автор был удостоен государственной награды Польши — ордена «За заслуги», — которая была ему вручена 19 марта 1991 года послом Польши в Лондоне Тадеушем де Вирионом.

111

Например: Tadeusz Walichnowski, Mechanizm Propagandy Syjonistycznej, Slask, Katowice, 1968.

112

The Times, 27 января 1971.

113

Willesden and Brent Chronicle (London), 19 декабря 1980.

114

Daily Mail, 25 августа 1980.

115

Daily Mail, 2 сентября 1980.

116

Spectator, 14 февраля 1981.

117

Economist, 11 апреля 1981.

118

Times, 10 сентября 1987.

119

The Times, 10 сентября 1987. См. также: New Republic (Washington), 2 ноября 1987.

120

Trybuna Ludu, 16 октября 1987.

121

Sunday Telegraph, 8 мая 1988.

122

Sunday Telegraph, 15 мая 1988.

123

Zycie Warszawy, 7 июня и 14 мая 1988.

124

The Times, 29 августа 1988.

125

Daily Mail, 20 сентября 1988.

126

Margaret Thatcher, The Downing Street Years, London, Harper Collins, 1993, p. 778.

127

Daily Telegraph, 2 ноября 1988.

128

The Times, 18 марта 1983.

129

Sunday Express, 20 марта 1983.

130

Daily Telegraph, 19/20 марта 1983.

131

Parliamentary Question, 14 марта 1989.

132

The Times, 20 марта 1989.

133

Из служебной записки Джулиана Эймери от 9 октября 1991.

134

Kim Philbi, Му Silent War, London, Macgibbon & Кее, 1968, p 119.

135

Из интервью, данного автору 30 июня 1983.

136

Из интервью, данного автору 19 октября 1983.

137

Подробнее об этом см. в книге автора: The Great Betrayal, London, Hodder & Stoughton, 1984.

138

Письмо Мухамеда Зекир Ходжи автору от 16 июня 1993.

139

David Smiley, Regular Irregular, Norwich, Michael Russel, 1994, p. 198.

140

Из интервью, данного автору 8 февраля 1986.

141

Washington Post, 13 мая 1984.

142

The Times, 30 мая 1986.

143

Из интервью, данного автору 29 декабря 1986.

144

The Times, 15 сентября 1986.

145

Sunday Times, 12 октября 1986. См. также: Encounter, май 1987.

146

Sunday Times, 21 декабря 1986.

147

Там же.

148

The Times, 28 апреля 1987.

149

Sunday Times, 1 ноября 1987.

150

Daily Telegraph, 16 января 1988.

151

Sunday Times, 20 марта 1988.

152

Mail on Sunday, 12 февраля 1989.

153

«Новое время», 21 апреля 1989.

154

Sun, 5 апреля 1989.

Content

Бетелл Николас Путешествия англичанина в поисках России

Николас Бетелл Путешествия англичанина в поисках России

От автора

1. Окно открывается

2. Перевод «Ракового корпуса»

3. Солженицын на Западе

4. После «Последней тайны»

5. Знакомство с Сахаровыми

6. Владимир Буковский

7. Сахаров и Хельсинская группа

8. Хельсинкский акт

9. Права человека и политические проблемы

10. Попытка приблизиться к перевалу

11. Два одиноких солдата

12. Мой друг Олег

13. Нельсон Мандела

14. Тайна катынского убийства, 1940–1992

15. Польша — колония России

16. Падение «сэра Дракулы»

17. Албания: последняя костяшка домино

18. Арест Андрея Сахарова

19. Освобождение Орлова и смерть Марченко

20. Крушение империи

Эпилог

Примечания