Петер Надаш

Путешествие вокруг дикой груши

Фото на обложке: Ник Теплов

© by Péter Nádas, 1997, 2001, 2006, 2016

© В. Середа, составление, перевод, 2021

© О. Серебряная, послесловие, 2021

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

Библия

No innate principles[1]

(Локк, XVII век)

A Biblia [1965].

1

Всякий раз, когда кто-нибудь отворял или затворял массивные, тяжело открывавшиеся и закрывавшиеся кованые ворота, они дребезжали немилосердно всем своим поржавелым убранством из хлипких розеток, подвесок и причудливо-вычурных акантовых листиков. Скрипучие смутные звуки, разрывая тишину сада, долетали до одноэтажного особняка, украшенного лепниной, и, отразившись от него вялым откликом, замирали.

Особняк раскинулся среди сада привольно, словно кичась внушительными своими размерами, однако у тех, кто его возводил для тщеславных хозяев, все же хватило такта не выставлять творение рук своих напоказ всей улице. Фасад виллы был искусно укрыт от посторонних глаз рослыми елями, альпинариями и рядами пышных кустов. И только терраса да зимний сад, окруженный затейливыми решетками, открыто смотрели на город, утопавший в туманной дымке.

После обычного городского жилья шести-комнатные хоромы, рассчитанные на иной, чуждый нам образ жизни, казались каким-то архитектурным анахронизмом. Мы искренне изумлялись, глядя на мраморную облицовку передней и просторную, впору танцы устраивать, ванную комнату с голубым кафелем. Мебель наша совсем затерялась в высоких покоях, отапливать все шесть комнат не было никаких сил, так что смешанная с удивлением радость мало-помалу сменилась досадой. В конце концов от двух комнат с отдельным входом родители отказались.

Вскоре в них поселились молодые супруги, но мы их почти не видели – настолько огромен был сад.

Я слонялся целыми днями как неприкаянный. Тайком баловался сигаретами или, вытащив в сад шезлонг, устраивался в нем с каким-нибудь чтивом.

Все это время теперь вспоминается мне как сплошная тягостная тоска. Однако жизнь моя – при всей ее скуке и праздности – подчинялась известному распорядку. Вернувшись из школы, я обедал и отправлялся в сад, где, похлопывая себя по ноге прутиком и с гордостью озирая цветочные клумбы, прогуливался в компании с гладкошерстным фоксом, неотступно следовавшим за мной по пятам.

Обойдя раз-другой владения, я шел переодеваться и, натянув на себя потрепанные штаны и футболку, выскакивал снова в сад. Мета, сидя на задних лапах и в нетерпении подрагивая хвостом, дожидалась меня у двери. Наступало время «корриды».

Размахивая красной тряпкой, я пускался бегом по дорожке. Мета бросалась за мной, догоняла и, вцепившись в материю, тащила ее к себе, потом отпускала, я раскручивал тряпку над головой собаки, она взвизгивала, рычала, ошалело кружилась на месте, пока, изловчившись, не захватывала опять добычу – уже крепко, не думая отпускать, но я все-таки отнимал ее и пытался удрать; Мета мчалась за мной, мы падали, кувыркались в траве, она прыгала мне на грудь, хватала за руки и, в свою очередь завладев красной тряпкой, пускалась с ней наутек… И так каждый день – до упаду, до колик в боку от смеха и беготни.

Иногда, заигравшись, она забывала о правилах и принималась рычать на меня всерьез, клацала зубами и угрожающе щерилась, показывая жутковатые бледно-розовые десны и нёбо в темных пигментных пятнышках.

Но страх распалял меня пуще прежнего. Я упрямился, не желая ей уступать. И однажды в один из таких моментов она на меня набросилась.

Вышло так, что материя зацепилась, запуталась у нее в зубах, я рванул ее и вместе с тряпкой поднял собаку в воздух. Взвыв от боли, она изогнулась всем телом и шлепнулась наземь. Из пасти торчал клочок красной ткани.

Тут-то она и цапнула меня за ногу. Ошарашенный, я какое-то время не мог опомниться. От испуга, конечно же, не от боли, ведь на месте укуса осталась лишь небольшая царапина. В двух шагах от меня в траве валялась мотыга. Я медленно, не вполне отдавая себе отчет в том, что делаю, потянулся за нею. Собака приникла к земле, устремив на меня умоляющий взгляд. Я стал избивать ее. Брызнула кровь. Поначалу Мета пронзительно взвизгивала, потом закрыла глаза и молча сносила удары острой, рассекающей шкуру и мясо мотыги.

Уж не знаю, насколько хватило бы моих сил и злости, не останови меня отвращение.

Я бросил собаку в саду, и несколько дней мы ее не видели. Лишь в субботу под вечер отец обнаружил ее под стогом сена. Он взял Мету на руки и принес в переднюю.

В глазах ее застыл ужас. Пылавшее жаром тело было покрыто запекшейся кровью, на раны налипла солома. Дышала она прерывисто, вывалив язык и все время облизываясь.

Мать промыла и перевязала ей раны, напоила ее, после чего они с отцом долго гадали, какой изверг мог так изувечить собаку. «Наверно, цыплят воровала», – решили они наконец… Я помалкивал.

А наутро по пути в ванную чуть было не споткнулся о неподвижное тело Меты. Видимо, ночью она пыталась доползти до двери, на воле хотела подохнуть… С потрясенным лицом вбежал я в спальню родителей. Они еще не вставали, ведь утро было воскресное.

– Умерла, – произнес я сквозь слезы и ткнулся лицом в плечо матери – но тут же отпрянул, как только она попыталась погладить меня. В утешениях я не нуждался.

2

После этого случая я долго не находил себе места. Но потом, очутившись как-то на чердаке, открыл там неслыханные сокровища: целые залежи старых писем, газет, фотографий, оставшихся в виде единственного наследства от прежнего хозяина-землевладельца. Я рылся в пожелтевших бумагах, с наслаждением читал письма, пространные и обстоятельные, писанные заостренным убористым почерком. Часами просиживал я на пыльной балке, погруженный в мир, где были званые вечера и амурные приключения, моды и горничные, рыцари и морские прогулки. Разглядывал фотографии, на которых изящные, стройные господа и дамы красовались то на палубе белоснежного лайнера, то верхом на верблюдах на фоне египетских пирамид, то под аркадами римских палаццо, то в гондолах в Венеции.

Солнечный свет, вливаясь в узкие слуховые окна, выхватывал из полумрака мириады золотистых пылинок. Снаружи лишь изредка доносились отдаленные голоса да размеренно-монотонным, обычно незамечаемым гулом напоминал о себе распростершийся внизу город.

После каждого прочитанного письма я погружался в мечтания. И уже видел себя в седле. Мальчишкой, лихо гарцующим на коне с кавалерийской плеткой в руках. Или маленьким Моцартом, склонившимся над роялем в огромном мраморном зале с двустворчатыми, скрытыми красной бархатной драпировкой дверями, из которых время от времени появлялась горничная в черно-белом наряде, с поздравительными посланиями на подносе.

Так сидел я, в мечтательной полудреме прислонясь головой к стропилу, когда в золоченое марево грёз ворвался вдруг женский голос.

– Ева-а-а! Вылезай из воды-ы! – донеслось из сада, с той стороны, где был теннисный корт.

Я подтянулся к окну, но густая зелень деревьев заслоняла соседний сад. Тем временем Ева, должно быть, выбралась из бассейна – вокруг опять воцарилось безмолвие.

Это имя вмиг лишило меня покоя.

Побросав все свои сокровища, я кубарем скатился вниз. В квартире, как всегда в дневные часы, стояла мертвая тишина. Старики отдыхали после обеда в самой дальней из комнат.

Они получали «Непсаву»[2], газету, которую дед постоянно выписывал еще с того времени, когда был подмастерьем. Всю жизнь проработав часовщиком, он испортил себе глаза и теперь не мог разобрать даже набранные аршинными буквами заголовки. Лет десять уже, как газету ему ежедневно читала бабка. Усевшись к окну, она цепляла на нос очки в проволочной оправе и принималась частить невнятной скороговоркой. Дед, выказывая завидную выдержку или, может быть, просто смирившись с судьбой, слушал бубнившую, как пономарь, бабку, умудряясь при этом улавливать смысл прочитанного. Сама же она никогда ничего не запоминала, кроме разве что сводки погоды, да и то потому лишь, что утверждала, будто ее суставы предсказывают погоду лучше всяких метеосводок.

В послеобеденные часы в моей власти был целый мир. И пространство, и время. Я мог рыться сколько угодно в ящиках и читать упрятанные подальше от меня книги.

Сбежав вниз, я первым делом кинулся к платяному шкафу отца и выхватил из него несколько галстуков. Иначе как в галстуке я и представить себя не мог, думая о возможной встрече.

Затем я бросился в сторону корта, но чем ближе к нему подбегал, тем медленнее становился мой шаг. Воображение уже рисовало мне Еву – гуляющей важно вокруг бассейна, с белым зонтиком, в красном тюлевом платьице и соломенной шляпке, в точности как на картинке, виденной в каком-то романе для девочек. От волнения сердце мое было готово выскочить из груди. Крадущимися шагами я приблизился к изгороди и, раздвинув кусты сирени, окинул взглядом соседний сад, но никого не увидел там. Посреди сада на крутой каменистой горке стояла вилла – почти сплошь застекленная, открытая ветрам и солнцу. Внизу находился бассейн, обрамленный бутовым камнем, а рядом еще один, чуть поменьше, с плавающими на воде кувшинками.

Притаившись, я долго сидел за кустами. По ту сторону забора будто вымерло всё. Это лишь подстегнуло мою фантазию. Я представил, что Ева сидит теперь в комнате, затененной ставнями, и музицирует на рояле. Правда, музыки никакой слышно не было, но это ничуть не мешало мне фантазировать. Во всяком случае, до тех пор, пока из-за дома не раздался вдруг хрипловатый девчоночий голос.

– Гагушки, гагушки, гагушки! – донеслось до меня, потом показалась девчонка, она шла с пригоршней кукурузных зерен, а за ней семенили голодные гуси.

Вся процессия направлялась к ограде. Время от времени девчонка, дразня гусей, бросала им зернышко, те с шумом набрасывались на добычу, потом снова выстраивались за ней и семенили дальше.

Девчонка – мне даже и в голову не пришло, что это могла быть Ева, – шла босиком, ситцевая юбчонка, из которой она явно выросла, едва прикрывала ее голенастые ноги. Неподалеку от моего укрытия она высыпала наконец кукурузу на землю.

– Эй! – собравшись с духом, крикнул я из-за забора.

Она оглянулась. Мне казалось, девчонка должна удивиться.

Но на вытянутом лице ее было не удивление, а скорее враждебность.

– Чего тебе? – спросила она.

– Ничего.

– Тогда не подглядывай!

– Что, нельзя, что ли?

– Вот дурак, – фыркнула девчонка и отвернулась к гусям.

Я стушевался, но с места не двинулся. Она же, делая вид, будто смотрит за птицей, краем глаза следила за мной.

– Ты все еще здесь?! – раздался вдруг ее раздраженный голос.

– Ага, – совсем уже робко откликнулся я, заметив, что она направляется к дому.

– Я пошла! – через плечо бросила она на ходу.

– Не уходи, постой! – чуть ли не завопил я в отчаянии.

– Ну? – Девчонка остановилась и повернулась ко мне.

– Иди сюда, – осмелел я.

– Зачем?

– Надо поговорить.

Она молча двинулась в мою сторону. Я по-прежнему сидел у ограды на корточках.

– Садись.

Она села и, подоткнув под себя подол юбчонки, уставилась на меня. Мне снова сделалось не по себе, я смущенно поглядывал то на ее лицо, то на сдвинутые коленки. Глаза у нее были темно-карие, невозмутимые.

– Давай это… будем друзьями… – выдавил я из себя.

– Вот дурак, – фыркнула она опять. – Да ведь я девчонка, не могу я быть твоим другом.

Ее ответ меня поразил. Я не знал, что сказать, чувствуя, что, вообще-то, она права, но все же не мог согласиться с ней. Мы молчали. Девчонка все так же не отрываясь буравила меня взглядом, потом поднялась, отряхнула подол и таким тоном, будто мы были сто лет знакомы, бросила:

– Ну пока!

Мне очень хотелось ее удержать, но в походке девчонки было столько решительности, что я не осмелился это сделать.

3

Прихожая, как и все помещения в доме, была огромной и необычной. Мраморные полуколонны разделяли ее на две части. Налево от входа открывались три комнаты и гардеробная, а справа, там, где из стен выступали полуколонны, прихожая расширялась, образуя круглое помещение с необыкновенно высокими, от пола до потолка, окнами по одну сторону и мореной чердачной лестницей – по другую. Отсюда, из круглого этого холла, открывались двери на кухню, в кладовку и в комнатку для прислуги. К деревянной лестнице придвинут был крытый клеенкой стол с пятью стульями. За ним мы обедали.

Родители возвращались с работы поздно. Часов в восемь, а то и в девять на улице хлопала дверца машины, потом скрежетала калитка, и на пологой садовой дорожке раздавались легкие шаги матери. Я бежал открывать ей дверь. Чмокнув меня, она шла умываться, после чего мы устраивались с ней в гостиной. Пока бабушка разогревала на кухне ужин, мама штопала или вязала, ну а я рассказывал ей, что было в школе и как прошел день. Возвращалась она всегда первой, но ужинать без отца не садилась.

Так мы с ней коротали время, пока, спустя час или полчаса, не хлопала снова дверца автомобиля, затем калитка. На бетонной дорожке опять раздавались шаги, но не легкие, как у матери, а стремительные и энергичные. Отцу всегда открывала мать, я же, стоя в дверях гостиной, наблюдал за их встречей, пытаясь засечь в полумраке прихожей момент поцелуя. (Эти встречи и вообще отношения между родителями возбуждали во мне любопытство.) Поздоровавшись с матерью и оставив под вешалкой свой портфель, отец – через гардеробную – отправлялся в ванную. По пути он трепал меня по вихрам и уже издали, обернувшись, спрашивал каждый вечер одно и то же:

– Ну что, старина? Как в школе?

Отвечать ему было необязательно. Да и как бы я смог ответить, если тем временем он уже мыл руки, потом подставлял под струю лицо, разговаривая одновременно с матерью. Все это было настолько привычно, что я не обижался и на большее с его стороны внимание не рассчитывал. Сколько я себя помнил, дальше этого не обязывающего к ответу «Ну что, старина?» его интерес ко мне не распространялся и как сына с отцом ничто другое меня с ним не связывало.

Остальную часть вечера я обычно молчал. Они разговаривали о политике, о работе, о сослуживцах, да с такой откровенностью, как будто меня тут и не было. Мне оставалось лишь слушать, не задавая вопросов, и мысленно рисовать себе тех людей, о которых они говорили. Роль немого участника их разговоров мне нравилась – ведь речь в них велась о министрах, секретарях, председателях.

Во время ужина, за которым я наблюдал, примостившись на лестнице, их беседа не прерывалась. Иногда, отложив ложку в сторону и забыв о еде, отец раздраженным тоном начинал с кем-то спорить. В таких случаях мать, снисходительно улыбаясь, поднимала на него глаза, он спохватывался и снова брал в руки ложку.

Бабка стояла тут же, ожидая, когда они кончат есть и ей можно будет заняться посудой. И при этом пыталась ввернуть свое слово – о том, что в магазине не стало уже и фасоли, и что мяса неделями не достать, и что в хлеб добавляют картошку, отчего он разваливается в руках… Она выкладывала все, что считала нужным, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что родители не обращали на нее никакого внимания.

Бабка – мать моей матери – была женщина невысокая, к старости располневшая. Привычная к домашней работе, на этот счет она никогда не жаловалась, хотя носить свое грузное тело ей было с годами все тяжелей. Она двигалась по квартире охая и покряхтывая, во время уборки то и дело хваталась за поясницу, а если нужно было поднять что-то с пола, то призывала на помощь себе всех святых. Она страшно гордилась дочерью и всякий раз, когда ей случалось оказаться в машине, прижималась лицом к стеклу, чтобы все могли видеть: дочь у нее – птица важная, даже мамашу катает в автомобиле.

Она когда-то служила горничной. Так с дедом и познакомилась, когда он, часовых дел мастер, чинил у статс-секретаря часы с курантами. Зарабатывал он неплохо, так что бабка по его настоянию больше нигде не служила.

Она часто рассказывала мне о своей молодости. Ругала семейство статс-секретаря, но в конце обязательно добавляла: «А все-таки деликатные были люди».

С тех пор как мы переехали на один из будайских холмов, она чувствовала себя не в своей тарелке. Ей здесь не с кем было общаться. Вот она и взяла в привычку полдня проводить в магазине, забыв о распухших ногах и стоя в очередях за всем, что бы ни продавали. Дабы скрыть свое увлечение, она, раздобыв несколько яиц, потом жаловалась часами, как, мол, трудно все доставать. Каждому встречному она рассказывала о дочери, а поскольку знала о ней немного, то выдумывала всякие небылицы, иногда до того сживаясь с ними, что уже и сама в них верила.

Вот она подала второе: жареную картошку и цветную капусту в сухариках – вместо мяса.

Мать, протягивая ей пустые тарелки, пообещала:

– Хорошо, я узнаю, нет ли в городе мяса.

– Привези килограмма три, – оживилась бабка, – я его запеку, и тогда нам надолго хватит. – И направилась мыть посуду.

– Мама! – окликнула ее дочь. – Присядьте-ка на минутку, мне нужно вам кое-что сказать.

Бабка, откуда и прыть взялась, метнулась назад и сгрузила посуду на стол.

– Мы с Гезой тут посоветовались и решили нанять прислугу. Вам уже трудно с такой квартирой.

– Ну вот еще! Я и сама управлюсь, – запротестовала она, и в этом протесте были и радость, что вот, мол, заботятся о старухе, и ревность к той неизвестной, которая будет хозяйничать в доме, и опасение, что ей не на что будет жаловаться, и достоинство человека, который, несмотря ни на что, справляется со своими обязанностями, и благородство: мол, зачем швырять деньги на ветер, пока еще есть она.

– Об этом и речи не может быть. Завтра же девушка будет здесь! – отрезал отец раздраженным тоном, чтобы в корне пресечь дискуссию.

– Хорошо, – тут же смирилась бабка и с готовностью предложила: – Я с утра приберусь в ее комнатке…

– Она сама приберется, – перебил отец. – Хватит с вас, вы свое отработали.

Бабка удивилась, потом, видимо осознав свое новое положение, полюбопытствовала:

– А она хоть надежная?

– Почему бы ей быть ненадежной?! Деревенская девушка. Мне ее сослуживец рекомендовал.

– И сколько ей лет?

– Семнадцать.

– Беда с ними, с такими-то, – засомневалась вдруг бабка.

– Ну какая еще беда?! О чем вы?! – вспылил снова отец. – Уж как-нибудь проследим, чтобы не было никакой беды! Она явится завтра к вечеру. Если к этому времени мы еще не вернемся, покажете ей тут всё.

– Хорошо, хорошо, я не против, хотя… Я ей все покажу… хотя неприятностей с молодыми не оберешься… за ними… – Она не закончила, умолкнув под властным взглядом зятя.

– Все будет в порядке, – словно сам себя успокаивая, сказал отец. – Мы постараемся не задерживаться. Зовут ее – Сидике Тот. Договорились? – И он принялся за еду, считая вопрос исчерпанным.

Бабка только вздохнула – в знак того, что она-то уверена, с молодыми всегда неприятности, и останется при своем мнении. Но, видя, что разговор окончен, поднялась и пошла мыть посуду.

Меня отправили спать. Постелив себе, я взял в руки книгу, но так и не смог прочитать ни строчки. Все пытался представить Сидике. Деревенскую девушку. О крестьянках до этого мне доводилось только читать. Вскоре я погасил свет и закрыл глаза. Но спать не хотелось. Я стал вслушиваться в знакомые вечерние шорохи. Вот под грузным бабкиным телом заскрипела кровать, до меня долетели ее слова, обращенные к деду: она хвалила ему свою дочь, вот, мол, какая внимательная, жалеет ее. Что ответил ей дед, я не слышал – он говорил всегда очень тихо.

В ванной комнате заплескалась вода. По меняющемуся звуку падающей струи можно было следить за тем, как вода заполняла ванну. Я слышал, как мать опустилась в воду, как бросила в мыльницу щеточку для ногтей, даже хруст полотенца, казалось, слышал, но это мне только казалось – все же стены были довольно толстые.

Бабка немного еще поворочалась, что-то еще сказала, мать, затворив дверь спальни, еще пошепталась о чем-то с отцом, потом все постепенно затихло. Сквозь окутавшую дом тишину прорывался лишь отдаленный собачий лай да звучал где-то в городе заводской гудок.

4

На следующий день бабка встретила меня в дверях. Она велела мне вытереть ноги и потребовала, чтобы я не устраивал беспорядок в квартире. На ней было платье из черного шелка, подаренное матерью и надеваемое лишь по особо торжественным случаям, – я смотрел на нее и глазами хлопал от удивления.

Дверные ручки были до блеска надраены, кругом идеальный порядок, нигде ни пылинки.

Поторопив меня с обедом, она, стараясь не замочить свое платье, наскоро ополоснула тарелки. Потом с книгой в руках, чего за бабкой никогда не водилось, прошла в мою комнату и, даже не нацепив очки, устроилась с ней у окна. Только тут я сообразил, к чему это платье, и порядок, и чистота: из окна моей комнаты было видно калитку.

Я помчался опять в конец сада, к забору. Девчонка сидела на кромке бассейна – того, что поменьше, – и поддевала ногой кувшинки. Спрятавшись за кустами, я смотрел, как она растопыренными пальцами ноги, будто щипчиками, захватывала стебель, дергала, и цветок, описав дугу, шлепался далеко за ее спиной. Эту операцию она повторяла, пока всюду, куда могла дотянуться ее нога, вода не очистилась от кувшинок. Не зная, как начать разговор, я прокричал:

– Дай одну!

Она даже не обернулась, притворилась, будто не слышала, однако ногу из воды вынула. Я понял, что на сей раз застиг девчонку врасплох, и, чтобы закрепить успех, крикнул еще нахальней:

– Дай одну, слышь?

Она стрельнула в меня глазами и с таким видом, будто только сейчас заметила, протянула:

– А-а, это ты? Привет!

Потом собрала цветы, подошла к решетке забора, села и просунула мне одну кувшинку. Остальные же стала ощипывать по лепестку.

– Зачем портишь цветы? – спросил я.

– Низачем.

– Их ведь можно в вазу поставить.

– А мы в вазы цветы не ставим.

Я снисходительно усмехнулся:

– У вас, что ли, вазы нет?

– Да их у нас сколько угодно!

– А девушка у вас есть?

Мой вопрос привел ее в замешательство.

– А я кто? – спросила она.

– Ну, девушка, – повторил я, – которая вместо бабушки готовит и убирает.

Она понимающе усмехнулась и назидательным тоном сказала:

– То есть прислуга. У нас такой нет, мой папа не разрешает маме работать, и она все сама дома делает.

– А моя мама работает. За ней даже машина приходит!

– И за папой моим приходит! А еще… а еще… – замялась девчонка, – когда надо, она и маму возит, если ты хочешь знать!

– А мой папа зато в министерстве работает!

– И мой тоже!

– Ну, значит, они равны, – констатировал я, но она не сдавалась.

– Нет, мой папа важнее, потому что у нас и дом красивей!

С этим трудно было не согласиться, но все же, как и днем раньше, признавать ее правоту не хотелось.

– Это ты – Ева? – спросил я.

– Ага, – кивнула девчонка. – Давай познакомимся?

Встав на цыпочки, мы через ограду протянули друг другу руки. Ладошка у нее была крепкая. Только теперь я заметил, что девчонка намного выше меня. Я долго не выпускал ее руку, держать ее было приятно.

– Пусти, – не выдержала она, – тут проволока с колючками!

Я опять сел на землю, но Ева моему примеру не последовала.

– Мне пора, – сказала она. – Приходи завтра к нам, поиграем во что-нибудь.

– У меня мяч есть, – вскочил я, обрадованный приглашением, – я принесу!

– У меня тоже есть, но приноси, если хочешь.

Наверху послышался стук калитки.

– Ну, я побежал, – сорвался я с места и, на бегу обернувшись, ликующе провопил: – До завтра!

– Ты меня у забора жди! – донеслось мне вдогонку.

5

Бабка все в той же каменной позе сидела у окна и, держа книгу в вытянутых руках, читала.

– Что, Сидике пришла? – спросил я, врываясь.

– Да нет, это соседка была, – бросила бабка с нескрываемым раздражением.

Разочарованный, я вышел из дома и устроился у подножия ограды поблизости от ворот. Послеобеденное солнце, отыскивая просветы в листве нависающих над асфальтом деревьев, бросало на дорогу веселые блики. Дорога просматривалась из моего укрытия до самого поворота, где она уходила к остановке фуникулера. По долетавшим досюда звукам можно было следить за движением вагончика между городом и вершиной холма, определяя на слух, когда он трогается и когда останавливается.

Время от времени я влезал на ворота, оттуда видно было еще дальше, а когда кто-нибудь показывался на дороге, то спрыгивал и прятался поскорей в кусты.

Девушка прибыла одна. На ней была широкая юбка, под которой угадывалось еще несколько нижних юбок, голову покрывал платок, завязанный у подбородка. В руке она держала продуктовую сетку с газетными свертками – в них, скорее всего, были скатанные – чтобы не помялись – платья. Она заглянула в сад, но меня не заметила; дойдя до ворот, заглянула еще раз, потом отыскала глазами табличку с номером, расстегнула на блузке пуговичку и, вытащив из-за пазухи мятый клочок бумаги, прочла адрес, шевеля при этом губами. Затем снова взглянула на номер, все еще не решаясь взяться за ручку ворот, отступила, опустила авоську на землю и поправила на голове платок. Наконец она нашла кнопку звонка и дотронулась до нее пальчиком. Звонок в доме тут же откликнулся, но никто на него не вышел.

Я удивился, чего это бабка не спешит к воротам и даже не крикнет в окно «Входите, у нас не заперто!», как она всегда делала.

Девушка постояла еще немного, затем попробовала нажать ручку. Створка ворот подалась с пронзительным скрипом. Она испуганно вздрогнула, затем вошла и, осторожно закрыв ворота, неуверенно зашагала вниз по дорожке.

Как только она миновала мое укрытие, я вскочил, обежал дом и забрался в окно веранды. Подкравшись на цыпочках, заглянул в свою комнату: бабка как ни в чем не бывало смотрела в книгу, делая вид, что читает.

– Целую ручки! – останавливаясь у окна, приветствовала ее девушка. – Это дом Тилей?

Бабка подняла глаза, и лицо ее осветилось холодной улыбкой.

– Он самый, милая. Вы – Сидике Тот? Ну, заходите же! Сейчас я открою вам дверь, – сказала бабка и, еле передвигая ноги, двинулась в прихожую.

Обрадовавшись неизвестно чему, я шлепнулся на кровать и замер, прислушиваясь к ее голосу.

– Ставьте, милочка, вещи. Сейчас провожу вас умыться. Поди, устали в дороге. Как, легко нас нашли? Жить вы будете в этой комнатке. Ну, идемте… А как приведете себя в порядок, дайте знать, я представлю вас мужу и внуку…

Заслышав, что и меня будут представлять, я испугался, схватил с тумбочки книгу и, раскрыв ее наугад, стал водить глазами по строчкам. Конечно же, мне было не до чтения. Я ждал, когда распахнется дверь и появятся Сидике с бабушкой. Терпение мое быстро иссякло, я вскочил и выбежал в прихожую. Дед был уже там. Он улыбаясь подал Сидике руку, но ничего не сказал ей, лишь назвал свое имя. Потом дошел черед до меня. Сидике расплылась в улыбке и даже хотела погладить меня по макушке, но, поймав мой разгневанный взгляд, отдернула руку и только воскликнула радостно:

– Тебя Дюрка зовут?! Надо же, и братик мой тоже Дюри!

Тут неожиданно появились родители, застав всех нас в прихожей. Они поздоровались с девушкой. Отец, по обыкновению, коротко. Как обычно, он бросил мне: «Ну что, старина?» – и, давая понять, что прибытие Сидике ничуть не меняет его образ жизни, поставил портфель под вешалку и отправился в ванную мыть руки.

– Так я покажу ей квартиру, – сказала бабка, глядя на мать.

– Нет-нет, мама! – ответила та. – Идите лучше к себе, отдыхайте, я сама ей всё покажу.

Бабка вымученно улыбнулась Сидике, затем зло и обиженно посмотрела на дочь и, оправив на груди свое черное платье, с подавленным видом поплелась к себе в комнату.

6

Меня отправили в сад, чтобы и там показать всё девушке. От этого поручения я так заважничал, что даже осанку переменил. Выломав тонкий прутик, я шел, похлопывая им по ноге, будто хлыстиком. Сидике обращалась ко мне на «ты». Меня это задевало. И чтобы хоть как-то ей отомстить, я сказал, что такого чудноѓ о, нелепого имени, как у нее, отродясь не слыхал. Ожидаемого эффекта, однако, не получилось. Она просветила меня, что всем девочкам в их роду давали имя Сидония, и вообще, в их деревне оно очень даже распространенное.

Не такими я представлял себе наши с ней отношения. Еще немного, и она бы за ручку меня взяла! Но этот маневр Сидике не удался. Я отпрянул и побежал по присыпанной красным шлаком дорожке. Она – за мной. Думала, я в пятнашки играть с ней затеял. Однако, увидев мою перекошенную физиономию, похоже, сообразила, что никаких общих игр у нас быть не может.

В общем, странно мы с ней прогуливались.

При виде цветочных клумб она оживилась, стала деловито прикидывать, куда и какие цветы надо будет еще посадить, при условии, разумеется, что на это ей удастся выкроить время. Страха она уже не испытывала и выглядела довольно самоуверенной. Это тоже не соответствовало моим ожиданиям. Мне хотелось, чтобы Сидике вела себя с той же робостью, как поначалу, перед воротами.

Она спросила, где у нас огород. Отдельно от сада, за живой изгородью из аккуратно подстриженной сирени, был небольшой участок, но мы им почти не пользовались. Весной родители посадили несколько грядок паприки и помидоров, в другом месте – немного картошки, но в конце концов поняли, что, даже если не пожалеть времени для окучивания, большого смысла во всем этом нет. Была уже осень в разгаре, а у нас только-только появился ранний картофель.

В конце огорода у забора стояла теплица, отапливаемая печкой; словом, даже не теплица, а настоящая оранжерея. Но и она никак не использовалась. За два года, что мы здесь жили, стекла ее повылетели, каркас поржавел, отопительная система мало-помалу развалилась.

Сидике наконец очутилась в своей стихии. Она снисходительно улыбалась, глядя на худосочные, кое-как обработанные растения. Мысль о том, что ей предстоит привести это все в божеский вид, ее окрылила. Бесполезно было показывать ей после этого тюльпанное дерево, все в красных цветах, и плакучую иву, которая отважно устремлялась к небу, чтобы скорбно склониться затем до земли, – ее это не волновало. Все мысли и слова Сидике крутились вокруг огорода.

Между тем наступили сумерки, и мы вернулись в дом.

Мать разогревала на кухне ужин, отец сидел рядом и что-то ей говорил, но, едва мы вошли, он смолк на полуслове и спросил, повернувшись к Сидике:

– Ну как вам понравился сад?

Девушка рассыпалась в похвалах, дескать, такого огромного сада она еще никогда не видела, чтобы столько разных деревьев было, а розы какие красивые, только вот… Она осеклась, но, подбадриваемая отцом, все же выдавила из себя, что огород у нас страшно запущен, но это, мол, поправимо, она вскопает его, по весне засеет, и не надо будет об овощах заботиться. Мать – она уже накрывала, – заслышав об огороде, решительно воспротивилась, заявив, что хватит с нее готовки да стирки-уборки, хорошо, если с этим справляться будет, а огород нам не нужен.

Категорический отказ матери девушку огорчил, и она все пыталась нас убедить, что не так уж и много времени он отнимет и что ей огород не в тягость будет, а в удовольствие.

На столе было шесть приборов. И пять стульев вокруг стола. Шестую тарелку мать поставила напротив лестницы. Мы сидели уже на обычных своих местах, только Сидике все бродила как неприкаянная между кухней и «столовой»: то соль принесет, то пожелтевшие зубочистки неизвестно где откопает и тоже на стол их поставит.

Бабка, неподвижно уставясь в тарелку, молча хлебала суп. Дед сидел во главе стола. К его молчаливости мы привыкли, у него была астма, и чем больше она его донимала, тем реже мы слышали его голос; только ввалившиеся глаза по-прежнему живо поблескивали на изможденном лице старика.

– Да сядьте же вы, – сказала мать девушке.

– Нет, нет! – запротестовала она. – Я на кухне поем, когда вы откушаете.

Я радовался, видя, как быстро слетает с нее самоуверенность.

– Вот ваше место! – шутливо скомандовала мать. – Вы что же думаете, что вас тут объедками будут кормить?!

Сидике, вконец стушевавшись, села на ступеньку, сняла тарелку со стола и пристроила ее себе на колени. Теперь не сдержался отец:

– Да ешьте спокойно. Ведь вы не прислуга у нас… отныне вы член семьи.

Сидике поставила тарелку на стол, но, чтобы дотянуться до нее, ей всем телом пришлось податься вперед. Ложку она держала, зажав в кулаке, и ела прихлебывая.

Наступила глубокая тишина. Родители хранили молчание. Только ложки позвякивали о края тарелок, да падали с тихим всплеском капли, срываясь с ложек, да Сидике с шумом втягивала губами суп. Звуки эти показались мне необычными. Я вскоре сообразил почему. До меня вдруг дошло, что я никогда не услышу больше, как обсуждают свои дела родители, и оборвется та тонкая ниточка, которая еще связывала меня с ними. А Сидике у меня над ухом, ни о чем не догадываясь, с шумом втягивала губами суп. Кроме этого звука, я уже ничего не слышал. Машинально поднося ко рту ложку и пристально глядя при этом на мать, я пнул под столом девушку по ноге.

С перепугу она уронила в суп ложку. Суп брызнул мне на лицо.

– Извини… – повернулся я к ней, улыбаясь.

7

В пижаме и босиком я на цыпочках тихонько подкрался к Сидике и замер у нее за спиной. Она дошла уже до порога и, склонившись над плитками пола, выковыривала что-то из щели.

– Что ты делаешь?! – крикнул я. Она вздрогнула и бросила тряпку на пол.

– Не видишь? – спросила смятенно, но потом рассмеялась. – Напугал ты меня.

– Что, душа в пятки ушла?

– Даром что не пугливая.

– Может, и темноты не боишься?

– Нет. У нас электричества нету. Мне только на кладбище страшно бывает.

– А я и на кладбище не боюсь. Да нигде.

– Ты же парень. Тебе и не надо бояться, – сказала Сидике, выполаскивая в ведре тряпку, потом вылила воду и задвинула ведро под раковину. – Готово, – выпрямилась она. – А ты почему не спишь?

– Уснуть не могу, потому что… ты не сердись, что я тебе по ноге попал… так получилось… – невинно прикрыл я глаза ресницами, радуясь про себя, что говорю это так спокойно.

– Пустяки, мне вовсе не больно было, это я с перепугу ойкнула.

– Хочешь, я тебе в ванну воды напущу? – спросил я.

– Не надо, я так помоюсь.

– А мы всегда в ванне моемся. Сейчас приготовлю. – Я прошел в ванную и надел оставленные там тапочки.

Сидике вошла следом.

– Вот, смотри, – показал я на газовый бойлер, – как зажигать надо. Сперва воду пускаешь, потом открываешь газ, а как ванна наполнится, то сначала закроешь газ, потом воду. – И несколько раз заставил ее попробовать. Когда вспыхивала горелка, она вздрагивала. Наконец ванна была готова.

– Ну, иди, – сказала она смущенно, – я раздеваться буду.

– Я и здесь могу постоять.

– Нет, не можешь.

– Мне мама всегда разрешает.

– А я нет… ну, иди же… слышишь… – упрашивала она меня.

– Так и быть, – уступил я великодушно и пошел к себе в комнату. Там, присев на кровать, навострил уши в ожидании знакомого всплеска. И одновременно натягивал кеды. За стенкой родители о чем-то тихо переговаривались. Я подошел к их двери, подумал: может, войти? Но они, конечно, погнали бы меня спать, и вообще они не любили, чтобы я к ним совался по вечерам. Хотя в этот день мы и словом не перемолвились. Я прильнул ухом к двери. Они, видимо, уже улеглись: голоса их звучали глухо, будто из-под натянутых до самого рта одеял. «…И крестик на шее носит…» – расслышал я голос отца. «Ну и что?.. Главное, чтобы с работой справлялась», – ответила мать. «Надо бы с ней заниматься хоть иногда…» – «Где же время-то взять? Впрочем, если только ты сможешь?!.»

Из ванной послышался всплеск воды. Я тихонько, стараясь не скрипнуть, прошел на веранду. Окно там было распахнуто. Я выпрыгнул в темноту и долго стоял на клумбе с петуниями, увязнув по щиколотку в земле. Ночь была влажная, теплая, с застывшими без движения облаками. Насторожившись, я всматривался широко раскрытыми глазами в две белеющие неподалеку фигуры и, хотя знал, что это всего лишь мраморные цветочные вазы, почему-то ждал, что они вот-вот дрогнут и шагнут мне навстречу. Но кругом было тихо, лишь ветер чуть пошевеливал на деревьях листву.

Наконец я спустился с клумбы, больно ударившись при этом ногой о какой-то камень. В спальне родителей погас свет. Я снова насторожился, подождал немного и затем, спотыкаясь, нащупывая ногами дорожку, двинулся вокруг дома.

Из окна ванной комнаты, прорезанное линиями фигурной решетки, на траву падало пятно света. Завидев надежный ориентир, я чуть было не пустился бегом. Под окном же остановился и снова прислушался к ночным звукам, однако сквозь лай перебрехивающихся собак и отдаленные шумы города ни малейшего шороха, который бы выдавал присутствие Сидике, так и не разобрал. Окно взирало на меня большим и холодным стеклянным глазом. Мне хотелось увидеть хотя бы размытую тень на узорчатых стеклах, но сквозь них сеялся только ровный свет.

Два нижних стекла в окне ванной были матовые с орнаментом, а две форточки сверху застеклили прозрачными. Заглянуть в них можно было, лишь встав на вторую от подоконника перекладину оконной решетки. Я подпрыгнул. Вцепился в холодную ржавую железяку и, подтянувшись, уперся ногой в карниз. В этот самый момент по стеклу пробежала тень. Я замер, не смея дохнуть, думал, меня застукали, но, оправившись от испуга, сообразил, что это Сидике распрямилась в ванне. «Этак я еще лучше ее разгляжу!» – мелькнуло у меня в голове, и я встал на первую поперечину. Нужно было карабкаться дальше. Однако страх не пускал. А любопытство подстегивало. Наконец я все же поднялся выше. Теперь оставалось лишь разогнуться, и вся ванная была бы передо мною как на ладони. Но я не мог шевельнуться, ноги подкашивались, и руки будто приклеились к холодным, осыпающим ржавчину прутьям решетки. Не знаю уж почему, мне вспомнилась вдруг мотыга с заточенным сверкающим лезвием и гладким, удобно лежащим в руке черенком, а еще – неподвижно застывшие, умоляющие глаза Меты. Я теперь уже слышал, как возится в ванной Сидике, улавливал (или это мне только чудилось) знакомые чмокающие звуки намыливаемого тела, но мысли мои все возвращались к Мете, мне виделось ее тельце с запекшейся кровью на шерсти, с налипшей на ранах соломой и слышался голос матери и мой собственный, идущий откуда-то издали голос:

– Тебе не противно? – спрашивал я у матери, которая, ополаскивая губку в тазу, бережными движениями промывала собаке раны.

– Это что! – оторвавшись, глянула она на меня. – И не такое пришлось повидать! При разборке руин, помню, мерзлые трупы на санках возила.

– Когда? – недоверчиво спросил я и услышал ее слова, сказанные назидательным тоном, с чувством какой-то веселой гордости за пережитое:

– Когда нас освободили.

В ванной сильно плеснуло, и размытая тень, маячившая на матовом стекле, снова выпрямилась. Сидике, как я догадался, вышла из ванны, потом тень склонилась и раздался шум устремившейся в сток воды. От этого звука меня так и подбросило. В панике, боясь упустить момент, я стремительно разогнулся, и лицо мое, тут же взмокшее от волнения, поравнялось с форточкой.

Сидике стояла у ванны на деревянной решетке. Протянув руку назад, она взяла полотенце и, как-то странно скомкав его, вытерла сперва шею. На губах ее играла улыбка. Вот она уложила косы венчиком на затылке и, повернувшись, открылась мне всеми прелестями, всеми сдержанными, пастельными красками своего свежего тела. Затем, растянув полотенце, принялась вытирать спину. При этом она запрокинула голову, и взгляд ее, скользнув по стеклу, вперился прямо в мои глаза.

На какое-то время, пока сквозь испуг до сознания не дошел смысл случившегося, мы оба оцепенели. Потом с губ ее сорвался какой-то невнятный стонущий звук. Она прикрыла губы ладонью, продолжая смотреть на меня беспомощными, округлившимися от страха глазами.

Я, судорожно вцепившись в прутья, всем телом вдавился в решетку окна. Сидике съежилась, пытаясь хоть как-то прикрыть свою наготу, что-то крикнула мне приглушенным, каким-то утробным голосом. И то махала рукой в мою сторону, мол, уйди, я не выдержу, завизжу, то в страхе хваталась опять за грудь, закрывая ее от меня.

В глазах у меня помутилось, и я, то ли спрыгнув, то ли сорвавшись с окна, как подкошенный рухнул на землю. Ощущение было такое, будто мне перебили все кости. От мысли, что она может наябедничать родителям, всего меня с головы до пят пронзил небывалый, панический ужас.

Не разбирая дороги, я бросился в ночной мрак. Страх темноты был подавлен другим, еще большим, вселившимся в меня безотчетным страхом.

Очнулся я у себя в постели. В комнате Сидике хлопнула дверь. Я попытался представить себе ее обнаженное тело, но увидел только ее беспомощные, умоляющие глаза. И опять содрогнулся, и страх возбудил во мне отвращение к этому телу и к этим глазам.

8

Вырезав в продуктовой сетке дыру, мы натянули ее между сучьями и стали бросать мяч «в корзину». Ева вела в счете. Она разбегалась, подпрыгивала как на пружинах и, вскинув над головой свои длинные руки, легко забрасывала мяч. Исторгнув радостный вопль, она объявляла счет. Я подскакивал к дереву и ловил выскальзывающий из сетки мяч. Теперь очередь была за мной.

По тому, как тряслись у меня поджилки, я уже знал, что бросок не удастся. С замиранием сердца я отбегал назад, отталкивался от земли и, притворяясь, будто считаю шаги, бежал к сетке. По мере того как я приближался к ней, у меня отлегало от сердца, я уже видел себя свободно парящим в воздухе, но в последний момент, удерживаемый какой-то силой, останавливался как вкопанный и глазел на корзину.

– Ну… давай же!.. Оп-ля!.. – самоуверенным тоном подбадривала меня Ева.

Мне так и хотелось залепить мячом в ее вытянутую насмешливую физиономию, но этот порыв оставался лишь внутренним побуждением. Я так же самоуверенно улыбался ей и кричал, кривя губы:

– С ноги сбился!

Затем возвращался на место, опять разбегался, теперь уже вслух отсчитывая шаги, и, оттолкнувшись одной ногой, взмывал в воздух. В эту минуту я словно раздваивался. Видел себя, нескладного, неуклюже подпрыгнувшего коротышку, как бы со стороны, сквозь глумливый прищур Евиных глаз. И видел одновременно Еву, ее нахмуренное лицо, а также корзину, в которую нужно было забросить мяч. Мяч опять летел мимо. Ева с визгом бросалась за ним, крича:

– Сейчас я! Посмотри, как надо! – И забрасывала мяч.

У нее уже было сорок очков, у меня же не было и десятка, когда я предложил перерыв. Мы повалились с ней у ограды на хрустящее покрывало опавших листьев и, с трудом переводя дыхание, уставились в залитое золотистым светом небо. Ева сильно вспотела, но ее запах, хоть я и был привередлив на этот счет, меня не отталкивал. Я с шумом втягивал в себя воздух, стараясь привлечь ее внимание, но она и ухом не вела. Тогда я скосил на нее глаза. Ева лежала зажмурившись. Ее лоснящаяся, с желтоватым отливом кожа была усеяна крохотными жемчужинками. Вдыхая, она широко раздувала ноздри. Вздернутая верхняя губка то и дело отрывалась от нижней и, будто клапан, выпускала наружу воздух. Я смотрел, как по гладкому лбу девчонки скатываются жемчужинки, вползают в раковину чуть вдавленного виска и исчезают затем в густых рыжеватых ее волосах.

На душе у меня было легко и чисто. Мне вдруг захотелось склониться над ней и кончиком языка прервать путь одной из крохотных скатывающихся жемчужинок. Но не успел я подумать об этом, как Ева заговорила:

– Все равно я тебя обставила. Конечно, тебе трудней, ты все-таки ниже меня, и к тому же я лучше прыгаю. Наша учительница физкультуры сказала, что я очень прыгучая. – Она говорила, не открывая глаз, ресницы неподвижно лежали на шелковистой коже лица. Она говорила спокойно, густым низким голосом и настолько уверенно, что мне и в голову не пришло возразить.

Я лежал и думал о том, до чего она все-таки сильная и спокойная и как крепко она забрала меня в руки. И тихонько придвинулся к ней поближе. И тоже сомкнул глаза, наслаждаясь прикосновением ее влажной разгоряченной кожи.

Она шевельнулась. Сухая листва под ней хрустнула, и я испугался, как бы она не отодвинулась. Но Ева, напротив, еще теснее прижалась ко мне. Я даже дыхание затаил.

– Хорошо, – беззвучно шепнул я, думая, что она не расслышит, но она, наверное, каким-то особенным, шестым чувством меня поняла, губы ее дрогнули и раскрылись в обворожительнейшей улыбке. Я повернулся и, осторожно обняв ее, притянул к себе. Ева безропотно повиновалась, открыла глаза.

– Хорошо, а? – снова шепнул я, заглядывая ей в лицо. Она кивнула, все так же очаровательно улыбаясь.

– Я тебя очень люблю, – вырвалось у меня.

– И я тебя, – откликнулась Ева, но едва она это сказала, на лице ее промелькнуло прежнее, бесследно исчезнувшее, как мне думалось, жесткое выражение.

Обхватив ее голову, я прильнул к ее рту губами, но ничего особенного не почувствовал. Тогда я отпрянул и снова припал к ее рту, поводя головой точно так, как это делала иногда моя мать, стоя с отцом в полумраке прихожей. И опять ничего не почувствовал. Ева попыталась было разомкнуть губы, но я с еще большей силой притиснул ее к себе. Она вырвалась и вскочила на ноги. Я поднял глаза, ожидая увидеть смятение и растерянность на ее лице, но на меня, презрительно усмехаясь, смотрело лицо прежней Евы.

– Да ты целоваться-то не умеешь! У нас в Неметладе все мальчишки умели, – сказала она, подхватила мяч и, отбежав на дорожку, стала стучать им о землю.

Я не знал, что значит уметь целоваться, однако подумал: ну, раз не умею, так пусть научит, у кого же еще мне учиться, если не у нее. Но стоило мне увидеть, с каким безразличным видом стучала она мячом по дорожке, как всякая охота брать у нее уроки тут же пропала. Я лежал на траве в той же позе, в которой она оставила меня, вырвавшись из моих объятий.

– Матч-реванш! – неожиданно крикнула Ева таким тоном, будто ничего особенного не случилось, и вскинула мяч над головой. – Ну, иди же! – позвала она. – Сколько можно валяться?!

Я знал, что состроить любую мину мне ничего не стоит, однако на этот раз как ни в чем не бывало подняться и продолжить игру было нелегко. Не зная, как выйти из этого затруднения, я нехотя встал на одно колено и вдруг, вдохновившись внезапной идеей, принялся отжиматься.

Ева немедленно оказалась рядом.

– А ну, кто больше? Давай померимся, – предложила она и, шутя отталкивая от земли свое легкое тело, стала громко считать.

При счете «шесть» я с трудом разогнул локти, руки мои дрожали. Чтобы отжаться в седьмой раз, пришлось собрать всю свою силу воли, на восьмой же, едва оттолкнувшись, я почувствовал, что суставы мои вот-вот вывернутся, и, обессиленный, плюхнулся на живот.

– Десять… одиннадцать… двенадцать… – досчитала Ева и тоже остановилась.

– И тут я тебя обошла! – С этими словами она сцепила руки над головой и покатилась по склону, выкрикивая прерывистым голосом, умолкавшим, когда лицо ее поворачивалось к траве:

– Неси… сюда… мяч… – все быстрее катилась она. – Еще… по…бро…са…ем…

Потом, запыхавшись, вскочила на ноги и, отряхивая юбчонку, недовольно прикрикнула:

– Ну, скорей же!..

– Не могу, я устал! – решительно заявил я, надеясь, что она успокоится, но девчонка язвительно рассмеялась:

– Что, уморился? Эх ты, слизняк! Эх ты, баба!

Кровь бросилась мне в лицо.

– А ты… ты уродина! – в бешенстве заорал я. – И мать твоя тоже уродина!

Она застыла как вкопанная, лицо ее приняло жесткое выражение; пригвоздив меня взглядом к земле, она медленными, размеренными шагами двинулась в мою сторону с таким видом, словно была совершенно уверена, что мне от нее никуда не деться и я буду безропотно ждать ее приближения.

– Что, что, что? – шипела она при этом.

Я не видел перед собой ничего, кроме ее устрашающих глаз. Во мне клокотала бессильная злость. На траве поблизости от меня лежал ее пестрый, в горошек, мяч. Я поднял его и крикнул еще раз:

– И мать твоя тоже уродина!

– Как ты назвал мою маму?

Я отступил, размахнулся и что было сил швырнул ей в лицо мячом. В последний момент она заслонила глаза рукой, но это не помогло. Она пошатнулась и в ярости бросилась на меня.

– Ах ты, скотина! Говнюк! – вопила девчонка.

Повернувшись, я кинулся со всех ног к забору, продрался через кусты и шмыгнул было в лаз, но рубашка моя зацепилась за проволоку, и как я ни дергал ее, как ни крутился, все было бесполезно. Ева подбежала, я уже слышал ее отвратительное посапывание – и рванулся, оставив на проволоке здоровый лоскут материи. По инерции меня пронесло до самого корта, там я остановился и посмотрел назад. Перегнувшись через ограду, девчонка кричала мне тоненьким голоском:

– Вот увидишь, я все расскажу отцу! Он тебя арестует! Он тебя арестует!

9

Дверца машины хлопнула в этот день раньше обычного, и по бетонной дорожке застучали поспешные шаги матери. Я, еще не отделавшись от испуга, лежал ничком на кровати. Шаги ее звучали все ближе, но я не спешил открывать ей. Мать дошла уже до моего окна, ее тень проплыла сперва по одной, затем по другой его створке.

Рука моя шевельнулась, я хотел было встать, побежать ей навстречу, расплакаться или молча прижаться к ней головой и обо всем рассказать – о Сидике, о своих страхах, о том, как я целовался, – но разум велел мне лежать спокойно. Все равно ведь она войдет! Присядет ко мне на кровать, обнимет за плечи и, притянув к себе, спросит: «Что с тобой происходит, Дюрика?»

Но вот звякнул замок, дверь захлопнулась, и послышался голос матери.

– Мы сегодня идем на прием, – торопливо сказала она Сидике, – к ужину нас не ждите!

И вдруг я уловил свое имя из уст Сидике, в глазах у меня потемнело, внутри что-то оборвалось, будто кто-то железной рукой ударил меня под дых.

Стало тихо. Я лежал, боясь шевельнуться. За воротами сада монотонно урчал мотор. В ванной хлынула из крана вода и неровной струей забарабанила по эмали. Затем мать возилась в спальне. Наконец она заглянула ко мне и, бесшумно приблизившись, тихо спросила:

– Ты спишь?

– Нет, – сказал я с деланым равнодушием в голосе.

– Тогда почему лежишь? – уже громко спросила она.

– Просто так.

– Голова болит?

– Нет.

– Ну ладно, захочешь – потом расскажешь. Меня дядя Шани ждет у ворот. Нас с отцом на прием пригласили.

Я понял, что теперь ей уже ничего не расскажешь. И поднял глаза. Она была в темно-синем костюме и белой блузке.

– Посиди хоть чуть-чуть! – взмолился я. Мать нервно присела на край кровати, погладила мои волосы и спросила:

– Что с тобой?

– Ты такая красивая, я тебя так люблю! – вырвалось у меня, и я ткнулся ей головой в плечо. Она обняла мою голову, глянула на часы и вскочила.

– Надо бежать! Еще опоздаю, меня там отец ждет. А Сидике, между прочим, жалуется, что ты чечевицу не ешь!

– Врет она.

– Ты как это разговариваешь?

– Как умею.

– Еще не хватало мне твои дерзости слушать!

– Ну присядь еще на минутку, – опять заканючил я.

– Да пойми же ты, я опаздываю!

– Ты все время опаздываешь, все время куда-то несешься! – На это ответить ей было нечего, она только попрощалась и, обернувшись в дверях, сказала:

– Пожалуйста, слушайся Сидике и доешь чечевицу!

Дверь закрылась. Под окном, а затем по дорожке сада простучали ее каблучки. Дядя Шани нажал на газ, и машина, взревев мотором, отъехала.

10

Я вышел в кухню и сел неподалеку от Сидике. Наклонившись над раковиной, она мыла посуду. Маленький крестик, свисавший на золотой цепочке, покачивался в такт движениям ее рук. На меня она не смотрела, продолжала отдраивать дно пригоревшей кастрюли. От резких движений длинная темная коса ее то и дело сползала на грудь, она испуганно встряхивала головой, и коса отлетала за спину.

– Ты что, в Бога веришь? – поинтересовался я.

Сидике шаркнула еще раз-другой по дну кастрюли, потом опустила руки и, прислонившись к краю умывальника, пугливо уставилась на меня.

– Н-нет… – сказала она заикаясь.

– Тогда зачем крестик на шее носишь? – торжествующе спросил я.

– Мне его матушка подарила на конфирмацию.

– Ну а зачем же ты носишь его, если в Бога не веришь? – не отступал я.

Она не ответила и принялась опять за кастрюлю.

– Вот видишь значок Ленина? Если бы я коммунистом не был, я бы его не носил.

– Неужто и ты коммунист? – удивилась она.

– А как же! – ответил я с гордостью. – В том и разница между нами, что ты верующая, а мы коммунисты. Да признавайся уж, что ты верующая… я тоже, если ты хочешь знать, Закон Божий учил.

Она подняла на меня глаза, и я заметил в них удивленный вопрос: «А что, разве и коммунисты должны изучать Закон Божий?»

– Потому что тогда это было еще обязательно, – пояснил я.

Наступило молчание. Меня раздражало, что мне не к чему больше придраться, и немного спустя я опять спросил у нее, но уже утвердительным тоном:

– Так, значит, ты веришь в Бога.

– Да, – ответила Сидике и гордо вскинула голову.

Я обрадовался такому ответу и тут же набросился на нее:

– Тогда зачем же ты ябедничаешь?!

– Я?

– И лжешь к тому же.

– Я не лгу, этого не бывало.

– А кто же тогда сказал матери, что я не ел чечевицу? Я ведь ел! Значит, ты солгала.

– Я это потому сказала, что ты только поковырялся в тарелке и бросил.

– Все равно зачем лжешь? Разве боженька твой тебе это не запрещает?

Она судорожно сглотнула, не зная, что мне ответить. В кухню шаркающей походкой вошла бабка и, подперев сложенными руками свою могучую грудь, остановилась около Сидике.

– Как управитесь, милочка, возьметесь белье гладить, – сказала она.

– Меня барыня на сегодняшний вечер освободила, потому что я в воскресенье понадоблюсь, будут гости…

Бабка бросила на нее разгневанный взгляд и не думая сдавать позиций.

– Во-первых, она не барыня, сколько раз можно вам говорить? Во-вторых, выходной вы получите завтра, а сегодня нужно погладить белье.

– Я не против, я вовсе не потому сказала, – оправдывалась Сидике, – просто такое мне указание было…

– Ты приготовил уроки? – смягчившись, обратилась бабка ко мне.

– Нет еще. А кто к нам опять придет? Что за гости?

– Почем я знаю! – проворчала она обиженно. – Разве мать твоя мне докладывает?.. Иди-ка ты заниматься, Дюрика.

– Опять Пожгаи явятся… Они думают, что у нас тут дом отдыха, – процедил я сквозь зубы, словно бы не расслышав бабкиного призыва заняться уроками.

– Я тебе что сказала?! – вдруг вспылила она.

– Да сделаю я уроки! Отстань от меня!

– Это что же такое деется?! Уже и тебя не тронь?! Хорошо, я отстану… и этот уже огрызается… отстань от него… – фырчала она, удаляясь из кухни.

Сидике молча домыла посуду. Затем вытерла стол и расстелила на нем одеяло. Слушая, как тихонько потрескивает греющийся утюг, она сидела на табуретке, уронив руки в подол.

– Надо водой побрызгать, – сказал я.

– Что-что? – встрепенулась Сидике.

Я поднялся и показал ей, как надо делать. Она тяжело вздохнула и, тоже поднявшись, с равнодушным лицом побрызгала на белье водой. Сделав девушке еще какое-то замечание, я пошел к себе в комнату заниматься. Но из этого ничего не вышло. Меня потянуло к людям, хотелось с кем-нибудь поделиться, излить душу. Тишина нестерпимо звенела в ушах. Я заглянул к старикам. Дед сидел у окна, облокотившись о батарею, и внимал заунывному чтению бабки. Постояв на пороге их комнаты, я почувствовал, что от невнятной бабкиной скороговорки на душе стало еще тревожней, и, закрыв потихоньку дверь, отправился в сад.

Делать здесь мне было нечего, я бесцельно бродил по дорожкам. И немного спустя оказался – конечно же, не случайно – у кустов, ограждавших теннисный корт. Сердце в груди у меня бешено колотилось. В постепенно сгустившихся сумерках я увидел сквозь кроны полураздетых деревьев, как в окнах Евиной виллы зажегся свет. «Должно быть, вернулся с работы ее отец, и сейчас меня арестуют!» – подумал я, и только пятки мои засверкали. Добежав до ворот, я вскарабкался наверх и выглянул на дорогу, но кругом было тихо. «Значит, это не он, иначе машина проехала бы обратно и я успел бы ее заметить!» – пытался я себя успокоить, но в ушах так и звенел тоненький голосок негодующей Евы. Я спрыгнул на землю и помчался во весь опор домой.

В нашей гостиной одна из стен была сплошь заставлена шкафами с книгами. Я решил покопаться в книжном старье, сваленном в дальнем шкафу. Родители держали здесь какие-то семинарские пособия и брошюры, дешевое чтиво в пожелтевших бумажных обложках и несколько нравоучительных книжек для девочек – словом, все, что отжило свой век, утратило актуальность – и, стало быть, ценность.

Встав на выступ книжного шкафа, я дотянулся до верхнего ряда и выудил из-за него книгу в черном кожаном переплете с тисненной в правом верхнем углу золотой надписью: «Святая Библия». Книгу эту я брал в руки всегда с любопытством и тайным трепетом, не раз принимался читать ее, она меня привлекала, потому что будила воображение, и не только поэтому…

Помню, как-то я долго прохаживался у собора. Задрав голову, разглядывал башни, манившие в поднебесную высь. Я знал, что в храме этом меня крестили, и все же войти не решался.

Усевшись неподалеку на бордюр тротуара и положив мяч к ногам, я стал наблюдать за темным сводчатым входом, от которого даже на расстоянии тянуло прохладой.

Мимо, постукивая высокими каблучками, просеменила крашеная блондинка. Я узнал в ней соседку, она жила прямо под нами, на третьем, и поздоровался. Кивнув мне в ответ, она скрылась в церкви.

Я тут же схватил мяч под мышку и устремился за ней. С трепетом приоткрыл тяжелую дверь, вошел внутрь и остановился. Соседка же, подойдя на минуту к чаше со святой водой, двинулась по проходу между рядами терявшихся в полумраке скамей. Я прислонился к холодной колонне и стал за ней наблюдать.

Она уверенно, как будто была у себя дома, подошла к какому-то святому с запрокинутой головой, перекрестилась и, став на колени, забормотала что-то с потупленными глазами. Продолжалось это совсем недолго. Вскоре она поднялась и направилась к выходу.

Я испуганно оглянулся, не зная, куда мне спрятаться, но было поздно, она уже углядела меня.

– Как ты смеешь являться сюда в таком виде? – прошептала она, поравнявшись со мной. Я окинул глазами свою замызганную одежку, подождал, пока женщина скроется, и выскользнул из собора.

Библию мать купила в сорок четвертом году. Отец вместе с тремя товарищами и типографским станком был замурован тогда в подвале неподалеку от набережной Дуная. С внешним миром их связывало единственное окно, через которое мать сбрасывала им по вечерам еду, а по утрам принимала от них листовки. Глухая стена, где было это окно, выходила в безлюдный проулок – однажды отец показал мне его. Обычно мать останавливалась здесь и, убедившись, что вокруг ни души, бросала им что-нибудь вниз через выбитое стекло. Это был знак, что она готова принять листовки. Сверток с ними тут же оказывался рядом с ее корзиной, она прятала его под зелень или смешивала с другими свертками, укладывала сверху Библию и как ни в чем не бывало продолжала свой путь.

Они даже словом перемолвиться не успевали – действовать приходилось молниеносно, постоянно рискуя, что их заметят из дома напротив, подсобные помещения которого окнами выходили в проулок.

Затем мать садилась в трамвай и, прижимая к себе корзину, тряслась на задней площадке – образцовая с виду хозяюшка, которая и продуктов сподобилась невесть где раздобыть, и в церковь поспела. На шее у нее висел бабкин крестик на тоненькой золотой цепочке. Так и ехала она до самого дома, обмирая от страха.

Как-то раз в трамвай сел священник в черной сутане. На задней площадке они оказались вдвоем. У родителей же в свое время было нечто вроде игры – при встрече с попом или трубочистом тут же хвататься за пуговицу. Мать, мельком взглянув на вошедшего, потянулась невольно к пуговице. Молодой пастырь заметил ее движение, перевел взгляд на Библию и наконец с таким выражением, словно хотел загипнотизировать, заглянул ей в лицо. Она опомнилась и чуть было не расхохоталась истерическим смехом. Священник шагнул ей навстречу и, продолжая смотреть в ее смеющиеся глаза, сказал укоризненно:

– Нельзя быть такой суеверной, сударыня!

Трамвай подошел к остановке. Чувствуя, что вот-вот разразится смехом, мать стремительно повернулась и, едва не сбив с ног священника, выпрыгнула в последнее мгновение вместе с корзиной, в которой таились спрятанные под Библией прокламации…

Пристроившись в уголке кресла, я перелистывал легкие, как пушинка, страницы. Искал десять заповедей. На некоторых абзацах я останавливался, затем с лихорадочной быстротой листал дальше, однако такого, чтоб запрещалось ябедничать или врать, так и не обнаружил. Мне что-то припоминалось насчет Иуды, но каким образом связано это имя с враньем, я понятия не имел. Из десяти заповедей на ум пришло одно только «Не убий!». Эти два слова так и стучали у меня в мозгу. Я все быстрей перекидывал страницы, задерживаясь только на тех местах, где разъяснялось, кто от кого зачал и кто кого породил. Затем вскочил и, держа в руках Библию, пошел в кухню.

Сидике гладила. Из-под утюга вырывались клубы жаркого пара.

– Это что? – положил я книгу на стол.

Она долго молчала, глядя на лежащую перед ней книгу и словно бы опасаясь очередного подвоха с моей стороны, потом выдавила наконец:

– Это Библия…

– Вот видишь! И в ней тоже сказано, что нельзя врать! В твоей драгоценной Библии!

– Дюрика, не мешай мне гладить… – беззлобно сказала она.

– Врать горазда! А как отвечать – так сразу же не мешай… Ишь ты какая! – накинулся я на Сидике. Она посмотрела на меня умоляюще, я ответил ей гневным, колючим, безжалостным взглядом.

– А ведь я даже не сказала барыне, что вчера ты за мной подсматривал… и насчет чечевицы я вовсе…

– Ха-ха! – нагло расхохотался я. – С чего это ты взяла, будто я подсматривал! Где? Когда? Ты все врешь опять, сочиняешь! И сраная твоя Библия тоже врет!

Страх и злоба прорвались во мне, я схватил черную книгу и давай рвать страницы, при этом вопя:

– Вот тебе… получай… дерьмо… будешь знать… как врать… получай!

Оставив утюг, она вырвала у меня Библию и прижала к груди.

– Ты зачем это делаешь? – спросила она сдавленным от испуга голосом.

Я набросился на нее, выхватил книгу и шмякнул ее об стену. Библия отскочила и, прошелестев страницами, распласталась в углу.

– Ты зачем надо мной измываешься? – заплакала Сидике. Потом подошла к Библии, подняла, отряхнула ее и унесла к себе в комнатку. Дверь она не закрыла, и я слышал, как она всхлипывает.

Рядом со мной на столе задымилась бабкина ночная рубашка. Я не пошевелился. «Пусть горит!» – подсказывала мне какая-то неопределенная жажда мести. Кому мстить, за что мстить – этого я и сам не знал, только чувствовал, как лицо мое исказилось от злости. У краев утюга нежно-розовая фланелька постепенно превратилась в коричневую. Меня это успокоило. Я подошел к ее комнате и внятным, чеканным голосом прокричал:

– В доме пожар!

Она сидела на краешке кровати, держа на коленях Библию. На этот раз Сидике даже не взглянула на меня: видимо, думала, что сейчас последует какое-то новое издевательство, и приготовилась встретить его безропотно, не оказывая сопротивления.

– Ты что, не слышишь? Рубашка горит! – заорал я.

Она вскочила, сунула Библию под подушку и бросилась в кухню. Контуры утюга между тем оплыли уже густо-коричневым ободком.

– Вот видишь? – насмешливо сказал я.

Она застыла в оцепенении у стола, глядя на вырывающиеся из-под утюга бурые струйки дыма. Овал чистого, светлого лица Сидике вспыхнул вдруг кумачом. Красота его бросилась мне в глаза. Я схватил утюг и грохнул его на решетчатую подставку. Она этого словно бы не заметила – безжизненный взгляд ее был прикован к коричневому пятну.

Немое потрясение девушки подействовало и на меня. Я тихонько погладил ее по запястью.

– Сидике…

Рука ее дрогнула, протянулась к пятну и ощупала его. Я погладил чуть выше. Светлые пушинки у нее на руке едва уловимо потрескивали. Внезапно она обхватила ладонями мою голову. Заглянув ей в лицо, я увидел, как из уголков ее широко раскрытых глаз медленно выкатились две слезинки. И прижался к ее груди.

– Сидике…

– Говорила мне матушка… – голос ее прервался, потом зазвенел фальцетом, – чтоб беды какой не наделала…

– Сидике…

Я погладил ее по лицу, по мягкой, бархатной шее, коснулся даже груди. Заплаканные глаза девушки испуганно встрепенулись. И она оттолкнула меня.

– Дура… – проворчал я, озлобленно посмотрев на Сидике, развернулся и вышел из кухни.

11

– Ты чем это занимаешься целыми днями? – прервав жестом бабкино чтение, укоризненно спросил меня дед.

Я валялся на их кровати и глазел в потолок. Отвечать не хотелось. «Да ничем я не занимаюсь, – подумал я про себя, – с тоски подыхаю. Хоть бы случилось что!» И живо представил, как в комнату, с прожженной рубашкой на руке, входит Сидике, что-то лепечет, бабка тут же устраивает ей дикий скандал, возможно, даже выхватывает из кармана связку ключей и в сердцах швыряет их в девушку. Ну а я преспокойно лежу на кровати, наблюдая, как Сидике, вся в слезах, выскальзывает из комнаты.

– Может, все-таки скажешь, чем ты занят весь день?! – снова спросил меня дед, повернувшись ко мне всем корпусом и сощурившись за толстенными стеклами своих окуляров.

– …говорю ему, говорю, иди делай уроки, да он разве послушает?!.. В мать пошел… – шурша листами газеты, брюзжала бабка. Она стреляла на меня глазами поверх очков, еле державшихся на кончике носа.

– Я, дедушка, много читаю и уроки все делаю, – невозмутимо ответил я, продолжая глазеть в потолок.

– В твои годы я уже в подмастерьях ходил. Специальность в руках была. Эх, не так ты живешь, брат, – сказал он.

– В твои годы, в твои годы, – передразнил я насмешливо. – Что не так-то? Ну что?

– Валяешься целыми днями, вот что! Размазня из тебя получится! – вскипел дед, но бабка, сердито взглянув на него, энергичным жестом водворила очки на место и проворчала увещевательно:

– Врач сказал, чтобы он отдыхал побольше. Малокровие у него, не видишь разве, какой он бледненький?

– Врач это два года назад сказал, и с тех пор ничего, жив-здоров…

– Да как это ничего? – вскинулась бабка и хотела уж было дать волю словам, но дед покраснел как рак, дернул себя за седой хохол на макушке и знаком велел ей продолжить чтение. Бабка, еще покудахтав немного, взялась опять за газету и, переменив тон, стала читать. Я слушал, поглядывая на дверь, но Сидике все не появлялась. Глаза мои слиплись. Бабка вскоре умолкла и отложила газету. Стул под ней заскрипел – она встала. Я почувствовал, как она наклонилась, укрывая меня одеялом. В нос ударил противный запах старческого дыхания, но отвернуться не было сил. Я заснул.

В доме уже горел свет, когда бабка стала будить меня.

– Вставай, Дюрика… нужно раздеться… – говорила она. – Вот чертовка!.. сожгла, дрянь!.. ну, вставай же… сейчас мы постелем… и ляжешь как следует…

Я разодрал глаза. Сожженная ночная рубашка лежала на видном месте, расстеленная на горке белья. Она уже не интересовала меня. Пока бабка стелила постель и помогала мне снять ботинки, мне не давала покоя мысль, что уроки остались несделанными, но я отогнал ее и юркнул под одеяло.

В ванной комнате зашумела вода. «Опять Сидике моется», – подумалось мне. На минуту сознание мое прояснилось, и я, не испытывая на сей раз никакого страха, увидел перед собой ее свежее, отливающее матовым блеском тело и полотенце в руках, которое она как-то странно комкала… Я заставил себя зажмуриться, но видение не исчезло. Постепенно я погрузился в сон.

Он принес мне успокоение.

Сидике, съежившись, присела на деревянную решетку у ванны. Она улыбалась мне. Потом выпрямилась во весь рост и, качнувшись, поплыла в мою сторону. Я смущенно потупил глаза, но Сидике, тронув меня за подбородок, подняла мою голову. И рассмеялась. Совсем как мать…

12

Небо было затянуто грязно-серыми тучами. Хлестал дождь. Из прорванных водосточных труб фонтанами била вода. Шквалистый ветер, гуляющий в поредевших кронах, то и дело обрушивал на окно ледяную стену дождя. Все живое – деревья, кусты с поржавелой листвой – внезапно поблекло, даже яркая зелень травы и слепящая желтизна тюльпанника не смогли устоять, влившись в общую серость пейзажа.

В комнате было прохладно. Я уж давно не спал и глядел за окно, в занавешенный тучами и дождем мир. Вылезать из-под теплого одеяла мне не хотелось. Время от времени я снова задремывал, потом просыпался, услышав какой-нибудь шум. Но независимо от того, пребывал ли я в убаюкивающей полудреме или вслушивался в завывание ветра, где-то в дальнем уголке сознания постоянно и все ощутимее шевелился страх. Я боялся дождя, мести Сидике, боялся идти в школу с невыученными уроками, боялся, что меня арестуют; и что целоваться я не умею, и что забыл в саду книгу отца – от этого тоже было не по себе. Но все эти мелкие страхи не выползали поодиночке в конкретной своей реальности, а клубились бесформенно, точно так же, как вздымавшийся над газоном серый мглистый туман.

Впрочем, было мгновение, когда мне показалось, что все еще можно поправить. Можно встать и сделать уроки, пока есть время, и Сидике можно все объяснить, и, наверно, она поймет, однако при мысли о том, что придется выбраться из-под одеяла, по спине у меня пробежали мурашки.

Над головой зазвенел будильник. Значит, времени было уже половина седьмого. Мне захотелось реветь. С трудом пересилив себя, я все-таки выбрался из постели, в один миг натянул одежду и на скорую руку умылся.

В кухне грелась духовка, и оттуда в прихожую, где находился обеденный стол, веяло смешанным с запахом газа приятным теплом. Мать, одетая уже, оживленная, в небывало веселом расположении духа накрывала к завтраку, что-то мурлыча себе под нос. Вилки и ложки так и летали у нее в руках. Сидике стояла у плиты и, сосредоточив все свое внимание, следила за молоком. Оно как раз закипало, над кастрюлькой, наполненной доверху, поднялась шапка пены и, готовая выплеснуться, уже подступила к краям, когда Сидике бдительно перекрыла газ, и пенистая шапка постепенно опала.

– Милости просим! – защебетала мать. – Что нахмурился, медвежонок? – И, наклонившись, чмокнула меня в щеку.

Я пробурчал им угрюмое «здрасте». Сидике же, подстраиваясь под игривый тон матери, бросила:

– Настоящий мужик стал – все время ворчит!

Мать, услышав ее слова, от души рассмеялась.

– Конечно мужик! Славный маленький мужичок. Что прикажешь? Чай? Кофе? Какао? – кланяясь, спросила она, хитро сощурилась и закончила нарочитым басом: – Или, может, миску похлебки?

И опять рассмеялась. Но меня не развеселило и это, я все ждал, что она, как бывало не раз, вдруг вспылит, разозлится.

– Ни того, ни другого, ни третьего! – продолжая смеяться, воскликнула мать. – Знаешь, что ты получишь на завтрак?

Я, усаживаясь к столу, вопросительно вскинул глаза.

– Апельсин! – возвестила она.

– Брось дурачиться, – буркнул я раздраженно, но мать меня не услышала, она была уже у буфета, откуда и впрямь извлекла два огромнейших апельсина и торжествующе предъявила их мне.

Сидике с любопытством приблизилась к матери.

– Апельсин… – неуверенно протянула она.

– А знаешь, кто их прислал? – с сияющим видом спросила мать и ответила тут же: – Товарищ Ракоши!

Меня охватила благоговейная радость.

– Это правда? – спросил я. – Ты с ним разговаривала? Это он мне прислал?

Глаза матери даже не дрогнули, но в улыбке ее мне почудилась фальшь.

– Подошел ко мне и спросил, нет ли у меня сына. Я сказала, что есть. В таком случае, говорит, передайте ему от меня апельсины!

Тут я понял, что это неправда, однако разоблачать ее невинную ложь мне совсем не хотелось. Лишь позднее, годы спустя, я смог представить себе, как во время приема моя мать стоит в очереди для того, чтобы пожать руку товарища Ракоши. Но вот она отходит в сторону и, заметив лежащие в вазе апельсины, вспоминает обо мне, оглядывается украдкой, открывает сумочку и быстро кладет в нее два апельсина. Быть может, при этом она даже улыбается, потому что на ум ей приходят листовки.

– А еще я сказала товарищу Ракоши, что сын у меня не какой-нибудь, а отличник и пионер. Правда, есть у него одна пара по арифметике, но я товарищу Ракоши обещала, что он ее непременно исправит, чтобы быть совсем круглым отличником.

В том, что мать мне врет, сомнений больше не оставалось – не могла она говорить обо мне ничего плохого. Если и говорила, то только хорошее. Мать положила передо мной апельсин, ласково что-то воркуя, и погладила меня по вихрам. Меня это рассердило.

– А это вам, Сидике! – протянула она второй апельсин девушке.

Я не раздумывая стал чистить свой, в то время как Сидике в немом изумлении вытаращила глаза и глядела то на лежащий у нее на ладони оранжевый плод, то на мать, словно бы переспрашивая: «Что, и правда мне?» Честно сказать, я и сам ни разу еще не пробовал апельсинов, однако признать это перед Сидике было стыдно.

– Ешь, чего ты? – небрежно бросил я девушке.

– Я матушке отвезу, – тихо проговорила она, – и Дюрке…

– Отвезите, Сидике, отвезите, – милым голосом подхватила мать. – Ведь они не видали такого!

Апельсин, с которого я еще обдирал кожуру, замер в моих руках. Я положил его на очистки. «Ведь они не видали такого!» – крутились в мозгу слова матери.

Я взглянул на нее недоверчиво, словно бы ожидая подтверждения этих слов, но тут же подумал: наверное, она права, они не видали такого. Я и сам видел их только на цветных картинках в учебнике по ботанике. Невинная материна ложь показалась мне вдруг отвратительной, принимать ее не хотелось. А снисходительный тон, которым она сказала это самое «…не видали такого», отдалил ее от меня, вызвал недоумение и враждебность. И внезапно, в считаные мгновения что-то во мне изменилось: меня поразило собственное высокомерие по отношению к Сидике. Мне вспомнилось, как бесстрастно отец сказал девушке: «Вы не прислуга у нас… отныне вы член семьи». Тогда он казался мне великаном. Наверное, потому, что всегда был таким далеким.

Сидике с апельсином в руках бесшумно удалилась к себе. В дверях показалась бабка. Голова ее была гордо вскинута, она бросила в сторону матери обиженный взгляд, едва ответив ей на приветствие.

– Отнесу деду кофе… – сказала бабка.

– Не трудитесь, мамочка, я сама отнесу, – защебетала мать. – Я и вам принесу! Послабее или покрепче?

– Уж оставь, – отрубила та, – как-нибудь обойдемся!

Резкий тон заставил мать вздрогнуть. Пока бабка скованными движениями разливала кофе, она вертелась возле плиты. Нарезала хлеб, намазала его маслом. Бабка взяла поднос и, уже выходя из кухни, бросила ей через плечо:

– Разговор к тебе есть!

Мать скорчила жуткую гримасу. Бабка, обернувшись в дверях, это заметила.

– Хорошо, – еще более оскорбленным тоном сказала она и вылетела из кухни.

Мать спросила меня, озорно подмигнув:

– Она что, всегда такая сердитая?

Я дернул плечом и уткнулся в кофейную кружку.

Из своей комнатки вышла Сидике и со следами растроганности на лице подошла к матери.

– Не обессудьте, я даже не поблагодарила вас… в первый раз увидала собственными глазами.

– Ну вот еще, пустяки какие, – сказала мать и провела рукой по волосам Сидике.

Тут в переднюю бомбой влетела бабка – на руке у нее развевалась прожженная ночная рубашка.

– Полюбуйся вот! – швырнула она рубашку на стул.

Мать уставилась на бабку с недоумением, но та была слишком разгневана, чтобы пускаться в какие-либо объяснения. За спиной у нее замаячила сгорбленная, сухая фигура деда.

– Мать, не надо… – начал он было вполголоса и умолк, остановленный театральным жестом старухи.

– Вот что ты натворила! – вскричала она. – Гримасничать у меня за спиной – это ты можешь… насмехаться над старой женщиной!.. А ведь я говорила тебе, говорила… да вы разве послушаете… я для вас ведьма старая, что вам слушать меня!.. – Голос бабки перешел в пронзительный визг: – Говорила я вам, что нельзя молодую брать?! Всю одежду мне пережжет!.. все белье!.. что, мне новое покупать каждый день?.. да я денег не напасусь… а ей только бы апельсины жрать… куда мне ее теперь? Куда? – истошно вопила она, потом схватила сорочку и проткнула своим кулачком коричневое пятно. Истонченная ткань рассыпалась в прах.

– Полюбуйся-ка, что прислуга твоя вытворяет! – И швырнула сорочку на пол.

– Замолчите сию же минуту! – прикрикнула на старуху мать.

Сидике вжалась спиною в дверь, судорожно вцепившись в крашенный белилами резной косяк, и глазами – как мне показалось – искала меня. Я понял, что должен сказать что-нибудь. И потупился.

Бабка беззвучно разинула рот и под взглядом матери быстро попятилась к выходу. У деда на лбу вздулись жилы, он закашлялся, горестно повторяя:

– Не надо… это… оставьте…

– Ну хорошо… хорошо! – задыхаясь, прошипела бабка, дернула старика за руку и захлопнула дверь.

Мать постояла в оцепенении, подняла с полу ночную рубашку и неумелыми, угловатыми движениями начала ее складывать. Села к столу и, рассеянно передвигая с места на место приборы, посмотрела на Сидике. Девушка, все так же прижимаясь к двери, застыла в томительном ужасе.

– В следующий раз повнимательней будьте! Я этого не люблю!

Сидике глянула тут на меня.

Я отломил дольку апельсина и сунул в рот.

13

В воскресенье утром дождя уже не было. Сквозь облака проглянул бледно-желтый диск солнца и тут же скрылся за набежавшим обрывком тучи. Солнце словно бы подмигнуло мне. Кругом все затихло. Странно было, что наверху облака беспрестанно двигались, а внизу, на земле, царил полный покой. Такой тишины я давно не слышал. Ядовито-зеленые стебли плюща, стискивая в железных объятиях ствол уксусного дерева, упрямо карабкались вверх, а капли дождя, перескакивая с одного маслянисто блестящего листика на другой, спускались вниз… так, прыгая по зеленым ступенькам, они достигали земли, где воды уже и без того было достаточно. Она блестела и на газонах, и на бетонных дорожках, мокрые ленты которых взбирались по склону и устремлялись к воротам.

Я стоял у окна.

На улице, за воротами, тоже все было тихо. По хриплым захлебывающимся звукам канатки можно было отсчитывать время. В воскресенье утром ее вагончик поднимался на гору лишь каждые полчаса.

Из кухни донеслось приглушенное позвякивание посуды. Потом распахнулась входная дверь, и на дорожку в халате и в туфлях на босу ногу, с растрепанными волосами выскочил мой отец. Добежав до почтового ящика, он вынул газеты и опасливо, боясь поскользнуться, затрусил назад. Заметив меня, он приветственно махнул свернутыми в трубку газетами и скрылся за дверью.

Я стоял еще долго. Тянул время. Думал о том, что стоит мне отойти от окна, умыться, одеться – и начнется этот проклятый день, который спутает, поломает, разрушит все, что до этого шло так гладко, весело и легко.

Скрестив руки на груди, я стоял, прижав лоб к стеклу. От дыхания окно запотело, я рисовал на нем пальцем, потом снова дышал и опять чертил линии.

За спиной проскрипела дверь. Я оглянулся и увидел бабку с двумя пустыми кружками в руках. Каждый вечер она наливала в них воду и уносила в их спальню.

– Здравствуй, Дюрика, – улыбнулась она, проходя мимо меня по комнате.

Я поздоровался.

– Одевайся скорей. Скоро гости придут.

Не взглянув на нее, я отвернулся к окну. Пятно на стекле мало-помалу таяло, и каракули мои вместе с ним. «Все кончено», – подумалось мне.

Я умылся, аккуратно оделся, убрал постель и, завалившись с книгой на диван, углубился в чтение.

Было уже около полудня, когда у ворот скрипнул тормозами первый автомобиль. В окно я увидел, как выпрыгнул из него шофер и, бегом обогнув машину, открыл задние дверцы.

Сперва из машины выбрался коренастый мужчина, затем – худощавая женщина. И остановились в ожидании. Женщина, заглянув в машину, что-то сказала. Чем-то, быть может посадкой головы, она показалась мне очень знакомой. Наконец распахнулась и третья дверца, и из машины с достоинством вышла сидевшая на переднем сиденье Ева. На ней было синее платьице с белым воротничком и белые гольфы. Они о чем-то заспорили. Ева заглянула в сад и капризно тряхнула головой. Худощавая женщина подошла к ней ближе, и тут, когда они уставились друг на друга в упор, зло сверкая глазами, я увидел, насколько они похожи в каждом своем движении.

Водитель тем временем сел за руль и ждал чего-то, не выключая двигателя. Они остались втроем. Наконец, подталкивая Еву, двинулись вниз по дорожке.

Я отскочил от окна, плюхнулся на кровать и, отвернувшись к стене, закрыл глаза. Сейчас меня арестуют? Или это они к нам в гости пожаловали? Тогда почему ждет машина? Они ведь живут рядом с нами, только вход с другой улицы! Зачем машину оставили? Кого она ждет?

Неужто и правда меня?.. Я сжался в комок. Откуда-то издали, как сквозь вату, донеслись слова матери, она звонко приветствовала гостей. Потом стукнула входная дверь, они вошли в гостиную. А машина как будто отъехала! Я глянул в окно, но с кровати ворот не было видно. Я вскочил, посмотрел. В самом деле отъехала…

Из груди моей вырвался вздох облегчения. Ноги дрожали. Я рухнул опять на кровать, обхватил колени руками, однако дрожь не унялась.

Машины теперь подъезжали уже одна за другой. Слышался скрип тормозов, моторы стихали, хлопали дверцы, затем ворота, опять заводились моторы, раздавались шаги, перед моим окном проплывали тени, потом доносились приветственные возгласы гостей и грохот отодвигаемых в гостиной стульев…

В другое время все эти звуки показались бы мне самыми заурядными, но сейчас они наплывали, сливались друг с другом. Все казалось знакомым, уже пережитым однажды. Видимо, потому, что я ждал этого.

Я не знал, где мне спрятаться. Как улизнуть от них. В саду лужи. И на чердак не подняться – заметят.

Так я и лежал, пока ко мне не заглянула мать.

– Может, все-таки выйдешь? – проворчала она.

Я прикинулся, будто сплю. Она потрясла меня за плечо.

– Что ты делаешь здесь? Все уже собрались! А граф Тиль, видите ли, заставляет себя ждать! Это как понимать?!

Я сменил выражение лица.

– Ну ладно… иду… не кричи…

Мать взглянула на меня успокоенно и сказала:

– Дети в зимнем саду, пойди к ним.

Перед тем как войти, я опять сменил маску. Попробовал улыбнуться.

– Привет! – крикнул я.

Ева сидела ко мне спиной в плетеном соломенном кресле и, уставившись в одну точку, смотрела в сад. Мальчишки Пожгаи стояли над моими разбросанными игрушками, старший пинал детали конструктора.

– Ты зачем их пинаешь?

– Низачем, – сказал он, пыхтя и оттопырив до самого носа губу.

– Это же не твое!

– У меня еще больше игрушек…

Я промолчал. Внимание мое было приковано к Еве. Я знал, что придется с ней говорить. Избежать этого было никак невозможно. Либо я сейчас подойду к ней, либо просто сбегу… Но бежать было некуда. Я спиной ощущал на себе колючий взгляд матери.

– Привет, – сказал я, шагнув к Еве.

Она молча кивнула.

Мальчишка как ни в чем не бывало продолжал пинать мой конструктор.

Я рассерженно повернулся и только теперь заметил, что в углу, под огромным фикусом, сидели девчонки Унгвари. Тощие, молчаливо-надменные, они напыжились в своих диковинных платьицах и только глазами постреливали в мою сторону.

– Привет, – крикнул я им. Они что-то прошепелявили, но я не расслышал. Не идти же мне к ним, подумал я и отвернулся к Еве. Ни за что к ним не подойду. Девчонки стали шушукаться. Тогда я пожал плечами и вообще повернулся спиной.

– Привет, – еще раз сказал я Еве.

Она промолчала, только глаза вскинула.

– Ты сюда как попала?

– На машине приехала, – язвительно ответила Ева.

– В гости, что ли?

– Если не против, то да.

– Не сердись.

– Ты меня оскорбил.

– Не сердись, ну.

– Ты мне надоел, и все остальные тоже. Я отсюда сбегу.

– Я с тобой, – вызвался я, думая, что она обрадуется этой совместной акции.

– Ты останешься здесь. Потому что ты трус.

– Я не трус…

– Не подумай, что я уже все забыла. Просто на свете бывают вещи, которые приходится скрывать. Кстати, – добавила она словно бы между прочим, – я на тебя отцу нажаловалась…

– А давайте качели подвесим, – сказал один из мальчишек Пожгаи.

– Подвешивайте, – ответил я и вышел из зимнего сада.

14

Мне хотелось смеяться. Я знал, что она соврала. Решила меня испугать. Думает, я боюсь ее. Ошибается! И трусить я никогда не трусил. Драться я не люблю. Но это вовсе не трусость. Вот если бы я сбежал отсюда, это была бы трусость. Но я сильный и родителям смело в глаза могу посмотреть…

Тут я задумался. Будто туча, пронесся в сознании страх. А могу ли?.. А вдруг не врет?.. Вдруг и правда нажаловалась?

Вот войду я сейчас в гостиную, а отец ее встанет и скажет мне: «Собирайся. Нас ждет машина». Хотя ведь машина уехала. «Я тебя посажу!» – «Ты не сделаешь этого!» – закричит моя мать. Но он может. Потому что главнее. Вон и дом у них красивее нашего. В голове у меня все перепуталось, все вывернулось наизнанку, нервы сдали. Мне хотелось теперь только плакать. Но лечь я не смел, кто-нибудь мог войти ко мне в комнату. В любой момент.

Я куда-то поплелся.

Сидике… Сидике расскажу обо всем… Но тут из гардеробной меня окликнула мать. Она стояла на коленях перед шкафами с распахнутыми настежь дверцами. Вокруг громоздились кучи белья – скатертей, простыней, салфеток и полотенец. Мать выбрасывала из шкафов все новые и новые кипы.

Ее присутствие меня успокоило.

– Что ты ищешь?

– Да белую скатерть, чтоб ей провалиться! Ты не видел? – взглянула мать на меня.

– Нашла кого спрашивать.

– Да я так спросила, на всякий случай, – до пояса скрывшись в шкафу, пробурчала она, потом вскрикнула, потеряв терпение: – Как сквозь землю проклятая провалилась! Зови бабушку!

– Сейчас позову, – сказал я и двинулся было с места, но мать задержала меня.

– Нет, нет, нет, лучше я! А ты Сидике позови.

– Хорошо.

Она была в кухне. Стоя в облаке пара над огромной кастрюлей с кипящей водой, давила в нее галушки.

– Сидике, поди на минутку, тебя мама зовет… – сказал я.

От непривычно мягкого тона она смутилась. Не знала, бросать ли работу, идти или сперва закончить.

– Дюрика… у меня галушки разварятся. Скажи, что я скоро приду.

Мать с бабкой стояли у ящика с грязным бельем. Его содержимое лежало у них под ногами. Обе, уперев руки в бедра, растерянно покачивали головами.

– Ну что? – повернулась мать.

– Сейчас придет, только галушки доварит.

– Это точно, – сказала бабка.

– Не знаю, не знаю.

– Ты вот всем доверяешь, а потом расплачиваешься!

– Да уж ладно вам! Зачем ей сдалась эта скатерть на двенадцать персон!

– Солдатик ее отслужит, они и поженятся.

– Мама!..

Мать задумалась, но не ответила мне. Во мне закипело отчаяние. Неправда это, она не могла украсть! Я внезапно почувствовал себя виноватым. Как будто это я украл скатерть… И почувствовал, что краснею. Нет, Сидике не могла украсть! Зачем ей? Я тоже не брал.

– Наверно, она завалилась куда-нибудь! – крикнул я возбужденно.

Бабка набросилась на меня:

– Дюри, ты покраснел, ты все знаешь!

– Ничего я не знаю.

Вошла Сидике. Мать – она стояла спиной к ней – заставила себя улыбнуться и повернулась к девушке.

– Вы, случайно, не видели белую скатерть, Сидике?

Та застыла в недоумении.

– Ну камковую, белую!

– Нет, не видела.

– Мы уж все перерыли, – встряла бабка. – Пропала…

– И Дюрика ее не видал…

– Среди белья, что вы гладили, ее не было?

– Нет, нет… Я бы запомнила…

– Вверх дном все перевернули, – сказала мать и разворошила кучу белья.

– Ее точно не было среди глажки?

– Нет, нет, уж поверьте…

До Сидике, похоже, только теперь дошло, что имела в виду старуха. Она побледнела.

– Если сожгли, то признайтесь лучше!

– Прямо не знаю, как теперь накрывать…

– Не жгла я… ее ведь там не было… – бормотала Сидике.

Меня охватило бешенство, я заорал:

– Да не гладила она скатерть, ее там не было!

Мать шагнула ко мне и вкатила мне оплеуху. Тяжелый перстень попал по губе, губа треснула.

– Получил? – прошипела она. – Будешь знать… когда можно орать!

Я уставился на нее. Ко мне подскочила Сидике, но бабка, вцепившись ей в руку, оттащила девушку в сторону.

– Ты украла. Поди для приданого себе присмотрела?

Я схватился за рот. Ладонь была вся в крови. Я машинально, не отдавая себе отчета, размазал ее по лицу. Во рту было солоно и отдавало железом.

– Да вы что… – прошипела мать. – Не смейте… – И отдернула бабку от Сидике.

А я направился было в ванную. Страх исчез. Мне стало все ясно насчет людей. Я их понял. Я боялся их только тогда, когда они что-нибудь говорили.

Сидике стояла в оцепенении.

– А ну, доставайте… – бросила ей в лицо бабка.

– Не надо, мама… не надо… – обессиленно повторяла мать.

Девушка вздрогнула и, закусив побелевшие губы, твердой походкой направилась к выходу.

– Погодите… – упавшим голосом окликнула ее мать, – ну постойте, куда вы?! Мы не хотели…

Они двинулись за ней следом. Сидике это почувствовала. Развернулась. И пошла к себе в комнату. Дверь она не закрыла. Мать с бабкой замерли у порога. Лицо девушки будто окаменело. Я не видел в нем прежней робости. Оно было строгим, как у умершего. И таким же бледным. Замедленными, размеренными движениями она открыла шкаф. В нем почти ничего не было. Две шелковые блузки. Одна бирюзовая и одна белая. Она вышвырнула их из шкафа. Смела на пол с полки свое белье. Выбросила две юбки. И все это без единого слова.

Затем она подошла к дивану и, раскрыв его, выгребла из ящика для белья одеяло, подушку и простыню. Под ними не было ничего… Она шагнула к тумбочке…

Мать сверкнула на бабку глазами. Старуха с испуганным видом ретировалась.

Подойдя к девушке, мать взяла ее за руку и нежно сказала:

– Ну, полно вам, Сидике… полно…

Но девушка вырвалась и распахнула дверку тумбочки. Мать содрогнулась, взглянув на ее обезумевшее лицо, обняла ее и, силком усадив на диван, села рядом.

– Полно, Сидике… полно… – приговаривала она.

Сидике сокрушенно, устало потупила голову. И беззвучно заплакала. Слезы, стекая по круглому личику, собирались у ее носа. Она их не вытирала.

Мать гладила ее голову. Я потрясенно смотрел на них, стоя в дверях.

– Пойди скажи бабушке, пусть накрывает розовой… – прошептала мне мать.

– Хорошо, – кивнул я.

15

В понедельник утром Сидике уехала домой. Вернуться она должна была к вечеру следующего дня. Однако во вторник вечером не приехала. Мы подумали, что она опоздала на поезд.

Позвонили на вокзал и узнали, что в этот день поездов больше не ожидается и что следующий прибудет рано утром в среду.

Но и в среду она не приехала.

Было уже около девяти, когда у ворот хлопнула дверца машины. Я сидел за уроками. Заскрипели ворота, и на пологой садовой дорожке разнеслись торопливые шаги матери. Открывать ей я не пошел. Даже не сняв пальто, она первым делом заглянула ко мне.

– Занимаешься? – спросила она.

– Ага.

– Что Сидике?

– Не приехала.

– Так я и думала, – усмехнулась мать.

– Наверное, что-то случилось.

– Ну да. Она просто не смеет вернуться.

– Нечего было набрасываться на нее.

– Что значит набрасываться?

– С подозрениями своими.

Мать махнула рукой и хотела было уйти, но все же спросила:

– Может, сядем в гостиной, поговорим?

– Не хочу.

Она замерла на пороге, вернулась ко мне и погладила меня по вихрам.

– Да что с тобой происходит?

– Ничего особенного.

– Дюрика… Я ведь вижу. Почему ты мне обо всем не расскажешь? Ну, бывает, я нервничаю, срываюсь… Признаю. Может, я тебя чем-то обидела?

– Нет.

– Ну не будь же таким упрямцем! Дорогой мой, любимый Дюрика… – Она наклонилась и чмокнула меня в маковку. Я почувствовал, что должен обнять ее, обхватил мать за шею и содрогнулся. Я знал, что любить ее не способен. И она меня не должна. Мать еще раз поцеловала меня и, явно успокоенная, сказала:

– Так придешь?

– Хорошо.

Она вышла. Я уткнулся в тетрадь. Закончил пример и стал слушать шум воды в ванной и приглушенные шорохи матери. Я слышал, как она прошла через гардеробную и села в кресло. Я тоже поднялся и вышел в гостиную. Она положила на стол шкатулку с шитьем и спросила:

– Может, надо зашить что-нибудь?

– Нет, не надо.

Достав из шкатулки свое вязанье, она расправила нити, откинулась поудобней и, с улыбкой поглядывая на меня, заработала спицами.

– Ну, что в школе было?

– Ничего.

– Спрашивали?

– По венгерскому. Пятерку поставили.

Мать довольно кивнула.

– А ведь ты не готовился даже.

– По венгерскому мне и не надо. Я на уроках слушаю. И достаточно.

– Заниматься все-таки надо…

В дверь просунулась бабкина голова.

– Здравствуй, доченька!

– Здравствуйте, мама. А Сидике-то не вернулась.

Бабка тут же оказалась в гостиной.

– Я и думала: не посмеет она вернуться. И почему не посмеет, мне тоже известно.

– Я тоже так думала.

– Говорила я вам!

– Что вы нам говорили?

– Что беды с ними не оберешься.

– Хватит, мама, об этом. Прошу вас.

Бабка мрачно сверкнула глазами.

– Я трех полотенец махровых недосчиталась. Голубых.

– Так вы посмотрите получше…

– Да уже посмотрела. Знаю я, почему она не вернулась.

– Я не думаю, мама…

– Ну а вещи свои забрала она?

– Я не знаю.

– Зато я знаю. Все как есть. Ничего не оставила. Я проверила ее шкаф.

– Все равно я не думаю…

– Полотенца исчезли! Уж как я искала их – нет нигде.

Мать поднялась. Они вышли из комнаты. Я, не двигаясь с места, через дверь наблюдал за ними. Они переворошили весь бельевой шкаф, и ящик для грязного, и белье, приготовленное для глажения. Недоумевающее лицо матери все сильней искажала злость.

В гостиную бабка вернулась с улыбкой, словно бы говоря: «А ведь я вас предупреждала!» Стиснув зубы, мать села, взяла в руки вязанье, но немного спустя отшвырнула его.

– И простыни одной не хватает… – проговорила она задумчиво.

– Я не верю, что это Сидике… – начал я.

– Что значит не веришь? А кто же тогда?

– Ты разве не видела в воскресенье, какое у нее было лицо?

Мать холодно посмотрела на меня и ответила:

– Факты есть факты.

В это время заскрежетали ворота и послышались энергичные шаги отца. Мать устало поднялась.

– Пойду разогрею ужин… – сказала бабка.

Мать пошла открывать. Войдя в прихожую, отец подождал немного, пока глаза не привыкли к полумраку, и наклонился, чтобы поцеловать мать.

– Здравствуй, милая… – сказал он матери.

И, как обычно, пройдя мимо меня, обернулся с вопросом:

– Ну что, старина? Как в школе?

– Ничего, старина, нормально, – огрызнулся я.

Он сдвинул брови, остановился. Портфель застыл у него в руке.

– У мамы три полотенца пропали и простыня, – сказала мать.

– До сих пор не вернулась?

– Нет.

– Ну это уж слишком! – вспылил отец и бросил портфель под вешалку. – И письма не было? – спросил он, покачивая головой.

– Не было… Но ничего…

– Трудовая книжка-то у тебя.

– Можно подумать, она ей нужна там!

– Это верно.

– Ничего, я завтра же съезжу к этой паршивке!

– Как ты туда доберешься? – вмешался я в разговор.

– На машине. Хочешь, вместе поедем?

– Мне в школу.

– Пустяки, – улыбнулся отец. – Один раз можешь и пропустить. Напишем записку, что ты заболел. Ты согласен?

– Согласен, – с изумлением уставился я на отца и тоже расплылся в улыбке.

Легко же было меня уломать.

16

Над полем, которому не было ни конца и ни края, клубился молочный туман. Вдоль дороги, разбитой-разъезженной конными подводами, смерзшейся, высились голые пирамидальные тополя, похожие на не в меру украшенные кружевным декором башни готических храмов.

Минуло уже с полчаса, как мы свернули с шоссе. Машина подпрыгивала на ухабах, швыряя нас из стороны в сторону. Приходилось все время держаться.

Шофер недовольно ворчал. Белые хуторские постройки – оголенные, заброшенные в никуда – отстояли друг от друга на километры. В обе стороны от дороги к домам тянулись борозды пашни. Даже кустов что-то не было видно. Иногда попадались поросшие осокой и камышом кочковатые впадины, но вместо воды в них блестел только мерзлый, заиндевелый песок.

– Спросить бы надо… – всматриваясь в дорогу, сказал водитель.

– Заедем куда-нибудь, – согласилась мать.

Мы свернули к какому-то хутору, протряслись по широкой, поросшей бурьяном дороге и остановились, въехав во двор.

Но там не было ни души.

– Здесь что, не живут? – спросила сама себя мать, выходя из машины.

Мы потоптались у дома. Двери были закрыты, окна смотрели на нас пыльными, в грязных потеках стеклами. Вскоре откуда-то сзади, еле волоча ноги, появился старик с приплюснутым носом и угловатым лицом. На плечах у него болталась засаленная бекеша, голову прикрывала баранья шапка. Бекеша была не застегнута и надета даже не на рубашку, а на грязную красную майку. На щеках старика чернела щетина. Он вытаращил глаза на машину.

Мне стало страшно. А вдруг она здесь и живет?.. Зачем я приехал сюда?.. Сидике не могла украсть… она не такая… или, может быть, все-таки…

– День добрый! – весело поздоровалась мать и протянула старику руку.

Дед, потерев друг о дружку черные потрескавшиеся ладони, бессильно подал свою. И снова уставился на машину.

– Мы Тотов ищем, дедуля. Не скажете, где они проживают?

Вместо ответа старик покачал головой. Из-за покрытых инеем астр, что росли перед домом, показался худющий пес. Видно было, что ходить ему трудно. Одну ногу он подволакивал. Ощетинив короткую рыжую шерсть, пес двинулся к нам, но, доковыляв до старика, остановился и потерся о его штанину. Старик, заметив собаку, двинул ее ногой.

– Так не скажете? – повторила мать свой вопрос.

– Тотов много тут, – протянул старик.

– У них дочка есть… Сидике… – сказала мать громче, видимо думая, что дед туговат на ухо.

– Тут у всех есть. Но у нас такой нет.

Мать, не зная, как быть, растерянно глянула на меня.

– Ну а где же искать их, дедуля?

Старик опять покачал головой. Дверь в доме приотворилась, и из-за нее выглянула молодая женщина с заспанным лицом. Она, видимо, только что встала – одежда была в беспорядке, наброшена кое-как.

– Папаша, а ну отойдите от них! – в ярости заорала она на старика.

Дед подтянул штаны, повернулся и потащился за дом.

– Вы кого ищете?

– Тотов.

– Тотов тут много.

– У них дочка есть, Сидике.

– Постойте-ка, – задумалась она, повторяя: – Сидике… Сидике…

Лицо ее вдруг просветлело.

– Вам какая нужна, что в магазине работает или та, что у школы живет?

Мать пожала плечами:

– Не знаю. Она в Пеште работает.

– А, которая подалась в прислуги?

– Та самая.

– Вернулась она.

– Вот ее мы и ищем.

Женщина, все еще стоя в приоткрытых дверях, поправила платье, зыркнула на машину и шагнула к нам.

– Проедете по проселку до школы, – показала она, – там налево свернете, и у самого леса. Увидите.

Мы поблагодарили ее. Сели в машину. Она продолжала стоять, провожая нас взглядом. Дед тоже высунулся из-за дома.

Развернувшись, мы поехали назад к дороге. Я оглянулся. Старик был уже перед домом. Пес, заливаясь бешеным лаем, пытался ковылять за машиной.

А старик и женщина все стояли, как завороженные глядя нам вслед.

За приземистым, окрашенным в бурый цвет зданием школы мы свернули налево. Она осталась уже далеко за нами, но леса все не было. Наконец показалась рощица голых акаций, а за ней какое-то длинное строение. Дороги к нему не было, только тропинка. Мы вышли и направились к зданию. На подошвы тут же налип мерзлый песок. Мать, зябко поежившись, запахнула пальто.

– Кошмар… – сказала она.

– Что – кошмар?

– Как люди живут.

Я не ответил.

– Электричества даже нет… – оглянулась она по сторонам.

Мы прошли жидкую рощицу, и глазам открылся заброшенный хутор.

Мать остановилась. Взглянула на меня, потом двинулась дальше. Конюшня стояла пустая, с зияющим черным проемом на месте двери. Мы поднялись на крыльцо или на что-то вроде веранды, тянувшейся вдоль всего дома. Мать снова остановилась в нерешительности, затем постучала.

Никто не ответил. Она толкнула дверь, и мы попали в тесное помещение. Под окном, застеленный ветхим одеялом, стоял деревянный топчан. На стене, крашенной голубой масляной краской, висело распятие. Отсюда открывалась еще одна дверь. Потрескавшаяся, темно-коричневая. Мать в нее постучала.

– Входите, – услышали мы. Это был голос Сидике.

Мы вошли.

Она сидела у высокой печи и чистила картошку. Рядом ползал мальчонка, одетый только в рубашечку, и жевал сырые очистки.

Нож замер в руке у Сидике. Лицо ее тоже застыло. За спиной девушки на железной кровати лежала старуха, до подбородка укрытая периной. Завидев нас, она кряхтя поднялась на локтях.

– Добрый день, – тихим голосом поздоровалась мать и притворила дверь.

– Привет, Сидике! – сказал я.

Сидике вспыхнула, что-то забормотала, вскочила со скамеечки и, поймав руку матери, поцеловала ее.

– Что вы делаете?! – вскричала, отдернув руку, мать. Лицо ее пошло пятнами.

Девушка подбежала к лежащей на кровати старухе и, поправляя подушки, сказала ей полушепотом:

– Матушка… это барыня… госпожа Тиль…

Старуха перевела взгляд на меня.

– А это Дюрика…

Мальчонка, перестав жевать, удивленно взглянул на меня и опять сунул в рот картофельную кожуру. Сидике, подскочив к ребенку, отняла у него очистки.

– Дюрика, это нельзя есть… Садитесь, пожалуйста… вот сюда… – сказала она и смахнула с лежанки пыль. – Пожалуйста…

Мы сели. Мать расстегнула пальто.

– А как же вы… добрались сюда?

– Мы на машине.

Наступило молчание. Старуха приподнялась на локте еще выше и повернулась к нам.

– Из-за меня она не поехала… я одна тут… а Дюри… – проговорила старуха и зашлась хриплым кашлем.

– Ничего страшного, просто мы ждали вас, не знали, что с вами случилось, – сказала мать.

– Я хотела поехать, да не на кого их тут оставить… и скотину тоже…

– Мы вас ждали…

– Я все понимаю, да не смогла вот.

Мать, нахмурившись, опустила голову.

Потом подняла глаза и окинула взглядом комнату.

В простенке между двумя мутными оконцами стоял потемневший от времени комод. Над ним висело облезлое зеркало. Комод был покрыт белой салфеткой. На ней стоял образок в блестящей станиолевой рамочке. А рядом лежала Библия в черном кожаном переплете. И апельсин. Нетронутый апельсин.

Библию я сразу узнал. Внутри у меня все оборвалось. Мать тоже ее увидела и не обратила внимания. Но Сидике, перехватив ее взгляд, вскочила. Рука ее неуверенно потянулась к Библии. Лицо передернулось, и в глазах застыл страх.

– Я… не… ну правда же… вы не подумайте, будто… – залепетала она и прикрыла ладонью рот.

Мать, видимо, что-то почувствовала и встала с лежанки. Взяла в руки Библию, открыла ее. Сидике, закусив палец, издала непонятный мычащий звук. По лицу матери пробежала мрачная тень, скулы на нем заострились.

– Это наша, – глухо сказала она.

Сидике молча, дрожа всем телом, опустилась на скамеечку, но тут же вскочила. И ухватилась за край комода.

– Я не ворую… мы не цыгане… – проговорила она.

Но мать словно бы не услышала ее слов.

– Как она к вам попала?

– Э-э… – силилась что-то сказать Сидике. Взгляд ее перепуганных глаз упал на меня.

– Это я ей дал, – прошептал я, хотя мне казалось, что я кричу. – Это я ей дал, мама! Она не ворует. Мама, поверь мне! Это я ей дал!

Сидике опустилась опять на скамеечку. Уронила руки в подол и заплакала. Мальчонка подполз к ней, пролопотал что-то, она затрясла головой.

– Это я ей дал… – повторял я.

Мать уронила Библию на комод, потом снова схватила ее. Раскрыла, полистала. Бережными движениями смахнула с переплета невидимые пылинки. Мальчишка выудил из кастрюли очищенную картофелину и катанул ее по полу к ногам матери. Мать испуганно посмотрела на него и захлопнула книгу. Тот вскинул глазенками и, будто хищник какой, бросился за картофелиной.

– Моя… – сказал он и впился в нее зубами.

Мать пристально поглядела сперва на меня, потом на Сидике.

– Я верю… – хрипло сказала она и уже другим голосом крикнула мне: – Ты ведь знаешь, какая это для меня память!

– Я знаю… но я подумал, что нам она все равно не нужна…

На это она не ответила. Сидике, приподняв край передника, вытерла слезы. На нас она не смотрела. Старуха лежала на койке с отсутствующим лицом, до нее, уже, видимо, доносился лишь голос собственной боли.

Стало тихо. Только картошка хрустела под зубами мальчонки.

– Это я виновата, что Сидике не поехала… я одна тут… – прошептала старуха, устремив глаза в потолок.

– Вы вернетесь к нам, Сидике? – спросила мать после долгой паузы.

Девушка неуверенно покачала головой и взглянула на мать.

– Тогда я оставлю вам трудовую книжку. Хорошо? И не будем серчать друг на друга.

Девушка молча кивнула.

– А Библию я заберу… для меня это память… – словно оправдываясь, сказала мать.

На это девушка не ответила. Я посмотрел на мать. Она положила переплетенную в черную кожу Библию на угол стола. Достала из сумочки трудовую книжку. Что-то в ней записала, вложила между страничек деньги и протянула девушке.

Мы поднялись. Мать за руку попрощалась с Сидике. Ее руку она держала долго – скорее всего, по рассеянности. По лицу матери блуждала улыбка, как будто мысли ее были далеко отсюда. Наконец она двинулась к выходу.

– До свидания, – сказал я.

И заметил, что девушка хочет наклониться, чтобы поцеловать меня. Я подставил лицо. Но когда головы наши сблизились, какая-то сила отвела нас друг от друга. Я посмотрел на нее. На глаза мои навернулись слезы. Я протянул Сидике руку. Поколебавшись, она пожала ее.

Выходя из комнаты, я оглянулся. На столе, скрывая под плотной кожей порванные страницы, лежала Библия. Мать вышла уже на тропинку. Я не стал окликать ее. Она шла по смерзшемуся в комья песку неуверенной покачивающейся походкой. И время от времени, ища успокоения, оглядывалась на меня, но я не отвечал на ее взгляды.

С упрямой решительностью избегая ответа, я шагал за ней следом.

Сказка об огне и знании

Mese a tűzről és a tudásról [1986].

Как-то в знойную летнюю ночь неизвестные лица неведомо с какой целью и неведомо при каких обстоятельствах подожгли со всех четырех углов Венгрию. Известно лишь, что на западе пожар занялся под Агфалвой, на востоке – под Тисабечем, на севере – у села Ноградсакалл, на юге – у Кюбекхазы. И вот запылало жнивье, занялись иссушенные зноем поля, и вскоре огонь уже подобрался к околицам четырех селений. Ветерок, безобидный, едва ощутимый, дул у Агфалвы с запада, у села Тисабеч с востока, у Ноградсакалла с севера, а у Кюбекхазы с юга, в результате чего пламя стало распространяться в направлении от границ к центру Венгрии. Будапешт безмятежно спал, ни о чем не подозревая.

Правда, в утренней радиохронике седьмой новостью прошла информация о том, что в восточных – равно как и в западных, южных и северных – областях страны пожарные начали на рассвете большие учения. И по этой малозначительной новости венгры поняли, что события происходят весьма значительные.

Тем не менее, хотя каждый в отдельности понял, что новость сия означает вовсе не то, что она означает, все вместе сделали вид, будто и представления не имеют, что она означает. А все потому, что в описываемый период «значительный» на языке венгров значило «незначительный», «незначительный» же, напротив – «значительный», вдобавок эти слова еще не утратили окончательно своего изначального смысла, и по этой причине не могло быть и общего мнения о том, что все-таки они означают. Общего мнения венгры придерживались только в том, чего то или иное слово означать не может.

В самом деле, ведь если слово по какой-то случайности вдруг потеряло бы свой изначальный смысл, то оно получило бы новый, но это было возможно только в том случае, если бы индивидуальное знание они могли делать общим, достигая тем самым взаимопонимания. Так что практически все слова в языке венгров, понимаемые в меру личного знания или общего неведения, всякий раз означали нечто иное, чем то, что они означали; о значении слов приходилось догадываться в зависимости от того, кто говорит, или от соотношения изначального смысла слова с его новым значением. Когда же случалось, что слово на первый взгляд утрачивало свое значение, то есть не поддавалось интерпретации ни с точки зрения говорящего, ни исходя из первоначального смысла, то этой нелепости придавали значение еще большее, чем если бы это слово что-нибудь означало. Слова с неопределенным, не поддающимся толкованию смыслом указывали в языке венгров на некую глубинную человеческую общность, о которой в то время думать не разрешалось. Людям, думающим на других языках, непременно что-то приходит в голову, даже когда они ни о чем не думают. Людям же, думающим по-венгерски, выпала историческая задача, казалось бы, неразрешимая: ничто не должно было приходить им на ум, не только когда они ни о чем не думали, но даже когда они что-то думали, им в голову не должно было приходить ничего такого, что могло бы на что-то их надоумить.

Конечно, сей необычный способ пользования языком весьма затруднял их контакты друг с другом, но именно в этом и заключалось главное правило их общения: личное знание не должно было становиться общим, и в этом, надо сказать, они весьма преуспели. За последние полтора века своей истории они убедились в том, что лишь коллективное неведение может уберечь их от какой бы то ни было индивидуальной глупости, то есть если они не будут делиться друг с другом индивидуальным знанием, то и все вместе не совершат никаких таких глупостей, из-за которых у них могут возникнуть проблемы с другими или между собой. Так они рассуждали. И сколь бы причудливым ни казался нам ход их мысли, в управлении как индивидуальными, так и общими судьбами эта логика, исключающая общее знание, зарекомендовала себя как нельзя лучше: ведь именно благодаря ей они сохранились как венгры, то есть в смысле национального выживания эта логика оказалась не только небесполезной, но стала его непременным условием. Однако не все, что бывает полезным при урагане, оказывается столь же полезным во время пожара.

Когда корабль попадает в шторм, паруса, как правило, убирают, но бывает и так, что особенности ветра требуют, чтобы все паруса были подняты. Когда же на корабле вспыхивает пожар, то хоть поднимай паруса, хоть сворачивай – для борьбы со всепожирающим пламенем большого значения это не имеет.

В логике поведения венгров, их мышления и обращения с языком было нечто, что трудно назвать ошибочным или порочным, – просто в ней, этой логике, был изъян, характерный для всякой неоднозначной вещи. Поскольку в общении меж собой главным правилом у них был отказ от того, чтобы делать индивидуальное знание общим, ибо только благодаря фанатичной приверженности этому молчаливому уговору они сохранялись как нация, с точки зрения индивида из этого с неизбежностью вытекало, что любой венгр пребывал в уверенности, что другие знают столько же, сколько он, хотя никто из них и не мог проверить, что они знают и чего не знают. Ведь, занимаясь поиском смысла слов методом игнорирования их смысла, каждый венгр обречен был на то, чтобы только предполагать что-то о других, и все вместе они могли знать лишь то, что обречены на предположения относительно тех вещей, относительно коих никто из них лично не знал, да и знать не мог, чего же они не знают о них коллективно. И все-таки, невзирая на сложность создавшегося положения, нация сохранила единство – в том смысле, что никто из венгров не кинулся тушить пожар. Кроме того, их единство нашло свое выражение в том, что все они как один думали о значении слова «огонь». А мышление, как известно, тоже действие. Мнения относительно слова «огонь», разумеется, были разные, но обмениваться ими не имело смысла уже потому, что каждый резонно предполагал, что другие знают не хуже его, что слово «огонь» означает не то, что оно означает. А коль так, то над этим вопросом либо вовсе не стоило ломать голову – ведь речь могла идти только о таком огне, который в действительности не горит, – либо нужно было задаться жгучим вопросом: не воду ли он означает? Те, кто к этой загадке подходил с точки зрения изначального смысла, невольно думали о воде; другие – пытавшиеся осмыслить вопрос с позиции говорящего – тоже не допускали, что речь идет об огне. И если первые полагали, что стране, по всей видимости, угрожает катастрофическое наводнение, то последние думали, что пожарные, вместо того чтобы заниматься тушением настоящих пожаров, устраивают искусственные, что нисколько не безопаснее всамделишного пожара (читай: наводнения), ведь если может существовать огонь, который в действительности не горит, то вполне может быть и такое искусственное пламя, которое, напротив, горит…

К концу дня неведение общества в целом относительно грозной опасности, ощущаемой каждым в отдельности, породило в стране атмосферу той напряженности, которая у других народов пробуждает то, что еще и поныне зовется ответственностью за судьбу нации. Но не так было у венгров в описываемое время. Независимо от того, что думал каждый из них о происходящем, невозможно было не чувствовать в воздухе запах гари; тем не менее, если на эту тему вообще заходил разговор, коллективно они приходили к выводу, что, скорее всего, на город движется ураган – оттого, мол, и небо так почернело; причем каждый в отдельности понимал, что ни паводок, ни искусственный, разведенный пожарниками огонь дыма не выделяют и не могут поэтому вызвать ни ураган, ни бурю. Наконец в вечернем выпуске новостей прозвучали некоторые подробности о случившемся. Однако для лучшего понимания событий следует прежде сказать о тех в высшей степени уважаемых дамах и господах, для которых не только профессией, но и делом всей жизни было публичное оглашение полезных обществу новостей. Начнем с того, что в ту пору венгры и в мыслях, и в поведении, и даже во внешнем облике достигли такого равенства, что и сами с трудом отличали друг друга. К примеру, на свет они появлялись взрослыми, и поскольку взрослеть им уже было незачем, то всю жизнь они оставались детьми. Необходимости в школах поэтому у них не было. Каждый, будучи взрослым, считал своим долгом учить уму-разуму остальных, ведь все венгры оставались детьми; в то же время, поскольку никто из них не мог повзрослеть, всем всю жизнь приходилось учиться. Когда же поблизости желающих учиться не оказывалось, любой мог использовать в педагогических целях самого себя, ведь общим и неотъемлемым свойством всех венгров было то, что, оставаясь детьми, они представления не имели о том, что же они знают как взрослые. Однако при всем этом равенстве были среди них и такие склонные к самопожертвованию индивиды, которым – как раз в интересах полного и абсолютного равенства – приходилось быть более равными, чем другие.

Здесь, как лживые и злонамеренные, мы сразу должны отмести отдельные безответственные заявления о том, что этими более равными членами общества были граждане и гражданки, которые управляли страной. Наука на сегодняшний день не располагает фактами, свидетельствующими о том, чтобы кто-то из них хоть однажды поделился своим индивидуальным знанием с кем-то другим. Этого они не допускали ни в своем кругу, ни за его пределами, и, стало быть, разница между гражданами, посвященными в дела общества, и гражданами, в них не посвященными, была чисто формальной. Если граждане, в дела общества не посвященные, в силу именно собственной не-посвященности в эти дела, фанатично и в своих собственных интересах придерживались молчаливого общественного договора никогда и ни при каких условиях не делать достоянием общества свои личные знания, то граждане, в дела общества посвященные, исходя как раз из сознания своей посвященности в эти дела, фанатично и в интересах общества придерживались молчаливого договора, в соответствии с каковым только коллективное незнание могло гарантировать то индивидуальное знание, которое никто не имеет права делать достоянием остальных. Если первые делали вид, будто вовсе и не имели никаких индивидуальных знаний о мире, обладая лишь коллективным незнанием, то вторые делали вид, будто коллективное незнание и было их индивидуальным знанием. И в этом была своя логика. Ведь ежели кто-то не по своей вине оказался не посвященным в общественные дела, на каком основании он может претендовать на то, чтобы его индивидуальное знание стало частью общественного? С другой стороны, если некто, опять же не по своей вине, является посвященным в общественные дела, на каком основании может он отказаться от того, чтобы основу его индивидуального знания составляло коллективное незнание? В этом смысле мы можем с уверенностью говорить о принципиальном равенстве управляющих и управляемых. Управляющие не могли ограничивать управляемых в свободном доступе к собственному индивидуальному знанию точно так же, как управляемые не могли ограничивать управляющих в свободном доступе к общественному незнанию. В Венгрии описываемого периода каждый мог заниматься тем, чего он не знает, и каждый открыто мог думать об этом то, чего он не думает. И если при сей благородной и привлекательной несознательности венгры все же не довели страну до крайнего разорения и хаоса, то этого не случилось лишь потому, что среди всех равных граждан были граждане еще более равные. И называли их – глашатаи новостей.

Венгерские глашатаи новостей как две капли воды походили на всех прочих венгров, но стоило им открыть рот, как сходство это обращалось в свою противоположность. Походили на всех других венгров они потому, что так же счастливо сочетали в себе черты взрослого и ребенка, но если обычный венгр имел возможность учить уму-разуму одновременно лишь одного или в лучшем случае нескольких других венгров, то глашатаи новостей могли учить уму-разуму сразу всех. Что касается их самих, то тут их педагогическое усердие было совершенно бесплодно, так как от прочих венгров они отличались еще и тем, что если обычные венгры могли понимать все сказанное как им заблагорассудится, то глашатаи новостей воленс-ноленс должны были делать вид, что они ни бельмеса не понимают из того, о чем говорят другим. Вдохновенные педагоги, они были нерадивыми учениками. Понятно, что, ни бельмеса не понимая из того, о чем сами же говорили, они наилучшим образом воплощали в себе то общее незнание, которым венгры обладали лишь вместе взятые. Ну а если вы можете выразить нечто, что является общим для всех, то не повод ли это для личных восторгов?

Так что в качестве педагогов они были самые взрослые из взрослых, имея возможность поучать всех и каждого, но при этом и в детскости им не было равных, так как сами они не могли ничему научиться даже у самих себя. Ибо стоило им сделать вид, будто они понимают, о чем говорят, как в глазах остальных они делались идиотами, ведь нормальный не будет прикидываться, будто понимает то, в чем на самом деле нет никакого смысла. Так что изображать из себя понимающих они не могли, и это было достаточным поводом для уныния.

Однако их беспримерная и не вызывавшая ни тени сомнения популярность имела еще и другие причины. В описываемое время в повседневном общении венгров использовались в основном три слова, заимствованные из сферы биологической жизнедеятельности, но утратившие уже свой изначальный смысл. Одно слово – для обозначения действия, вторым выражался его объект, а третье легко заменяло собой все возможные определения и наречия. Однако, чтобы не нарушать приличий и не выходить слишком далеко за рамки нашего трактата, не будем характеризовать эти три слова подробней. Хотя нельзя умолчать и о том факте, что глашатаи новостей и сами в быту использовали эти слова, но стоило им появиться на публике, как они начинали говорить на таком языке, которым не разговаривал ни один венгр. И сие обстоятельство приобретало для венгров удивительную многозначность. Во-первых, оно означало, что у них есть общий язык, которого нет, во-вторых же, оно им напоминало о том, что общий язык не только существовал когда-то, но может существовать и теперь, если в силу какой-то счастливой случайности им удастся достигнуть общего понимания.

В тот жаркий и душный вечер, когда полстраны уже было объято пламенем, на экране должна была появиться пользовавшаяся всеобщей любовью глашатальница новостей, обладавшая по-матерински проникновенным голосом. Мы ничуть не преувеличим, сказав, что даже среди более равных, чем все остальные, она была, несомненно, наиравнейшая. За последние лет этак сто пятьдесят в истории венгров не было такого возвышенно-радостного или прискорбно-печального события, о котором они не узнали бы не от нее, поэтому благодарному населению не оставалось ничего другого, как окружить ее всеобщей любовью. Своей исключительной популярностью она была обязана исключительному же природному дару, о котором другие могли только страстно, но тщетно мечтать или в лучшем случае подражать ему. Дело в том, что в отличие от всех прочих обыкновенных венгров, страдавших раздвоенностью сознания, ее личность могла не раздваиваться, а растраиваться, поэтому она не только умела с глубочайшей убежденностью и сопереживанием зачитывать тексты, из которых, как могло показаться, не понимала ни слова, но и, с одной стороны, давала при этом своей интонацией всем остальным понять, как следует понимать всю произносимую ею бессмыслицу с точки зрения коллективного незнания, а с другой стороны, подсказывала тем же способом, чего с точки зрения индивидуального знания не следует понимать из того, что и в самом деле не имело никакого смысла ни с какой точки зрения. Светочем была для всех эта женщина, прорицательницей и оракулом.

Мне придется начать с драматического сообщения, безоблачным тоном сказала она в тот вечер тем венграм, которые еще могли ее слышать, и, расплывшись в улыбке, вобравшей в себя всю зрелую силу женского обаяния, вдруг запнулась, как будто с губ ее чуть не сорвалось одно из тех самых похабных слов, которые в жизни срывались с них без каких-либо затруднений. Она знала, что слова непроизнесенные соотечественники понимают лучше произнесенных, поскольку из них они понимают не только то, чего данное слово не означает, но и то, что оно означает применительно к ситуации. После чего, как бы характеризуя вобравшие в себя коллективное недомыслие словеса, которые потекут с ее иронично блестящих губ, глаза ее засверкали молниями. Невзирая на провокационные слухи, продолжала она, согласно которым в стране якобы начался пожар, можно с полной уверенностью, основываясь на сведениях из самых надежных источников, утверждать, что жизнь в стране протекает в нормальном, спокойном русле. Никто не позволил ввести себя в заблуждение. Шашлычники жарят в жаровнях свои шашлыки, Винни Пух, как ему и положено, почистил перед сном зубы[3], и в городе скоро забьются механические сердца дискотек. Все это она произнесла столь растроганным голосом, что на глаза ее навернулись неподдельные слезы. Если кто-то не верит, добавила она и бесстрашно вскинула голову, пожалуйста, оглянитесь вокруг. Она знала, что говорила. Ведь в венгерском языке рассматриваемого периода призыв был тождествен утверждению, поэтому даже из тех, кто еще в состоянии был оглянуться, призыву ее никто не последовал. Продолжая свой комментарий, телевизионная дива не стала распространяться на тему пожарных учений, как не стала ничего говорить и о том, что панические слухи являются-де результатом истерической пропаганды вражеских «голосов»; вместо этого, облив доверчивых граждан улыбкой презрения, она сообщила о том, что источником слухов послужило то обстоятельство, что в последние дни в картографическом институте после обычной ежегодной инвентаризации действительно подвергались уничтожению некие карты, поджигаемые с четырех углов.

И тут она допустила роковую ошибку. В тексте, который она зачитывала, говорилось о том, что сжигались давно аннулированные карты страны, она же, оговорившись, сказала: сжигались карты давно аннулированной страны. И это высказывание означало именно то, что оно означало.

В руках еще уцелевшего населения горящей страны застыли ножи и вилки. Картофель с петрушкой, маринованные огурчики и поджаристые куриные гузки застряли непережеванными в разверстых ртах. Все как один сидели, уставясь перед собой, и молчали. И от этого тишина наступила в стране такая, что не услышать ее было невозможно. Общее безмолвие было сильнее слов. Это заметили сразу все венгры, и в силу такого счастливого стечения обстоятельств у них возникло общее мнение о наступившей в стране тишине. Окна в домах были распахнуты настежь.

Каждый слышал собственное молчание, не отличавшееся от молчания соседа. Ведь молчание не мешает другому молчанию. А поскольку у каждого было не по одному соседу, то каждый ощущал в себе ту же самую тишину, которую ощущали в себе и его соседи. Молчание одного венгра становилось молчанием другого. В конце концов оно стало настолько общим, что уже и не отделить было, где чье молчание.

И тогда за этим всеобщим безмолвием все расслышали гул полыхающего пожара. Ведь безмолвие может нарушить лишь звук. Никто из венгров не проронил ни слова. С этой минуты, к общему счастью, каждый думал о том же, о чем остальные.

Только бы не иссякла в колодцах вода…

Путешествие вокруг дикой груши

A helyszín óvatos meghatározása [2000]. Первая публикация: Звезда. 2011. № 3.

С тех пор как я поселился близ этой огромной груши, мне не нужно сниматься с места, чтобы увидеть что-то вдали или заглянуть в прошлое.

Листья на дикой груше маленькие, округлые, густо усеивающие ветки. Покрытые этой блестящей и жесткой, будто воловья кожа, листвой, ветки груши склоняются до земли, а главные ветви вздымают к небу правильной формы шаровидную крону, которая задерживает тепло, просеивает свет и разбрызгивает окрест осадки.

На холмах гряды Гёчей, что на юго-западе Венгрии, на юго-восточных их склонах, подобные одиноко растущие дикие груши отнюдь не редкость. С конца августа и до начала октября они обильно устилают скудную почву своими вяжущими плодами. Из паданца местные гонят палинку и готовят уксус – и то и другое отменного качества.

Бичом дикой груши является ее плодовитость.

После летних ливней, когда растения уже не способны впитать в себя еще больше влаги, опорные ветви под весом плодов иногда отламываются и срываются вниз. Кроны после таких летних катастроф теряют форму, становятся уязвимыми, но и в столь изуродованном и потрепанном состоянии могут существовать веками. Наша гигантская груша свою крону все-таки сохранила. Arbor excelsa – выдающаяся представительница вида, как сказали бы на профессиональном языке лесники. Правда, однажды сонную послеполуденную тишину разорвал оглушительный треск, и почти одновременно болезненно содрогнулась под ногами земля. Когда я выскочил, чтобы посмотреть, что стряслось, на земле уже валялся отколовшийся от ствола огромный боковой сук. Я даже не сразу смог осознать всю глубину трагедии. Казалось, у дерева с корнем вырвали одну руку. Сук я распилил, и осенью он превратился в тепло изразцовой печи. Его отсутствие доставляет мне боль до сих пор. Глядя на дерево, я стараюсь не замечать на нем шрама. Хотя лет через десять другие ветки почти затянули своей листвой прореху на кроне. Наша дикая груша, можно сказать, сама знает, что и когда ей делать. Мало-помалу она восстанавливает свое совершенство или, по крайней мере, его иллюзию.

Наша груша – пишу я второй уже раз, хотя никогда не считал ее своей собственностью. Скорее наоборот. Я считаю великим счастьем, что уже двадцать лет могу жить рядом с нею, могу, оторвав взгляд от рукописи, видеть ее покрытой цветами, густой листвой или – месяцы напролет – совершенно голой.

Самые старые из моих соседей рассказывают, что в годы их молодости летними вечерами, когда долго не спадает жара, под деревом собиралась вся деревня. Стало быть, дикая груша имела внушительные размеры уже и лет восемьдесят назад. До недавнего времени, пока дом не был огорожен, пожилые сельчане устраивались с пивом за нашим белым садовым столиком и за полночь вели под деревом свои тихие разговоры. А надо сказать, что под такими громадными дикими грушами даже в самое пекло воздух всегда чуть прохладней. Но всех этих стариков теперь уже нет в живых. Кстати, следует пояснить, что когда местные говорят «деревня», то понимают под этим не населенный пункт с конкретным географическим наименованием. Для них это синоним мира, как для французов, когда они говорят: tout le monde, все, весь свет. Деревня – это и есть все, а если кто-то в этот круг не входит, то, естественно, не имеет отношения и ко «всем». В определенном смысле они ведут себя подобно жителям Спарты, Лесбоса, Афин и других греческих полисов, которые всех, исключая себя, считали варварами. Или некими животноподобными существами, которые не знают и не почитают их богов, не знают толком их языка, – словом, нелюдями. Примерно так вела себя рекрутированная из немецких, польских, венгерских, чешских и итальянских наемников средневековая армия, которой предстояло помериться силами – кстати, совсем недалеко от деревни – с грозными турками. В ночь перед битвой разноплеменные воины так перессорились, что повернули оружие друг против друга. Они не могли стерпеть, что другой вместо нормальных слов издает какие-то звериные звуки и не понимает нормального человеческого языка. Перебив и разогнав друг друга, они открыли путь свирепому врагу, который за несколько веков почти дотла разорил эти края.

Здесь, у нас, к реальному миру, то есть ко «всем», относится только народ ближних деревень, а население дальних в этот мир не входит.

Сложилось так, видимо, потому, что в деревне, после сложных и длительных, тайных и явных согласительных процедур, все вдруг начинают действовать одинаково, в то время как в других местах другие люди вынуждены делать нечто иное, иначе и в другое время, что и делает их другими. Когда деревня принимает решение, что пришло время сажать картошку или убирать кукурузу, то решение это больше не вызывает споров, и все дружно сажают картошку или убирают кукурузу. Долгое время я с отчуждением наблюдал за их согласованной и поставленной в зависимость от погодных условий деятельностью, и если принимал свое собственное решение, то неизменно попадал впросак. Делая не то, не тогда и не так, как делала вся деревня, я в физическом смысле слова усложнял себе жизнь. Разумеется, в том, что касается отношений земли и неба, осадков и почвы, деревня тоже может исходить только из вероятности. Зато никакие индивидуалистические представления не мешают ей полностью подчиниться этой вероятности. Подневольность эта, распространяющаяся буквально на все проявления жизни, настолько незыблема, что просто невыносима для человека, привыкшего принимать самостоятельные решения.

Когда деревня что-то предпринимает или что-то осознает, то ни действия, ни процесс осознания не имеют субъекта, лица, потому что конкретные, причастные к этому индивиды ритуально поглощаются коллективным сознанием, а их опыт соотносится с нарицательным существительным, обозначающим тип поселения. Сегодня деревня сажает картошку. Разумеется, всегда есть люди, задающие тон, чьи слова в сложном, длительном и загадочном процессе выработки решения имеют особый вес, однако как только решение принято, эти люди уже не имеют значения, независимо от того, верным был их расчет или нет. За двадцать лет я не слышал, чтобы кто-то задним числом выражал недовольство принятым коллективно решением. В худшем случае деревенские жители констатируют: мол, в этом году было так, а в другие годы иначе. Ответственность за те или иные действия, даже в случае явной оплошности, они никогда не связывают с кем-то конкретно или с самими собой. В их вселенной все свершается так, как должно свершаться.

Мне потребовалось по крайней мере лет десять для того, чтобы уяснить, что на покос, как бы ни было жарко, мне следует надевать брюки и рубашку с длинными рукавами, причем рубашка должна быть застегнута до верхней пуговицы. Кто косит иначе, тот или вспотеет, простудится, или его зажрут слепни.

Но есть у понятия «деревня» и более широкий, более отвлеченный смысл. Это не только все люди, входящие в «наш мир», со всеми их помыслами и поступками, не только все наши кровные и всё, что они делают или избегают делать, но и принадлежащее сразу всем коллективное знание. За пределами этого знания знаний нет.

Чтобы было понятнее, о чем идет речь и что стоит за этим безапелляционным и непроницаемым миросознанием, поведаю такую историю.

В конце войны деревня неоднократно переходила из рук в руки, и однажды, когда русские в очередной раз выбили из нее немцев, шестеро немецких солдат, дезертировав из своей части, укрылись на чердаке винодельни на одном из ближайших холмов. Сдаваться в плен им не хотелось, но и воевать, видимо, надоело. Деревня отнеслась к их решению с уважением и укрывала их на протяжении шести лет. Что вовсе не значит, будто шесть лет они так и сидели на чердаке – напротив, они жили, работали на полях точно так же, как все остальные. Первой весной, на пашне, один из солдат распорол себе плугом ногу, получил заражение крови и, несколько дней провалявшись в жару, скончался. «Все», иными словами деревня, знали, что немец при смерти, но врача к нему все-таки не позвали. Окружной врач, живший в дальнем селении, в число «всех» не входил. Точно так же, как и священник. Так без попа и похоронили. Обособленное и непроницаемое миросознание, не позволившее спасти жизнь одному из немцев, сделало вполне безопасной и вольной жизнь остальных пятерых – настолько, что позднее они не только батрачили на местных хозяев, но ходили на заработки даже в соседние деревни. Ничто этому не препятствовало, поскольку жители ближних селений относятся к числу «всех», а то, о чем знают все, обсуждать не имеет смысла, то есть никто посторонний об этом узнать не может. Почему я и говорю, что живу в местах, где люди мыслят понятиями премодерными. В самую мрачную пору «холодной войны», когда все венгерское общество сплошь было опутано сетью доносчиков и сексотов, пятеро немцев по-прежнему чувствовали себя в полной безопасности, более того, в один замечательный день, когда их совсем заела тоска по родине, местные жители переправили их через проходящую неподалеку австрийскую границу. Невзирая на ограждения из колючей проволоки, на минные поля, на страшный «железный занавес».

Есть ощущение, будто жизнь здесь складывается не из индивидуальных впечатлений, не из осмысленной исторической памяти, не из воспоминания и забвения, а из глухого молчания.

Что, конечно, можно понять, ведь если люди, наделенные индивидуальным сознанием, неизменно вынуждены говорить чуть больше того, что они знают, то в премодерном обществе каждый в отдельности говорит всегда меньше того, о чем знают все.

В молчаливом, расчерченном перелесками крае, который с запада огибает дорога, проложенная еще римлянами, и где старые латинские названия городов мы используем так же, как ласкательные имена наших близких знакомых, земля покрыта правильными волнообразными наплывами. Первые асфальтированные дороги здесь построили в тридцатые годы двадцатого века американские и британские нефтяные компании, когда их геологи обнаружили, что красивый волнистый ландшафт скрывает в глуби богатые залежи нефти. Шоссе проложили почти след в след по старым проселкам, и они, пересекая изрезанные небольшими речушками долины, взбираются на холмы, одолев которые снова неспешно сбегают в лощины, где среди грабов и тальника растут на кочках камыши, тростники, калужница, водяные лилии и струится очередной безымянный ручей. Холмы и долины, сменяя друг друга, широкими мощными волнами катят с северо-запада на юго-восток. На закате над ними встает туман и, густея, держится до рассвета. Нынешний облик этой суровой местности сформировали не тектонические процессы и даже не бывшее здесь когда-то море, а массы снега и глыбы льда, которые, сойдя с Альп в конце ледникового периода, протаранили и отутюжили здесь всю поверхность. Если встать на возвышенность и повернуться туда, где угадывается безмятежная Адриатика с полуостровом Истрия, то, пожалуй, еще и сегодня можно различить отголоски двигавшейся на протяжении сотен тысячелетий морены. Или, может быть, о неимоверном грохоте и масштабах былых разрушительно-созидательных трансформаций нам напомнят сами физические особенности ландшафта. Крохотные селения, вскарабкавшиеся на гребни холмов, держатся кучно, так что можно услышать, когда у соседей бьют в колокол, и по звону определить: кто-то умер, кого-то хоронят, кто-то венчается, или крестит в храме младенца, или просто наступил полдень, наступил вечер, наступило утро, и, стало быть, жизнь без каких-либо происшествий продолжается заведенным порядком. А в ясную погоду можно разглядеть даже окраинные дома, утопающие в сливовых и яблоневых садах.

Не только знание, но и зрение, слух у сельчан функционируют как бы на коллективно-безличном уровне. Они одинаково видят и одинаково слышат. Меня всякий раз приводит в неописуемое изумление, что стоит кому-либо надеть что-то новое, незнакомое, как его перестают узнавать. И становится вдруг понятным, что в эпохи доиндивидуального существования переодевание действительно могло вводить людей в заблуждение. Больше того, когда в деревне появляется чужак, местные жители затрудняются определить его возраст. Не так у них, видно, глаза устроены, они изучают не внешний вид, а характер, качества незнакомца. И часто ведут себя с чужаком в полном противоречии с его внешностью. Ко всякому незнакомцу проявляют бесконечное, мучительное недоверие и в то же время бездумно пускают в дом всякого, кто одет в костюм с галстуком, да еще предъявляет какую-нибудь бумажку. Соответственно, воры, желающие проникнуть к ним, прикидываются налоговыми инспекторами или землемерами. И трюк этот всякий раз безотказно срабатывает. Смысл иностранных слов они пытаются найти в их звучании – так появляются произносимые с полной серьезностью «киноскоп» вместо «кинескопа» и «шлангбаум» вместо «шлагбаума», при этом они же, гораздо бережней, чем в других местах, сохраняют, хотя и в переиначенном на народный лад виде, средневеково-латинский пласт венгерского языка. Например, сорняк, именуемый повсеместно пастушьей сумкой, называют каствеллой (по-латыни – capsella bursa-pastoris). Они различают лишь основные цвета, такие как желтый, красный и синий, относительно остальных колеблются и могут назвать коричневым то, что в других местах называют сиреневым, оливковым или янтарным. Даже в магазине тканей, что находится в близлежащем городке, темно-коричневый, темно-серый и темно-синий считаются черным цветом. И если кто сомневается, что дифференцированное цветоразличение является не естественной данностью человека, а результатом общественного договора, зачастую местного, он может легко в этом убедиться в нашем краю. Знание этих глубоко укорененных премодерных особенностей подводит нас ближе к пониманию, почему в наших местах люди так легко поддавались, да и сегодня еще поддаются, таким убийственным искушениям европейской истории, как национализм, фашизм или тот же большевизм. Когда вдруг появляется некто, начинающий вещать от имени коллективного сознания, исходя из своекорыстных намерений, премодерное сознание не способно распознать скрываемый за декларациями субъективный умысел.

Если где-нибудь в небо поднимается дым, то деревня знает, кто развел огонь, деревня чувствует, что именно там сжигают. Мир обозрим, все его обитатели сочтены. И деревня не может представить себе другой мир, где обитает кто-то еще, кроме тех, кто ею учтен.

Не могу ли я подсказать, за кого деревне голосовать, – с такой просьбой обратился ко мне местный старейшина весной 1990 года, когда все граждане недавно провозглашенной Третьей Венгерской Республики впервые могли участвовать в свободных выборах. Он говорил со мной так, словно был делегирован всей деревней. Да, собственно, так и было, его послала деревня, ибо о смысле и содержании политической свободы никто не имел понятия не только в деревне, но и далеко – покуда хватает глаз – за ее пределами. Разве что в нескольких крупных городах – в Праге, Варшаве, Берлине, Будапеште, да и там не все. Ведь диктатура рухнула в 1989 году вовсе не потому, что мало-помалу народы Восточной и Центральной Европы пришли к убеждению, что миропорядок, основанный на либеральной демократии и рыночной экономике, в конце концов лучше и справедливее, чем реально осуществленный социализм или неосуществимый в принципе коммунизм, так как он гарантирует индивидууму несколько большую порцию счастья. Как было бы замечательно, если бы это было так. Но, увы, правда в том, что народы Восточной и Центральной Европы, подчиняясь животному эгоизму и инстинкту выживания, пытались все эти годы сохранять минимально возможную частную собственность и автономию, стремились к тому, чтобы нелегально вернуть или заполучить то, что им принадлежало по праву. И в этих целях дружными усилиями подтачивали диктатуру, которая, не гнушаясь террором, массовыми убийствами и строжайшим ограничением свободы слова, собраний и свободы печати, намеревалась придать некую маскарадно-земную форму исконному человеческому влечению к коллективности и не менее древнему человеческому томлению по равенству между людьми.

Но в этой довольно внушительной части мира политическая свобода означала и означает поныне не то, что она означает в других краях.

И если бы я сказал местному голове, за кого следует голосовать деревне, то, несомненно, деревня отдала бы свой голос за ту партию или за того кандидата, которым я отдаю предпочтение. Но я этого не сказал. И вовсе не потому, что боюсь ответственности за свои слова. Я не сказал этого потому, что при первых проблесках демократии – даже в интересах самой этой демократии – не желал предавать свое понимание политической свободы и демократической процедуры. Вместо этого я коротко объяснил, какие, по моему мнению, взгляды представляют те или иные кандидаты и какие плюсы и минусы это может означать для деревни. При этом я всячески избегал даже самых малейших намеков на собственную предвзятость по отношению к тем или иным партиям или лицам. И по глазам сельского предводителя видел, что мое поведение представляется ему чуть ли не враждебным и поэтому все мои речи настолько разочаровывают его, что он пропускает их мимо ушей. Короче, он удалился расстроенным, так сказать, ни с чем, исполненный еще больших сомнений, чем те, с которыми он пришел. И все же я полагал, что это честнее, нежели вводить его в заблуждение, пользуясь тем, что сознание его опирается на мифо-магические представления, и разыгрывать из себя шамана, способного наперед поведать ему о вещах, неведомых ни одной душе. Его уже нет в живых, но я по сей день испытываю удовлетворение оттого, что хотя и разочаровал его, но все же был честен в своем убеждении, что демократия по сути своей – вещь, предназначенная для индивидуумов. Как бы то ни было, сегодня политические воззрения в деревне не отличаются уже однородностью. Деревне пришлось смириться с тем, что впервые в ее истории у нее больше нет одного, непререкаемого и изолированного от влияния внешних событий мнения. Каждый должен определяться со своим мнением сам, что, естественно, делает это мнение уязвимым, а личную жизнь – непредсказуемой и опасной.

В те душные летние ночи, о которых рассказывают старожилы, под дикой грушей звучало тихое пение. Причем все рассказчики подчеркивают, что пели именно тихо. Деревня, как я понимаю, считала недозволительным нарушать покой ночи. Менталитет здешних жителей до сих пор содержит в себе довольно устойчивые элементы магического и мифологического сознания, хотя окружающий мир явно следует совсем иными путями – о чем они знают и даже способны машинально переключаться с одного уровня сознания на совершенно иной, хотя на внутреннюю жизнь деревни особого влияния это не оказывает, ибо переключения эти диктует просто инстинкт выживания и, за отсутствием культуры индивидуальной рефлексии, они их даже не осознают. Для того чтобы заглянуть в это своеобразно раздвоенное сознание, приведу несколько самых простых примеров.

Например, – поскольку работать им приходится не только дома – они знают, что в других местах принято здороваться, однако в пределах своей деревни приветствовать друг друга так и не научились. Не здороваются они и с жителями окрестных деревень. И не прощаются. Когда соседи, родственники или знакомые встречаются на улице или в транспорте, то вместо приветствия тут же начинают говорить и говорят до тех пор, пока собеседник не исчезает из поля зрения. Так они понимают вежливость. Им даже в голову не придет осведомиться у собеседника о здоровье. Вежливые вопросы на этот счет скорее их напугают и изумят. А все дело в том, что отвлеченная рефлексия о душевном или физическом самочувствии им незнакома, хотя они с удовольствием и в подробностях, не испытывая неловкости, отчитываются обо всех болячках и с гордостью демонстрируют друг другу раны. Даже юбку могут поднять или приспустить штаны, чтобы показать: вот, мол, выжили, несмотря на такое. Разговаривая, они друг друга не слушают, жанр диалога им незнаком. Они не обмениваются мнениями о каком-то предмете, а безумолчно повествуют, рассказывают одну-единственную большую историю. Когда в одном месте собираются несколько человек, то все говорят одновременно, втроем, вчетвером, словно бы наговаривая обезличенные монологи на бесконечную магнитофонную пленку. И несмотря на жуткую какофонию, они все же прекрасно воспринимают, истолковывают с точки зрения коллективного сознания утверждения и высказывания друг друга и заносят их на положенное им место в обширной хронологии деревенской истории.

Утверждения и высказывания эти нельзя подвергать коррекции, исходя из позднейшего опыта или из понимания, что нечто изначально было ошибочно истолковано. Они этого не позволяют и, стало быть, и не делают. О том, что можно что-то исправить и скорректировать, они не ведают, поэтому невозможно не только рассеять недоразумение, но также вводить незнакомые понятия или уточнять те из них, которые были зафиксированы неверно. Невозможно, видимо, из-за особенностей здешних представлений о времени, из-за иной системы летосчисления. Для того чтобы в коллективном сознании что-то изменилось, требуется больше опыта, чем может стоять за чьим-то, отличным от общего, индивидуальным мнением. О странностях в отношениях со временем говорит уже то, что великая хронология деревенской истории содержит в себе указания на дни, на события этих дней, калейдоскопически сменяющие друг друга, но при этом в ней, как у античных историков, отсутствуют указания на годы. «Вот, во вторник, значится, вышел я, дай, думаю, погляжу, не приехал ли сын с автобусом, третий номер который, это как раз тем летом, когда, ну вы помните, провода со столбов посрывало, и говорю себе, еще не ровен час шарахнет в нас электричеством, град-то вон какой был, поди сами видели, что твой кулак, так и стучал, ну, говорю, надо глянуть, и вижу, с ним этот идет, как звать его величать, один леший знает, тоже прибыл с автобусом, третий номер который, да его и другие видели, он счетчик снимал, как звать, я вам не скажу, он не каждый месяц тут появлялся, но через месяц уж точно», – и так далее в том же духе, отдаваясь потоку свободных ассоциаций. Фрейд и Пруст, несомненно, остались бы этим рассказом довольны.

Многие работы они выполняют совместно. Как можно большим числом, всей семьей, объединяясь с членами тех семейств, с которыми по каким-то причинам вступили или желают вступить в хозяйственные отношения. За работой говорят все сразу и беспрерывно, иногда кричат, поскольку на открытом воздухе голосам приходится одолевать немалые расстояния. Причем сила голоса находится непременно за гранью необходимого. Для постороннего уха это звучит как некая странная трудовая песня, которую каждый, подчиняясь общему ритму, вдохновенно поет для себя. Впечатление, будто всем им ежесекундно приходится убеждать себя в осмысленности общей деятельности.

Что касается ценности денег, то на этот счет у них существует полная ясность, связь между трудом и деньгами им в принципе тоже понятна. И все-таки в жизни деревни платежным средством они не являются, и потому ценность труда денежного выражения здесь, в сущности, не имеет. Если работу выполняют пришлые, то за нее платят, однако в пределах деревни никто до сих пор ничего за деньги не делает. Разумеется, стороннему наблюдателю разобраться в механизмах этой доденежной экономики не так-то просто. Обмен материалами, продуктами и трудом вроде бы существует, но рыночный эквивалент при этих транзакциях обусловлен не внешним, а внутренним, веками формировавшимся рынком, который к деньгам и денежной экономике вообще отношения не имеет. Как ни странно, это относится даже к товарам, приобретенным за деньги. Например, к кирпичу, черепице, колодезным кольцам, бетонным балкам. Человек, правда далеко не каждый, может получить их в обмен на труд, продукты или другие материалы.

Десятилетиями они не просто держат в уме, кто кому и когда что-то дал и что получил взамен, кто остался в долгу, но все эти меновые акции определяют связи между отдельными семьями и людьми глубже, чем что бы то ни было. Эта система взаимных интересов, для постороннего человека загадочная и непостижимая, сложилась в далеком прошлом и продолжится в необозримом будущем. Поскольку ценность подобных связей существенно выше ценности конкретных вещей, а меновая стоимость этих вещей не может быть пересчитана или обменяна на деньги, то, соответственно, не существует ни требований, ни долгов в классическом их понимании. Если я что-то получил, то, естественно, должен что-то отдать, однако основанные на доверии и никогда не фиксируемые на бумаге обязательства можно отложить в долгий ящик, пока у другой стороны не возникнет потребность в том, что могу дать я. Ни одна из сторон никогда не торопится вернуть виртуальный долг и не настаивает на своих виртуальных требованиях, не проявляет инициативы и даже не рассчитывает на получении эквивалентной ценности. За подобного рода сделками стоит что-то вроде расчета: чем больше у вас должников и чем внушительней их долги, тем больше шансов, что в какой-то чрезвычайной ситуации вас выручат. Несколько десятилетий назад это было элементарным условием выживания.

Разумеется, знают здесь и мошенничество, воровство, насилие, произвол, сексуальные извращения. В таких случаях применяются санкции разной степени строгости, однако ни процедура, ни характер применяемых наказаний не похожи на процедуры и меры, известные в современных обществах или даже в ближайших городах. Они не годятся уже потому, что мошенника, вора, насильника или сумасшедшего невозможно изгнать из деревни. Для этого нужно было бы обращаться к официальным властям, писать заявления, но за все двадцать лет, что я здесь живу, ничего подобного не было, как не бывало, если верить рассказам, и раньше. За это время у меня постепенно сложилось мнение, что деревня без дурачка не деревня, точно так же, как и без вора. Воровство, по крайней мере, напоминает скрывающему свой порок человеку, что он тоже не что иное, как паразит на теле природы и тяжкое бремя на шее общества. Есть в деревне помешанные, есть воры, есть сбившиеся с пути, но все они – члены семей, которые, в свою очередь, находятся в кровном родстве с другими семьями, а те состоят в тесных меновых отношениях не только с этими семьями, но и со всеми прочими. Поделать с ними в принципе нечего, но для сохранения мира и спокойствия все же приходится что-то предпринимать.

Когда случается нечто чрезвычайное, потрясающее всю деревню, первым делом запускается процедура блицконсультаций. Наблюдая за ней, можно задним числом понять, почему в деревне все всегда обо всем должны знать. Кто где был, кто что видел, что где произошло. В такие ответственные драматические часы каждый должен ответить на эти вопросы. И из этих ответов быстро складывается картина, даже если никто ничего не видел, ведь все знают привычки всех и в таком случае используют метод исключения. И достаточно быстро находят подозреваемого – обычно рецидивиста. Что опять-таки подтверждает убеждение сельчан в том, что преступления так же неотвратимы, как природные катаклизмы, и самое большее, что возможно сделать, это уменьшить величину ущерба. Между собой личность злоумышленника они идентифицируют лишь намеками, не считая нужным называть его имя. Когда имя уже на кончике языка, они говорят: «Я-то знаю, кто это, но не скажу. Ты и сам ведь знаешь». И это действительно так, поскольку в результате вышеописанной процедуры все приходят к единодушному мнению относительно личности нарушителя и при этом делают вид, будто знали это с первой минуты. Все знают, о ком идет речь, но имени не называют – в конце концов, это небезопасно.

Вынесение приговора откладывают до тех пор, пока группа сельчан не сойдется в каком-нибудь месте с подозреваемым. В его присутствии они обсуждают случившееся и следят за его реакцией. Жуткие, надо сказать, моменты. По лицу нечестивца все видят – его рук дело. И это еще самое мягкое наказание. Преступника могут избить в темноте, могут избивать регулярно, могут поджечь сарай, поджечь дом и даже убить. Был человек и не стало – случайно упал в колодец. Лет сорок назад, когда я впервые побывал в деревне, я видел, как вычерпывали такой колодец, и видел дом с обуглившимися стропилами. О таких, самых тяжких, карах они никогда не говорят даже между собой.

В большой хронике деревенской истории на их месте – тягостное молчание, зияющий мрак.

Я не сказал бы, что на сегодня деревня уже умерла, нет, жива пока. Хотя условия жизни в последние годы кардинально изменились, поменялась часть населения, уже нет прежней замкнутости. И должен признаться, что все, мною описываемое, относится скорее к прошлому состоянию. Давно уже не было таких тяжких злодеяний, в связи с которыми деревне приходилось бы прибегать к охраняемым глубочайшим молчанием мерам. Но вербальные приговоры еще приводятся в исполнение, чему я сам был неоднократно свидетелем.

За долгие десятилетия диктатуры на систему семейственных, не знающих власти денег и опирающихся на жесткие санкции отношений наложилась так называемая вторая, иначе сказать – теневая, экономика, которая позволяла восточно- и центральноевропейским обществам не только игнорировать, но и использовать в своих интересах основанное на обобществлении средств производства «плановое хозяйство». Что на протяжении десятилетий содействовало не только поддержанию веры в необходимость и святость индивидуальной собственности, но и – как это ни парадоксально – углублению коллективистского менталитета. Пускай и не от хорошей жизни, мошенничество и воровство приобрели в коллективном сознании статус общепризнанных и нормальных явлений. Коллективное сознание больше не считало преступными жульничество и хищения, допускаемые в отношении важнейших институтов коллективизма – сельскохозяйственных кооперативов и государства. Наоборот, оно, коллективное сознание, позволяло и поощряло это: мошенничай на здоровье, воруй! Обокрав общественное хозяйство, ты поступил как положено смелому и свободному человеку, ведь от имени общества ты нравственно компенсировал то, чего во имя общественной собственности тебя лишили, то есть вернул себе кое-что из того, что могло бы быть – или реально было – твоим. Все нравственные запреты, направленные на защиту общественной собственности, попросту отторгались коллективным сознанием. На двадцатом году диктатуры люди уже не задавались вопросом, имеют ли они хотя бы формальный повод что-то присвоить, и каждый тащил что ни попадя, все, что мог унести, и коллективным сознанием эта практика оценивалась как морально приемлемая, а в политическом смысле – даже желательная. Демократические преобразования не изменили фундаментальной структуры общественного сознания. Да, за несколько лет прошли приватизация и реприватизация, но все это в наших обществах отторгалось трансформированным в духе уравнительности и усиленным в годы диктатуры коллективизмом, а с другой стороны, не могло воспрепятствовать тому, чтобы утвердившиеся ментальные и экономические механизмы продолжали функционировать в форме пронизавшей все общество коррупции. В свою очередь, это делает невозможным или ставит под угрозу демократическое развитие. Отсюда, из-под дикой груши, большая деревенская хроника представляется легко обозримой среди прочего потому, что после великих событий и переворачивающих все вверх дном изменений история всякий раз вновь замирала здесь на века. Как будто сам Джузеппе Томази ди Лампедуза начертал над каждыми здешними воротами знаменитое изречение: «Все должно измениться, чтобы все осталось по-старому». Настоящий ночной шум, который я впервые услышал здесь, был гулом гигантских военно-транспортных самолетов, доставлявших грузы и личный состав на косовскую войну. С тех пор как установился мир, опять стоит тишина. Когда-то под большой дикой грушей они, если верить рассказам, пели под тихую музыку. По-видимому, этой вековой осмотрительностью они давали понять богам, что они тут не веселятся в свое удовольствие и вовсе не собираются нарушать покой архейской ночи. В те времена в деревне был лишь один какой-никакой инструмент – контрабас, привезенный кем-то после Первой мировой с итальянского фронта. А о том, под какую музыку пели сельчане до этого, никто уже и не помнит. Так и слышу глухое звучание контрабаса и монотонную тихую песнь в безмолвии летней ночи, нарушаемом только уханьем сов да звоном цикад.

Мрак рассеивают лишь луна и звезды.

Раньше в этих краях люди не знали заборов и свои огороды, которые здесь называют «капустниками», защищали от вольно бродящих домашних и диких животных разве только зеленой изгородью. Дома ставили из бревен, обмазывая их глиной.

Последнюю ведьму здесь сожгли заживо в конце восемнадцатого столетия.

До конца девятнадцатого не знали, что такое печная труба, и дым очага выпускали через отверстие над кухонной дверью.

Электричество провели сюда в середине шестидесятых годов двадцатого века.

Когда сорок лет назад, совсем еще молодым человеком, я впервые побывал здесь, день в деревне заканчивался вместе с заходом солнца; кроме отблесков очагов, не было видно ни зги – ни керосиновых ламп, ни теплящейся коптилки. Да и сегодня еще бережливые или прижимистые старики отправляются на покой с наступлением темноты. Поезда в окрестностях не ходили, поэтому никаких отдаленных шумов, которые будили бы в человеке непрошеные представления о том, что отсюда можно попасть в далекие миры, никто здесь не слышал. В конце девятнадцатого века, когда сеть железных дорог в Австро-Венгерской монархии приобретала свои окончательные, подчиненные многообразным экономическим интересам очертания, иерархи католической церкви в надежде на сохранение нравственных устоев настояли на том, чтобы железной дороги в этих местах не было. И ее по сю пору нет. Была построена только узкоколейка, что связывала с отдаленной магистралью лесные угодья князей Эстерхази.

Словно сказочная игрушка на живом макете, этот поезд, постукивая колесами, и сегодня еще перевозит бревна, огибая молчаливую опушку леса.

Мне кажется несомненным, что теплыми летними ночами под большой дикой грушей деревня погружалась в ритуальные воспоминания, подтверждая и подчас заново освящая содержание коллективного знания. И стоит только вообразить себе этот ритуал, как взгляд наш перенесется к тысячелетним истокам христианства. Что в этих местах означает все же не тысячу, а самое большее восемьсот лет. Дело в том, что после прихода венгров в Дунайский бассейн в этих поселениях жило мадьярское племя, которое вопреки всем драконовским мерам еще долго не удавалось примирить с порядками христианского королевства. Здесь, на прикрытой надолбами и засеками западной окраине королевства, где отличившиеся при защите укреплений крепостные ратники получали от средневековых королей дворянские привилегии, на протяжении двухсот лет венгры сохраняли древние обычаи и молились своим богам. Тени этих богов посещают обитателей этого края и по сей день, оставаясь душевно им ближе, чем они догадываются. Что в истории христианской Европы случай вовсе не единичный. Многие более значительные и обширные территории оставались во власти язычества еще дольше, и следы этих вековых временны́х сдвигов – в виде различий в уровне развития – сохраняются на духовной карте континента до сего дня.

Нечто подобное было на севере, далеко отсюда, на огромных лесистых пространствах между Северным морем и девственными озерами Мазовии, в междуречье Вислы и Немана, которое некогда населяли прузы, иначе – пруццены или, как их называют сегодня, – пруссы. Обращением пруссов занялся в свое время пражский епископ Адальберт, сыгравший важную роль и в христианизации венгров. История его жизни заслуживает внимания уже потому, что через нее мы можем увидеть взаимосвязи, определявшие в это раннее время внутреннюю жизнь того обширного географического пространства, которое современные политики любят называть Центральной Европой, иногда – Восточной, иногда – одновременно и той и другой, хотя, несмотря на всю настоятельную потребность в определении, никто не может или не осмеливается очертить границы этой территории.

Человеку, который все же решится внести в этот вопрос ясность, первым делом придется сказать, где находится центр континента и, соответственно, что следует считать его периферией. Чтобы описать историю континента как сложный и многогранный процесс взаимодействия, взаимовлияния и аккультуризации отдельных ее частей, нужно прежде всего определиться с историческим понятием «Европа», освободив его из националистических, а также колониальных тенет разнообразных национальных мифологий. При этом выяснится, что ни европейская история, ни европейская культура не могут быть описаны в рамках географических понятий. К примеру, религиозная история России существенным образом отличается от истории тех стран, которые присоединились не к Византийской, а к Римской церкви, однако история русского искусства, философии и менталитета не могут описываться как совершенно особые, оторванные от Европы, ведь даже в географическом отношении континент заканчивается на далеком Урале – континент, но не европейская история. Наибольшим остроумием в произвольном жонглировании географическими понятиями отличился в 1814 году князь Меттерних. На Венском конгрессе, где представители европейских монархий, используя новейшие приемы дипломатической практики, на века решили судьбу континента, канцлер Австрии заявил: «Europa endet bei der Wiener Landstraße». То есть Европа заканчивается за Ландштрассе, что расположена на востоке Вены за рыночной площадью. Ибо дальше – уже Балканы, где, как известно, живут недочеловеки. На месте бывшего венского рынка ныне, кстати, находится крупный автовокзал, куда прибывают рейсовые автобусы из Балканских стран.

Как бы там ни было, славный муж по имени Адальберт, явившийся на свет в год 995-й в Либице, в семье князя, и принявший в тридцатилетнем возрасте сан епископа Пражского с тем условием, что получит достаточно власти для обуздания нравственной распущенности, по прошествии нескольких лет вынужден был признать, что своими суровыми мерами ничего не добился. Из этой истории выясняется, в частности, что имел в виду Адальберт, говоря о попрании нравственных норм. Дело было вовсе не в том, что некая женщина из весьма благородной семьи изменила мужу, да еще со священником, бывшим ее духовником. Столь банальные случаи Адальберта не интересовали. В бешенство его привело другое – то, что женщину, по языческому обычаю, готовится казнить ее муж и сие одобряют не только члены обеих семей, но и вся Прага. Под безнравственностью Адальберт понимал коллективное языческое дикарство. Аналогичную регрессивную роль в условиях демократии играет премодерное состояние сознания, существенно ограничивающее эффективность демократических механизмов.

С помощью слуг Адальберт похитил несчастную и упрятал ее в монастырь. Но не взял в расчет, что среди Христовых невест тоже были сторонницы языческих ритуалов, так что знатной семье не составило труда быстро найти убежище дамы. Слуги этой семьи выкрали греховодницу, и муж, ко всеобщему удовлетворению, собственноручно прикончил ее. Боясь народного гнева и самосуда, Адальберт бросил свою епархию и вместе со свитой отправился искать убежища к язычникам венграм, рассчитывая на больший успех. От своих послов он уже знал, что князь венгерских племен Геза склоняется к христианству. В стольный град княжества он прибыл в 994 году и сумел крестить многих представителей знати. Долго ли он оставался здесь, мы не знаем. Известно лишь, что он оставил в Венгрии своего помощника Астрика, ставшего придворным советником первого венгерского короля в делах христианизации. Именно Астрик весной 1001 года отправился во главе миссии в Рим за благословением к папе Сильвестру II.

Адальберта к этому времени в живых уже не было. О том, как сложилась его судьба, известно немного. Какое-то время он находился при дворе князя Болеслава, причем оказался там не потому только, что откликнулся на призыв польского князя обратить наконец язычников пруссов в Христову веру, но и по той причине, что пражский двор не хотел и слышать о том, чтобы он снова стал епископом чехов. С тех пор как рухнула Берлинская стена, это величайшее сооружение времен «холодной войны», и миру снова стали доступны прежде изолированные, зажатые между сильными западными демократиями и советской державой страны, толпы изумленных туристов и взволнованных предпринимателей открывают для себя этот нетронутый цивилизацией, покрытый сумрачными лесами и кристально чистыми озерами польский край, где язычники пруссы зарезали епископа Адальберта вместе со свитой. Болеславу, чтобы предать земле поруганные останки епископа по правилам своей новой веры, пришлось заплатить за тело баснословный выкуп. После этого более двухсот лет польские князья даже не помышляли о насильственной христианизации прусских соседей. И только в 1226 году князь Конрад Мазовецкий договорился об этом с великим магистром основанного в Палестине Немецкого ордена. Великий магистр, в свою очередь, заручился гарантиями понтифика и императора Священной Римской империи в том, что в награду за христианизацию и колонизацию орден действительно получит область Хелмно и земли прусских племен, как обещал ему польский князь. И в течение полувека во имя христианской любви длилась кровопролитная война с язычниками. Даже наша дикая груша не упомнит столь давних времен.

Зато неподалеку от нее растет древний каштан, которому, по утверждениям лесников, не менее восьмисот лет. По нескольку раз в год я совершаю к нему паломничество. Своей прочностью он напоминает крепость. Стоит, вскарабкавшись на пригорок, на тихой лесной опушке.

Когда он еще только подрастал, местных жителей удалось наконец-то наставить на путь истинный. Но окрестность от этого изменилась мало, следов не осталось, да их и не было. Даже в обычаях, в оборотах речи перемены почти не прослеживаются. Никто не призывает на помощь ни Иисуса Христа, ни Деву Марию, к ним не взывают, их не бранят, а если человек попадает в беду, то в лучшем случае поминает Бога. Во многих селениях, ютящихся на вершинах холмов, до сих пор нет храма, что объясняется вовсе не только бедностью. И лишь в трех небольших церквушках, которые заложили в раннем Средневековье миссионеры, службы проходят до сего дня. Куда ни глянь – ни часовен, ни придорожных распятий. Для укоренения христианства в этих древних поселениях просто не было времени, да и методы насаждения христианской любви, видимо, были не слишком-то убедительными. О том, что здесь проживают христиане, напоминают разве что намогильные камни да сооруженные из бревен звонницы.

Когда свободно избранный парламент Третьей Венгерской Республики законодательно урегулировал отношения государства и церкви и впервые в истории не поставил один институт над другим или наоборот, а соподчинил их, я решил поделиться испытываемой от этого радостью с пожилым соседом, с которым ехал в автобусе. Мне хотелось вместе с ним ликовать по поводу обретенного права на свободу вероисповедания. Он долго молчал. А потом, озабоченно и явно испытывая недоверие к принятому закону, ответил, что ему не хотелось бы, чтобы по воскресеньям его внуков гнали в церковь жандармы, как когда-то его самого.

Названия поселений состоят здесь из двух частей – из имени собственного, то есть чьей-то фамилии, и имени нарицательного, обозначающего тип поселения. Последнее в древне-венгерском языке означало поляну, лесную вырубку, а позднее – имение, вотчину. Каждая деревня была здесь когда-то дворянским поместьем. И ныне живут в этих деревнях потомки тех крепостных ратников, защищали границу и которых за их многолетнюю службу и переход в новую веру в 1178 году король Бела III, а несколькими десятилетиями позднее и король Андраш II освободили от рабства и возвели в дворянство. Имена этих новых дворян свидетельствуют не только о венгерском, но и о турецком, куманском, славянском и даже валлонском происхождении. Известно также, что сегодня они живут не совсем там, где некогда поселились их предки. Изначально деревни располагались не на холмах, а в широких долинах и на пригорках вблизи ручьев. Раскопки, произведенные в конце девятнадцатого века, и более позднее изучение местности, а также археологические находки свидетельствуют, что поселения эти более древние. Каменные орудия и осколки керамики говорят о том, что самые первые обитатели облюбовали эти места еще в неолите. Например, в близлежащей деревне из земли извлекли предметы, относящиеся к поздней бронзе, в том числе фрагмент довольно большой и обильно украшенной статуэтки, запечатлевшей стоящую женщину, и даже целый горшок золотых монет. Места оставались заселенными в эпоху ранней и поздней бронзы и в железный век, позднее здесь надолго обосновались кельты, также оставившие свои следы. От эпохи римского завоевания, наряду с кельтскими, здесь сохранились и очаги италийских поселенцев. За ними последовали авары, спорадически появлялись германцы, моравы и франки и, наконец, волны переселенцев-славян. Римские черепки нередко попадаются и мне. Их выворачивают из земли плуг, лопата, вымывают дожди. Мне не нужно быть археологом, чтобы где-нибудь на крутом берегу речушки обнаружить место, где люди жили на протяжении тысячелетий. Такие места остаются плоскими и непривычно пустынными, и растительность вокруг них растет иначе.

Восходящая к началам исторических времен преемственность была прервана турецким нашествием. Обитателям дворянских усадеб не оставалось ничего иного, как, покинув берега речушек, перебраться в более безопасные места, на вершины холмов, в ту пору еще покрытых лесом. Дороги в раннее Средневековье проходили вдоль берегов рек, и осенью и весной, когда однолетние травы уже оголили или еще не покрыли землю, их колеи хорошо видны. По этим дорогам и совершали набеги турки – врывались в деревни, угоняли скот, опустошали сосуды с житом и уводили в рабство детей. И даже если они не поджигали соломенную крышу скромного, больше похожего на лачугу дома, для уцелевших все это означало голодную смерть зимой или ранней весной. Полтора века османского господства с трудом пережили даже те, кто переселился на вершины холмов. Когда в конце семнадцатого столетия австрийской императорской армии удалось оттеснить турок на Балканы, в деревне насчитывалось семнадцать душ. И эти семнадцать душ в значительной степени сохранили тысячелетнее знание, из которого кое-что перепало и мне.

И потому я знаю, что теплыми летними ночами под большой дикой грушей, растущей в моем дворе, деревня тихонько пела, и знанием этим я делюсь с другими, хотя в наши дни избранных деревьев больше не существует и сельчане уже не поют.

Сказка про двух царевичей, перепутанных при рождении, и про ангела их хранителя

Mese az elcserélt kiskirályokról és az őrangyalukról [1994].

Сказывают, будто во времена не такие уж давние жили-были в наших краях два знатных царевича, которых, так уж случилось, перепутали при рождении. И по этой причине пришлось каждому прожить жизнь другого. У кого есть глаза, тот сразу заметил бы, какая стряслась беда. Да разве глаза у людей для того, чтобы видеть? Вовсе не для того. Люди ведь в большинстве своем дураки стоеросовые. Смотрят в зеркало – и не видят себя. До других ли тут! А когда говорят – говорят не то, что надо бы говорить исходя из личного опыта, а долдонят, как попугаи, то, что где-то услышали.

Как бы ни было, а рассказывают, что перепутанные царевичи появились на этот свет, потенциально прекраснейший из возможных, в одну ночь, в один час и даже в одну и ту же минуту в единственном грязном родильном доме одного и того же захолустного поселения. Однако как бы ни складывалась потом их судьба, когда они родились, они были точь-в-точь как все прочие новорожденные. Крохотные, лиловые, страшненькие и морщинистые, но при этом настолько славные и прелестные, что хотелось их съесть. Однако делать этого было нельзя. Ибо люди, во всяком случае в наших краях, не делают ничего такого, что запрещено законом. Четвертовать другого позволительно только во взрослом его состоянии, так что лучше уж подождать, когда можно будет выпустить кишки ближнему по закону, а жрать славных, прелестных младенцев – ни-ни!

Чтобы не тратить слов понапрасну, скажу, что работала в том родильном доме одна добрая старая нянька. Старуха была так толста, что еле носила свои телеса на изукрашенных воспаленными венами слоновьих ногах. Не будь она женщиной тихой и скромной, то могла бы гордиться своей необъятной грудью, каких свет не видывал. Купая младенца, она трех других могла усадить на два огромных холма – чтоб не плакали, а играли между собой или спокойно сосали пустышки. Такой она уродилась, так что гордиться тут было нечем. К тому же с годами старуха стала подслеповата, очки же свои потеряла в одну из последних войн, и сама уж не помнила, на чьей стороне. Но для работы ей очки и не требовались, ведь младенцев – кто чей – она различала по запаху. Что и стало причиной большой беды. Ибо беда не в том, что мы иной раз ошибаемся, – истинная беда случается, когда мы замечаем, что совершили ошибку. Так что, люди, если вы вдруг заметили что-то неладное, то молчите, забудьте, выбросьте из головы.

Во время утреннего кормления матери поначалу поднесли к груди не своих младенцев с некоторым подозрением и неудовольствием, но оно и понятно: кому охота кормить, если уже кормили и на рассвете, и трижды кормили ночью, и вообще приходилось все время кормить и кормить. И той и другой показалось, что вчера младенец был не совсем такой, а чуть-чуть иной; во всяком случае, у них появился повод внимательно присмотреться к своим чадам. И именно подозрение это крепко впечатало в женскую память неродные черты. В конце концов обе матери покормили младенцев – не лучше, но и не хуже, чем своих кровных. Молоко малышам понравилось.

Ну вот, мало мне слепоты! О Господи, что я наделала, про себя причитала старая нянька, обнаружив, что подменила младенцев. Уже запахи стала путать? Старуха готова была выдрать на себе остатки волос. Ахти, дьявол! Как быть-то теперь? Что делать? – не унималась она.

В округе тем временем бушевала очередная война, все в дыму и огне, и только в родильном доме царят тишина и покой, витает медвяный запах густого и теплого материнского молока, доносится смачное чмоканье и рождаются – одна краше другой – мечты.

Да не надо вам ничего делать, любезная, вдруг ответил Господь, который всегда начинал разговор исключительно вежливым тоном. Я устрою все так, что дурное будет хорошим, недостаток – достоинством. Как обычно. Мои методы вроде как всем известны.

Нянька, ясное дело, не стала прикидываться, будто она ничего не слышит. Что за чушь ты несешь, ответила она Господу весьма непочтительно, потому что внутри у нее все кипело. Сколько раз ты добро превращал во зло, пуская коту под хвост всю ту малость хорошего, что у нас еще было!

Господь Бог, однако, не унимался, уверяя, что именно так будет хорошо. Дескать, если ничего не предпринимать, предоставив обмененных царевичей их судьбе, то, скорее всего, в последующие столетия чернозадым и мохноногим не останется ничего другого, как покончить с бессмысленными раздорами, и ежели будет так – а оно так и будет, – то тогда успокоятся наконец-то и дерьмоеды.

Добрая нянька не знала, что и подумать об этих дипломатических раскладах. Ведь случается, Бог говорит одно, а совесть – совсем другое. Так что во время следующего кормления она попыталась поправить дело, вернув младенцев законным мамашам. Однако не тут-то было! Кормить грудью своих собственных отпрысков мамаши не пожелали. Ах ты, старая ведьма! Уж не хочешь ли ты подменить нам детей? Чтобы я своей мраморной грудью кормила этого чернозадого! А я – этого мохноногого?! Уноси его, пока по-хорошему говорю! Славный царь чернозадых тебе башку снесет, если не уберешь сей момент этого мохноногого выродка! Да простятся мне эти слова, но что делать – уж таков лексикон царевен в наших краях.

О двух гордых народах, мохноногих и чернозадых, следует знать, что в течение уже многих тысячелетий они друг друга на дух не выносят. Сам я, к счастью великому, отношусь к дерьмоедам. Что еще интересно – ноги у мохноногих не были отродясь ни на волосок мохнатей, чем у чернозадых, а зад чернозадого был ничуть не чернее, чем задница мохноногого. Еще великий Страбон в тринадцатом томе своей «Географии» отмечал, что ни один смертный не сможет их отличить друг от друга, да и от дерьмоедов оба этих народа совершенно ничем не разнятся. Более поздние штудии подтвердили тот факт, известный уже и Страбону, что, собственно говоря, названия этих народов – не что иное, как прозвища, которыми оные предпочитают пользоваться, отчего-то стыдясь настоящих своих имен. К примеру сказать, вечновчерашние будут счастливы, если иноземный путник станет величать их вежливо дерьмоедами, а шовинисты и кровавые нацики смертельно обидятся, если кто назовет их не чернозадыми или мохноногими, а их настоящими именами. Страбон пришел к заключению, что никакой объективной основы у этих кличек нет, однако, по личному его опыту, среди них все же есть индивиды с устами настолько нечистоплотными, что он с чистой совестью мог бы назвать их и дерьмоедами, а кроме того, попадались еще экземпляры, у коих воняли ноги и зад был зело волосат; встречались, далее, и такие, в чьих мозгах света было не больше, чем в черной дыре волосатой задницы, отчего подобные типы у этих народов завсегда становились официальными спикерами. На другое они не годились.

Но по прошествии тысячелетий все эти трезвые наблюдения почему-то забылись, так что спикеры преспокойно вели свои речи, и нечего удивляться, что война бушевала в наших краях год за годом и месяц за месяцем. Бушевала и старая нянька: ну где ей теперь шпинату достать? И Господь покарал ее. Не за проступки – за маловерие. За то, что на все Господни благодеяния отвечала старая не осанной, а вечными причитаниями: а глазунья к шпинату где? Вон лилии полевые не спрашивают, где их шпинат с глазуньей, – ибо ведают, что Господь о них позаботится, сказал Господь, которого поведение няньки ввергло в гнев и печаль. Будешь ангелом их хранителем! – рявкнул он старушенции.

Это я-то? ангелом их? хранителем?! – покатилась со смеху нянька. Ты разве не видишь, что я еле таскаю тромбозные свои ноги?! От силы еще пару лет протяну. А когда окочурюсь, как буду о них заботиться с того света?

Однако не так-то просто сбить с толку Господа. Будешь жить, покуда живы они, изрек он. По пятам ходить будешь за молодыми царевичами. Таково было его последнее слово, которым хотел он благословить старушку, но доброй няньке послышалось в этом благословении и проклятие.

С того времени бедная старая нянька не знала ни сна ни покоя. Пришлось ей не только заботиться о захолустном роддоме, но и – по совместительству – кочевать от двора к двору. Ладно еще, что от одного до другого было рукой подать. А за их пределами простиралось до самого горизонта лишь необъятное царство вечновчерашних. Но туда она и сама бы не сунула носу, ибо в наших краях вся паскудная прелесть жизни заключается в том, что не сыщется человека, который жил бы среди соплеменников, от которых он якобы происходит. Люди в наших краях развлекаются тем, что приписывают себе вовсе не то происхождение, какое у них имеется или не имеется. Например, вам может встретиться вечновчерашний – по крови из истовых шовинистов, среди предков которого уйма кровавых нациков. Ведь человек может считать себя коренным нациком, а говорить на вечновчерашнем языке родного отца, а может чисто и без акцента изъясняться на языке своей матери, по-шовенски, оставаясь при этом настолько кондовым нациком, будто он таковым родился.

Да уж, правда, в замечательных наших краях нет народа, который бы не хотел разговаривать на родном языке, благо на то ему и законное право дано, но как-то так получается, что язык одного народа вечно вклинивается в язык другого, хотя принято «не свои» языки презирать. Вот, к примеру, раскроет рот какой-нибудь знаменитый оратор из вечновчерашних – и посыплются из него слова шовенские да нацистские, хотя эти слова означают такое, что он вряд ли хотел бы сказать на родном своем языке. То же самое и со славными шовинистами и отважными нациками – им хочется сказать то, что им хочется, на родном наречии, а выходят какие-то вечновчерашние грамматические конструкции, отчего возникает видимость, будто и сами слова их тоже какие-то вечновчерашние. Ну, ораторов, ясное дело, все это бесит. Даже пена идет изо рта от бессильной злобы. Приемлемого объяснения сему странному феномену не нашли ни психологи, ни лингвисты. Но смотреть на такое действительно тошно, а уж слушать подавно.

При таких неурядицах тяжкое было житье-бытье у добрейшей няньки. Однако не тяжелее, чем у других. Так уж, видно, Господь хотел, иначе было бы по-иному. Но он почему-то смешал все эти народы, и обычаи дал им опять же он, и не только плохие, но и хорошие. А, к примеру, со мной у него, похоже, особых планов не было, вот и сделал меня ничтожным придворным писцом с вытертыми локтями, хотя и мое житье легким не назовешь. То песни велят сочинять о подвигах истовых шовинистов, то воспевать эзоповым языком кровожадных наци-ков, к тому же варварские их слова надо плести так ловко, чтобы их понимали, даже не понимая в них ни бельмеса, и правители их вечновчерашних соседей.

Но как бы ни тяжко было житье-бытье, есть и в наших краях чему от души порадоваться. Взять хотя бы царевичей. Под рукой у заботливой няньки так пошли они в рост – прямо как кормовой бурак. Крепли день ото дня, наливались силушкой, настоящие Геркулесы стали. Им еще и пяти годов не исполнилось, а они уж подводу могли поднять, ухватив ее за оглобли. А когда пришло время, пошли кабаки крушить. Ну и девок, понятное дело, портить. Попадется им на пути юница – изнасилуют да и бросят околевать. Сквернословить царевичи научились еще в колыбели, а вот читать-писать ни по-гречески, ни по-латыни, ни на главных живых языках так и не выучились, за что народ их любил и в былинах своих прославлял. Своих наставников царевичи макали носами в чернильницы и обстреливали ученых мужей бумажными катышами. А когда у них молоко на губах обсохло и отлынивали они уже в высшей школе, то выбивали товарищам глаза из пращи и пива выхлебывали по четыре ведра за присест; словом, делали все что могли.

Между тем наш мир не стоит на месте, а все время меняется, уж так он хитро устроен. Они делали все что могли, это верно, и никак не хотели понять – ни царевичи, ни народы их, – что, пожалуй, меньшее было бы бо́льшим. Ибо все уже обстояло совсем не так, как издревле рассказывалось в их легендах. Но они продолжали жить в убеждении, что все хорошо и так, как им представляется, потому что слова у них правильные и царевичи тоже правильные. И все-таки что-то у них не ладилось. А что – об этом пока умолчим.

Пока что пусть это будет секретом няньки. Который она хранит как зеницу ока, хотя, честно сказать, хранить ей особенно нечего. Ведь если что-то торчит, как бревно в глазу, то разве это секрет? Можно и рассказать. Дело в том, что все царствующие истые шовинисты уже много тысячелетий регулярно занимаются поджигательством, и поэтому новорожденных царевичей у них нарекают всегда Пироманами. А кровавые нацики требуют, чтобы их цари, еще будучи только царевичами, грабили всех подряд, оттого и зовут царевичей Клептоманами. Да еще оттого, что уж больно красивое имя. Однако же в нашу эпоху нравственного падения и всеобщей неразберихи все и тут случилось наоборот. Да, видели подданные, что маленький Клептомаша обожает все поджигать, в то время как маленький Пиромаша грабит всех без разбора. Но вместо того чтоб почуять неладное, при царском дворе истых шовинистов придворные безудержно хохотали, и так же безудержно ржали при своем дворе кровавые нацики. Все думали, какие же хитрецы эти их царевичи, хотя уже в первый момент надо было им осознать всю кошмарность случившегося и, биясь головой об стену, вопить о зове чужой крови, о погибели, о роковой опасности и о гибели нации. А они наслаждались жизнью, посмеивались, ели-пили при своих дворах. Будто жизнь есть сплошное веселье и обжираловка.

Между тем добрейшая старая нянька делала свое дело, сновала туда и обратно от двора к двору. И все это видели, только никто не знал, что выступает она как главный секретный агент самого Господа. Да она и сама не ведала, чем она занимается. В более здравые старые времена такого уж точно бы не случилось, да пошли ее кто угодно – Господь Бог, дьявол или даже Великий Никто, эту ведьму давно бы узнали, разоблачили, утопили бы в омуте, зажарили на костре, четвертовали, бросили на съедение псам. А тут – ноль внимания. Старая нянька преспокойно могла выполнять негласные указания Господа. И если царевна кровавых нациков пела царевичу колыбельную на кроваво-нацистском наречии, то старая нянька напевала ему колыбельные по-шовенски, а мы знаем, что этот царевич-нацик на самом-то деле был вовсе не нациком, а истовым шовинистом. Ну и наоборот. Когда царевна истовых шовинистов, рассказав шовинисту-царевичу все поучительные шовенские сказки, убегала на придворный шовенский бал, нянька тут же начинала потчевать царевича, который в действительности был кровавым нациком, истинными жемчужинами нацистской народной поэзии. Да при случае напевала обоим царевичам кое-что из оригинальных вечновчерашних мелодий – чтобы в память поглубже врезались. А дальше случилось так, что когда шовинистский царь решил обучить первородного сына исконно гуманному шовинистскому гимну, начинающемуся словами «Бей его, не жалей – не отец родной», то царевич, уже мальчишка, распевал наизусть «Размажем по стенке, сотрем в порошок» – гимн умеренных гумано-нацистов; между тем как другой царевич, что считался кровавым нациком, пел гимн истовых шовинистов, сочившийся ярым человеколюбием. Так впервые в истории в одном царском дворе зазвучал, сотрясая стены, гимн другого двора.

А когда пришло время обрести счастье в священном браке по расчету, то никто даже не заметил, что на свадьбе царевича-шовиниста пели свадебную нацистскую со словами «Поплачешь, милашка, слезами кровавыми», тем временем как хмельные нацики отплясывали под свадебные припевки шовенцев: «Знай милок, что за измену буду бить тебя поленом». Такая мода пошла при обоих дворах. Всем казалось, будто чужое – моднее. Но настоящая катастрофа разразилась, когда умер закаленный в боях шовинистский царь и когда при этом известии отдал Богу душу и доблестный царь кровавых нациков. И на троны уселись обмененные царевичи, которые благодаря ангелу их хранителю говорили на языке другого уже лучше, чем на своем родном.

Вестимо, дурной пример заразителен, и с тех пор при обоих дворах все смешалось. Да так, что и не понять было, что там с чем перепуталось и что откуда пошло. Наемные писцы и ораторы шовинистов вместе с прочими придворными лоботрясами не могли сдержать хохота, потому что уже не только их царь, но и сами они путали обычаи истовых шовинистов с обычаями кровавых нациков. В свою очередь, наемные писцы, ораторы и прочие придворные лоботрясы кровавых нациков не могли удержаться от хохота, когда, собираясь изречь какую-то мудрую кроваво-нацистскую истину, выдавали на деле несусветную чушь в истово-шовинистском духе. Шовинисты были уверены, что они смеются над нациками, а кровавым нацикам казалось, будто они хохочут над шовинистами, на самом же деле смеялись они над самими собой, и от этого хохот их становился еще безудержней.

Мало-помалу это безумие смеха захватило оба двора настолько, что уважающий себя царедворец, будь он кровавый нацик или истовый шовинист, полагал своим главным делом смеяться весь день над самим собой. А потом, как обычно бывает, привычки придворных достаточно быстро перенял и непросвещенный народ. Все смеялись и гоготали, ибо каждому стало ясно, что сам он смешон нисколько не меньше другого. Этот всеобщий смех буквально прорвал бдительно охраняемые государственные границы, в результате чего и дворы, и народы уже не могли отделить свой смех от чужого смеха, что казалось еще потешнее, и они покатывались, дергались и визжали, как от щекотки.

Как бы там ни было, а войны пришлось прекратить, о чем все сожалели, потому как уж больно привыкли. Научились все же народы находить удовольствие в смехе – над собой и другими. А когда уж совсем было худо без хоть маленького кровопролития, то садились у телевизора и смеялись над тем, как одни народы истребляют другие. Или брали специальный тур, дабы посмотреть, как под усохшими пальмами от голода и чумы у них на глазах будут умирать туземцы. Они и сами чуть ли не умирали от смеха. Но все-таки жить было куда лучше, чем гробить себя на войне. Старая добрая нянька достаточно долго жила среди них, потому что все это время мирно жили и ко всеобщему удовольствию правили два царя, пока каждый из них не прожил до конца чужой жизни. А память об их смешных делах жила еще очень долго.

До тех пор, пока ее не залили слезами.

Собственная смерть

Saját halál [2001].

Журнальная версия повести опубликована в «Иностранной литературе» (2010, № 3) с предисловием Людмилы Улицкой.

Когда я проснулся, то сразу почувствовал, что со мной творится неладное. Но дел было много, я вышел из дома. Погода в те дни резко, без переходов переменилась – лето буквально ворвалось в город.

Замечательная погодка, успокаивал я себя, но тело меня не слушалось. При первой возможности я переходил на тенистую сторону улицы.

В больших городах при внезапной смене погоды без конца слышен вой сирен. Не успеет в потоке машин раствориться одна неотложка, как сзади уже завывает другая.

Я не мог ничего понять.

Позднее, в компании одной молодой особы, я стоял на террасе кондитерской «Жербо». Все места под белыми тентами были заняты. Тепло пришло неожиданно, и платаны на площади еще не успели развернуть листву.

Сесть под палящим полуденным солнцем я не мог, это мне было ясно. Но не лучше было бы и в прокуренных залах внутри кондитерской. А молодой особе непременно хотелось погреться на солнышке – как я мог объяснить ей, что в эту минуту я нигде и ни с кем не чувствовал бы себя комфортно. С некоторым отчуждением наблюдал я, как нежится она под лучами, пронизывающими каждую клеточку ее белоснежной кожи. Продолжая играть привычную роль отзывчивого и внимательного человека, я чувствовал себя на жаре все более странно. Казалось, что я не совсем здесь, что меня куда-то неудержимо сносит. Я должен был подписать бумагу – заявление, которое она загодя подготовила от моего имени. Оно долго лежало на мраморном столике между тарелочкой с пирожным и бутылкой минеральной воды. А молодая дама, прикрыв глаза и словно боясь упустить хоть толику солнечной благодати, что-то пространно мне объясняла. Беззастенчиво демонстрировала подрагивающие, подведенные голубыми тенями веки.

Мне нужно было спешить, чтобы к назначенному времени успеть на прием к стоматологу. Пока он возился у меня во рту, я взмок.

Поначалу я вытирал только лоб, что, конечно, мешало ему работать. Врач снова вводил в полость рта бор и зеркальце, отжимал язык и просил открыть рот пошире. Потом, когда мне пришлось отирать уже и лицо, и затылок, и шею, в тоне врача, призывавшего меня шире раскрыть рот, зазвучали строгие нотки. Он видел, что шире не получается. Хотя я старался как мог, всем телом вжимаясь в обтянутое светлой кожей кресло. Тем временем рубашка под белой салфеткой промокла уже насквозь, промокли и брюки, я чувствовал, как пот струится по моим ногам. И видел, что от плохо скрываемого раздражения над верхней губой врача тоже забисерилась испарина.

Казалось, конца этим мукам не будет.

Он попросил ассистентку, пожилую, с затравленным взглядом женщину, обтереть меня наконец.

Не только лоб, бросил он. Я сказал вам, не только лоб.

Когда я поднялся с кресла, то выглядел, надо думать, ужасно. При прощании мы обычно не смотрим по сторонам, а учтиво заглядываем в глаза визави. Я же просто бежал от них, пулей выскочив из кабинета. В парадном стояла приятная тишина и веяло ледяным холодом. Я застыл в дверях коридора, ведущего на лестничную площадку шестого этажа, ожидая, пока на мне хоть немного просохнет пепельно-серая шелковая рубашка.

Воющие псы преисподней хотели бы, чтобы я прикусил язык, чтобы я никому ничего не рассказывал.

Кроме утреннего кофе и выпитой в кондитерской минералки, в желудке у меня ничего не было, и все же меня мутило невероятно. Я подумал: наверное, никотиновое отравление. О чем мог я еще подумать. Ведь последние две недели я смолил одну за другой.

У портье одной из ближайших гостиниц мне нужно было оставить несколько книг. И забрать там же верстку, которую следовало вернуть наутро вычитанной. Держась одной рукою за поручень, я начал вычитывать ее в трамвае.

Как же воют они, как беснуются, мешая мне подбирать слова.

День среды был уже в самом разгаре, когда, выйдя из следующего трамвая, я подумал, что надо бы позвонить да и отказаться от оставшихся еще дел. Улицу я перешел относительно благополучно, однако на тротуаре, залитом очумелым солнцем, застопорился – и ни с места. Казалось, будто колени и стопы просто не приспособлены для ходьбы.

Как правило, мы представления не имеем, что за процессы свершаются в нашем организме. Я был не в силах понять, почему не могу идти, хотя сознания вроде не потерял. Мы прекрасно знаем, что подобные вещи одной конкретной причиной не объяснить. И поэтому делаем вид, что все у нас в самом полном порядке. Следуя образцам, заложенным воспитанием, мы отчаянно игнорируем реальность нашего состояния. И при этом капризно перебираем возможные причины недомогания. Все это слишком сложно. Мне плохо, потому что мне жарко и я потею. Отделить друг от друга внутренние и внешние перипетии мы не способны. К тому же бывают причины столь деликатные, что мы не осмеливаемся, таковы уж правила внутренней речи, их сформулировать, и связи между причинами и следствиями остаются нам непонятны. Перетрудился в последнее время, говорит человек себе, у меня стресс, говорит он, я выдохся. А может быть, спрашивает он себя, я потею потому, что мне надоело до чертиков все на свете. Он прячется за этими набившими оскомину выражениями, которыми пользуются и другие.

Без души, без ее памяти мы не можем постичь свое тело.

Я застыл у гостиницы «Геллерт» и, как это ни смешно, не мог собрать сил, чтобы одолеть еле заметный подъем тротуара.

Сталкиваясь с подобного рода сюрпризами, которые преподносит нам наше тело, мы испытываем невольную радость, изумляемся тем сенсациям, которые сами себе припасли к последней минуте жизни. Боль была совершенно непостижимой силы. Я искренне уповал на то, что если и упаду от этого изумления, то хотя бы не на виду у всех. А еще мне подумалось, что, возможно, я ослабел от голода.

Если зайти в кафе – там просто задохнешься.

Ресторан на втором этаже намного дороже, зато там больше воздуха. А с другой стороны – придется ведь подниматься по лестнице.

Предел интеллектуальной радости от сенсационных открытий относительно собственного тела положила непомерная глубина боли. Я задумался, как мне быть, как совладать с болью, чтобы, с одной стороны, не привлечь к себе унизительного внимания окружающих, а с другой, не платить слишком дорого. Между тем вслед за болью в меня темной массой стал вливаться столь же непостижимой силы страх. Он растекался неудержимо, как зимний туман. И нашептывал: не получится, чему быть, того не миновать.

Я с любопытством всматривался в его бельма и видел, что это – страх тела, не мой страх, не страх души, иными словами – страх смерти. Так вот оно в чем различие между свойствами моего «я» и свойствами моего тела.

Мне исполнился пятьдесят один год, и я мог бы сказать, что нахожусь на вершине физических и духовных возможностей, если бы именно в этот миг не сорвался с вершины в пропасть.

Не было дня, чтобы я не представил себе, что умру не своей смертью, что меня убьют или я покончу с собой, но почти никогда мне не приходило в голову, что я буду нездоров, ибо я разделял то расхожее заблуждение, что наши тревоги суть не предостережения тела, а проделки души, на которую можно найти управу.

Каждый день, покончив с обычной работой, я занимался физическим трудом – пропалывал грядки, мотыжил, косил траву. Земных благ я хотел потреблять не больше, чем сам мог произвести, не причиняя большого вреда природе. Не думаю, что мой вес хоть на двести граммов превышал норму. Животных жиров и мяса я почти не ел, предпочитая овощи, фрукты, всякого рода злаки. Мне не хотелось чрезмерно обременять землю своей персоной. Правда, курил я много и за работой пил натощак слишком много кофе. В конечном счете пределы самоограничения устанавливает невроз, или, наоборот, естественные границы самодисциплины определяются мерой тревожности. Я колол дрова, занимался строительством, сажал лес – словом, делал всю черновую работу, которой не избежать в деревне при натуральном по большей части хозяйствовании.

Не реже четырех раз в неделю я бегал кроссы. Когда выдавалась возможность, плавал. Бегал мимо окрестных селений по обочинам где крутых, где покатых дорог. Бегал под весенним дождем, бегал в снег, бегал по сухо благоухающим рощам, бегал среди цветущих диких черешен в холодном мерцании полной луны. Минимальная дистанция была километров восемь, а максимальная, кажется, двадцать один. Поэтому здравым умом невозможно было постичь, почему меня остановил подъем, который мог бы заметить разве что дряхлый старик.

Через какое-то время меня отпустило, и я сдвинулся с места.

Бегал я не только по родным местам, но и по разным другим. Вместе с потоком воздуха я вбирал в себя дальние города и страны. Когда человек, как легендарный стайер Лавлок, бежит не ногами, а головой, то нужный характер и меру мышечной деятельности он задает дыханием. Ритм дыхания отпечатывает в памяти бегуна картины увиденного. И если внимание его распределяется между горизонтом и линией в трех шагах впереди него, то о телесном своем естестве он со временем забывает. Зрительные образы сильнее физических ощущений. Минуя отдающие гербицидами, истощенные до серо-песчаного цвета спаржевые поля, я убегал в Голландию. Петляя по мокрым от росы глухим тропам, убегал во Францию. Безнаказанно пересекать таким образом государственные границы было истинным наслаждением.

Единственным удостоверением личности были только мое дыхание и дымящееся испариной тело.

Это я, он самый.

В кафе перво-наперво я заказал минералку. И, делая вид, будто неторопливо изучаю меню, закурил. Заказал также красного вина.

Одна глубокая затяжка, и далее – нескончаемая пепельно-серая тишина. Я остался с нею один на один, и называлась она – удушье. Мне еще удалось погасить сигарету, еще удалось отодвинуть подальше вонючую пепельницу – и всё: пустота, абсолютная пустота.

Где-то звенит посуда, за соседними столиками задушевно общается публика, перед тобой, с бульонницей в руках, парящей походкой проплывает упитанный молодой официант.

После него на столике остается чашка обжигающе горячего супа.

Ты не можешь понять, что случилось, никогда ничего подобного не испытывал и все-таки точно знаешь, что называется это смертным потом. Пылающее тело покрывает ледяная испарина. При этом ты видишь, что вокруг ничего не изменилось, и понимаешь, что разница между твоим восприятием и восприятием остальных куда больше привычной и ожидаемой.

Я переживаю сенсацию, которая касается только меня, но не остальных.

Уже утром я был весьма далеко от них, а теперь, судя по всему, – еще дальше.

Их тела не наполнены жаром, схваченным снаружи ледяным панцирем.

Никогда не подумал бы, что совершенно чужие люди мне так близки, но теперь, вытаращив глаза в смертном ужасе, я вдруг понимаю, что каждый миг, сопоставляя себя с другими, мы с их помощью фиксируем собственное состояние, а их состояние поверяем собой.

Я долго сидел без движения за накрытым белой скатертью столиком, склонившись над чашкой горячего супа.

Я был спокоен, сознание отслеживало, как всем, до последнего волоска, моим телом овладевает страх смерти. Я, конечно, не возражал бы, чтобы кто-то пришел мне на помощь. Кто-нибудь. Но где этот «кто-нибудь». Пульсирующая, рвущая боль в правом плече и под внутренней стороной лопатки настолько зачаровала меня, что обратиться к кому-то из окружающих я не мог. Наверное, эта именно боль и называется костоломной. Она шла не из костей, а проникала, наоборот, в кости из каких-то неведомых глубин плоти. И при этом, следуя загадочными путями, не затрагивала пронизанных нервными окончаниями органов.

Казалось, в отдельных, выбранных ею местах она прикасалась прямо к надкостнице.

В действительности причина была лишь в том, что в некоторых ответвлениях коронарных артерий в результате закупорки и спазмов нарушился кровоток.

Чтобы не застонать, не завыть, я попытался переключить внимание на безболезненную реальность других людей.

Двери и окна кафе были распахнуты, я видел, как легкий сквозняк втягивал, пузырил и подергивал белые занавески. Посетителей было немного. Пока я смотрел на них, мне удавалось достойно переносить физическую боль и физиологический страх. Старший официант застыл в белом волнении занавесок. Он также по-своему наблюдал, отслеживал, что происходит с другими. Он должен был найти объяснение, почему я не притрагиваюсь к супу. Но он предпочел отвернуться.

Чтобы сделать глоток воды, тоже требуется воздух. У меня это не получалось. Лопающиеся пузырьки газа мешали глотать. Вонь битой птицы и ошпаренных перьев, исходящая от супа, действовала тошнотворно. Теперь я уже понимаю, что мне помогло вино. Оно отдавало пробкой и бочкой, и, по совести, его надо было выплюнуть или отослать обратно, но все же мне удалось проглотить вина больше, чем супа или воды. Какое-то время спустя оно расширило коронарные сосуды, и сердечная мышца вновь получила толику кислорода.

Я развернул листы корректуры, чтобы, пока остывает безумно горячий суп, заняться правкой, а не думать о смертном поте, об отвращении и о боли. Но глаза мне не подчинялись – не иначе что-то с очками. Буквы и строчки сливались и разбегались, появлялись и исчезали в виде рябящих пятен. Не помогали ни самодисциплина, ни маниакальное протирание очков.

Я сидел в ледяном безмолвии собственного воспитания.

Чуть позже мне все-таки удалось осуществить другое свое навязчивое желание – спокойно, не привлекая к себе внимания, подняться, уверенными шагами проследовать в туалет и посмотреться в зеркало. Я хотел видеть, что со мной происходит, так что пришлось терпеть. Но в зеркале я увидел, что кто-то разглядывает себя – и только. И поразил меня не тот факт, что я не отождествлял себя с уставившимся в зеркало человеком, а пепельно-серый цвет его воскового лица. На всякий случай я даже глянул на потолок – проверить, не из-за неонового ли света он кажется мне таковым. То, что я видел, не соответствовало тому, что я ощущал, а физические ощущения не соответствовали увиденному, свет же был слишком банальным, чтобы что-либо объяснить. От этой раздвоенности голова у меня закружилась. На пепельно-сером восковом лице не было видно пота. То был не я, хотя вроде бы ничего другого, кроме собственного отражения, я видеть не мог.

Весьма странным было и то, что в замкнутом помещении воздуха, как мне казалось, было столько же, что и в зале, хотя двери и окна там были распахнуты.

Казалось, будто у меня забит нос, но и ртом дышать было невозможно.

Открыв кран, я основательно высморкался и ополоснул лицо. Хотелось опять видеть то же, что чувствую. Лицо в зеркале стало мокрым. И на влажном лице удалось даже разглядеть собственные черты, но все-таки я наблюдал за ним откуда-то издалека.

Воздуха не было.

Тем не менее до стола я добрался благополучно. Если потоки воздуха парусят и раскачивают занавески, подумал я, то почему мне его не хватает, куда он девается. Проблема была не в том, что я не дышал и по этой причине мне не хватало воздуха. Я дышал. Но, видимо, в воздухе не было достаточно кислорода, необходимого для движения. Вот опять я не знаю меры, даже мелькнуло у меня в голове. А может быть, во вселенной стряслось что-то чрезвычайное. Но коль скоро я решил больше не обращать внимания на свои ощущения, то выходит, и правда я теперь человек без меры. Пока я так размышлял, вперив взгляд в невидимую массу воздуха, я понял, что из-за его нехватки не удастся съесть и заказанные на второе жареные шампиньоны.

Старший официант все так же стоял на фоне зеркально сверкающей деревянной панели среди раздувающихся белых занавесей. Мне казалось бессмысленным терять здесь время. Я без труда поднял руку, чтобы позвать его.

Но в воздухе настолько нет воздуха, что я решаю не ждать, пока он подойдет. Не знаю, смогу ли я встать. Как оказалось, смог, и довольно легко. Аккуратно собрал свои вещи, газеты, листы корректуры, очки, авторучку. Теперь мне было интересно, смогу ли я при таком минимуме кислорода доковылять до официанта и хватит ли мне, скованному панцирем холодного пота, времени, чтобы расплатиться и выбраться на улицу. На воздух. Я дошел до него без особых усилий, счет, пожалуйста, и пояснил любезно, что не могу больше оставаться, мне что-то нехорошо. В его глазах мелькнул панический страх, теперь уж наверняка до него дошло то, что он видел и раньше, наблюдая за моим лицом и походкой.

Официант, в ужасе, что я хлопнусь в обморок у него на глазах, засуетился, еще не хватало, чтобы я окочурился прямо в заведении, нет уж, лучше на улице. Страх, желание избежать скандала сковали его черты. Он начал было считать, но дрожащие пальцы не попадали в клавиши калькулятора.

Снаружи воздуха было не больше, и все же я ликовал оттого, что оказался на воле, избавился наконец от других. Хотя все, что я делал, я делал, собственно, ради них. В первые десять лет жизни, под угрозой лишения любви и заботы, человека приучают не обременять других сенсационными событиями своего телесного бытия. Со всеми своими обязанностями я справился, представление удалось, и ощущение успеха было безраздельным. Переживаемая по этому поводу радость напомнила мне о том, сколь велика дистанция между моим сознанием и реальностью моих физических ощущений.

Так я и стоял с этой радостью – за пределами самого себя.

Между тем нужно было двигаться дальше – сквозь свинцово-серую, жаром пышущую субстанцию, которую нисколько не остужал обволакивающий мое тело холод.

Я ухитрился перебраться на противоположную сторону шумной от оживленного движения площади и успешно втиснуться в отвратительного вида желтый таксомотор. В салоне – застоявшийся запах пота, небритости и дешевого табака, пружины продавленного сиденья того и гляди прошампурят задницу пассажира. Мне удалось опустить стекло, при этом рукоятка осталась у меня в руке. Удалось присобачить ее на место. Воздуха от этого больше не стало, но повеявший ветерок хотя бы немного охлаждал мне лицо, шею и грудь под расстегнутой рубашкой. К горлу периодически подкатывала тошнота, но в последний момент мне всякий раз удавалось не блевануть. Несмотря на оживленное, как обычно под вечер, движение, таксист гнал как бешеный. И мне оставалось только желать, чтобы он мчал еще быстрее, чтобы как можно скорее быть дома. Или чтобы мы во что-нибудь врезались – пусть раздастся вселенский грохот и наступит полная темнота.

Расплачивался я с облегчением, опять меня пронесло.

Движения были рассчитанными, таксист ничего не заметил, мне удалось и это.

Как удалось затем пересечь двор, удалось поздороваться с соседкой так, чтобы у нее не возникло желания со мной поболтать, и, поднявшись, хотя и не без труда, на второй этаж, отыскать нужные ключи.

В раскаленной от солнца безмолвной квартире, что бы со мной ни происходило, я чувствовал себя в безопасности. Надежность убежища ведь важнее воздуха. Быть далеко от всего и всех. Как бы там ни было, а человек все же выше того, чтобы мириться с собственным эгоизмом, иным словом – животностью. Я не думал теперь ни о ком на свете. Воздуха не было. Я не думал даже о том, что должен о ком-то думать или что есть в мире существо, о котором я в этот момент не думаю. В час смерти человек действительно остается один, но это ему можно записать только в плюс.

Какая-то неимоверная сила пыталась разорвать изнутри мою грудь и выворачивала наружу лопатки, как будто после стольких лет, проведенных мною в роли простого смертного, я вдруг вознамерился отрастить крылья. И все-таки перед смертью, ради других, мне захотелось смыть с себя предсмертный пот. Мне удалось и это. «Другие» сейчас заменяли для меня конкретных людей с конкретными именами. Боль не стихала, плечи тоже невероятно болели, но, несмотря на это, после душа я почувствовал в себе силы. Наверно, я все же успею вычитать верстку. Почему-то важнее всего для меня была эта корректура, чтобы, когда меня не станет, она оказалось готовой. Ради неких людей, которые меня обнаружат, я также надел свежее белье.

Воздуха в комнатах по-прежнему не было.

Я прилег отдохнуть на диван, хотя знал, что долго не выдержу. От теплого бархата воздуха стало еще меньше. Но если лежать неподвижно, то на какое-то время его еще хватит.

Перед тем как забыться сном, я подумал, что, когда проснусь, все будет в порядке и я спокойно выправлю верстку. С этой мыслью я и заснул бы, если бы не совсем уже нестерпимое удушье. Невозможно было свести все жизненные функции к такому минимуму, чтобы организму хватило столь ничтожного количества кислорода. Против внезапной смерти от сердечной недостаточности я в принципе не возражал бы, но было ясно, что перенести без врачебной помощи длительную боль и все нарастающее кислородное голодание я не смогу.

Ну хватит, сказал я себе, как человек, решивший покончить с дешевой комедией.

Я вынужден был понять, что послеобеденный сон от инфаркта меня не спасет. Но все же я не спешил – ведь я боялся не смерти, ее боялось разве что мое тело, я же просто не мог больше переносить боль и немыслимое удушье. Провода физических ощущений, надо думать, подключены туда же, где должно находиться и наше сознание. Но может ли оно оставаться здравым при такой боли. Я втайне надеялся, что если еще потерпеть, то судьба наградит меня быстрой смертью. И я избегу ненужного переполоха. Но все же я встал с дивана и медленно потащился по большой безвоздушной комнате, чтобы открыть окно. Это мне удалось. Мой «другой», который вместо меня опекал мое тело, хотел сделать еще две попытки, чтобы удостовериться в правильности диагноза. И действительно, с открытым окном воздуха стало не больше, а меньше. Пропорционально энергии, которая была затрачена на это движение.

Проблема была не в том, что мне трудно было дышать чаще или, при необходимости, глубже, это мне удавалось.

Я слышал собственное углубленное, быстрое, с хрипом дыхание.

Но в воздухе не было воздуха, вот в чем была проблема. Количество воздуха было неизменным, и этот факт мое сознание никак не могло объяснить. Воздуха было столько, сколько для нормального жизнеобеспечения было явно недостаточно. Отчего ситуация не становилась понятней. Чем напряженнее работали мои легкие, чем быстрей билось сердце, тем меньше мне доставалось воздуха. Это был совершенно новый опыт, можно сказать открытие. Я наблюдал за людьми на улице. Воздуха им хватало. Они и не замечали, что у них его ровно столько, сколько требуется для ходьбы.

Мой «другой» решил все-таки разобраться в этом непростом вопросе.

В желтой аптечке, в маленьком пузырьке ты найдешь несколько потемневших таблеток. Страх смерти, пробив брешь в сознании, позволил мне вспомнить об этом. Если они не подействуют, то нечего и к врачу обращаться. Дело было не в том, что предметы, явления, посторонние люди лишились в моих глазах реальности. Лекарство я без труда нашел и, как положено, поместил его под язык. Двойное зрение, человеку моей профессии совершенно необходимое, нередко вносило путаницу в мое восприятие, поэтому я всегда сохранял недоверие к собственным ощущениям. Под корнем языка расположен крупный кровеносный сосуд, vena lingualis, через стенку которого легко проникает сосудорасширяющий нитроглицерин. Не успела таблетка раствориться, как ее действие рассеяло все мои сомнения. Удушье ослабло, на поверхности жара больше не было ледяного панциря.

Боль осталась почти такой же.

Когда я взглянул на часы, было десять минут восьмого, это тоже вызвало изумление – выходит, что я проспал почти целый час.

Стал прощупываться пульс, но я решил, что лучше его не считать.

Пока достаточно воздуха, чтобы ощущать боль, пока я не потерял рассудок, возможно, удастся добраться до поликлиники на противоположной стороне улицы, где врач принимает до восьми вечера.

И здесь мы можем начать новую главу.

Уже в неотложке мне поставили капельницу, и машина, завывая сиреной, помчалась в больницу Св. Иоанна.

С помощью капельницы, дозируя различные препараты, больному пытаются купировать боль, снять страх, расширить коронарные артерии, закупорившиеся из-за тромбов и спазмов. Врачам за это можно сказать только спасибо. Хотя далеко не всегда можно предугадать, что станет причиной смерти – инфаркт или эта их терапия.

С точки зрения смерти разницы в принципе никакой, зато с точки зрения человеческой этики это вовсе не так.

На площади Москвы мы застряли, движение встало, и не было ничего утешительного в том, что посреди громадной автомобильной пробки из-за меня так отчаянно завывала сирена. У меня было впечатление, что сирена – излишество, ненужная крайность.

Пока сознание мое столь отчетливо, большой беды быть не может.

Когда в коронарных артериях замедляется кровоток, сердечная мышца начинает испытывать кислородное голодание. Меня сопровождала молоденькая докторша скорой помощи, которая всю дорогу рассказывала о себе, что-то объясняла – наверное, чтобы отвлечь меня. Врач не может бездеятельно смотреть на то, как умирает сердечная мышца. Ежедневно она должна сокращаться сорок тысяч раз, сжиматься и разжиматься, пока ты занят своими делами, даже не подозревая, что происходит в организме. Говорила она увещевательно-мягким тоном, боясь, как бы я не разволновался. Хотя ей как раз бросилось в глаза, что веду я себя угрожающе спокойно. Все идут как обычно, ты же тащишься среди них, еле переставляя ноги. Подобная перемена – более чем достаточная причина для треволнений. Совершенно посторонний человек объясняет, что происходит в твоей грудной клетке, самому тебе это невдомек.

Перейти на другую сторону улицы Тарнок оказалось непросто.

Хотя вроде бы весь мир полон воздуха, тебе нечего вдохнуть в легкие. Маневр этот так измотал меня, что, перейдя наконец через улицу, я вынужден был продолжать путь, держась за стены домов.

К счастью, никто этого не замечал. Или делали вид, что не замечают, чтобы не помогать. Милосердие вовсе не та услуга, которая может быть предоставлена всякому и в любое время. Вот ведь странное все-таки состояние – существование среди себе подобных.

Моя связь с остальными людьми фактически прервалась.

Произвольное чувственное восприятие оставляет следы в сознании лишь тогда, когда мы способны соотносить свой опыт с опытом других и в отрефлексированном виде откладывать его в памяти. Как бы то ни было, люди спешили мимо. В сплошном мраке человеческого равнодушия сознание перешло на режим экономии, поэтому я не могу толком вспомнить, как я добрался до поликлиники.

Чем больше требовалось усилий, тем больше сгущался мрак, и только когда я останавливался передохнуть, он мало-помалу рассеивался. Я видел, как догорает над родным городом теплый красный пыльный закат. Обладая системой самозащиты, сознание бережливо распоряжается остатками сил. В экстремальных ситуациях тело не может обременять сознание паникой, и страх смерти, который еще недавно предупреждал меня об угрозе физическому существованию, рассудительно отступил.

Передвигаться, держась за стены, было не так уж и глупо. Иначе я заблудился бы в густом, массивно сопротивлявшемся мраке. Дойти до конца пути было, конечно же, нелегко. Тащился я медленно, не проявляя особой нетерпеливости и не очень-то даже помня, откуда, куда, за какой такой надобностью я иду. При этом я еще ничего не сказал о боли, но о ней говорить нет смысла. Все зависит от степени сужения сосудов, от их пропускной способности.

Расширить их можно разными способами, с помощью разных лекарств. Одно из них – стрептокиназа, которая вводится через капельницу. Причем врачи, эти славные люди, хорошо знают, что в определенных случаях организм реагирует на попытку его спасения аллергическим шоком. Именно это и происходит со мной. Кровяное давление стремительно падает.

В результате в коронарных артериях останавливается кровообращение.

Лишенная кислорода сердечная мышца переходит в тремор, не сокращается и, следовательно, не подает кровь. Наступает фибрилляция предсердий – так называемая мерцательная аритмия. Синусовый узел, до этого диктовавший сердечный ритм, у каждого строго индивидуальный, в растерянности замирает, и сердце, в лучшем случае временно, перестает работать. Человек утрачивает обыденное восприятие, хотя, в отличие от врачей, я не сказал бы, что он теряет сознание. Я был в сознании как еще никогда.

И тут начинается нечто весьма интересное, нечто фантастическое, о чем, собственно, мне и следует рассказать.

Начинается нечто, что словами описать затруднительно, ибо условное времясчисление перед смертью, по сути, теряет силу. Невидимая рука выключает большой рубильник. Хотя зрение, восприятие и мышление после этого отнюдь не утрачиваются. Однако, действуя параллельно, они теперь уже не нанизывают получаемые впечатления на привычную для сознания нить условного времени.

Во вселенной царит безвременность. Ощущение это я бы назвал чувством космоса.

Сознание принимает его так готовно, будто не только предвидело, но однажды уже пережило его. В силу этого нового знания становятся различимыми небольшие, упорядоченные отрезки времени, некие хроноструктуры, когда-то оставившие след в сознании. Отделившись, они повисают в не имеющей временно́й протяженности пустоте. Словно тени планет, давние впечатления витают рядом с тобою.

Окружающий тебя мрак не кажется непроглядным. Ровная темнота просвечена странным – абстрактным, можно сказать – мерцанием. Предметов и силуэтов больше не существует, единственным воспринимаемым объектом остается собственное мышление.

Отсутствие света – ощущение скорее домашнее, человек свободно витает в нем, предоставленный своим осязаемым мыслям. Во всяком случае, для меня оно не было неожиданным.

Назвать это пространством я бы не решился. Я видел оставленную мною жизнь с ее временно́й упорядоченностью в некоей необъятной, не знающей времени пустоте. Куда я, гляди-ка, вернулся, словно домой. Все испытанные в жизни ощущения и чувства, со всеми их вкусами, запахами, никуда не девались, хотя я уже ничего не чувствовал. Осязание, обоняние, вкус пропали, великая ярмарка сенсуальности завершилась. Что не значит, будто мое восприятие стало беднее. Я видел. Я помнил.

Лишенное физических ощущений сознание воспринимает в качестве последнего своего объекта механизм мышления.

Казалось, будто на протяжении всей жизни мой мыслительный аппарат был устремлен в пустоту, но всерьез это космическое впечатление мной не осознавалось.

Зрение мое больше не знало пространственно-временны́х преград. Подробности моей жизни никак не корреспондировали с историей моей жизни. Поскольку такой истории нет и никогда не было. Что крайне меня озадачило.

Я сказал себе: так вот почему я так судорожно искал место этих подробностей в цельной истории. Они включены не в пространство и время, где я искал их место. Началом индивидуальной жизни является не рождение, а концом – не смерть, поэтому никакой цельной жизни, составленной из деталей, и быть не могло. Я покидаю сцену, где царил беспорядок деталей. Однако оказывается, что сознание, посредством которого мы только и можем воспринимать и оценивать протекающие в разных местах и в разное время события, включено в бесконечность. Что опять же привело меня в изумление, которое вызывают лишь вещи само собой разумеющиеся. То есть я понял то, о чем знал и раньше. Достигнув порога смерти, сказал я себе, я прозреваю телесное бытие целиком, все его устройство со всеми входами-выходами – потому что восприятие в принципе не связано ни с временны́м, ни с пространственным измерением. Казалось, я вдруг осознал, что хотел сказать Рильке, говоря об ангелах, безмолвно стоящих у нас за спиной. Чисто чувственное восприятие всегда устремляло свой безучастный взгляд из пределов, в которые, счастливый и онемевший, я теперь возвращаюсь.

Взгляд провожает меня.

Я вдруг обнаружил, что вижу, мыслю, но все воспринимаю иначе, чем ограниченное своими возможностями физическое существо.

Последней мыслью я разом охватываю все устройство моего сознания.

С величайшим напряжением рефлексии интеллект пытается оценить то, что в принципе следовало бы назвать печальным концом, ведь сопоставить это с опытом других людей мне уже не удастся. Не было в земной жизни предмета, и я даже не искал его, который позволил бы мне ощутить безграничное упоение, которого я так жаждал достичь в телесном сосуществовании с другими. Так я его и не испытал. Теперь мне казалось забавным и симптоматичным, что я ни с кем не смогу поделиться этим своим последним опытом. Вся моя жизнь – всего лишь несколько счастливых мгновений, в которые я хотя бы почувствовал, к чему мне так страстно хотелось приблизиться.

Стоило мне осознать это, как меня подхватило.

Вот сейчас это произойдет.

Мое «я» станет тем, успел я еще подумать, чем было, когда оно не имело тела, и чем будет в последующей своей бестелесности. Понимая, что слова «сейчас» и «произойдет» означают, что я умираю, я в то же время видел, как живые, профессионально и с яростной самоотдачей, пытаются удержать меня в своем несчастливом сообществе.

Однако для прояснения некоторых важных подробностей вернемся немного назад.

Вернемся на задний двор больничного корпуса, откуда, лавируя среди воняющих мусорных баков, врачи скорой помощи понесли меня в сумрачный коридор, чтобы вместе со вколотой в вену капельницей перегрузить на каталку.

Они долго кричали в гулкой темноте, но никто из больничных не появлялся. Кого-то приставили к моей голове держать пластиковый пакет с раствором. В коридоре, как можно было понять, торчали больные. Дряхлые старики, дымившие смрадным дешевым куревом, таращились на меня. По их пытливым глазам, блестевшим на изможденных лицах, я догадался, что, видимо, едва жив.

Что это с ним, спросил кто-то голосом, каким разговаривают с глухими.

Что, что, а то вы не видите, что инфаркт, ответил глухой.

Вы так говорите, будто сами сюда не с инфарктом попали, прозвучал над моей головой раздраженный, не в меру громкий голос.

Вы тоже его заработаете, уж будьте покойны. Постыдились бы так говорить со мной.

Какое-то время они молча сопели вокруг меня, потом перешли на другую тему и орали, перебивая друг друга.

Чуть позже, хрустя большим огурцом, появилась дородная крашеная блондинка в коротком белом халате. Вдоль пробора волосы у нее уже отросли, помада на губах от еды размазалась, красные ногти на крепких руках потрескались. Пока врачи скорой помощи, смеясь, громко объясняли что-то в дальнем помещении, дородная женщина, хрустя огурцом, взялась за каталку и нехотя повезла меня в большой зал.

Капельницу не уроните, рявкала она, когда каталка шарахалась о дверной косяк или стену.

Можете возвращаться в палату, господин Пёдреш, прокричала сестра, когда мы остановились посередине зала.

Забрав у старика пакет с раствором, она зашвырнула его на стойку.

Вот спасибо, что помогли, молодец.

И следом швырнула на стойку мой пиджак, который держал в руках тот же старик.

Что это у вас с пижамой, опять обмочились. Бедная дочка не успевает белье вам менять, все зассали.

И они, пересмеиваясь, удалились.

За неплотно задвинутыми зелеными шторами с хрипами-шипами и то громкими, то глухими стонами ждали своей судьбы какие-то люди.

Огромные пыльные окна были затворены. За ними виднелась котельная, из длинной, торчащей в никуда железной трубы со свистом вырывался пар.

В мертвенном неоновом свете я видел две пустые кровати.

Воздуха не было.

Шлепая растоптанными грязно-белыми тапочками, в зал вернулась ленивая дородная медсестра, взяла мой пиджак и без слов исчезла.

Я был не в том состоянии, чтобы иметь суждения или переживать эмоции, но все-таки понимал, куда я попал. За зелеными шторами дребезжали, пыхтели старые механизмы, фиксируя данные, подавая лекарственные вещества, бумагу, чернила.

Ленивая дородная медсестра пришлепала обратно и скрылась с моим пиджаком в зеленом лабиринте штор, откуда послышалась ее ругань, во всем отделении не найти, на хрен, вешалки. Ругалась она таким тоном, будто ее никто не слышал. Да раздолбать вас всех. На самом деле слова ее предназначались мне, это ясно, она посвящала меня, давала понять, что будет относиться ко мне благосклонно, хотя жизнь моя здесь будет не сахар. Люди простые и грубоватые нередко выражают таким манером свою симпатию. Она хлопала дверцами железных шкафов, потом опять удалилась, и все затихло. Желая оказаться подальше отсюда, я зажмурился.

Меня пронзил чей-то изумительный взгляд.

Сам человек стоял у ножки каталки; невысокого роста, хрупкий, будто подросток. Под расстегнутым халатом виднелись белые брюки и белая же рубашка, но тела в них было не так уж много. Тонкие руки и ноги, возможно, небольшое брюшко. Застывшая в напряженном внимании, из халата торчала сверкающая в неоновом свете лысая, как бильярдный шар, голова. Мой взгляд его не смущал, ибо глаза его, по-детски распахнутые, изучающие глаза, взирали на меня так, будто разглядывали привидение или какой-то предмет. Он был взволнован, одухотворен, внимание его, тревожное, как у зверя, равномерно распределялось между объектом и интуицией или, проще сказать, первым впечатлением. От волнения он воздел руки ко рту, как будто готовясь к молитве. Было во всем его облике что-то глубоко аскетическое, не только внимание, но и едва скрываемый ужас, испытываемый перед творением, птичьи косточки, изогнутый тонкий нос и длинные хрупкие пальцы. Но несмотря на это, он сразу внушил мне страх. Он чем-то напоминал мне гонимого зверя, которого сородичи по нескольку раз на дню вышибают из стада.

Когда в зал, шлепая тапочками, лениво вошла дородная медсестра, которой наконец удалось раздобыть для моего пиджака плечики, врач испуганно уступил ей дорогу.

Я ваши вещи закрою, не беспокойтесь, сказала сестра, словно бы уверяя меня, что если меня и обворуют, то во всяком случае не она. Такой дорогой пиджак, сказала она с изумленным признанием, нельзя же швырнуть абы как. И добавила еще, что разденут меня аккуратно, я даже не замечу. Она рассмеялась, будете здесь как у Христа за пазухой, и безо всякого перехода закричала, выглянув в коридор. Она прокричала женское имя, раз, другой, нетерпеливым тоном, но никто так и не явился. И капельницу проденут ловко, сказала она. Потом спросила, из какого материала сшит мой пиджак. Я мог бы ей ответить, но слова «шелк», «кашемир» казались настолько нелепыми, что я предпочел сказать, мол, понятия не имею. Наконец кто-то все же пришел и стал возиться с висевшей над моей головой капельницей. Они действительно очень ловко продели через рукав рубашки пластиковый пакет, при этом яростно костерили ту, которую так и не дозвалась дородная медсестра. На мне они не оставили ничего, кроме абсолютно не подходящих к случаю маленьких черных плавок. Сняли также часы. А теперь напрягитесь, крикнула толстая медсестра, и они, не успел я и глазом моргнуть, перенесли меня на больничную койку.

Я лежал распростертый на койке. За окном свистел пар. Вещи мои унесли. Из капельницы в мой организм беззвучно поступал раствор.

Было, видимо, около половины десятого.

Как продолжать в этой адовой какофонии. О Полимния, богиня повествования, пощади, дай переправиться через Стикс без высокопарных слов.

Неожиданно, словно они выжидали момента в укрытии, появились люди, из коридора, из-за зеленых штор. Еще один – через боковую дверь, которую прежде я даже не замечал. Они буквально обескровили меня, наполняя свои пробирки с наклейками. Запястья и грудь опутали проводами и облепили пиявками ЭКГ. Пластиковый пакет с раствором заменили на флакон. Накачивали на руке манжету. В зал вошел зачарованный моим физическим бытием врач с острым пронизывающим взглядом, за ним – на почтительном расстоянии – черноволосый юноша. Когда он склонился ко мне, сальные пряди упали ему на лоб, поросший черным пушком. На подбородке и широких скулах юноши маслянисто поблескивала густая щетина, мелкие кратеры расширенных пор на носу были заполнены черным жиром. Врач, приложившись к моей груди, послушал сердце, потом они поменялись местами, и сердце послушал помощник. Врач попросил меня показать язык, потом точно так же пришлось его показать другому. Так, словно бы заикаясь, мы приближались к выводу, который и без того был ясен. В краткие промежутки между этими манипуляциями дородная женщина, стоя у изголовья кровати, всякий раз что-нибудь спрашивала у меня. И записывала ответы в разложенный на подоконнике опросный лист. Иногда она раздраженным тоном бросала двум сестрам, да не так, вот так-то. И еще более раздраженно ворчала на лысого доктора. Могли бы и подождать, пока пациент закончит отвечать.

Спросила, кого из родных известить в случае чего.

Жену, сказал я, когда мне дали вздохнуть.

По какому номеру.

Номер телефона я дать не рискнул. Ведь просить их не звонить ей ночью было бесполезно. И это, наряду с невычитанной корректурой, казалось мне сейчас самым важным на свете. Как я мог ее защитить. Скорее всего, никак. Но хотя бы спасти ей ночь. Жена сейчас в двухстах двадцати километрах отсюда, и, если ей позвонят, она в полной беспомощности будет дожидаться жуткого рассвета, когда отправляется первый поезд.

Я сказал: лучше достаньте из внутреннего кармана моего пиджака записную книжку и позвоните моему другу.

Попросите пойти ко мне на квартиру, ключи у него есть, и до утра вычитать по рукописи типографскую верстку. По рукописи, с нажимом повторил я. Та несколько удивилась, однако не совсем обычная просьба, кажется, ей понравилась. Тем временем врач со стажером, ни слова не говоря, удалились. Следом выбежали и сестры, ибо за шторами кто-то захрипел. Вокруг этого хрипа разразился безумный гвалт. На пол упала какая-то металлическая конструкция и развалилась на части, после чего сразу несколько человек выскочили из-за штор и бросились тут же назад. Некто с победно воздетым шприцем – словно по льду, дабы не терять времени – проехался по каменному полу зала.

Внезапно все стихло.

Немного спустя врач с практикантом вернулись с довольным видом. Врач, торжествуя, держал над головой большой наполненный шприц, который он тут же вколол в резиновую трубку, поставлявшую в мой организм инфузионный раствор.

Медленно опустошив до последней капли шприц, он вместе с ассистентом несколько секунд наблюдал по моему лицу за эффектом. Тем временем с шумом явилась дородная медсестра – мол, звонит, но пока что безрезультатно.

И терпение уже на исходе.

Оба врача, заслышав хрип умирающего, снова скрылись за зелеными шторами.

Позднее она еще попытается, а теперь пора наконец закончить опрос. Только не надо думать, что ее бесит мой друг.

Я спросил, а кто ее бесит.

На что она раздраженно ответила, скажите лучше, стул у вас регулярный.

Вполне.

Вот уж не приведи Господь, продолжила она так, чтобы слышно было за шторами, попасть в одну смену с придурками. И спросила, какой консистенции, какого цвета.

Мы не успели еще закончить, как вернулись врач со стажером, и опять с полным шприцем.

Дородная медсестра тут же ушлепала, но, уходя, сказала мне ободряюще: не бойтесь, приятелю вашему я еще позвоню.

Человек, разумеется, благодарен, когда незнакомые люди пытаются оказать ему помощь. И что-то вливают в него, весьма осторожно, что ему, несомненно, поможет.

Врачи, стоя у изголовья кровати, молча наблюдали за моим лицом.

Что-то они во мне сдвинули. Это первое ощущение. Ощущение, будто они подключили ко мне колоссальную вытяжку, пылесос. Но по ошибке включили его не на всасывание, а наоборот. В организм вторгается нечто и начинает с невероятной силой работать в нем. Я чувствую, что во мне смещается центр тяжести.

Я еще успел заметить, как вернулась дородная женщина, с величайшим презрением обогнула врачей. Я уже уходил.

Ну и шатун этот ваш дружок, пожимая плечами, сказала сестра. Хотя на самом деле заочно она уже обожала моего ветреного приятеля.

До чего же грубыми и жестокими бывают такие дородные женщины. Им плевать, что крашеные волосы у них отросли, что помада на губах смазалась, что кроваво-красный лак на ногтях облупился. Зато они видят людей насквозь. Взяв в руки анкетный лист, она решила продолжить опрос.

Однако меня хватило лишь на признательную улыбку.

Смерть действительно подхватывает меня, мы покидаем жизнь.

Человек уходит не в одиночестве. Меня притягивает к себе «другой», влечет за собой душа.

Только не надо думать, будто это что-то воздушно-легкое. Напротив, она – нечто сильное, нечто эссенциальное.

Хорошо, я дам телефон жены, успеваю сказать я достаточно громко.

Дородная медсестра, изумленно уставившись на меня, хватает блокнот, карандаш, чтобы записать номер. Она следит за мной с некоторым испугом и вместе с тем чуть насмешливо, что это на меня нашло и каких сюрпризов еще от меня ожидать. Хорошо бы ответить ей, что я умираю и, увы, не могу избавить ее от такой неприятности. Ну всё, ухожу, в самом деле подумал я.

Но пугать их утрированными выражениями не хотелось, а времени на объяснения уже не осталось.

Мне кажется, сказал я осторожно, я теряю сознание.

Подбор нужных слов, выражений, с профессиональной точки зрения вполне естественный, потребовал столько времени и энергии, что внутри меня что-то резко сдвинулось, какой-то балласт, все сорвалось со своих мест, и сил для того, чтобы произнести номер, не хватило. Отчего в момент собственной смерти я оказался в невероятно смешном положении. Как старый скряга из сказки – сын мой, бормочет он на последнем дыхании, собираясь открыть тому величайшую тайну.

Огромный горшок с награбленным золотом я зарыл в трех шагах от большой дикой груши.

Это он еще помнит, но удержать себя в этом мире уже не может. Сознание, что, оказывается, возвышенные моменты на самом деле банальны, как в сказке, наполнило меня счастьем. И с этим счастливым чувством я ушел, успев лишь заметить, как дородная медсестра швыряет блокнот, карандаш и выбегает из кадра. А двое мужчин в белых халатах, разинув рты и вытаращив глаза, бросаются на меня.

Неимоверная сила куда-то перенесла меня, откуда я мог наблюдать за происходящим, и это действительно потрясло меня.

Я испытывал элементарную радость оттого, что мне удалось, что даже на последнем дыхании я смог соврать им нечто пристойное.

Я видел, как практикант подхватил стойку с капельницей, потому что второй врач бросился мне на грудь и стойка качнулась, грозя вырвать иглу из вены.

Но посмотрим лучше, где мы реально находимся.

Переживаемое тобой ощущение полноты в этой жалкой земной юдоли можно сравнить разве что с состоянием религиозного или любовного экстаза. Или, в случае женщин, быть может, с родами. Как рассказывают наиболее откровенные женщины, боль и радость во время родов сливаются, что превращает их в некое вселенских масштабов эротическое приключение. Я двигался изнутри наружу, ощущая не тягу, не зов, а творящую силу. Поистине, в тебе претворяет себя полнота. Меня уносило. Уносило не из сознания, как бывает при обмороке, а, напротив, – в сознание. Уносила невероятная силища, которая действовала одновременно внутри и снаружи, так что это различие для сознания стало совершенно неважным. Все, что связано с личностью и страстями, перестало существовать.

Человек лежит обнаженный на простыне, чтобы в любой момент все части тела были доступны любому вмешательству ради спасения его жизни. И пусть он чувствует боль, кислородное голодание, страх смерти, бешеный пульс в двести ударов в минуту, сквозь физические ощущения все-таки пробивается некое нарциссическое и эксгибиционистское самодовольство.

Наверное, я не так уж и плохо смотрюсь.

Даже на смертном одре человек не способен освободиться от садомазохистского в принципе жизненного устройства. До последнего вздоха он готов унижать себя или мстить другому.

А вот назвать номер телефона он уже не способен. Пленка обрывается. Я больше не вижу кровать, не вижу дородную медсестру. Главный рубильник выключили. Продолжается другой фильм. Он парит в пустоте. Единственное, что можно сказать, – состояние это чем-то напоминает радость духовных озарений и великих любовных соитий. Когда-то я знал его, однако в течение жизни представлял его не совсем так. Так вот оно что. Могучая сила работает вне и внутри меня, куда-то сдула, всосала в себя, я перестал быть телом, поэтому больше не подключен к эмоциям и рассудку. Примерно так. Я знаю, что сейчас умираю. Но это не вызывает во мне ни радости, ни огорчения. Никаких прежде знакомых чувств. При этом я ничего не забыл. Точнее всего было бы сказать, что человеческое время получает вдруг продолжение, раскрываясь одновременно вперед и назад. А настоящее за порогом смерти не имеет ни пространственных, ни временны́х границ. Я знаю, что будет происходить, при желании могу видеть, что происходит, и хорошо знаю все, что произошло.

Я переживаю ощущение абсолютной памяти и такое же ощущение пространства. Они как бы вписаны одно в другое. Бесподобное, эйфорическое состояние духовной двуснастности. К сожалению, Бога в этом абсолютном времени обнаружить не удается и приходится констатировать, что его нет, напрасно я в него верил. Как же я был смешон в своей наивности. Досадное заблуждение. Зато сила, во власти которой я нахожусь, превосходит человеческое воображение. Наверное, тело мое еще слишком активно, чтобы можно было понять все величие этой силы. Но не его ли предвосхищало хранимое памятью души представление о богах. Я возвращаюсь в лоно творящей силы. Пока сознание еще не утратило чувства времени, я оглядываюсь, провожая взором отдельные его слои и события, с которыми расстаюсь. За неимением лучшего принято говорить, что в момент смерти человек прокручивает в памяти события своей жизни. Честно сказать, он ничего не прокручивает. Просто видит их как на ладони, ибо в вечности память не существует. Всю свою жизнь он не мог постичь душу, потому что не видел их вместе, душу и тело.

Тело не позволяло ему прикоснуться к душе.

Это значит, что в момент смерти от нас отделяется то, что и прежде нам не принадлежало. По всей видимости – не что иное, как привязанное к языку понятийное мышление. Именно оно объединяло нас с другими. Сначала – освобождение от вечных физических ощущений, затем – от мышления, которым мы так гордимся. Возвращение к изначальному состоянию, в котором нет ни понятийного мышления, ни различия между восприятием и ощущениями. Мышление отделяется от тебя, разрываются перекрестные связи между чувственными и эмоциональными, ментальными и когнитивными составляющими сознания, и одновременно с этим ты образно, по-видимому стволом мозга, воспринимаешь, что эти части сознания, безотносительно к заурядной истории твоей личности, подключены к обиталищу творящей силы, к некой универсальной структуре, охватить которую не способно, однако, даже чистое созерцание. К сожалению, нет в нашем языке глагола, которым можно было бы описать это решающее событие.

Речь идет о коротком движении, опрокидывании. Откуда-то выпасть и тем самым куда-то попасть. Есть подходящий глагол в немецком. Umkippen. Найдется нечто подобное и во французском, basculer.

Опрокинуться, кувырнуться из мрачно мерцающей пустоты, где всё вместе, чувство защищенности, сила.

Покинуть космическое пространство силы и защищенности, оторваться, выпасть из единственно мыслимого изначального состояния.

Я опрокидываюсь, переношусь, но куда и во что – об этом я представления не имею. Неизвестная сила выталкивает меня из мрачно мерцающей пустоты, я переваливаюсь куда-то, где есть расстояния, нет воздуха, есть очертания, но для обозначения всего этого нет понятий.

В сознание между тем проникает слепящий свет.

Все незнакомо, во всяком случае по сравнению с изначальным состоянием. Можно сказать и так, что на чувственном уровне весь универсум знаком до боли, но абсолютно незнаком понятийно. Сила придает моему движению направление. Она начинает выталкивать меня из бесконечности знакомого космоса. Этот сдвиг, выворачивание, смещение, перемена пространства для меня происходят впервые, впервые я обнаруживаю, что двигаюсь в заданном направлении. И многие вещи все же имеют свои имена. Пускай и не все. После жизни, богатой опытом понятийного мышления, я оглядываюсь на то, о чем, за нехваткой понятий, я не умею мыслить, ведь все происходит впервые. Смысл этих первопереживаний я постигаю, не прибегая к понятиям, но пользуясь опытом абстрагирования. Что вызывает во мне, говоря языком живых, вселенское изумление. Ибо сие означает, что абстрактное мышление возможно и за пределами понятийного.

«Впервые» и «в последний раз» – неотделимые состояния.

«Матери рожают верхом на могиле».

Оглядываясь назад с этой ступеньки абстракции, я испытываю невыразимую радость оттого, что коллега Беккет действительно не ошибся. Моя мать родила мое тело, я же рожаю собственную смерть.

Света я еще никогда не видел и даже не знаю, как он называется.

Хотя Бога не видно и в универсуме света, все же свет – наиболее достоверное из уподоблений. Познавая его, я имел то забавное незначительное преимущество, что в прежней жизни был не только писателем, занимавшимся взвешиванием и оценкой слов, но еще и фотографом, то есть занимался светом.

Рассеянный свет исходит из отдаленного источника. Меня увлекает к нему та же сила, и по мере все ускоряющегося приближения обращенное вспять сознание постигает ее намерение. Эта сила соединит меня с ним. Моя смерть станет моим рождением. С приближением к нему меняется не качество света, а то, что он делается более ощутимым. Свет не прямой, размытый – как будто перед невероятной силы источником кто-то поставил матовое стекло.

Он преломляется о складчатые края овального отверстия.

Так видится внешний мир человеку, выглядывающему в ненастный день из глубины пещеры. Ему предстоит проделать еще большой путь – какой точно, он оценить не может. Путь ему неизвестен, он еще никогда не проходил его.

Личность, которой предстоит неизвестно когда что-то делать и неизвестно на что реагировать, тоже ему незнакома.

Собственно, он не знал бы даже, что означает путь, если б не сила, неудержимо влекущая его по нему к источнику света.

И от этого не осознающее себя существо начинает догадываться о себе, неменяющийся свет позволяет ему фиксировать свое положение.

Так вот он каков, путь рождения, говорит он себе, и правда захватывающе интересно, констатирует он удовлетворенно. Я даже выглядываю из времени собственной смерти – настолько волнует меня собственное рождение, мне хочется видеть, что происходит в мире, который я как раз покидаю. И вижу, как чья-то рука то ли подключает, то ли отключает что-то у меня на груди. Руки возятся с какими-то проводами. Тем временем мое положение относительно источника света резко меняется. Впечатление, будто я не просто перемещаюсь, а буквально лечу по направлению к свету, но при этом неимоверная сила со скольжением проворачивает меня. Пространство кажется ограниченным чем-то ребристым или, может быть, складчатым. Овальный выход пещеры вдруг исчезает. Еще одна пара ладоней наваливается мне на грудь. Я не чувствую веса ладоней, но отчетливо понимаю, что в этот момент мне ломают ребра. Вижу, как надо мной нависает чья-то тень, как, наваливаясь всем телом, кто-то ритмично сдавливает меня. Наверное, практикант. В холодном как лед неоновом свете, льющемся с потолка, я выглядываю из смерти.

Свое тело я видел только до пояса.

Андреа Мантенья изобразил обнаженное тело мертвого Христа, повернутое огромными стопами к зрителю, в укороченной перспективе. В такой же почти пародийно укороченной перспективе я видел сейчас свое тело, валяющееся на каменных плитах пола.

Было странно, ведь точка, с которой я видел себя, находилась чуть выше той, что соответствовала позиции лежащего на полу человека. Растерянное сознание пыталось понять, как с этим быть, не могло найти место, где хранились бы хоть какие-то объяснения необычному впечатлению, и не знало, куда, в какую ячейку памяти поместить этот опыт. Как будто я что-то снимал с более высокой точки, чем та, откуда смотрел. Для объяснения этого явления сознанию не хватало ключевых слов. Но некоторая способность иронически реагировать на вещи еще сохранялась. И даже способность все видеть глазами фотографа. С участливым снисхождением смотрел я на усердствующие руки, на волосы на руках, на суетные усилия собственного сознания, не способного объяснить загадочности оптического обмана. Нереально высокое положение камеры означало, что она расположена в запредельном, понятиям недоступном мире.

С мягкой иронией ты оглядываешься назад. Спешить некуда, загадка откроется постепенно и на других уровнях, по мере того как ты будешь реально отдаляться от своей жизни.

Взгляд назад вбирает в себя сразу несколько перспектив сознания.

Различные его уровни ты наконец воспринимаешь в их совокупности.

Структуры доязыкового сознания, или чистого созерцания, синхронизируются с именами, закрепленными за физическими процессами, хотя имена далеко не всегда и не до конца покрывают их содержание. Мой внешний, внеположный взгляд, оказывается, всю жизнь сопровождал меня и будет сопровождать и впредь. Освобожденный от физических ощущений, я переживаю себя как душу. Мое же так называемое сознание, которое тоже сопровождало меня всю жизнь и до сих пор, даже за пределами понятийного мира, предоставляет мне богатейшую и упорядоченную сокровищницу философских, социологических, теологических, психологических, антропологических и иных категорий, питалось лишь опытом, который душа черпала в этом мире. Космического масштаба деятельность созидающей силы оставалась от него сокрытой. Хотя душа о ней постоянно помнила. Но память эту в течение всей моей жизни затмевал другой, связанный с телесным существованием мнемонический механизм. Творение асимметрично. Сознание мое еще достаточно широко, чтобы вместить в себя этот новый опыт.

Тут сила еще раз чуть повернула меня вокруг оси, еще раз мягко толкнула и снова немного приблизила к свету.

Однако до света, который мог меня ослепить, растворить в себе, я так и не добрался.

Подчеркну, что от мрака к свету я двигался не по прямой, а поворачиваясь вокруг оси.

Я двигался как бы по винтовой траектории. Сдается, что я повернулся дважды, но два полных оборота совершил не сразу. Мне кажется, угол зрения два раза возвращался к исходной точке. Хотя образ этого прерывистого движения сохранился, каких-то особых физических ощущений оно не оставило. По сравнению с предшествующим, изначальным состоянием я испытывал неведомое беспокойство, неведомой природы напряжение, но я не сказал бы, что ощущения эти были физическими. В памяти сохранился образ: видимая мною картина сдвигается снизу вверх относительно источника света, сдвигается медленно и потом замирает. Я вижу овальный, с неровными складчатыми краями, вход в пещеру. И снова поворачиваюсь по оси, источник света ныряет вниз, из чего можно задним числом заключить, что в пространстве, которое сознание воспринимает в виде пещеры, я смещаюсь слева направо. Между двумя четко различимыми движениями, вращательным и поступательным, – короткая пауза. Как бы заминка. После чего сила снова ухватывает меня, поворачивает и толкает к свету.

В неоновом освещении больничной палаты – две склоненные надо мной мужские фигуры. Третья осталась на заднем плане – дородная медсестра, недоверчиво следящая за теми двоими, ну и что, мол, они теперь будут делать. У тех же, на покрытых сиреневыми тенями лицах, напряженное внимание профессионалов вдруг сменяется бурным, счастливым, необузданным ликованием. Подняв головы к слепящему свету, они хохочут.

Что означает, я снова здесь.

Я тут же закончил начатую фразу. Назвал номер телефона.

Это произвело эффект, я знал, что я делаю, от неожиданности дородная женщина взвизгнула.

Я наслаждался своим нахальством.

Теперь они радовались еще и тому, что я в сознании, нейроны мои не погибли. По их новому приступу радости я догадался, что времени прошло достаточно много.

После электрошока все мое тело сотрясала конвульсивная дрожь. Кожа и волосы на моей груди дымились. Клеймо реанимации прожгло мою грудь до мяса. Я клацал зубами, сучил и размахивал руками-ногами, не в силах, как ни старался, справиться со своими членами. И каждое движение, слово, вздох, само существование сопровождались острейшей болью от сломанных ребер.

Стуча зубами, я попросил склонившуюся надо мной медсестру как-то помочь мне унять эту дрожь.

Она сказала, что нечего из-за этого волноваться. Не надо вообще волноваться. Теперь уж они всё уладят.

Мне кажется, сказал я дрожа, что у меня плавки мокрые. И добавил еще: почему-то.

Они замерли в потрясенном молчании, обступив запах жженого мяса. Из чего можно было понять, что обмочился я от разрядов электрошока.

Не надо сейчас волноваться. Ни о чем.

Врачи имитировали спокойствие, скрывая личное счастье под маской профессионального достоинства. Быстро убрали использованные для реанимации инструменты, но так, чтобы они были наготове. Ведь это еще далеко не конец. Клацая зубами, я спросил у врача, что произошло, потянувшись рукой к свежему ожогу, но боль остановила мой указательный палец, меня реанимировали, спросил я. Услышав из моих уст медицинский термин, врач вздрогнул, он как раз собирался выйти, но в замешательстве оглянулся – столь ясное сознание, это уж было слишком. Он вцепился в кровать, будто хотел сам трясти ее вместо меня. Умирающие так себя не ведут. Да, конечно, реанимировали, разумеется, чуть ли не обиженным тоном сказал он. Я спросил, сколько времени это длилось. Мне тоже хотелось знать, действительно ли с сознанием все в порядке. Он задумался, что-то перебирая в уме. И сказал: три с половиной минуты.

Ответ звучал убедительно, да он и не мог ответить иначе. Призвание обязывало его что-то сказать, и он назвал мне некую цифру, хотя по его глазам было видно, что он не знает или не хочет сказать мне правду. Возможно, все длилось лишь две минуты, а может быть, шесть с половиной. За три с половиной минуты пронеслись мириады лет. Когда смерть и рождение сходятся – это акт творения.

О том, что произошло, я догадался гораздо позже, уже будучи дома.

Стены пещеры, в которой я побывал, отличались какой-то знакомой мягкой ребристостью. Словно бы роясь в мозгу, я не мог не то что обнаружить следов уже знаемого, но даже понять, что, собственно, я ищу. Бледно светящаяся знакомая ребристость не забывалась. То место, куда увлекала меня сила, напоминало слегка ребристую изнутри трубу. И стоило мне лишь подумать, как она вновь подхватывала меня. Вечная безграничная пустота, обнимающая меня своей ребристостью, влечет меня к свету. Возможно, было бы правильней говорить о складках, о мягкой складчатости. Я двигался не по прямой, сила, словно бы ухватив мою голову, поворачивала меня по оси и тянула наверх по некрутому подъему. Если уж быть совсем точным, она провернула меня два раза.

Физических ощущений от этого не осталось, точнее, я как бы вижу их. Я жаждал вернуться в то место, где телесное ощущение может быть абстракцией. Где сила, ухватив мою голову, поворачивала меня в пространстве с мягкой ребристой поверхностью и увлекала к выходу – или к входу. Кто знает.

Выход по форме напоминал вертикально вытянутый овал. Мягкий в верхней части, справа вытянутый чуть больше. Можно сказать и так, что правая его сторона была открыта чуть больше, чем левая. Отверстие было асимметричным. В левой части овал был более однозначным. Пока сила влекла меня вверх, а в разверстом моем сознании происходила при этом еще уйма других вещей, отверстие, как мне показалось, раскрылось еще чуть больше. И пересеки я эту черту между мраком и светом, все свершилось бы бесповоротно, я это знал. Не знал только, что бы это было – рождение или смерть. До выхода оставалось совсем немного, но я до него не добрался.

На следующий день около полудня меня перевезли в кардиологический центр. Я старался вести себя так, чтобы мною были довольны, оставаясь при этом не здесь.

Когда пару дней спустя, после небольшого хирургического вмешательства, меня отпустили домой, я попытался вновь адаптироваться к среде, которую не без сомнений человек называет посюсторонней жизнью. Пытался вновь обрести простейшие навыки, вспомнить все, что я знал о земной юдоли. Пылесосил квартиру. Пыль, портьеры, ковер – я старался всерьез отнестись к их реальному бытию. Это было довольно странно.

Когда человека насильственно возвращают, он уже ни к чему не причастен. Ни к предметам, ни к людям, ни к собственным знаниям, ни к истории своей жизни, ни к чему. Остается, правда, чувствительность: например, уколовшись, ты чувствуешь боль, но она тебе безразлична.

Разве что небо, его консистенция, цвет. Контур какого-нибудь растения. Аромат духов Магды, будящий воспоминание о других духах, которыми она пользовалась когда-то. Полет птицы. То есть вещи с трудом уловимые, а более – ничего. Ничего.

Ты знаешь, как должен вести себя, чтобы тебя принимали другие, однако все отношения приходится восстанавливать, совершая насилие над собой. Ты понимаешь, что должен видеть не место той или иной вещи в общей структуре, а сами реальные вещи, как их видят другие. Чувствовать пальцами грубую ребристость шланга от пылесоса.

Но ведь это понятно.

И опять, стоило только вспомнить, как она подхватила меня. Из материнского чрева я выскользнул в родовой канал, и на этом прервалось то изначальное состояние, в которое я вернулся в момент своей смерти.

Случается, что осязаемое сравнение помогает нам вспомнить место реальных событий.

Овальным отверстием были большие половые губы матери, которые кто-то растягивал, которые я видел только изнутри родового канала, большие половые губы моей давно умершей матери, растягиваемые снаружи, а может, они расширялись сами – по мере того как я приближался к ним, чтобы явиться в мир.

Свет был матовый, как тот, что просеивается сквозь окна родильного отделения.

Еще долго я не решался выйти из дома, мне трудно было воспринимать всерьез реальное бытие вещей, коль скоро, как мне казалось, я понял их естество. Я попросил жену купить десять плечиков для одежды, выбрав самые лучшие, отнести их в больницу и разыскать там дородную медсестру. Пусть хотя бы за плечиками не бегают.

Человек как чудовище

Az ember mint szörnyeteg [2003].

Случилось это давно, одним летним утром, и случилось примерно так, как в шестой главе с Йозефом, когда они вместе с его энергичным дядей явились в дом адвоката Гульда.

В то утро преследуемый всяческими невзгодами молодой человек сел в пригородный поезд, чтобы хоть ненадолго покинуть свой родной город. Ему нечем было платить за квартиру. И мало того, что девушка, которую он любил, не любила его, так и та, что его любила, была втайне еще сильней влюблена в другого. Уносивший его за город поезд был полон небогато одетой и изможденной публики. В такой летний утренний час, когда тротуары еще не просохли после поливки, человек, невезучий в своих отношениях с ближними, как никто, ощущает остатки ночной прохлады. И это прекрасно. Грязные окна в вагоне были приспущены. Одно время молодой человек носил мое имя. Он и сегодня им прикрывается, когда припечет, да и что ему остается делать, он ведь с детства к нему привык.

Перед отправлением особого выбора у него не было. Сиденья в вагоне устроены были так, чтобы пассажир ни в коем случае не мог расположиться на них с комфортом. Он непременно должен был ощущать ляжки и локти соседей и при попытке пошевелиться утыкаться в чьи-то колени. Но все же одно место – напротив молодой женщины – показалось ему привлекательным. Точнее сказать, его внимание привлекло не место, а пара больших, пугающе темных глаз. Он видел их ближе, чем это было возможно в его положении, в точности так, как это описывает Кафка. Видел их как бы через линзу дверного глазка. Молодой человек в изумлении замер, что тоже отметил Кафка, и только затем сел напротив, причем сел так порывисто, будто кто-то пытался вырвать у него изо рта кусок. Глаза незнакомки были такие же, слегка выпуклые, и, наверное, оттого их белки отражали больше света. Они ранили, хотя казались настолько знакомыми, словно всю жизнь он только о них и думал.

Какое-то время, забывшись, они сидели друг против друга. Но затем им пришлось все же отвернуться. Уставясь в окна по разные стороны вагона, они глядели на уплывающий в противоположных направлениях индустриальный пейзаж и думали, несомненно, о том, что так явственно бросилось им в глаза в чертах другого, или о том, что другой мог заметить в их облике. И каждый должен был прилагать усилия, чтобы не посмотреть в сторону визави. Или хотя бы не быть первым, кто все же посмотрит. И не коснуться друг друга коленями, что в их положении было бы крайне двусмысленным. Молодой человек отметил, что незнакомка держится в этой ситуации точно так же, как он. А еще он заметил, что молодая женщина обратила внимание на то, что он ведет себя точно так же скованно. Что было не очень приятно. Общим было и то, что оба заметно отличались от окружающих своей одеждой.

Но отличались они вовсе не потому, что кто-то из них жаждал внимания посторонних. Незнакомка держала на коленях книгу, сжимая ее вместе с ридикюлем руками в кружевных перчатках. На коленях у молодого человека тоже лежала книга. Она держала книгу обложкой книзу, корешок повернув к себе. Как будто кто-нибудь мог использовать ей во вред эту жалкую информацию о читательских предпочтениях; все равно не хотела показывать. Хотя сама была бы не прочь узнать, что читает этот молодой блондин в черном. На незнакомке был безупречного кроя шелковый костюм лазурно-синего цвета в белый горошек. Юбка едва прикрывала скромно сдвинутые колени, и далее силуэт костюма преданно, но не вызывающе следовал линии бедер, талии и груди. Некая аристократическая небрежность или фривольность наблюдалась лишь в том, как она держала обтянутые капроновыми чулками ноги с изящными стопами, чего оказалось достаточно, чтобы молодой человек тут же ощутил, что не в силах сдерживать вспыхнувшее влечение. Босоножки из нескольких тоненьких ремешков, с довольно высокими каблучками, напоминали изумительной красоты ювелирные украшения. Обувь, как и ридикюль, была тоже синего цвета. Точно так же, всё в тон, и у молодого блондина: черные носки, черные туфли, брюки, рубашка. То был цвет лишенной своих революций послевоенной Европы. В черное была одета в день освобождения Парижа Жюльетт Греко, в черном пела она в Сен-Жермен-де-Пре песни Раймона Кено и Сартра; отсюда пошла мода на черное с черным, да так и осталась.

И надо признать, была во всем этом какая-то раздражающая навязчивость. В подобранности цветов, во всем этом синем, во всем этом черном.

Наверное, именно потому они вновь посмотрели друг другу в глаза – будь что будет. Или, точнее сказать, посмотрели потому, что отбросили это навязчивое состояние. Человек, травмированный войной, неизбежно испытывает тревожные расстройства, сквозь которые иногда приходится прорываться. Дабы свершилось то, чему должно свершиться.

Молодая попутчица, описывая глазами ширящиеся круги, осмотрела плечи, шею и волевой нос юноши, взглянула на бедра, обтянутые узкими брюками, и вернулась к волнистым, в завитках, русым волосам. Ну понятно. Какими бы узкими ни были черные брюки, темный цвет не позволял судить о реальном их содержимом. Заглянуть в темноту невозможно. Воспротивиться молодой человек не мог, хотя в этот момент на них обратили внимание уже и соседи, потому что он, в сущности, потерялся в темных зрачках незнакомки. Периферическим зрением он захватывал высокий и гладкий округлый лоб женщины, строгий пробор на ее безупречном черепе, делящий надвое черные как смоль волосы, скрученные на затылке тяжелым узлом, строгий и вместе с тем вызывающий вырез блузки. И грудь. Дальше, к лону, прикрытому книгой, глаза его двинуться не решились, и во взгляде молодой незнакомки все внезапно переменилось.

Молодой человек вынужден был увернуться от этого взгляда. Словно ему плеснули в глаза едкой щелочью. Тем временем незнакомка, пытаясь еще удержать метнувшийся от нее взгляд юноши, подняла к груди затянутые в кружевные перчатки руки. И медленно, очень медленно, будто готовилась к анатомической демонстрации, стянула с обеих рук перчатки. Теперь уже все пассажиры трясущегося вагона могли наблюдать за тем, что они вытворяли друг с другом.

Незнакомка в это связавшее их мгновение упивалась панической болью, которую она почерпнула во взгляде юноши, захваченного врасплох в самом разгаре чувственного порыва. Она как бы говорила словами Кафки: «Ich habe nämlich einen solchen kleinen Fehler, sehen Sie»[4]. И с тем предъявила ему свои руки, опустив их себе на колени. На что молодой человек должен был бы ответить хотя бы так, как ответил Йозеф в конце шестой главы, увидав перепонку меж пальцами на руке Лени: «Was für ein Naturspiel». А затем, оглядев всю руку, добавить: «Was für eine hübsche Kralle!»[5]

Будто сиамские близнецы, на обеих ее руках мизинцы срослись с безымянными пальцами, а средние – с указательными, окончания же каждого из сдвоенных пальцев охватывал один сплошной и широкий ноготь. Самое странное же состояло в том, что за несколько дней до этого я всю ночь до рассвета читал «Процесс». И сильнее всего меня сейчас поразило то, что я видел не перепонку, а копытца нежного молодого животного. В чем, возможно, и состояла разница между поэзией и реальностью, и поэзия все же оказалась сильнее. Что ей оставалось делать. Она снова надела перчатки, скрыв двойные пальцы, взяла книгу и, подняв ее так, чтобы не видно было лица, принялась читать. После этого окружающие утратили к нам всяческий интерес. Какое-то время я тоже имитировал чтение.

Но стыд вскоре взял свое, и я, совершенно внезапно, сошел на первой же станции. Поезд двинулся дальше, за моей спиной находился печально известный кирпичный завод, куда во время войны, в момент перед самым крахом, жандармы еще успели согнать пятьдесят пять тысяч восемьсот шестнадцать евреев; там их подвергли истязаниям, ограбили и затем погрузили в вагоны. Их согнали сюда из Надьварада, из Уйпешта, Кишпешта, Пештэржебета, и с тех пор это место овеяно ужасом. А напротив раскинулось чистое поле, над которым гулял легкий летний бриз.

Соль жизни

Az élet sója [2016].

Апрель[6]

Грамота об основании может быть и липовой, но само основание все же факт реальный. Оно было, имело место, пусть не тогда, и не там, и не так, как это нам преподносит документ с вымышленной датой. Иногда можно выяснить даже причину фальсификации, но нередко она навеки покрыта мраком. Известно лишь, что свое название это место получило от слова, означавшего на алеманнском наречии соль. Именно из-за соли в незапамятные времена осели на берегу безымянной речки люди, коих хватило на целое поселение. Соляные ключи здесь исправно бьют и поныне. Правда, сам я в знатную эту водицу так и не окунулся, ибо, достигнув преклонных лет, могу вам признаться, что никогда не любил коллективных купаний, однако с балкона гостиницы «Хоэнлоэ» имел удовольствие наблюдать, как радостно плещутся в соляном растворе другие. Ведь если в течение установленного врачами времени вы будете полоскать в сей воде тот или иной свой член или воздействовать ею на какой-либо внутренний орган, как то: желудок, мочевой пузырь, почки или слизистая носоглотки, то есть будете пить эту воду или делать примочки, то непременно поправитесь или, по крайней мере, почувствуете, как отступают физические страдания. Здешние соляные источники известны даже не тысячу лет, как следует это из, вообще-то, поддельной грамоты, составленной в начале второго тысячелетия, а, судя по раскопкам, на полтора тысячелетия дольше, еще со времен до Рождества Христова. Причем археологи обнаружили здесь не только кельтские глиняные сосуды для выпаривания соли (и где еще были тогда алеманны), но и дорогу, по которой древние кельты возили соль, и даже останки какой-то просоленной колымаги, на которой оная перевозка осуществлялась. А соляные источники, кстати сказать, были тут не горячие, а чуть теплые. Чтобы добыть – или, как выражались сами добытчики, выварить – соль, то есть кристаллизовать ее из соляного рассола, первым делом этот рассол надлежало нагреть. И вот, неизвестно уж почему, именем этой операции они даже назвали протекающую тут речку. В этих краях, густо поросших перелесками, единственным и само собой напрашивающимся топливом были дрова. И ради солеварения требовалось сводить лес. Чем они с успехом и занимались. При нагреве раствор выпаривался, терял воду. В общем, делалось это примерно так, как в солнечных и продуваемых ветрами, то есть более счастливых, краях с незапамятных времен поступают с соленой морской водой. Морскую воду запускают в неглубокий бассейн, так называемый соляной садок, запирают ее запрудой и оставляют выпариваться. В литре морской воды содержится 25–26 граммов соли. Каменная соль по происхождению, разумеется, тоже морская – даже розоватая гималайская соль, просто миллионы лет назад море ушло из раствора, а твердый осадок за эти миллионы лет встроился в складки гор. Когда раствор в садках начинает густеть, появляются – в сапогах и раздетые до трусов – приморские труженики и широкими, шире обычной лопаты, перфорированными скребками перемешивают рассол. Проделывают это они многократно. Пока в результате дегидратации на поверхности не проступят первые соляные цветы. Обращенная вовне гладкая грань одного кристалла срастается с гладкой гранью другого. Одно побуждение как бы нащупывает другое. Так и растут они в соляных садках Бретани, Вандеи, Лангедока и других уголков земли, славящихся своей солью. Годы уходят на то, чтобы поверхность раствора покрылась первыми соляными цветами, которые можно снимать, словно пенку, особым черпалом. Во Франции самые известные соляные садки находятся на океанском острове с мрачным названием Нуармутье. Здесь, в замке на возвышении, когда-то влачил каторжную судьбу Аладар Кунц вместе с сотнями немцев, австрийцев и своих соотечественников венгров[7]. Вот уже двадцать лет я все еду туда, хочу взглянуть, но добраться пока что не удалось. Хотя мне, преданному последователю человековедческих штудий Кунца, было бы крайне важно увидеть эти места. Ну, может, следующей весной сподоблюсь. Снятая пенка соляных цветов – так называемая флёр-де-сель – относится к самым дорогостоящим и самым редким сортам поваренной соли. Не знаю уж по какой причине. В самом деле, чем может отличаться один соляной кристалл от другого. Хотя все же есть между ними вполне ощутимая на вкус разница. И не только у соляных цветов имеются отличные от других сортов соли вкус и аромат. Чистым хлористым натрием может быть только соль, полученная в лабораторных условиях. А в природе ничего чистого нет. Кристаллы, встречающиеся в природе, могут содержать в себе еще литий и калий, магний и марганец, железо, кальций, флориды, бромиды, да и йод, если повезет, а также множество органических загрязнителей в пропорциях, меняющихся в зависимости от месторождения. И мы еще ничего не сказали о зловонных сульфитах, то есть солях сернистой кислоты, или сульфидах – солях сероводородной кислоты, тоже весьма токсичных, о продуктах распада растительного или животного происхождения, о поте, тоже, кстати, соленом, обильно стекающем с дочерна загорелых или уже изначально черных береговых работяг. А еще нет возможности до конца очистить дорогостоящую соль от останков разложившейся рыбы и человеческих испарений. Сохраняется в соли и некоторое количество песчинок кварца. Все эти примеси либо застревают на поверхности кристалла, либо кристалл включает их внутрь себя – свое место всякая грязь занимает сообразно удельному весу.

Однако история эта на удельном весе и разновидностях загрязнений, естественно, не заканчивается, поэтому продолжение следует.

Май

В славящемся своей солью городке алеманнов, который на деле основан был кельтами, на холме, возвышаясь над рыночной площадью, стоит собор, а к собору ведет лестница о пятидесяти двух чуть изогнутых по дуге ступенях. Кто-то может подумать, что лестницу эту построили просто из страха Божия. Чтобы торгующие на площади знали и чувствовали, куда должно им подниматься в поисках благодати. Внизу, у первой изогнутой по дуге ступени, лестница своей шириной чуть ли не целиком охватывает всю площадь, затем же сужается наподобие воронки и самой узкой своей ступенью подходит к несуразно маленькому, глубокому и темному входу. Так строились храмы романской архитектуры. На фоне массивной постройки проемы окон и двери ступенчато-углубленных порталов здесь узкие. Позднее, в эпоху готики, изумительная каркасная технология позволит перекрывать большие пролеты, но до тех пор фасады оставались замкнутыми и суровыми и храмы напоминали неприступные крепости. Лестницу построили несколькими веками позднее, уже после готики, в эпоху барокко. Жители городка разобрали похожую на оборонительное сооружение подпорную стену, что окружала храм, и словно бы врезали в холм барочно-изящные, чуть изогнутые ступени, сделав собор устойчивее в статическом отношении и приблизив его к торговой жизни.

В наши дни простодушный турист с изумлением смотрит на замечательную просторную рыночную площадь, по обе стороны которой карабкаются в гору ряды особнячков с фасадами барочного стиля, но построенных еще до эпохи барокко, разглядывает изысканную, вольготно раскинувшуюся внизу площади барочную ратушу и городской фонтан с веселыми медитеранскими росписями альсекко, из бассейна которого, глубокого, с необычно высокими стенками, рыночные торговки не в такие уж дальние времена продавали живую рыбу. Но люди, осведомленные в истории городка, как моя ученая чичероне, знают, что так было не всегда. На протяжении долгих веков, а если быть точными, то целых пяти, пришлось здешним бюргерам трудиться не покладая рук, чтобы из каждого домика сделать пряничный терем с колбасной оградой.

Городок, прославившийся своими соляными источниками, солеварнями и торговлей лесом и построенный на холмах по обоим берегам небольшой реки, постоянно боролся с нехваткой пространства для торговой деятельности. Между тем как все жители, включая и самых бедных, кормились за счет торговли. А выглядело это так, что каждый домохозяин мог иметь три варочных котла, огонь под которыми поддерживали дровами, необходимый для топки лес по речке сплавляли лесопромышленники, а скупленную у солеваров соль в огромных амбарах хранили солеторговцы. Для всех этих работ требовался тягловый скот, для скота нужно было сено, в зимние месяцы сено нужно было где-то хранить. Так что город должен был содержать сенной рынок, дровяной рынок, скотный рынок, соляной рынок и прочая. За счет этой торговли богатые горожане сколотили свои состояния. А самых из них богатых владетель скромного княжества жаловал даже дворянством. И последние стали размежевываться с горожанами менее состоятельными по месту жительства, строя свои дома выше двух еврейских улочек – Untere Judengasse и Obere Judengasse. Разумеется, этих новых дворян никто не считал столь же благородными, как милостью Божией имперских князей и ландграфов, какими бы карликовыми ни были их княжества. Новоиспеченных даже и называли-то по-особому. На алеманнском, а затем, когда оный уже появился, и на немецком их называли городскими дворянами. Stadtadliger. Слову этому в венгерском языке соответствия нет, во всяком случае, я его не нашел. Скорее всего, не нашел потому, что у венгров процесс урбанизации шел совсем другим образом и не только не завершился, но и до середины-то не дошел даже в самых урбанизированных местах. Оно и понятно, ведь процесс этот приходилось чуть ли не каждые полвека начинать заново, порой на века замирала торговля, а стало быть, исчезали ремесла и никто никому не передавал навыки и умения, отчего, в свою очередь, безбожно тупели даже вовсе не глупые люди. В местах к северу от описываемого городка это понятие, городское дворянство, не используют. Разумеется, там известно его историческое значение, но и только. В приморских ганзейских городах Северо-Западной Европы таких наиболее почитаемых бюргеров на латинский манер называли патрициями. Они становились городскими сенаторами. Однако титул патриция они не получали в качестве высочайшей милости со стороны другого лица, а добивались его благодаря способности из поколения в поколение приумножать семейное состояние и обращать богатство – в силу большего или меньшего душевного благородства – на пользу общества.

Ну а к югу, в тех местах, где течет речка Кохер, на протяжении как минимум двух столетий наш городок развивался в рамках иерархических отношений, отданный на милость церковно-светской феодальной аристократии. Городские дворяне принимали в свой круг в лучшем случае тех рядовых обывателей, которые занимали публичные должности, но в целом они составляли особую касту. Из городских анналов известно, что было у них свое питейное заведение, находившееся в верхней части рыночной площади, в сохранившемся по сей день доме номер 11, где располагался трактир «Горный Орел». Владельцем был Шлетц, сам тоже из состоятельных городских дворян. А наискосок, в нижней части площади, в «Городской Вороне» кучковался плебс. Но где-то в конце пятнадцатого столетия между публикой двух трактиров возникло невиданное согласие. Больше так продолжаться не может. За нехваткой места всю рыночную торговлю им пришлось разнести сообразно коммерческим отраслям. И эту топографическую и политическую необходимость поныне хранят названия четырех симпатичных маленьких площадей. Нет в округе другого города, где было бы столько рыночных площадей. Правда, то было отнюдь не предметом гордости, а удручающим свидетельством их беспомощности. Но о том, что они придумали, как поступили, какой нашли выход из затруднительного положения, я расскажу вам в следующий раз.

Июнь

Нет в округе другого города, где было бы столько рыночных площадей. Положение это, как я уже говорил в прошлый раз, сохраняется и поныне, но это отнюдь не предмет их гордости, а – скажем без околичностей – скорбный знак их общей беспомощности перед лицом своей церкви. Это чувствовали все одинаково, независимо от того, в каком трактире, в «Горном Орле» или «Городской Вороне», они сидели. С тех пор как мир стоит, так уж среди мужчин повелось: пока из дальних земель не объявится ворог со своими превосходящими силами, трындят они в своем кабаке да друг с другом силами меряются, когда же от буйных эмоций вконец разосрутся промеж собой, то за противником далеко ходить не придется, найдут кого отвалтузить в корчме напротив. За отсутствием пришлого ворога случается и наоборот: сперва разгромить пивную соседей, а затем уж заняться собою. То есть сперва против кого-то, а затем уже все против всех. Особенно рада событиям женская половина. Вон он, наш-то, каков. Не одних только нас раз в неделю лупцует. А бывает, что радость направлена на прямо противоположный объект. Ну наконец-то, накостыляли этому извергу. И втихаря еще подбивают, науськивают их, мол, давайте мордуйте, дубасьте, умойте друг друга кровавой юшкой. Не поддавайся этому слабаку. Ну что ты за мудоёб, не спускай ему. А когда муж приходит домой с окровавленной головой, то на раны находится безотказное женское снадобье. Так же и сыновей своих ненаглядных с младых ногтей наставляют они на ратные подвиги. Ну ты что, маменькин сынок разве, неужто ждешь, чтобы мать тебя защитила. Ты нападать должен, бить ублюдка паршивого, а не защищаться. Нет, ты не мой сын, ты не мужик, ты – баба, ну и далее в таком духе.

Но в те времена был у них, у мужчин и женщин, у бюргеров и дворян, большой общий противник в лице настоящих аристократов из рыцарского ордена Комбурга. Он-то их и сплотил в очередной раз, ибо стоял на пути расширения сферы их интересов, каковая экспансия – а не она ли является глубочайшим инстинктом всех смертных – виделась им залогом в борьбе за существование. Как известно, инстинкт этот проявляется не только в спаривании, не только в коммерции, но и в вопросах веры. А проблема как раз заключалась в том, что в их собственном городе у них на пути стояли церковные иерархи. Их главный храм, церковь Святого Михаила, который сегодня немного высокопарно именуют собором, в те старые добрые времена не то что собором не был, а, в соответствии с правовым статусом, который находили справедливым и рыцари, числился чем-то вроде отделения или, так сказать, захолустного филиала той церкви, что находилась неподалеку в Штайнбахе. Ну а что этот Штайнбах-то. Не могли они дольше терпеть церковного надругательства над собой. Ведь деревня, занюханная дыра. У них бабы не приседая мочатся, даже юбку не задирают. Но, по правде сказать, проблема все же была не в престиже их городка. Ведь никто не оспаривал их успехов на ниве солеварения. Да и в главном их храме в нескончаемой череде приделов в честь разных святых на престолах под золотыми дарохранительницами и серебряными купелями настелено столько парчовых, шитых золотом скатертей, что больше себе и представить нельзя. Дело было в другом: вот уж полвека, как им хотелось избавиться от примыкавшего к их храму монастыря, в котором жительствовали в ту пору братья-францисканцы. Да и храм свой немного обузить, кое-что разобрав в нем. Ну, чтобы рынок можно было расширить. Чтобы не нужно было держать соляную торговлю отдельно от зерновой, бакалейной, угольной, дровяной и рыбной. Потому как большие убытки приходилось по этой причине терпеть. А в этом вопросе мнение городских дворян и бюргеров, богатых и бедных, мужчин и женщин было единым. Но, странное дело, публично они говорили вовсе не о торговле, а о чистоте веры, спасении души и высшей благодати.

Говорили о том, что рыцарям-тамплиерам Комбурга придется перед Всевышним держать ответ, если будут и впредь терпеть ужасающее распутство, чинимое францисканцами. И что же это такое, из-за потворства господ тамплиеров горожанам лишаться спасения. Ведь монахи погрязли в скверне и всевозможных богопротивных делах. Самый центр города смердит пороком. В его сердце – греховное логово содомитов. Монастырская братия не умножает познания, не радеет о бедствующих, не учит детей добродетели, а целыми днями бражничает, распутничает, валяется во хмелю. Что не было правдой даже наполовину, вторая же половина наверняка была чистой напраслиной. Зато можно было убедительно доказать, что здание настолько пропитано скверной, что простое изгнание из него монахов или даже предание их праведному огню монастырь этот не спасет, и грехов там накоплено уже столько, что отмыть от них освященные стены никак невозможно. Надо действовать, и незамедлительно. Монастырь надо разобрать. И чтобы ни кирпичика никто не посмел использовать для своих личных нужд. Монастырские камни годятся разве только для того, чтобы ими дороги мостить. Чтоб горожане впредь попирали бесчисленные грехи ногами, подводами, лошадьми и коровами. А к чему привели их общая решимость и общее начинание – об этом мы достоверно расскажем в следующем продолжении.

Июль

Ну так вот, возвращаясь к тому, на чем мы остановились, скажу, что городским советникам пришлось около двадцати лет вести клеветнические пересуды в трактирах, собирать лжесвидетельства, фарисействовать и выступать с обвинительными рацеями, чтобы комбургские рыцари отказались от покровительства над храмом Святого Михаила в пользу городка, славящегося своей солью, и передали вместе с тем городскому муниципалитету и сопряженные с правами обязанности. Возможно, они и сами не ведали, каким роковым и каким благодатным окажется этот шаг. Роковым для рыцарей-крестоносцев и церковных начальников и благодатным для становления бюргерской автономии. И пришлось обождать всего пару десятилетий, чтобы узреть для одних печальные, для других же радостные плоды.

Истоком всякого рискованного предприятия завсегда является незаметно действующий интерес, ну а горние кручи идей высятся где-то поодаль. Если взглянуть на ландшафт истории, будет видно, что великий поток, называемый обычно эмансипацией, возникает из маленьких ручейков корысти и несет на своей спине Реформацию. И надо же, как-то так получилось, что в захудалом алеманнском княжестве городской совет получил права, каких никогда еще не имел ни один выборный светский орган власти. Прежде все права принадлежали рыцарскому ордену либо имперским графам, обсуждавшим свои решения в лучшем случае с церковными иерархами, если было на то желание. А не было – так и их гнали в шею. Вельможи обычно вели разговоры с вельможами, равный с равным по рангу. А тут вдруг при содействии городских дворян право голоса даже в делах церковных получили обычные граждане с их смехотворными избирательными процедурами. Позорище и скандал. Однако в тот исторический миг почти никто не заметил произошедшего, ибо случилось так, что, за исключением бедолаг францисканцев, все почему-то были заинтересованы именно в таком решении.

Рыцари – к тому времени уже века полтора – имели свой интерес в местном соляном промысле. Только вряд ли кто смог бы разобраться в хитросплетениях этих связей. В близлежащем Штайнбахе, где рыцари жили себе не тужили в суровой своей цитадели, никаких соляных источников не было и в помине. Однако варницы с необходимыми для выварки соли котлами имелись у каждого. Причем в большем количестве, нежели допускали для каждой семьи законы города. Но с какой бы стати им признавать над собой городские законы. Чихали они на них. И варниц в деревне у каждого было столько, сколько их крепостные могли обслужить. Соляной раствор к варницам Штайнбаха доставляли на барках либо, в засуху или во время разлива, по суше в цистернах. В общем, дело им приходилось иметь не только с городскими лодочниками да возчиками, но и с прочими бюргерами – владельцами соляных амбаров, куда сдавалась вываренная соль на хранение, и с городскими купцами, которые занимались реализацией оной. Таким образом, в негласной этой зависимости сомневаться не приходилось. И зависимость эта приносила немалые барыши. В таких случаях человек разумный, при свете вечерней лампы хорошенько прикинув расклад, приходит к выводу, что лучше ему проявить благородство и широту души и не искать раздоров. Тем временем город буквально кипел от возмущения позорным статусом храма Святого Михаила, предположительными педагогическими огрехами францисканцев и их безнравственными деяниями. Причем в трактире городского дворянства страсти кипели, пожалуй, еще сильнее, чем в пивном заведении рядовых бюргеров.

Здесь я хочу заметить, что своеобразное южнонемецкое это понятие, «городское дворянство», мы могли бы перевести и как лапотное дворянство или как «семисливовое», по числу фруктовых деревьев в хозяйстве, и тогда получили бы привычный в родном языке оборот. Всякий раз, сталкиваясь с этим понятием, я вспоминаю как раз такие эквиваленты. Но выражение «лапотное дворянство» все же вводит почтенных читателей в заблуждение. Оно верно: свое, знакомое слово слышать приятней, чем калькированное чужое, да только при этом не избежать превратного представления о специфическом ходе истории. В нашем-то представлении лапотный или семисливовый дворянин является бедным провинциалом, иногда даже не богаче, чем крепостной или простой арендатор. Ну, может быть, есть у него пара сапог, которую, отправляясь на комитатское собрание, он несет, перекинув через плечо, дабы не запачкать. Право голоса он имеет, а телеги – нет. Так оно было и в нашем краю, где я сейчас живу, так рассказывали мне еще уцелевшие старики из дворян. Ну а на берегах речки Кохер возведенные во дворянство бюргеры были, наоборот, самыми состоятельными даже среди горожан. Состоятельными изначально. А откуда взялись эти состояния, никто и не скажет. Они ведь складывались веками. Улицы, где они жили, были мощеными. А с другой стороны, немцам не так-то просто растолковать, кто такие дворяне лапотные и семисливовые. Перевести им буквально, так они не поймут. Что касается городских богачей, то именно благодаря им за несколько лет до описываемых событий в храме Святого Михаила появились великолепные масверковые окна, два на романском фасаде, три на апсиде и по три в боковых нефах, – с уникальными резными розетками в верхней стрельчатой части и богатыми витражами, дабы не было тьмы, а был свет, в общем, все как положено. Ну а раз уж они оплатили и свет, то понятно, что городу полагалось иметь свой приход, а раз есть свой приход, то приходская церковь должна быть главным городским храмом. О том же, чтобы содержать его в лучшем виде и пышности, позаботятся городские советники.

Так и вышло, как они пожелали. И в следующий раз мы войдем в сам храм, где все боковые приделы, все полотна, все изваяния, все памятные дары, надписи и могильные плиты по сей день сохраняются в неизменном виде. А посему нам придется ответить на непростой вопрос, что же уберегало все это на протяжении стольких веков от многочисленных потрясений. Сдается мне, что не только везение.

Август

Прежде чем в самом деле войти в главный храм городка, славящегося своей солью, мы, уже занеся ногу над пятьдесят второй ступенью знаменитой лестницы, должны бросить неспешный взгляд на торговую площадь, на городок, на реку. Зрелище того стоит. А кроме того, надо упомянуть о том, чего мы не видим. Зато слышим глас, разносящийся по округе. Это колокола. Всего колоколов на массивной романской башне с парой арок на каждом ярусе насчитывается одиннадцать. А на месте, где мы находимся, стояла когда-то огромная липа, древо города, и жила она, говорят, шестьсот лет, подобно ветхозаветным старцам. Под ее кроной собирались, бывало, заодно с городскими дворянами городские старшины, дабы под руководством судьи чинить суд. В таких случаях из ближайшей улочки стражники выводили арестованных воров и мошенников, разбойников, отравителей и жутких колдуний, растлителей и прелюбодеев, содомитов, фальшивомонетчиков и прочую публику, в зависимости от того, кто в данный момент содержался в городской тюрьме. Да их завсегда хватает, этих пропащих душ, этих негодяев. Хотя опыт показывает, что среди них обязательно попадаются и невиновные.

Происхождение алеманнского слова «судья» тоже достаточно интересно. Проследить его можно одновременно в двух направлениях, во времени и в пространстве. Если идти от латинских истоков, то это будет лицо, определяющее наши обязанности, а если идти по германской линии, то судья есть лицо, указующее на наши проступки. Язык, как известно, одновременно направлен на видимое и невидимое. В живом слове аспекты конкретного и абстрактного оторвать друг от друга весьма затруднительно. В слове, насколько мы можем судить, все ориентации и все смыслы одинаково истинны и верны. И после того, как судья, взвесив все обстоятельства, опросив свидетелей и посовещавшись, выносил под старой липой свой приговор, злоумышленника по очень крутой узкой лестнице вели вниз на рыночную площадь, к позорному столбу. Он стоит там и по сей день, только не деревянный, а вырезанный в барочные времена из камня. Обновили и лестницу, сделав ее удобною и простою, о пятидесяти двух ступенях, которые, как указывается в анналах, в лето 1507-е соорудил из песчаника мастер Конрад Шаллер вместе с подмастерьями и каменотесами. Но бывало и так, что злоумышленника поднимали на гору, к лобному месту, где его казнили через повешение, предавали огню или обезглавливали. По таким вот несчастным грешникам звонили в особый колокол. Десятый по счету. Звучащий в тоне фа-диез, по весу он самый легкий. Всего-то 180 килограммов. Звук исторгается из него высокий, переливчатый, беспокойный. А отлит он был еще в лето 1350-е от Рождества Христова в нюрнбергской мастерской Германа Кесслера.

Способы колокольного литья сохраняются неизменными по сей день, и каков будет тембр, высота звучания нового колокола, невозможно определить заранее, исходя из физических свойств материала или арифметических и геометрических параметров формы. Литейщик колоколов – не ремесленник, а виртуоз своего дела. Ну а если он все же ремесленник, то колокол у него будет звучать как треснувшее ботало на корове. В свое время этот маленький легкий колокол называли не только Заупокойным, звонившим по бедным законопреступникам, но еще – Страхобожником, а еще – Лихоимцем. Дело в том, что заказчиками выступали рыцари, но оплачивать работу знаменитого на весь белый свет колокольного мастера должны были за счет налогов бюргеры. Их, по правде сказать, напрягало, что рыцари даже не спрашивали, куда тратить собранные с них денежки. Да ну на хрен, недовольно бухтели они. И бухтели так двести лет. Ну а колокол этот еще и сегодня по воскресеньям причащает грешные души к вечности. То, какому колоколу когда и во славу чего звонить, определял и поныне определяет строгий устав. За упокой души бедных грешников колокол звонил каждый четверг во время семичасовой вечерней мессы, а с наступлением протестантских времен – по четвергам на вечернем богослужении. Своим сиротливым звоном провожал он несчастных на виселицу, на костер или плаху и звонил до тех пор, пока душа бедолаги не покидала тело. Церковный служка на башне следил за тем, как заплечных дел мастер расправляется со злодеем. И когда тот переставал дергаться на веревке или тело его оседало в огне костра, колокол, звонивший за упокой души, неожиданно умолкал. Тишину оглашал лишь восторженный рев собравшейся поглазеть на казнь городской черни. Этим людям казалось, что казнь даровала свободу и их душе. Тем же ликующим ревом они славили палача. Но все же после такого события город на несколько дней погружался в безмолвие.

На колоколе, звонившем за упокой бедных законопреступников, начертана надпись ангельского приветствия: «Радуйся, Мария, благодати полная! Благодатна Ты между женами». Слова надписи отделены друг от друга розовыми мотивами. Слово, розочка, опять слово. Что же касается веры этих славных людей в то, что ритуальное убийство ближнего может хоть отчего-то освободить их, то на этот счет они, скорее всего, заблуждались.

Об остальных колоколах я поведаю вам в следующий раз.

Сентябрь

Так вот, о колоколах. Об их звоне, далеко разносящемся над городком, который славился своей солью и в не меньшей мере своим богатством. Я обещал рассказать о каждом из них и о колоколе, звонившем за упокой бедных законопреступников, поведал уже в подробностях. Еще один колокол, Святой Михаил, названный в честь первого покровителя городка в те поры, когда городок был еще католическим, а не протестантским, созывает прихожан на службу по воскресеньям. Благовестит Святой Михаил и по великим праздникам. Зовет к бдению. Если не ради другого, то ради того, чтобы избежать вечных мук. Найти путь к спасению, отбывая духовные повинности. Призывает верующих к молитве. Звучит он низко. Весу в нем 4560 килограммов. От ударов, перенесенных колоколом в ходе столетий, его голос изрядно сел. И пришлось его перелить, что было совершено в лето 2006-е, в мастерской литейщика Бахерта, что в городе Карлсруэ. В городке, славящемся благоразумием, требовательностью, а также солью, Святой Михаил задает главный тон всему колокольному братству. Колокол Михаила – звучащий фундамент города. Во имя гармонии остальные должны подстраиваться к этому одному. Ну а кто и чем ту гармонию меряет, кто творит ее, кому дарует и у кого отнимает, это мне неизвестно.

Быть может, ее творят ангелы, которые, если верить Рильке, стоят у нас за плечом. На тулове колокола рельефными буквицами исполнена надпись – стих семнадцатый главы пятой Второго послания апостола Павла к Коринфянам, в общепринятом на сегодняшний день переводе звучащий следующим образом: Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое. В изложении Лютера это восторженное от мысленной глубины высказывание и по смыслу, и по отбору слов представляется более четким: Darum, ist jemand in Christo, so ist er eine neue Kreatur; das Alte ist vergangen, siehe, es ist alles neu geworden! Его перевод является обобщением того, что сказано было в предыдущих стихах. А в них говорилось о том, что мы, уверовавшие во Христа, уже ни о ком не судим по плоти. Если же и судили когда-то о Христе по плоти, то, после того как Он умер, воскрес и вознесся на небеса, Его естество для нас уже изменилось. И возьмись я на основании перевода Лютера еще раз перевести эту фразу (в чем, вообще-то, нет ни малейшего смысла), то в моем изложении эта фраза звучала бы так: А посему всякий, живущий во Христе, это уже другое создание; его прежнее бытие отошло в прошлое. Лютер здесь даже восклицательный знак поставил, дабы усилить ликующий тон. Я же с определенных пор в своих текстах ни восклицательных, ни вопросительных знаков не применяю.

Далее, в новых козлах, прославляющих мастерство местного плотника Юргена Герке, красуется Искупитель весом в 2333 килограмма. Звучит этот колокол в до-диезе, в среднем диапазоне. В полдень и в семь часов вечера он призывает верующих к молитве. А в другой колокольной арке, в других ко́злах висит Отче наш, изготовленный в лето 1538-е в нюрнбергской мастерской Ганса Глокенгиссера, то бишь Ганса Колокололитейщика. Вес его 1380 кило, и звонит он в 6.30 утра в простодневье, в другие же дни перемежает своими ударами всю утреннюю молитву, сопровождая ее, хотя можно сказать и так, что это верующие совместным утренним славословием сопровождают его чистый звон. Замечательную надпись на нем отлили, отделив слова друг от друга розами. MARIA VIRGO INTERPELLE DEUM PRO POPPOLO CATHOLICO[8]. Но имя заступницы Девы Марии в нюрнбергской мастерской Ганса Колокололитейщика было на особом счету. И его отделили не розочками, а звездочками. Ну понятно, ведь ее называют еще Stella matutina, сиречь Утренняя звезда, звезда путеводная, о которой мы знаем, что это роза, но без шипов. И, поверьте, коль будет на то Божья воля и Он даст нам такую возможность, то о дальнейшем я расскажу вам в следующий раз.

Октябрь

Итак, продолжаю, как обещал. Привратник отлит был и поднят на башню в лето 1299-е от Рождества Христова. Это едва ли не самый старинный колокол в городке, славящемся своей солью. Однако о том, где его лили и кто был тем искушенным мастером, мы ничего не знаем. А звонили в него в те непамятные для нас времена каждый вечер, когда запирали внушительные городские ворота, и утром – когда отпирали. В наши дни этот колокол звучит, когда провожают в последний путь кого-то из прихожан. Дает знать о начале обряда.

Сменой функции он обязан был не случайности, а своему звучанию, которым он отличается ото всех собратьев. Музыкальные знатоки утверждают, что колокол этот издает характерный раннесредневековый звон. Который к концу Средневековья якобы уже вышел из моды, а может статься, забыты были особые добавки, навыки и приемы, которые позволяли былым мастерам добиваться такого звучания. Этого мы не ведаем. По сравнению с ударным тоном основной тон, он же прима, понижается у Привратника на большую секунду. И открыт не гармонии, а внутренней глубине. Звучание этого колокола сдержанное и мягкое. И, как в любой углубленности, есть в нем что-то достойное подражания, истинное. За таким идут. Тулово тоже ровное, без изысков. Тянет он на 1180 кило. И украшен лишь шнуровым орнаментом, пущенным низом «юбки». А еще имеется колокол Солевар. К сожалению, если судить по звучанию, его жизненный путь уже миновал свой зенит. Перевалив за седьмой десяток, мог бы и я кое-что рассказать об этом. Звук его сделался холоднее и строже, хотя сохранил исключительно долгий, словно бы уплывающий в бесконечность гул. Вес его составляет 416 кило, и, по всей вероятности, отливали его в 1506 году в нюрнбергской мастерской Конрада Гноцхаммера. Своим колоколом, Диаконом, обзавелись и члены диаконии, ведающей делами благотворительности. Он новехонький, сказать совсем точно, лит был в лето 2006-е, мая в 26-й день, в колокололитейне господина Бахерта из Карлсруэ, и весу в нем 633 кило. Звук из тела этого колокола язык извлекает по пятницам, в три часа пополудни, в ту минуту, когда Господь наш Христос, движимый любовью к сестрам своим и братьям, то есть ко всем нам, испустил дух на кресте. Совершилось. Звон его светлый и сильный, внутренне гармоничный. А есть еще в храме колокол Безымянный. Наверняка самый старый в городке, славящемся своей солью. По всей вероятности, отлили его около 1260 года, но неизвестно кто и неизвестно где отливал. Надписей, как и декора, на нем нет. Вес его всего лишь 264 кило. Это второй в колокольном подборе колокол фа-диез. У него нет не только имени, но и определенного места в ходе литургии. Зато голос его превосходит все остальные. Знатоки утверждают, что таким пронзительным, дальнозвучным его делают ребра, влитые в тулово. От ударного тона его прима падает на большую терцию. И настолько звук его светел, будто бьют в чистое серебро, короткий удар и за ним – протяженный, долго не гаснущий гул. Крестный колокол звонит во время обряда крещения. Но служит он и сигнальным, отмечая ударами каждые четверть часа. И есть еще на романской, в четыре двухарочных яруса, башне Святого Михаила колокол Благодатный, что славит ищущих благодати мирян и оную благодать возвещает. Что, если разобраться, любопытное положение не только с богословской, но и с психологической точки зрения. Однако сейчас ограничусь лишь указанием, что весит он ровно 214 килограммов и обладает весьма чистым тембром. Наконец, хотя можно было сказать и в начале, надо отметить, что имеется в церкви еще один колокол, весьма тяжелый и древний, вот уже пять веков в него отбивают часы. Потому и зовут его Часобитником. Не колокол – настоящий аскет, имя в точности отвечает функции. Скупая надпись на колоколе гласит, что отлит он в год 1509-й в мастерской Бернхарта Лахмана из Хайльбронна. Несмотря на солидный вес, по форме напоминает он бубенец, но без какого-либо изящества. Тело куцее, можно сказать приплюснутое, так что, скорее всего, изначально он был предназначен для одиночных ударов. Потому и расположили его не в отдельном колоколоприемнике, а на малой храмовой башне, где и места нет для раскачивания. В отличие от полнозвучных собратьев, звучание у него совершенно особенное, диссонансное. Каждый час одиночным ударом он дает понять, что человек, вообще-то, стремится к гармонии и жаждет ее слабой своей душой, но тело его беспрерывно сталкивается с сумятицей и хаосом, от которых ему никак не очухаться.

Ноябрь

Разумеется, колокольный звон совершается по уставу. Я имею в виду, что есть строгие правила, когда, для чего и как именно должен звонить тот или этот колокол. Однако нельзя сказать с полной определенностью, подстраивается ли колокольный звон к литургии или это колокола задают порядок богослужения. Но если уж речь зашла о порядке, то первым делом надо бы разобраться, какие законы объединяют всю эту разноголосицу звонов, гулов и призвуков, точнее сказать, каким образом и какие из свойств резонирующих тел вычленяет слух, чтобы в нашем сознании возникла гармония разных колокольных партий. Гармония лестная, сладостная для уха, которая станет затем синонимом руководящего принципа, гармонизирующего отношения людей с историей и друг с другом. Или, может, подобием его высших стремлений. Человек – существо вовсе не гармоничное, только что на куски не разваливается, – но стремящееся к гармонии. Да и как ему не стремиться, если каждый из нас с детства слышит созвучия колокольного звона родного города и доподлинно знает, что точно так же их слышали наши дедушки-бабушки.

В случае с загадкой колокольного звона главный и единственный организующий принцип связан с так называемым ударным тоном. Во всяком случае, так полагают специалисты. Что касается мастеров колокололитейщиков, то они, исходя из пропорций сплава, из тщательно проработанного профиля, формы, литья и предполагаемого веса колокола, как бы внутренним слухом слышат, каким будет звон, его тембр, тональность, регистр и каков будет отзвук, насколько долгим, хотя выразить все это на словах обычно не в состоянии, в лучшем случае могут определить регистр. Низкий, средний, высокий. Умение лить колокола – это в первую голову опыт, который передается от поколения к поколению, а кроме того, будут кстати также удача и счастье, иными словами, мало поднатореть в профессии и набраться опыта, тут еще не помешает и знаменитая искра божия. Не помешает, точно не помешает, хотя сказать, с чем ее, эту искру, едят, сможет, наверное, далеко не каждый. Ясно только, что для получения изумительного долгого гула искра божья нужна, одного только славного мастера недостаточно. И наличие либо отсутствие оной ощутить может каждый, стоит лишь языку соприкоснуться с колоколом.

Весьма долго мог бы я распространяться о профессиональных секретах, связанных с языком, то есть билом. Ведь сам колокол без языка – все одно что еда без соли. Хотя тоже еще вопрос, а является ли язык принадлежностью колокольного тела. Мастера литейного дела сей вопрос оставляют на усмотрение философов с математиками. Пусть ответят, может ли единичное издавать звук. Зато что им точно положено знать, так это из чего составляется сплав, какой формы следует изготовить язык для колокола того или иного веса или конфигурации, чтобы ударный тон был в ладу со всеми другими слышимыми тонами. В городке, славящемся своей солью, на колокольне романского храма, ошибочно именуемого собором, первым начинает звонить колокол с самым высоким звучанием. Звонить «зело складно», как свидетельствовали о нем уже средневековые хроники. Можно было бы начать и с самого низкого колокола, принципиальных препятствий нет, да только, как говорили в те самые давние времена, ни в склад и ни в лад бы вышло. Потому что, хотя мы много чего не знаем про этот ударный тон, одно известно доподлинно: что нет города или селения, где при первом ударе колокола народ бы не вскинул головы. А, понятно. Двенадцать часов. В то время как самый низкий тон услышали бы не все. Вслед за колоколом, дающим самый высокий звук, в храме города, славящегося своей солью, один за другим в перезвон вступают колокола со все более низким тоном, пока, сообразно случаю и порядку, не составится весь канон. И когда напоследок включается колокол самого низкого строя, то голос его среди всех остальных уже с радостным чувством воспринимают все жители. Даже и туговатые на ухо, потому как благодаря резонансу возрастает и громкость большого колокола.

По субботним непраздничным дням, в три часа пополудни, в городке, славящемся своей солью, в честь грядущего воскресенья первым начинает звонить Крестный колокол. Немного спустя голосом чуть пониже звонит Диакон. Созвучия их слышны по отдельности. Тут вступает Привратник, но первые два уже не молчат, а четвертым к ним подключается Отче наш, и когда согласованный звон их разносится по округе, к четверке присоединяется Искупитель. Так, совместно, они благовестят о воскресении. А по непраздничным воскресеньям, возвещая о начале богослужения, в десять часов утра первым звонит Диакон, затем Привратник, Отче наш, Искупитель, а потом и величественный Михаил. И так далее, сообразно строго расписанному по дням уставу. Ну а в следующий раз у нас уже будет случай переступить порог главного храма славящегося своей солью городка. Разумеется, если Всевышний споспешествует нам и в этом нашем намерении.

Декабрь

Неподдельное изумление. Мы испытываем его многократно, когда после стольких прогулок по городку, славящемуся своей солью, наконец-то вступаем в его именуемую собором главную церковь. В самом деле, кто бы мог подумать, что за массивной колокольней романской архитектуры, не менее массивным фасадом и ступенчато-углубленным порталом скрывается исполненный всей возможной зодческой изощренности традиционный трехнефный кафедрал в стиле поздней готики. Строй легких и соразмерных расписных опор, до сих пор сохранивших декор в первозданном великолепии, возносится столь высоко и завершается под сводом столь изумительными розетками, что у наблюдателя не просто дух захватывает, но рождается ощущение, будто храм этот был построен на одном протяженном дыхании. Хотя на самом-то деле трудились над ним веками, прибегая к доделкам и переделкам и всяческим дополнениям небесного и земного характера.

Но поразительное общее впечатление – только первое в ряду наших искренних изумлений.

Чтобы понять второе, нам не обойтись без кое-каких познаний из церковной истории и архитектуры. Разумеется, есть свои преимущества и у темной дремучести. Человек дремучий не станет ничему удивляться, потому что не знает, что ему нужно знать для того, чтобы разобраться в каком-то вопросе, и каким таким образом оные знания связаны с тем, что он видит и слышит. Скудоумие, вообще говоря, помогает нормализовать давление, благотворно влияет на заплывшие жиром и расшатанные алкоголем нервы. И если проблема познаваемости окружающей нас действительности еще никогда не тревожила ум простака, если он, вцепившись в шкатулку с деньгами, существует в сем лучшем из миров как невинный младенец или сочащийся насыщенными жирами гамбургер с пересоленным фри, то ему даже апоплексический удар не грозит – может, только если грабители похитят у него ту шкатулку. И еще вопрос – знает ли он этот медицинский термин, уходящий корнями в седую античность. Что до меня, то, взглянув с колокольни храма, главного в городке, славящемся своей солью, я могу с полной ответственностью заявить, что слово такое есть. Апоплексия, известная в просторечии как кондрашка, а также удар, паралич, повреждение в голове, в наше время зовется инсультом или кровоизлиянием в мозг. Но как бы там ни было, едва миновав тесный и низкий проем раннесредневекового арочного портала, посетитель в изумлении разевает рот, пораженный архитектурной помпой и изощренностью поздней готики. И тут же чуть ли не натыкается на колонну. Массивную, мрачную, грубо отесанную, залоснившуюся от прикосновений, много чего повидавшую на своем веку, явно вырезанную из более древнего, чем церковный фундамент, камня, увенчанную капителью в раннероманском стиле и изваянием, которое обращено спиной к вошедшему. Лишь по огромным, рвущимся к небу крыльям можно догадаться, что это ангел.

Как я уже говорил, когда-то давным-давно в городке, славящемся своей солью, на этом месте находился позорный столб, по изначальному замыслу – атрибут справедливости. Столб языческой справедливости зодчие раннероманской эпохи, так сказать, оприходовали, встроив его в притвор храма. Да и то сказать, сдвинуть с места его все равно было невозможно, ибо столб вкопан в землю на восемь метров. Вы только представьте себе. Восемь метров внизу и четыре сверху. Тут же высилось некогда и судейское дерево, или древо общины, – старая-престарая липа, под сенью которой жители языческого селения, а спустя века – уже обыватели городка собирались для отправления правосудия. Дерево это в связи со строительством храма, разумеется, вырубили, хотя оно могло бы еще и сегодня, в полуторатысячелетнем возрасте, худо-бедно существовать, выпустив из огромного трухлявого обрубка пару живых побегов. Но как раз из него изготовили двери, таящиеся в глубине ступенчатого романского портала, каковые для прочности и вящей помпезности покрыли медными клепками и рельефами. В языческую колонну сбоку, на высоте врезали восьмигранную капитель, и уже на нее поместили дракона, которого поражает копьем архангел Михаил, называемый в Библии князем ангелов, что понятно, ведь имя его означает, что он «подобен Господу», а это дело нешуточное. Взметнув мощные крылья к небу, вот уже семьсот двадцать четыре года стоит здесь архангел, с короной на голове, с густо вьющимися волосами до плеч и бесконечно кротким ликом, вонзающий острие копья прямо в пасть дракона. Стоит с божественным безразличием. Одеяние его роскошно и безупречно, хламида спадает пышными складками и богато расписана. Неокрашенным в композиции остался дракон. Губы у ангельского создания красные, волосы белокурые, корона, естественно, золотистая, щеки горят румянцем, ну а платье украшено пурпурными, синими и золотыми узорами. В плане архитектурном больше всего в этом произведении поражает его остроумная функциональность, а именно что на восьмигранной консоли уместились не только разительно контрастирующие и вместе с тем пребывающие в сладкой гармонии фигуры архангела и ощерившегося дракона, но еще и двухметровая полуколонна, к которой архангел может прижаться спиной и которая в то же время, с помощью следующей консоли, поддерживает в построенном вокруг столба храме весь свод притвора. Эту консоль, которая одновременно служит замковым камнем свода, позднее, сообразуясь с требованиями готики, украсили греческим орнаментом. Вершитель суда Михаил, ангел, подобный Господу, таким образом, не только легко расправляется с драконом, но и играючи удерживает на своих плечах и загривке весь храм вкупе со всеми техническими новациями зодчества той эпохи.

Достоверно известно, что вытесали его и поместили на точно рассчитанное по законам статики место в 1290 году. Вытесали вместе с драконом из цельной каменной глыбы. Копье в руках архангела настоящее. Но на этом череда сюрпризов отнюдь не кончается. И рассказ о действительно удивительной неожиданности нас ждет впереди.

Январь

Что действительно обескуражит посетителя главного храма славящегося своей солью города – и именно это будет здесь самым большим сюрпризом, – так это невиданное ни в одной лютеранской церкви обилие живописных полотен, фресок, украшенных барельефами символических и реальных захоронений и памятных алтарей – так называемых эпитафиумов, бесчисленных погребальных ниш, реликвариев и приделов. Просто диву даешься. Из боковых нефов открываются десять забитых произведениями искусства часовен и дополнительных алтарей. А есть еще оссуарий, то есть костехранилище, где один на другом, переложенные принадлежащими им берцовыми костями, в геометрическом порядке громоздятся три тысячи черепов. Au weh, как же больно, какое язычество. Ведь известно, что лютеране всё повышвыривали из своих церквей, оставив только распятие на алтаре. А кальвинисты вышвырнули и его – из ненависти к орудию, на котором замучили Иисуса Христа.

А справа, на стороне южного бокового нефа, среди погребальных мемориалов знаменитых и менее знаменитых персон, есть придел, в котором находится, пожалуй, самое ценное в храме – рельефно-скульптурная композиция, изображающая погребение Христа. Иосиф Аримафейский вместе с другим тайным последователем Христа, Никодимом, укладывают тело Спасителя в богато украшенный барельефами саркофаг. Его только что сняли с креста, через рану в груди из легкого еще вытекает сукровица. На лице, обращенном к нам, еще свеж отпечаток смерти. На лбу видны кровоподтеки от шипов тернового венца. Иосиф Аримафейский стоит в черном плаще у головы Христа, он опускает Спасителя в саркофаг, подхватив его сзади под руки, а Никодим, тоже в черном, держит окоченевшее тело за негнущиеся ноги. Оно еще не обвито белым ритуальным саваном – плащаницу, в соответствии со средневековой иконографией сплошь уложенную складками, пока перекинули через бедра. На заднем плане, на одинаковом расстоянии друг от друга, видны четыре фигуры в хламидах, также с обильными складками, в платках и накидках, с золочеными нимбами вокруг головы, в которых по кругу четкой латинской антиквой написано, кто есть кто. У головы Христа в пурпурной хламиде, синей накидке и с ниспадающими на плечи, разделенными на прямой пробор и тщательно, до последней завитушки вырезанными каштановыми волосами стоит Sanctus Johannes, то бишь Иоанн Богослов. Ладони его раскрыты в изумленном молитвенном жесте. Рядом с ним в белом монашеском платке и выглядывающем из-под белой накидки огненно-красном платье стоит Богородица, Sancta Maria, ее руки подняты к груди и сложены для молитвы, взгляд устремлен на разомкнутые уста Иисуса. Дальше следует Sancta Maria Jacobi, сиречь Мария Иаковлева, чья голова и шея покрыты синим, с белой каймой монашеским апостольником, что есть чудовищный анахронизм, апофеоз вездесущности и свидетельство полного отсутствия исторического сознания, хотя ныне такая деталь считается просто трогательным атрибутом искусства Средневековья. Глаза ее смежила скорбь, в одной руке она держит кончик платка, которым только что вытерла слезы, а другою – вместе с прихваченным краем белого, с золотистой каймой плаща – поднимает к груди позолоченный жертвенный кубок. Sancta Magdalena – третья женщина, третья Мария, бывшая при положении во гроб, хотя трое из евангелистов высказывают на этот счет три разных мнения, от которых, в свою очередь, отличаются апокрифические сказания. Круглолицая Магдалина стоит чуть ли не простоволосая, на темно-русую голову наспех накинут лишь край накидки. Мы видим открытую шею с легкой припухлостью – предки наши соль еще не йодировали. Поясок красного платья, подчеркивающий пышность форм, стянут под самою грудью, а одна рука, положенная на живот, отчасти сокрыта между складками платья, что свидетельствует о многом, во всяком случае относительно ее прежнего образа жизни. Как бы то ни было, вид у нее самый что ни на есть приземленный, вульгарный и немного испуганный. За спинами женщин – окна, расчерченные масверковым орнаментом. Всю скульптурную группу, вырезанную из камня и дерева и раскрашенную глянцевой краской, поместили здесь в 1456 году. Так с тех пор и стоит. Но самое-то удивительное заключается в том, что многие не имеющие цены священные изображения и спиритуальные элементы пространственного декора датируются не только периодом до того, когда в городок, славящийся своей солью, пришла Реформация, но и временем значительно более поздним. То есть они не только не стали жертвами последовавшего за Реформацией варварского иконоборчества, их не только не разломали, не сожгли на кострах и не выбросили на свалку, но, напротив, подобного рода роскошные статуи и рельефы устанавливались в храме протестантского городка, славящегося своей солью, и в более поздние времена. Чем обязан он был не случайности, не переменчивости судьбы, а деятельности одного-единственного человека, чье влияние сказывается до сих пор. Звали этого человека Иоганн Бренц, но о нем – в следующий раз.

Февраль

Спору нет, немало было людей, жертвовавших жизнью во имя святого причастия – таинства, называемого у римских католиков евхаристией, у протестантов же вечерей Господней, причем жертвовали зачастую добровольно и с радостью. Ибо людям было небезразлично, причащаться ли под двумя видами – хлеба и вина, либо, как принято у католиков, под одним. Человек – такое животное, которое может поставить идею даже выше собственного физического бытия, хотя на поверку идеи нередко оказываются заблуждениями. Из чего напрямую не следует, что любая идея есть заблуждение, равно как не следует и того, что для доказательства правоты идеи нужно жертвовать жизнью. Тем не менее если представить могилы всех этих людей собранными на одной огромной равнине, то ряды их ушли бы за горизонт.

Однако если мы захотим, как то было обещано, рассказать об Иоганне Бренце – легендарно известном проповеднике городка, славящегося своей солью, то на этих понятиях – святые дары, вечеря Господня, причастие – придется остановиться подробней. Ибо это и впрямь вопрос заковыристый, каким образом хлеб и вино претворяются в тело и кровь Христа. Реально, то есть в буквальном смысле. Что следует понимать таким образом, будто вино в чаше идентично пролитой за нас Его крови, а вкушаемый нами хлеб или облатка идентичны принявшему за нас муки реальному телу, истинной плоти Христовой, или же тело присутствует в хлебе, а кровь в вине через пресуществление, то есть метаморфозу, иначе сказать, превращение. Понятие метаморфозы уходит корнями в глубокую древность. Причем не только у Овидия, но уже и раньше, в мифологических сюжетах, столь мастерски собранных и послойно, сообразно с их древностью систематизированных Каро-ем Керени, под метаморфозой понималось изменение физической формы объекта; способность субстанций при известных условиях отбрасывать свои физические и химические свойства, как бы переступать через самих себя и свободно и беспрепятственно перетекать друг в друга. И тогда станут проницаемыми для духа границы между органическим и неорганическим, между животным и человеческим, и станут мужчина и женщина одним, и не будет раба и свободного, иными словами, не будет ограничений по признаку пола и политической принадлежности, а все до единого будут равными. И если мир – одно, то множественность и многообразие лежат не только вовне, но вместе с тем и внутри его, и да будет по этой причине дозволено части ощущать себя целым, то есть самой представлять творение как бессмертное целое.

Испокон веку хотя бы в виде мечты, догадки, радостного сопереживания люди осознавали всю восхитительную совокупность этих вопросов, и поэтому частные, но взаимоувязанные идеи, входящие в эту совокупность, вместе с конкретными представлениями и догадками, мечтами и устремлениями буквально пронизывают Ветхий Завет, греческую мифологию и, благодаря усердию раннесредневековых монахов, увековечивших письменное наследие античности, – всю весьма уважаемую историю христианской церкви. Хотя нельзя исключить и такой возможности, а если нельзя, то и не будем ее исключать, что в ходе еженедельно повторяющегося обряда Христос не присутствует напрямую и не является нам в результате метаморфозы, а мы принимаем кровь и тело Его символически. То есть вино остается вином, хлеб – хлебом, а пролитая за нас кровь и принявшее муки тело – статья особая. Выражаясь более прозаически, мы следуем Христу, и даже не Христу, а множеству генетически и культурно наследуемых представлений, уже не посредством заклания наших ближних или животных и даже не через участвующие в превращении девоционалии, то есть предметы культа, не через пожертвования и обеты, но символически. Так что мы понимаем, как не понять, Иоганна Бренца, магистра философских наук, который достигнет затем и докторской степени, в его стремлении как можно дальше продвинуться в постижении сути вещей, для чего он и приступил к изучению теологии в Гейдельберге, когда в город сей, на весь мир знаменитый своей ученостью, для участия в публичных академических прениях прибыл Мартин Лютер. Нам известно доподлинно, что событие это, ставшее поворотным моментом в жизни Иоганна Бренца, имело место 26 апреля 1518 года. Этот день знаменателен был еще тем, что именно тогда Лютер впервые огласил свои знаменитые тезисы с критикой церкви в публичной дискуссии за пределами Виттенбергского университета. Магистра Бренца и его товарищей по университету идеи Лютера привели в такой восторг, что после диспута они тут же отправились на временную квартиру профессора, дабы продолжить беседу. И продолжали ее на другой, и на третий день, и, можно сказать, всю жизнь.

Разве мог он после случившегося не желать причащаться действительно под двумя видами, то есть принимать не сухую облатку, а настоящий хлеб, и не взирать, как из чаши лакает вино священник, но иметь возможность приложиться к ней, невзирая на сложности с гигиеной, собственными устами. Только надо еще отметить, и это тоже впрямую относится к нашей истории, что к этому времени в городке, славящемся своей солью, навязанные властями служители алтаря сидели уже в печенках у магистратских советников, ибо им приходилось не только терпеть всю галиматью, несомую ими с амвона, но еще и платить за скандальные благоглупости. И поэтому советники городка, славящегося своей солью, уже не впервые в истории решили перехитрить и светские, и церковные власти. Подыскав себе проповедника из числа подготовленных богословов – так сказать, дипломированного спеца, – они объявили, что готовы его содержать, за что тот будет наставлять их на ум, дабы, сделавшись истинными борцами за веру, они обрели путь к спасению. Под запрет этот их шаг не подпадал. И епископ, и имперский князь только плечами пожали. Так и стали они одними из первых в мире, кто изменил установленный порядок. Но поступили они не с бухты-барахты, не наобум лазаря, как епископ, когда присылал им наголову очередного олуха, – кандидат на должность должен был держать перед паствой пробную проповедь, и его либо нанимали общим голосованием, либо гнали взашей и подыскивали другого. Так случилось, что как раз в то время, когда Мартин Лютер в полемике открывал студиозам глаза на христианский мир без индульгенций и иерархии, вызывая неудержимую злобу собратьев по клиру, жители городка, славящегося своей солью, своим умом и своими силами приступили к созданию собственной церкви, свободной от иерархии, каковая позднее, когда их устремления встретились с устремлениями Лютера, получила название пресвитерианской.

Ну а как в эту наполовину уже готовую картину мира впишется – получив степень доктора теологии – Иоганн Бренц, каким образом в городке, славящемся своей солью, он станет проповедником главного храма и фактом этим в течение всей своей жизни будет гордиться больше, чем двумя полновесными докторскими дипломами, об этом – в следующий раз.

Март

Бедный Лютер – он предпочел навлечь на себя проклятие императора и анафему папы римского, нежели гнусным образом предать свои постулаты. Что касается магистратских советников городка, славящегося своей солью, то могли ли они не знать, что протирать штаны в Гейдельберге Иоганну Бренцу осталось недолго. Конечно же не могли. А посему пригласили его на пробную проповедь в церковь Святого Михаила – главный храм, ныне с гордостью именуемый также собором, что находится в городке, на весь мир славящемся своей солью и немалым богатством. Ну а что, имеется ведь у них в главном храме приходский священник. Пусть и свой проповедник будет. Не было никогда в обычае – испытания богословам устраивать. А теперь вот будет. Не все же герцогу Хоэнлоэ поучать их с высоты своего величия, и не все же милостивому епископу решать за них, чью проповедь и о чем слушать по воскресеньям. Не понравится – пригласят другого. Уж как-нибудь сыщется кто-нибудь, чьи слова найдут путь к их сердцу. Пусть свой человек обращается к ним с амвона и пусть за их кровные говорит им дело, а не городит всякую околесицу.

Бренцу, на старинных гравюрах именуемому на латинский манер Иоганнесом Бренциусом, когда он прибыл на испытание, было всего лишь двадцать три года. Едва ли не весь город собрался тогда в Святом Михаиле. И случилось так, что глубокая и простая проповедь этого богослова, человека спокойного и решительного, ничем на их фоне не выделяющегося и, в отличие от предшественников, которые без стыда козыряли свой малограмотностью, не кичившегося даже истинной и очень обширной своей ученостью, настолько пришлась по душе горожанам, что ту проповедь они тотчас отправили за свой счет в печатню, дабы распространять в виде прокламации. Самого же Бренца избрали не мешкая городским проповедником. И даже особенно не задумывались над тем, что эти выборы стали каким-то всемирным событием, хотя надо сказать, что в истории христианства такого еще не случалось. Разумеется, мы, сегодняшние, можем спросить: что и как должно приключиться в истории, чтобы разные вещи вдруг таким удивительным образом сошлись и чтобы возник такой лад между личными побуждениями и общественной надобностью? Когда горожане были уже сыты по горло и рыцарями, и своим герцогом, и епископом, вдруг появился Лютер с учениками. Да, бывают в истории времена, когда вещи естественным образом находят свое место и свою форму, однако за ними грядет обильная череда других времен, когда ничто ни с чем больше не в ладу, никто ни с кем не способен договориться, все стоят в круговой обороне, все пытаются всех победить и когда принцип лада не волнует уже ни одну собаку. И если между людьми еще сохраняются остатки единодушия, то разве в том отношении, что во имя противоположных идей они вместе жгут нивы, сулящие урожай, вместе грабят амбары и опустошают сокровищницы, вместе уничтожают город, вместо того чтобы жить в нем. На справедливый вопрос, как же так получилось, ответить я затрудняюсь и могу поделиться лишь тем немногим, что удалось разузнать.

Когда вскоре после экзамена Иоганн Бренц вступил в свою должность, то в городке, славящемся своей солью, насколько известно, служили уже двое славных его однокашников-богословов, Иоганн Изенманн, священник прихода Святого Михаила, и Михаэль Гребер, священник прихода Святой Катерины, также здравые лютеране, то есть сторонники Мартина Лютера, что серьезно облегчило Бренцу последующие деяния. Знаю также, что все трое терпеть не могли фанаберии и бредятины. Так и начали в полном согласии. Знаю я и об этом. Знаю уже потому, что важнейшей частью духовного кредо был у них принцип коллегиальности. Они почитали не иерархию, как предписывал Рим, а следовали ученикам – апостолам и евангелистам и, стало быть, поступали так, как оно было писано. Или, в меру скромных способностей, хотя бы старались так поступать. Человек ведь хотя существо и несовершенное, но стремиться-то к совершенству может. Первым делом в монастыре оклеветанных незадолго до этого и с позором изгнанных францисканцев эти трое устроили школу с обучением на латыни, потому что считали, что нет знания кроме знания. Та школа стоит и поныне. Сам видел. И школа, скажу я вам, замечательная. Эти трое и плату за обучение отменили. Кто не учится, как хороший поп, до конца своей жизни, тот помрет батраком. И беда это не его, а всего сообщества. Латинскую школу с тех пор содержали на средства, оставшиеся от монахов. И, что вызвало изумление лишь поначалу, посещать ее могли и девчонки, дабы тоже учиться читать и писать по-латыни, изучать математику, теологию и иные науки. Да так много их вдруг объявилось в городке, славящемся своей солью, на обоих берегах – богатом и бедном – протекающей здесь реки, так много девочек по утрам шагали вместе с мальчишками в школу, что мало-помалу укротили свой гнев даже те горожане, которые поначалу, в первом приступе ужаса углядев в этом нововведении адские козни, так разошлись, что хотели уже брать латинскую школу приступом.

Ну а те трое добились, сверх уже упомянутого, того, чтобы советники магистрата освободили от обвинений всех ведьм, ибо таковых нет в природе, и вообще перестали сжигать людей заживо. И не только запретили ворожбу и заклинания, не только проповедовали против всяческих суеверий, но и высмеивали их, и не только высмеивали, но распорядились привести в надлежащий порядок и побелить городской лазарет, основанный еще в 1288 году и в 1317-м отстроенный рядом с источником, который впоследствии стал называться Spitalbach, то есть госпитальный, и превратили его в центр общественного призрения, организовав в нем попечительство над бедными, уход за брошенными больными, систему заботы о нуждающихся вдовах и сиротах и много чего еще. Прописали и в 1543 году напечатали и широко огласили обряд таинства евхаристии и церковной службы, который, что правда, то правда, весьма отличался от существовавшего прежде.

И стояли они на том, чтобы все ими совершаемое и все ими не совершаемое основывалось единственно и исключительно на Священном Писании и на том, чтобы не ожидать от верующих ничего такого, до чего они не могли бы дойти своим умом, изучая Библию. Так «слово» стало для них самым важным словом. Сразу на двух языках – на латинском и на их родном, то есть на алеманнском. А где слово, там и письмо, дабы слово было долговечным. А где письмо, там договор и разум, а где разум, там знание, ну и так далее, на вечные времена. Потому они и смогли остановить насилие и иконоборчество. Ибо не подчинились не только папе, епископу и вооруженным ордам, насылаемым на них императором, но и радикализму собственной системы вероисповедания, нагнетающей истерию. Пришлось им приложить немало усилий, чтобы обуздать не только чужую, но и свою страсть к насилию и коварству и склонность к бесчестным делам. И благословенные их усилия, иначе сказать – чувство меры, сыграли, конечно же, ключевую роль в том, что в городке, славящемся своей солью, религиозная нетерпимость не разгорелась безумным пожаром, как повсюду окрест него. Здесь не было разгоряченных толп, врывающихся в те храмы, где почитали старую веру, чтобы во имя новой вышвыривать, крушить и швырять в огонь реликвии предков. Бренц полагал, что не следует этого делать и в их собственном храме, ибо в их новой вере обильно присутствует вера старая со всеми ее реликвиями. А потому никак было невозможно на что-то набрасываться, что-то вышвыривать и сжигать, без того чтобы навредить тем самым своей собственной вере. Вот поэтому все в соборе осталось как было. А что именно в нем осталось – об этом я мог бы рассказывать еще долго, да только и так уж заговорился, и время мое подошло к концу.

Ольга Серебряная. Петер Надаш придумывает, как говорить о мире

В центральной вещи этого сборника, «Собственной смерти», автор-герой, переживающий клиническую смерть, отмечает: «Великая ярмарка сенсуальности завершилась». И тут же понимает со всей ясностью – этой новелле вообще свойственна какая-то нечеловеческая ясность, – что именно сообщало его былой прозе абсолютную непреложность. Из смертного опыта автору-герою стало очевидно, что сознание, связывающее воедино все наши ощущения, «включено в бесконечность»: «Чисто чувственное восприятие всегда устремляло свой безучастный взгляд из пределов, в которые, счастливый и онемевший, я теперь возвращаюсь». Для автора-героя это, с одной стороны, ничего не значит: он умирает. А с другой стороны, значит очень многое – это открытие объясняет весомость его большой прозы.

Венгерский писатель Петер Надаш знаменит прежде всего своими длинными, можно даже сказать, очень длинными, книгами. Семисотстраничный роман «Книга воспоминаний» (1986), принесший ему мировую славу в интеллектуальных кругах, к моменту написания «Собственной смерти» был давно издан и переведен на основные языки[9]. Еще более монументальный роман «Параллельные истории» (в нем больше тысячи страниц) вышел в 2005 году, и надо думать, давно был в работе к тому моменту, когда с автором приключился инфаркт, превративший его в героя «Собственной смерти» (2001).

Обе эти большие книги – чувственные до неприличия, то есть чувственные настолько, что, погружаясь в них, совершенно забываешься: перестают осознаваться не только сам процесс чтения и обстановка, в которой он происходит, – исчезает вообще всё, кроме полностью поглощающего тебя переживания, длящегося опыта, бесконечного, но весьма замысловато структурированного ощущения, какой-то волшебной литературной галлюцинации.

В больших романах Надаша исчезает линейность исторического времени, разные десятилетия текут параллельно, места, весьма далекие друг от друга на карте, странным образом сближаются; искривляется, растягивается и пузырится, образуя отдельные замкнутые сущности, само время повествования, и пространство претерпевает такие же метаморфозы. В «Параллельных историях» герои занимаются любовью триста страниц, что – в пересчете на читательское время повседневности – легко может обернуться неделей; один-единственный дом, пусть и стоящий в самом сердце Пешта, придавит собой половину тома – пока не превратится вдруг в пароход, идущий вниз по Дунаю совсем не там, где мы только что были.

В своей большой прозе Надаш будто специально придумывает все эти странности, чтобы как можно дольше удержать читателя в состоянии яркого переживания, полноты ощущений, исполненной прозрачности истомы. Слова, которыми достигается этот эффект, организованы на бумаге посредством сложного синтаксиса, а воедино связаны вполне себе логично и рационально, да еще и обогащены по ходу дела множеством выкладок из разных областей знания.

Загадку чувственной непреложности своей большой прозы Надаш, сам ею, надо думать, завороженный до момента X, вдруг осознает, раскрывает для себя в «Собственной смерти». Оказывается, точка зрения абсолютного чувства, голого ощущения – это точка зрения из-за пределов индивидуальной жизни: у чувственности есть своя трансцендентная непрерывность, сходная с той, о которой говорят философы, когда апеллируют к вечным истинам. Чувственность безвременна, запредельна, абстрактна. И в то же время она – чувственность: удовольствие, нега, наслаждение вкусом, запахом, цветом предельно конкретны, сопряжены с частностями, с положением тела в постели, с состоянием языка во рту, с переполненностью мочевого пузыря, наконец. На этом парадоксе балансируют сложносоставные миры надашевских романов: десятки героев – каждый со своей собственной историей – сходятся у него на «великой ярмарке сенсуальности», в ходе которой и проясняется истина этого мира.

«Собственная смерть» – пограничный случай, где большие романы Надаша пересекаются с его малой прозой. В этом повествовании безграничный универсум чувств, распределенный в большой прозе между множеством субъектов, собирается воедино в авторе («В час смерти человек действительно остается один»), причем сам автор тут же распадается на несколько составляющих, и каждая из них занята своей работой: сознание, к вместилищу которого «подключены провода физических ощущений», пытается сохранить ясность, несмотря на боль, «я» непрестанно думает, как все происходящее выглядит в глазах других, в то время как некий загадочный «мой „другой“» берется опекать терзаемое инфарктом тело, побуждая весь этот конгломерат предпринимать разумные шаги к спасению: открыть окно, чтобы убедиться, что воздуха недостаточно, принять таблетку, чтобы временно полегчало, отправиться в поликлинику, где врач принимает до восьми вечера. Перечисленные составляющие автора получают данные чувств, соотносят их с предполагаемым восприятием и реакцией других, переваривают все это и фиксируют в готовом виде в памяти, откуда – уже как бы в следующей жизни – автор-герой переносит их на бумагу.

Завораживает в этом тексте небывалое – то, чего ни у Надаша, ни вообще, кажется, в мировой литературе не было: разъединенные в авторском анализе, но в действительности связанные воедино «части души» автора-героя опрокидываются – через опыт смерти – в некий универсум как таковой, неведомый никому и уж точно бессубъектный. Такое, вероятно, случается с каждым в момент смерти. Невероятно то, что умирающий умудряется улавливать, соотносить с опытом других, рефлексировать и запоминать как происходящие с ним самим трансформации, так и просто происходящее – вкупе с условиями, в которых оно разворачивается (например, отсутствие времени и пространства в привычном понимании). Благодаря наблюдательности автора (фотографа по первой профессии) и безотказности его ума все случившееся сохраняется, чтобы потом приоткрыться читателям.

Последнее, впрочем, становится возможным уже благодаря героическим усилиям венгерских медиков: ленивой дородной медсестры, самоотверженно разыскивающей плечики, на которые можно повесить дорогой пиджак умирающего, невысокого лысого врача-аскета и черноволосого практиканта с густой щетиной. Чтобы написать впоследствии то, что мы читаем, надо было все же остаться в живых. В готовом тексте вернувшийся к жизни Надаш фиксирует и то, что было «на самом деле», «объективно», и то, что переживает он сам, и то, как это все воспринимают окружающие; а когда он вдруг раздваивается на увлекаемое в некую пещеру сознание и лежащее на больничной кровати тело, то подробно описывает и «где мы реально находимся», и больничную палату – последнюю, правда, с какой-то нереалистичной верхней точки.

Борис Дубин заметил о «Собственной смерти», что «этот текст Надаша делает что-то такое с языком описания, с языком представления, с изобразительной тканью, с метафорикой и так далее, после чего литературе сознательной, осознающей себя литературе придется задавать себе вопрос, на чем она, собственно, держится»[10]. Принято считать, что писатель сознательный обосновывает творчество собственной жизнью. Надаш умудряется обосновать его еще и собственной смертью.

Но не только. Вот что писатель сообщает о своем рождении: «Я родился в будапештской еврейской больнице в тот день, когда всех евреев, жителей только что захваченного немцами волынского городка Мизоч, согнали в ближайшую каменоломню. А наутро, в среду, приказав раздеться донага, уничтожили несколько тысяч человек. Всех. Это случилось 14 октября 1942 года. Сколько я ни ломал себе голову, никак не мог осознать умом единовременность того и другого. Мама почувствовала первые схватки, собралась, села в трамвай, одна отправилась в больницу. Солдаты расстрельного отряда немецкой полиции, уничтожив всех, стояли с пистолетами в руке и разглядывали дело рук своих. Я не могу орать, и слез у меня сызмалу действительно нет, нет и Бога, к которому я бы мог воззвать. Которого мог бы расспросить обо всем. День клонился к концу. Тех, кто еле шевелился, пристреливали в упор. Эту картину, как и предшествующие, один солдат счел поистине достойной, чтобы запечатлеть их на фотопленке. В то же самое время меня положили на руки моей усталой, но счастливой мамы, и сей миг увековечил мой примчавшийся в больницу отец»[11].

Здесь, в малой прозе, возникает иная, чем в больших романах Надаша, точка схода между «я» вместе с данным ему телом и всем остальным. Единство достигается не за счет погружения во всеобщность ощущения (разложенного при этом на мельчайшие части), а за счет чего-то другого. В интервью порталу Litera.hu Надаш, рассказывая о своей новой книге, мемуарах под названием «Мерцающие детали» (2017), в частности, говорит: «Меня интересует связь между эпохой и личностью. По большей части меня всегда интересует именно эта взаимосвязь, а не предмет или тема»[12]. Под эпохой понимаются общественные установки, некие разделяемые более или менее всеми ценности, нравы; под личностью – устремления индивидуальные, мощнейшими из которых является чувственность, эротика. Как они могут быть связаны?

Писательский дебют Надаша, короткая повесть из детства, в которой все врут, отчасти автобиографична: родители писателя, коммунисты-подпольщики, чудом спасшиеся в 1944 году от депортации в лагерь смерти, после войны становятся функционерами нового режима. Отец получает под свое начало отдел в министерстве, а вместе с этой позицией и оставленную бежавшими хозяевами-буржуями виллу в Буде: «…очутившись как-то на чердаке, я открыл там неслыханные сокровища: целые залежи старых писем, газет, фотографий, оставшихся в виде единственного наследства от прежнего хозяина-землевладельца. <…> Часами просиживал я на пыльной балке, погруженный в мир, где были званые вечера и амурные приключения, моды и горничные, рыцари и морские прогулки. Разглядывал фотографии, на которых изящные, стройные господа и дамы красовались то на палубе белоснежного лайнера, то верхом на верблюдах на фоне египетских пирамид, то под аркадами римских палаццо, то в гондолах в Венеции».

Можно предположить, что именно на этой вилле двенадцатилетнему Надашу попадается на глаза изображение двуликого Януса, какое он раньше никогда не видел: между двух лиц, глядящих в разные стороны, втиснуто еще одно лицо – с безумным взглядом. «Картинка погнала меня в сад. Три лика одного человека, три вида одного лица – с этим, погруженный в себя, я долго бродил по саду. <…> Я обязательно опишу всё-всё, что люди утаивают друг от друга. Именно таково было мое решение, принятое в тот момент»[13].

Первая попытка это сделать – Надаш предпринял ее в 1962 году, когда ему было двадцать, – может, и выглядит наивной, но удивляет структурным совершенством, уже предвосхищающим грандиозные конструкции его больших романов. Главный герой «Библии», юный обитатель роскошной виллы, каким-то шестым чувством улавливает, что всё в этом мире и на этой вилле – не то, за что себя выдает. Он – то ли по велению какого-то нравственного голоса, то ли по зову чувственности (здесь зримо представлена связь между эпохой и личностью, о которой говорит в интервью Надаш) – старается все это «не то» сделать явным, и эта его деятельность приводит сначала к жестокому умерщвлению собственной собаки, а потом и к уничижению всех остальных: от родителей, силящихся, но неспособных обеспечить сыну «нормальное детство», до прислуги, которую служба в этом доме подводит под монастырь. Его орудием становится старая потрепанная Библия. Он предъявляет книгу верующей служанке, поймав ее на мелком вранье из человеколюбия: раз человек верующий врет, значит, и святая книга, основа вероучения, ничего не стоит. Мальчишка начинает рвать Библию, испуганная прислуга выхватывает у него книгу и прячет у себя в комнате. Когда девушка не вернется на службу после выходных и домашние обвинят ее в воровстве какого-то белья (мнимом), как раз Библия и станет доказательством, что кое-что она с собой все же унесла, а именно правду. Мать и сын едут в деревню, где живет девушка, обнаруживая по дороге всю ложь пропаганды: страна, которую коммунисты уверенной рукой ведут к счастью и процветанию, пребывает на самом деле в чудовищной нищете, она смертельно больна и лишена самого необходимого. Оказавшись в доме у своей бывшей служанки, мать понимает, что та ничего не украла: в этом доме вообще ничего нет. Кроме Библии – святой книги, которую прислуга спасла от глумления со стороны коммунистов-атеистов. Выясняется, впрочем, что и для матери эта книга тоже святыня: во время нацистской оккупации она прикрывала ею коммунистические листовки в корзинке. Но святыня святыне рознь: навсегда попрощавшись с прислугой, мать забывает Библию у нее на столе.

Простая, совершенно реалистичная история (написать для печати какую-то иную в 1962 году вряд ли было возможно) ясно показывает предмет литературного интереса Надаша: он ищет истину, которая всегда искажена эпохой и человеком, которая едва проглядывает между двух смотрящих в разные стороны лиц двуликого Януса. В данном случае истиной оказывается Слово Божие, но не в божественном своем содержании, а как вполне материальный объект. Впоследствии Надаш покажет, что умеет работать со словом и как демиург, то есть утверждая истину самим своим рассказом.

Это происходит в сказках об огне и знании и про двух царевичей. Читатель моментально понимает, что первая писалась до перестройки, но с предчувствием ее, в 1986 году, а вторая уже в свете зажженных перестройкой костров национализма, в 1994-м. Здесь автор в буквальном смысле творит истинную реальность, утверждает истину, рассказывая небылицу. Внутри этой небылицы, в первом случае, народно-демократическая ложь гибнет, и все герои обретают – чудесным образом – вполне реальную историческую свободу, а во втором случае служащий основанием войны национальный миф волшебным образом развенчивается простой бабкой-повитухой, которая таким образом ставит под сомнение осмысленность каких бы то ни было военных действий.

Впрочем, если считать «Библию» вещью хотя бы отчасти биографической, можно сказать, что манипуляции мальчика-героя с Библией имели не только интеллектуальные, приводящие к осознанию правды, но и вполне реальные последствия. Мать писателя умерла от рака, когда ему было 13 лет, а через три года покончил с собой его отец. В свете событий венгерской истории можно сказать, что их убила истина.

Истории посвящена трехстраничная безделушка, эссе «Человек как чудовище» (2003) – может быть, самый сложный из всех текстов Надаша. Молодой человек, появление которого в пригородном поезде вводится через отсылку к «Процессу» Кафки, усаживается в купе напротив красивой барышни. Намекнув нам на сложности своей любовной жизни, автор-герой пускается в мастерски сделанное описание молчаливого взаимодействия между двумя пассажирами: взгляды, жесты, положение книги на коленях у прекрасной незнакомки, гипостазируемая реакция окружающих. Пассажиры эти – сразу и герои модернистского романа, и насельники реальной европейской истории: Надаш ведет линию Кафки, не забывая, впрочем, в двух словах объяснить, что дело все-таки происходит не в выморочной Праге начала 1920-х годов, которая в силу своей чуждости стала для немецкоязычного романиста чистой абстракцией, а в послевоенной Европе, где знаки имеют конкретный исторический смысл. В частности, черный цвет в одежде, которому отдает предпочтение автор-герой, был введен в моду деятелями Резистанса: парижскими экзистенциалистами, шансонье и патафизиками. Наш герой, надо полагать, тоже герой национального сопротивления – Венгерской революции 1956 года. Впрочем, абстракций и типов и тут достаточно: молодой человек несколько раз, что слишком уж навязчиво для такого короткого текста, описан как блондин (арийского то есть типа), а девушка – как брюнетка с чуть выпуклыми глазами (то есть еврейка).

И вот когда повествование начинает уже катиться само собой, постукивая по наезженным рельсам эротического приключения, в конце которого, как мы прекрасно знаем, может оказаться как эпифания, так и некое чудовищное событие, прекрасная незнакомка предъявляет герою овеществленную сцену из Кафки, а именно собственное уродство: сросшиеся на обеих руках пальцы. То, что эта анатомическая аномалия не буквально, а со сдвигом (вместо перепонок между пальцами он видит объединяющий их большой ноготь) повторяла описанное у Кафки, моментально выкидывает автора из континуума европейской литературной истории, из пережитого и осмысленного модернистами времени во время истории реальной – лично не пережитой (поскольку пережить в данном случае значило бы умереть) и до конца не осмысленной: гонимый каким-то стыдом, он выходит из поезда на первом же полустанке, и полустанок этот оказывается той самой кирпичной фабрикой, с которой – в 1944 году – отправлялись в сторону Польши длинные составы с подлежащими уничтожению венгерскими евреями.

Как прочитать этот текст? Как размышление о возможности литературы после Освенцима: мол, временем повествования уже не подменить календарного времени европейского XX века и никакой Кафка тут не поможет? Или, может быть, как трактат по тератологии: что чудовищнее – пальцы, сросшиеся под одним большим ногтем, напоминающим «копытце молодого животного», или человеческий разум, сумевший создать отлаженную машину по уничтожению таких мнимых чудовищ? Как бы то ни было, это шедевр: на трех страницах Надашу удается полностью продемонстрировать свой писательский метод, обозначить все волнующие его темы и на многие годы задать работу читательскому вопрошанию.

«Огромный горшок с награбленным золотом я зарыл в трех шагах от большой дикой груши» – такова пародийная тайна, которую мог бы сообщить своему несуществующему сыну перед смертью автор-герой «Собственной смерти». Дикая груша, о которой идет речь, растет в деревне Гомбошсег на юго-западе Венгрии – в этом глухом углу, где живут всего несколько десятков человек, Петер Надаш поселился в 1984 году и живет до сих пор. Переезду в Гомбошсег предшествовали недолгая учеба в техникуме, освоение профессии фотографа, репортерская работа в газетах, год жизни в Восточном Берлине по студенческой стипендии (описанный отчасти в «Книге воспоминаний»). В какой-то момент Надаш решил не бороться за кусок хлеба в условиях стремительно скисавшей народной демократии и удалился в деревню, где жизнь дешевле, из окна видно большую старую грушу, а на дворе стоит отнюдь не XX век.

В «Путешествии вокруг дикой груши» (2000) автор предпринимает попытку воссоздать пре-модерное сознание жителей своей деревни – сознание, в котором исторические столетия сжимаются в разношерстные длительности (такие, что нынешний человек вполне может чувствовать себя современником каких-нибудь брейгелевских охотников), а всякая индивидуальность изгоняется ради создания единства «всей деревни», за пределами которого обитают исключительно варвары с песьими головами. Модель, построенная Надашем на основе личных наблюдений, куда лучше объясняет – чисто социологически – поведение сельского обывателя, чем собственно социологические теории, исходящие из новоевропейских представлений об индивиде. Литература здесь становится исследовательским проектом, исходящим из иных, чем в «нормальной науке», аксиом, но согласным с ней по сути: приглядевшись, говорит Надаш, писатель найдет иные начала, чтобы добиться цели любой науки, а именно возможности предсказывать обыкновенный ход вещей. В описанной и объясненной Надашем деревне вполне можно жить: прочитав «Путешествие вокруг дикой груши», ты знаешь, что́ там и как. Этот чуждый для уроженца Будапешта мир – идеальная точка наблюдения за историческим сознанием обитателей метрополии, детальному анализу которого посвящены большие романы Надаша.

Но и город не безнадежен, – как будто бы утверждает автор в последнем тексте этого сборника «Соль жизни», на первый взгляд очень странном. Повествование об истории южнонемецкого городка Швебиш-Халль (в тексте он прямо не называется, но благодаря подробнейшему описанию городских реалий название гуглится за минуту) разбито на двенадцать отрывков, каждый с названием месяца в заголовке. Начинается все в апреле (кажется, просто потому, что в апреле светит солнце и весна обещает что-то новое) и заканчивается в марте, то есть даже и не заканчивается, а обрывается сам собой: «Вот поэтому все в соборе осталось как было. А что именно в нем осталось – об этом я мог бы рассказывать еще долго, да только и так уж заговорился, и время мое подошло к концу». Надаш в течение года публиковал этот текст на литературном портале Litera.hu, после чего он вышел отдельной – причем иллюстрированной – книгой.

Городок, о котором нам зачем-то рассказывается, возник вокруг соляных источников и жил соледобычей. «Соль жизни» тут – не переиначенная евангельская фраза, а исторический факт: была соль, вокруг нее строилась жизнь, а по ходу этой жизни нечто вокруг отложилось – тоже буквально как соль. В каждой новой главке, с каждым новым месяцем мы узнаем, как эту соль вываривают, как варка определила устройство городка, как на основе сложившейся повседневности определилась жизнь духовная, то есть церковная, как церковь обретала свой голос, то есть свои колокола, как эти колокольные голоса пришли в гармонию и как – благодаря счастливой случайности в виде обнаружившихся в городе благоразумных людей – все это сохранилось до наших дней.

Повествование вроде бы ничем не примечательное, да и в самом Швебиш-Халле ничего примечательного наверняка нет, иначе в допандемийные времена туда протоптали бы незарастающую тропу толпы туристов. Но из мерного течения этой прозы, из механически вроде бы составленного набора случайных историй проглядывает обнадеживающая мысль: о мире можно и нужно говорить через вещи, его составляющие, – и когда откажешься в таком разговоре от «себя», то обретешь надежду себя найти.

Критики сразу же усмотрели в этом месяцеслове Надаша параллель с экфрасисами позднего Хайдеггера, вроде его поэтичной «Вещи» 1950 года: из вещей осязаемых проступает, мол, если всмотреться в них внимательно, само бытие. Может быть, и проступает. Но что Надашу точно удалось явственно проявить в этом своем тексте, так это наглядную связь между временем и отдельной жизнью, эпохой и человеком. Он просто взял чуть иной масштаб – и чудовищность не осмысленных до конца событий недалекого XX века смешалась с толщей веков, люди оказались типами, ходячими пороками или добродетелями, а «соль жизни», выкристаллизовавшаяся вокруг всего этого, неожиданно обернулась ясным моральным императивом: «Человек ведь хотя существо и несовершенное, но стремиться-то к совершенству может».

«Соль жизни» наполнена тонкой иронией. Умудренный рассказчик как бы подводит итог своим трудам и дням, и итогом этим оказываются наполненные никому не нужными подробностями истории о церковной утвари в богом забытом городишке. Это может показаться удивительным: проза Надаша вроде бы лишена юмора, столь характерного для венгерской литературы в целом. Тут нет, как у Имре Кертеса, убийственных парадоксов, заставляющих читателя хохотать всесотрясающим хохотом олимпийских богов; нет здесь и кокетливых недоговоренностей Петера Эстерхази, порождающих при каждом повороте фразы легкое хихиканье, которое – кажется, по чисто физиологическим причинам – оборачивается к концу текста прекрасным настроением. Но юмор у Надаша все же есть – с ним не сразу соприкасаешься в силу сложности текста, но когда этот контакт происходит, он уже не отпускает. Символично, что столь явно забавной оказалась именно его последняя по времени «малая вещь».

Впрочем, такое встречалось и раньше. Фигурирующее в «Собственной смерти» – вещи ошеломительно серьезной – выражение «мой „другой“» (по-венгерски это одно слово, másikom) Надаш позаимствовал у поэта и прозаика Деже Тандори (1938–2019), причем тот обозначал этим словом отнюдь не рефлексию второго порядка в структуре субъективности, как у Надаша, а просто свою жену. Русскому читателю тут невольно вспоминается диалог из «Настройщика» Киры Муратовой, когда, столкнувшись с незнакомым визитером, гейского вида работник склада говорит своему напарнику: «Я почему-то подумал, что это твой», – а получив отрицательный ответ, переспрашивает: «Слушай, а может быть, это твой другой?»

Мы смеемся, когда смотрим фильмы Муратовой, потому что актеры там играют не персонажей, а продуманные до мелочей, ясные в своей структуре жизненные и общественные позиции, типы, демонстрируя своей игрой куда больше, чем их персонажи могут осознавать. В достаточной мере освоившись в прозе Надаша, начинаешь слышать в его нескончаемых разборах ощущений и переживаний нечто похожее. Ведь даже «Собственная смерть» завершается обращенной к жене просьбой автора-героя «купить десять плечиков для одежды, выбрав самые лучшие, отнести их в больницу и разыскать там дородную медсестру. Пусть хотя бы за плечиками не бегают». Концовка – по определению наиболее нагруженное смыслом место текста. И именно его заняла дородная медсестра, которая до последнего выясняла у умирающего, регулярный ли у него стул.

Примечания

1

Нет врожденных принципов (англ.; Джон Локк. «Опыт о человеческом разумении»). Здесь и далее примечания переводчика.

2

Газета венгерских социал-демократов, в 1948 г., с установлением коммунистической диктатуры, преобразованная в печатный орган профсоюзов.

3

Заставка перед вечерней сказкой для малышей на венгерском TV.

4

«У меня, например, есть небольшой физический недостаток, вот посмотрите» (нем.).

5

«Какая игра природы!.. Какая миленькая лапка!» (нем.). Перевод Р. Райт-Ковалевой. Обе цитаты в переводе.

6

Первоначально текст публиковался с продолжением в апреле 2014 – марте 2015 г. на венгерском литературном портале litera.hu. Отдельным изданием вышел в 2016 г. с иллюстрациями Андраша Форгача.

7

В годы Первой мировой войны на острове в невыносимых условиях лагеря для интернированных находился писатель Аладар Кунц. Этот опыт нашел отражение в выдающемся произведении венгерской прозы – книге Кунца «Черный монастырь» (1931), озаглавленной так по названию острова.

8

Дева Мария, заступись перед Богом за народ католический (лат.).

9

Русский перевод Вячеслава Середы увидел свет лишь в 2014 г. в издательстве «Kolonna Publications».

10

Дубин Б. О людях и книгах. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018. С. 282.

11

Надаш П. Поучительные берлинские истории. Пер. с венг. Е. Малыхиной // Надаш П. Тренинги свободы. Избранные эссе / Сост. В. Середы. М.: Три квадрата, 2004. С. 73.

12

См.: https://litera.hu/magazin/interju/nadas-peterez-az-orokos-del.html.

13

Nádas P. Világló részletek. Emléklapok egy elbeszélő életéből. Bp., Jelenkor, 2017. I. 522. old.

Content

Петер Надаш
Путешествие вокруг дикой груши

Библия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Сказка об огне и знании

Путешествие вокруг дикой груши

Сказка про двух царевичей, перепутанных при рождении, и про ангела их хранителя

Собственная смерть

Человек как чудовище

Соль жизни

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Январь

Февраль

Март

Ольга Серебряная. Петер Надаш придумывает, как говорить о мире

Примечания