Андрей Левкин

Проводки оборвались, ну и что

Сансуси inside

В здравом уме поставить Сан-Суси в название нельзя, так что тут непреодолимые обстоятельства, непредвиденные. Мне нет дела до истории Пруссии, здесь не психогеография, не экскурсия и т. п. Может, трип. Встретившись утром 25 мая 2019-го с С. Д. на Frankfurter Tor (там прямоугольно-широко и тотально), мы – для установления баланса, что ли, – сравнили, как у кого прошла пятница 24 мая и что из этого теперь следует практически (шли гулять в сторону Кройцберга). Я вроде выспался, но сетовал на то, что, казалось бы, с утра был вполне вменяем, но взял Tageskarte на зоны A, B и C, хотя мне хватало и двух. Не так что жадность (0,7 €), но состояние, значит, было обманчиво бодрым. Да, там подъезжал S41 и сбоил автомат (на этот S я так и не успел), но – все же – ляп допущен. А она говорит, что можешь по этому билету съездить, например, в Потсдам. О! – ощутил я и днем туда поехал.

Я не очень знал, где и что такое Потсдам, так что полдня на незнакомый город (есть же там город), небольшое, но – путешествие, длительность не так и важна. Наличие достопримечательностей в таких случаях ничего не значит (а и когда оно что-то значит). Упоминается об этом затем, чтобы подчеркнуть отсутствие ожиданий, даже намерений. Я ничего не читал об этом месте.

До Потсдама не довезли, возле него ремонтировали пути. По выходным (была суббота) тут так бывает. Доехали до Бабельсберга, оттуда эрзац-автобус до Потсдамского вокзала. Километра три примерно – прикинул, чтобы понять, сколько идти пешком, если не ждать автобус обратно, я же не знаю, как они часто. Приехал просто так, без идей. Потсдам рассматривался как конечная S7, все.

Разве что смутно знал, что там некий парк Сан-Суси, ну а если путешествие, то ходить надо всюду, значит, и туда. Потсдам как таковой можно опустить, Потсдам и Потсдам. Река, что-то реставрируется, какой-то новодел. Церковь, дома, кафе. По телефонному навигатору иду в сторону парка, сбоку – так вроде ближе. Какие-то улицы, какие-то аркады; то ли пересохший пруд, то ли кусок бывшего канала. Боковой вход в парк, нетипичная для Германии церковь, что ли, Италия какая-то. Высокая, квадратная в сечении колокольня, ажурные балкончики друг на друге, штук семь. В парке некоторый хаос, велосипедисты (немного, день ветреный, переменная облачность), затем вправо уходит аллея, там вскоре перекресток, на нем два мраморных гибрида – женщины-львицы, человеческие верхние части, голые; по гибридам ползут мраморные дети. За ними, между ними вдали видна пока еще мелкая феерия. Что-то плоско лежит на холме, вниз террасами стелются дорожки, прямой спуск тоже есть. Как Петергоф, дворец и, где спуск к заливу, каскад. Но не фонтаны, а лестница. Дворец одноэтажный, желто-белый, окна до пола.

Вниз по горке, похоже, виноградники. Дворец небольшой, явно не предполагает массовой жизни, и вряд ли здесь жили постоянно. Слева сбоку торчит ветряк, декоративный. Небольшие размеры строения вытаскивают физиологию: вокруг пустота, деревья, небольшой дворец, людей там не так много, значит – там все лично и интимно, но и не так, что просто быт. Дворец все же. Посещали, принося на ивенты свои статусы. Функционировали как статусы, а не как люди. Сначала статусы, а там уж как пойдет. В самом ли деле тогдашние люди находили удовольствие в хождениях по парку? С какими целями или предощущениями они приезжали сюда? Или нынешние, которые тут ходят. Вот кто-то в желтой майке бегает вдоль рядов винограда туда и сюда, снижаясь.

Иду по аллее к дворцу, уже совсем открыточный вид, а справа на столбе-колонне чья-то темно-бордовая голова (шеи немного, а волосы развеваются в меру возможностей материала, и можно сказать, что башка). Портос практически. Кто такой, хозяин этого места? Но его вид не местный, какой-то он импортный и темно-кирпичного цвета, а здесь все белое и светло-желтое. Кто такой? Собственно, тема: ты оказался тут и что с этим делать? Что с этим будешь делать? Понятно, не испытывать удовольствия хождений по дворцовому парку, но что-то же можно сделать. Например, соотнестись с физиологией и спектром радостей лиц, это место посещавших. Конечно, когда дворец был выстроен. Сейчас не в счет, тут ротозеи и бегуны. А тогда через дворец что-то ж включалось, раз уж возникло желание все это построить.

За башкой на столбе, в подножии холма живость в виде статуй. Круглый пруд, они вокруг него, белые-гладкие, что ли, мраморные. Преимущественно голые. Очень гладкие и чистенькие. Мраморные, в самом деле. Окружают точку, которую сделал водоем. Не точка, а будто дыра, из которой они вылезли и теперь демонстрируют мифологические эпизоды: нагая дама исследует щит, который то ли уже сделал, то ли доделывает гладкий и белый полуголый работник. Другая бело-голая дама почти забралась на, что ли, землепашца, белого и голого; мраморный плуг, красиво. Третья дама (те же параметры) что-то объясняет, жестикулируя, павлину, приобняв его свободной рукой. Дамы так схожи, что может быть одна и та же. Дырка, точка, выкатывается прозрачный шарик.

На холме виноградник, террасами. К дворцу идет широкая лестница, подниматься/спускаться можно и вдоль рядов винограда. Людей мало. Тот, кто по ним бегает (справа налево, слева направо), теперь снижается, лимонно-желтые штаны. Дворец облеплен полускульптурами; объемные, но срезанные стеной барельефы. Крупные, под крышей. Все они косматые, отчасти в грязи – видимо, вода сверху, – самые разнообразные, по двое, по четверо. Уже не мифологические взаимодействия, но энтузиазм и разгул, попарные чувства. Некие смутно различимые атрибуты: чаши, еще что-то такое. Если это вакханки и вакхи, то этот черный налет выходит охватывающим, охватившим их похмельем. Внутри происходило разное, произошло и рассосалось, а этих выдавил наружу утренний петух. Осадком.

Их много, статуй, но обнаружится, что это еще мало. Парк оказался большим, статуи кое-где стоят и в нем, но дальше – на его краю, километра через два, по дороге уже просто лес смешанных пород – еще один дворец. Громадный, там, наверное, даже и жили. Темно-красный с белым, а сразу за ним, в комплекте, – высокая арка, по сторонам которой – через симметричные колоннады – еще два корпуса. Все сплошь в статуях, на темно-красном дворце они и снизу, и на стенах, и сверху, и сбоку. Не белые, темнее и грубее, их очень много. Ровные длинные ряды вдоль всего ровного прямоугольного темно-красного с белым корпуса. Внизу, посередине. Вдоль крыши стоят как демонстративные снайперы.

Тут бы могла возникнуть инерция: такой дворец, сякой, арка, колоннады, дорожки, что да как, откуда взялись и с какой целью. Построил тогда-то, потому-то кто-то. Архитектурный стиль (прусское барокко, если красный дворец), в чем нюансы, самый крупный в Германии, с чего срисовали. Сопутствующие события, персонажи. Не путеводитель, но просветительски-ознакомительное с элементами лирики. Но, раз это отмечено, такого нарратива не будет. Да и статуи своей массой не дают улечься в последовательность, сбивают. Тогда – раз уж начались эти слова – тут может быть какой-нибудь проект. Не описание места, а разрозненные кучки, из которых что-нибудь можно составить. Предпроектная разработка, что ли. И эту тему включили статуи.

Можно сделать оболочку, например – персонажа, тогда функционировавшего (персонажи не живут). Вот он, вот дорожки и статуи во время, когда все было новым. Могло ли у него, у них всех быть локально-историческое чувство или тогдашний общий орган (внешний), который делал им наслаждение – теперь забытое, неведомое. Бродили по аллеям, а эти истуканы повсюду; в какой мере те обеспечивали им день, сгущая их смутные намерения (у всякого всегда есть смутные намерения) во что-либо определенное, как в них это разворачивалось и срабатывало. Но раз уж о них подумал, то статуи влияют и по сей день: у меня не было цели о них думать, я просто так приехал. Допустим, чувство, которое возникало у тогдашних людей, является теперь… не ощутить. Можно назвать его хоть Ssysi, но от этого оно в организм не войдет. Но все же факт его наличия зафиксируется и можно попробовать сделать его осязаемым.

Например, считаем, что все вокруг становится приложениями (в смысле – apps). Автор делает рамку, внутри которой с юзером может происходить то да се, отчасти – но не полностью – контролируемое автором. Связи, движения, ощущения, что угодно. Не все на свете, а что активно в рамке. Они делают почти осязаемую оболочку, в которой есть еще и невидимая кракозябра: завелась внутри оболочки и ее оживляет, взаимодействуя с юзером, тот о ней и не знает. Это всегда так, но сейчас оболочки стали краткосрочнее, они более частные, у приложений локально-отдельное существование. Они не обязаны встраиваться в общий ряд, держат свое при себе. Приложению для парковки нет дела до app’а, который считает количество пройденных шагов. А у меня тут не прагматика, поэтому сначала можно сделать приложение, а уж его к чему-нибудь приспособить.

Самому юзеру кракозябра-загогулина не нужна, она для того, чтобы оживлять оболочку, которую и достаточно выдать, чтобы оказался внутри и там с ним что-то происходит, если он так-сяк соотнесся. Я оказался в Сан-Суси, в приложении Ssysi. Оно здесь со всех сторон, нет ничего постороннего – даже передвижного кофе или будок с сосисками. В посетителе есть опция, которая обеспечивает ему возможность участвовать в чем-то в этом, иначе бы сюда не ходили. Только эта оболочка пока не наладилась, предъявлена еще недостаточно.

Дорожки, статуи, фонтан (не включен), строения, куда тут вживаться. Дорожки, статуи и прочее – шаблон, который тогда был действующим, влиял. Иначе бы расставили что-нибудь другое и иначе. То есть предполагалось, что это будет влиять. Воспитывались, чтобы испытывать это влияние. Уроки танцев и манер, чем следует наслаждаться, а что отвергнуть. Оболочку можно восстановить, частично позаимствовать, но тогда требуются детали. Например, как были произведены эти толпы статуй? Вокруг пруда (и чуть поодаль) они белые, очень гладкие, явно мраморные. Два-три типа на всех, будто сделаны по трехмерным лекалам. Дамы, во всяком случае, похожи, будто отлили в одну и ту же форму, а потом налепили разные атрибуты. Что они как бы античность, это был такой консенсус. Как могли влиять на всех подряд эти выпуклые персонажи, а зачем они, если не влияют? Ставили же, дело хлопотное. Те, что на стенах дворца, серо-черные от потеков, не знаю, из чего сделаны. Гладкие, но не белые. Промежуток между мрамором и песчаником. Если бы возле пруда были из фарфора, то эти из фаянса.

На темно-красном дворце и там, где Триумфальные ворота с колоннадой и двумя зданиями, их больше, много больше. Они разнообразнее, но грубее. Иногда белые, но в основном темно-серые (может, не очищенные, иногда рядом стоят белое и темно-серое). Другой материал, они, что ли, как из бетона; песчаник, что ли. Грубее – черты лиц, складки одежды. Поскольку их много, то определенная топорность может быть связана не только с материалом, но с массовым производством. Был бы бетон, тогда бы разливали по стандартным формам (там много, очень много статуй), но какой тогда бетон, а песчаник тоже могли рационализировать.

Может, были манекены с сочленениями, которые изгибали так и сяк. Вряд ли ставили натурщиц на каждый отдельный сюжет, а может, ставили – время тогда было медленнее (?). Но у скульпторов точно была специализация. Один отвечал за руки, другой за головы, за драпировки. Могли делать потоком, по отдельности, а потом склеивали. Головы ваяли не меньше троих, судя по манере. А голые груди одинаковы и тут, и там: весьма правильные конусы; больше обозначение чем факт.

Тут разнообразнее по типам, натурщиц женских статуй – если были натурщицы – не меньше дюжины, сюжеты те же, что у желто-белого дворца. Та же мифология, просто ее больше, но и тут дама рассматривает щит, в ином пластическом решении. У другой дамы пальцы прорастают в ветки и листья – понятно, кто это. Однако ж для нее не сваяли угрозу, стоит одна, превращается в куст, ну и все. Спокойно стоит, разглядывает уже бывшие пальцы. Утверждались ли эскизы и был ли последующий контроль? Или задавали сюжет, а скульптор ваял, как понимает? Белые, мраморные статуи вокруг пруда явно штучные. Их, похоже, завезли. На стенах желто-белого дворца скорее местные – надо было вписать в здание. На красном дворце и рядом – явно здешнее. Где-то здесь была фабрика по производству этих чучел. И грохотала, а то. Может, в Потсдаме была.

Что до влияния статуй на людей – не сейчас, тогда, – вот бы социологический опрос, а еще бы и по сословиям. Но какая тогда статистика о том, кто как к чему относится и что на него влияет. Что доставляет вам удовольствие, в XVIII веке. Не общими словами – карьера, семья, служение патрону, даже и не ситуационно, а такой-то запах в такое-то утро там-то (кофе, круассаны, мелкий дождь за окном). Как вы относитесь к Генделю, в каких обстоятельствах это проявляется: время года, наличие/отсутствие оптимизма. Почему именно Сан-Суси. Здесь конкретно, пришел сюда, оказался именно тут, и что? Они здесь жили и что-то чувствовали. Видели статую – что-то ощущали. Даму и павлина, например. Вообще, тема статуй возникает нечасто. У Блока, например, есть фигура на Зимнем («И в небе сером осенние светы / Одели Зимний дворец царя, / И латник в черном / Не даст ответа, / Пока не застигнет его заря…»). Так что эти истуканы функционируют, что-то возбуждают. В определенном состоянии глядящего, по крайней мере.

Тему надо прицепить к чему-то или к кому-то. На статуи надо реагировать, меняя характер действий. Не персонаж-герой, а произвольный, лабораторный носитель намерений со своими нравами, особенностями провалов, удач и т. п. Это не будет нарративом или антропологией – тут вне социальной матрицы. Но поди представь, как себя ощущали тогда, имелись ли в виду вообще такие оценки. Ее могло и не быть, разветвляющейся психологии, по крайней мере – в массовом изводе. Доволен и доволен, зачем детали. Это натягивание нынешних чувств, а живет какой-нибудь печатник в начале XIX века, кто ж знает, что у него за переживания. Ежился от дождя, попавшего за шиворот, литеры пачкают пальцы. И что? Впрочем, домысливать имеет смысл. Даже как описание времени годится: скажем, тогда-то стали меньше страдать от домашних насекомых, качественно меньше – уже не думая о них постоянно (если до этого думали постоянно). Вариант не отбрасывается.

Так или иначе, требуются фактические данные. Что-то происходило именно здесь, не где-то и когда-то. А здесь такое место, что оно (пока, по крайней мере) отчетливо отдельное, без связей с чем-либо – как относящимся к месту, так и с чем угодно. Довлеет себе, не требует осознания деталей. Но откуда на русском Сан-Суси? В оригинале, на фасаде иначе, там Sans, souci (фр. «без забот», а почему запятая?). На немецком Schloss Sanssouci. На английском Sanssouci (есть и вариант Sans-Souci Palace, но этот на Гаити). Пусть уж будет Санссуси. А иногда с маленькой, как феномен или термин, санссуси. Да и два «с» ни к чему, одного хватит, Сансуси, сансуси.

Потсдам в 20 километрах на юго-запад от Берлина. Бабельсберг (куда довезла электричка) был границей Западного Берлина, западнее начиналась Восточная Германия (так что Потсдам был в ГДР). На Глиникском мосту (Glienicker Brücke) меняли разведчика Рудольфа Абеля (СССР) на летчика Гэри Пауэрса (США), обмены были еще несколько раз (Конон Молодый, Натан Щаранский с восточной стороны). Это третий мост, самый дальний от вокзала. На обратном пути я дойду до Бабельсберга пешком, через второй мост, перед ним еще указатель museum FLUXUS+, налево. В Бабельсберге была студия DEFA (Deutsche Film-Aktiengesellschaft), устроена после Второй мировой на базе Althoff Studios. Бабельсберг был киногородом, там работали и UFA, и Terra, а Babelsberg Film Studio – первая в мире large-scale киностудия, с 1912-го. Там, в частности, сделаны Metropolis Ланга и Der blaue Engel фон Штернберга (первый звуковой).

Поскольку я пишу на русском, то я können (мочь, иметь возможность), müssen (быть должным, быть вынужденным), sollen (быть должным, быть обязанным), wollen (хотеть, желать), dürfen (мочь, иметь разрешение), mögen (хотеть, желать) употреблять и российские культурные элементы. По сценарию «Семнадцати мгновений весны» в Бабельсберге жил Штирлиц. Понятно, это пустое упоминание, он к статуям (они же включили во мне ответственность за производство здесь хоть чего-то) отношения не имеет. О нем и шпионах что-нибудь сочинить можно, но это мне скучно. А так да, ходил бы в Сансуси, подолгу стоял возле голой дамы с павлином (глядящей на того в формате «видишь ли, птица»), чего ж нет. Штирлиц, какого в СССР не знали. Вздохнет, закурит. Вспомнит Петродворец.

Вариантом может быть сама обязанность что-то тут произвести, откуда-то возникшая вынужденность. Это не лирика вокруг мучений творчества; ответственность возникла в отчетливо физиологическом варианте, без каких-либо умственных оснований и в полном отсутствии понимания ее предмета. Но статуи всё затеяли, поэтому неизбежны в любом варианте. Может, я их просто не люблю, в принципе. Даже не их, но фактуру – гладкие формы, как стилистики со всеми их художественными фишками, мягко изгибающимися причастными, деепричастными, эпитетами и т. п. из выморочного набора. Впрочем, вызывающими инстинктивную приязнь, несносную. Еще ж и заранее задано, о чем они. Но с чего вдруг всплеск чувств по этому поводу? Ну да, оказался тут, а истуканы здесь единственная активная точка пассивного и замкнутого на себя пространства. Не парк же. Присутствует замкнутость существования, а из чего оно следует? Ни из чего, это и главное. А статуи – это как если бы увидел в лесу гриб и решил войти в него. Не так что в каждый: может, вот именно у этого что-то внутри, да хоть магнитик с сансуси (в ножке, крупный гриб). Такой трип, трипы бывают разные, вон, например, какие они длинные у коллекционеров чего угодно.

Место пустое, практически пустое, но продолжаешь о нем думать. Ловушка, вошел и ходишь, не получается связать место хоть с чем-то, а тогда как выйти? Определенность только у статуй. Трава зеленая, деревья зеленые, но темнее, небо голубое, дворцы желто-белый и красно-белый, статуи белые или серые. Цветы (конец мая, тепло) разнообразные. Еще не сумерки, но посетителей почти уже нет. Желто-белый дворец, похоже, закрылся. Ну, музей. Запирают ли вечером ворота? В любом случае со стороны красного дворца забора нет.

Сбоку от желто-белого, в аллее есть и просто головы, у некоторых вполне нынешнее выражение лиц, они вовсе не ажитированы. Как бы вот такая (какая-то) ерунда с нами произошла, да что уж теперь. Есть голова из черного камня, а глаза вставлены белые. Может, разнообразные визуальности насильно хотят выстроить какой-то объект у тебя в голове? Тогда можно фотографировать и эта сборка затормозит, вытеснится.

Оk, пофотографировал, послал R. павлина. Ловушка не рассосалась, но стало понятнее, что с этим можно сделать. Чем-то тут можно поживиться – но чем, где именно это оно? А тогда я отчасти зомби в поисках чего-то невидимого, но ощущаемого. Все честно, оно в ответ попытается сожрать меня. Например, предлагая формы, в которые сдуру влипну. В историю местности, например. Или же магнолии, цветущие повсюду, решат высосать из меня воспоминания о Щецине, где был примерно в 1990-м, их там полно, тоже цвели. Или на кого похожа во-о-он та морда? – что засунет меня в обессмысленную временем память и устранит желание что-либо съесть тут. Но зачем мне тут что-либо апроприировать? Низачем, значит, просто инстинкт, и это вариант: битва кто кого съест, гляделки. Есть и win-win вариант, взаимное одновременное поедание – совсем другое дело. Есть и такой: думаешь, что поглощаешь, но это оно поглощает тебя. Сансуси ловушка, конечно. Сам ее сформулировал, сам себе и сделал. Не разберешься – не выйдешь.

В 1660-м Фридрих Вильгельм I устроил в Потсдаме охотничью резиденцию, потом город стал резиденцией королевской семьи. Но это Потсдам. Сан-Суси (дворец и парк, архитектор Георг Венцеслаус фон Кнобельсдорф, по эскизам Фридриха II) построен в 1745–1747-м. В городе дворец у них есть, а это дача. Сейчас конец мая, почти жарко. Они бы теперь здесь и ходили. Значит, красно-бордовая голова на столбе перед прудом – хозяин, Фридрих II? Не похож. Я его себе еще никак не представляю, Фридриха, но другая стилистика, не местное выражение лица.

Красно-белый дворец называется Новый дворец. Строили после Семилетней войны, с 1763-го (в связи с ней) до 1769-го. Триумфальные ворота еще и просто ворота, за ними, ими парк заканчивается. От ворот расходятся колоннады, на их концах симметрично два здоровенных здания торцами к дворцу.

Когда я шел в его сторону, то оттуда играла музыка. Будто там Луна-парк. Когда дворец стал виден в створе аллеи, музыка сделалась громче, словно за ним весьма массовый концерт. Да, за Триумфальными воротами обнаружилась лужайка, небольшая переносная сцена, человек пять рубят хеви-метал. На немецком он звучит славно, а еще и с энтузиазмом повторялось слово хуллллиганссс, хуууууулллииииииганзззз. Двое или трое музыкантов, похоже, с синдромом Дауна. Полусотня публики, в косухах и ином черном. В палатке продают пиво и пустяки на закуску, возле сцены прыгают дети. Сквозь Триумфальную арку видна часть дворца, почти Пиранези. Вид чуть заслоняет китайская – разглядел, когда подошел ближе, уходя, – пара. Они там застыли в объятиях.

Желание понять, что здесь чувствовали тогда, отчасти рассеялось. Да какая разница между временами, тогда не было телеграфа и теперь его нет. Тогда не было тамагочи и пейджеров, и теперь уже тоже. Мне тут ничего, собственно, не надо, я здесь просто оказался. Все время где-то оказываешься и надо что-нибудь делать. Почему бы и не тут.

Они тоже тут как-то оказались и что-то делали. Это, пожалуй, еще один вариант, без эмпатии, – что делали, зачем. Какими словами сопровождали. Какие были стратегии поведения. Но тогда чуть ли не историческая экономика, а здесь лишь визуалка. Впрочем, к голым героям и материализованным в персонажи страстям можно отнестись технологически. Как действовала физиология времени, которая все это произвела, их же по всей Европе до черта. Зачем голые герои вокруг пруда на фоне виноградных террас. И даже не сообразить, что могло бы быть вместо них. Вазы? Трехмерные орнаменты?

Античные боги, в какой мере сонм античных богов определял обиход (намерения, их реализацию) жителей Пруссии (в частности), как именно это делал? Как антично-русские литераторы XIX века делают это с РФ и посейчас или даже еще конкретнее? Что за умственное пространство они производили?

С плугом стоят, со щитами возятся и у бело-желтого дворца, и у красно-белого. Понималось ли это как тема расцвета королевства? Или просто ощущали, что культурное пространство должно быть насыщено мифологическими богами, а с чего бы? Физиологическое воздействие вряд ли предполагалось, слишком уж много голых персонажей повсюду. Наверное, их и не замечали на плафонах и стенах, как непременный элемент. Но когда это было новым, то как-то ведь замечалось. Что-то в них будоражило, раз уж натыканы повсюду.

А тут они почти в голом поле, должны были влиять. Между ними ходят нарядные господа, а они – белые и гладкие. Что тогда было принято чувствовать? Какие параметры следует привлечь, чтобы разглядеть ситуацию? Парк большой, не запущенный, но и не вылизанный – если отойти от дворца. Дорожки как дорожки, аллея, которая ведет к красно-белому дворцу, тоже обустроена статуями. Заросший – кустарник между деревьями, соснами. Кусты цветут, магнолии тоже. Большие лужайки. Сбоку от желто-белого дворца нечто, называющееся Ботаническим садом, – сквер с мелкими дорожками, есть даже пара крупных пальм, выставлены в кадках. Сверху строение, бежевое. Оранжерея, вероятно.

Они же еще в париках ходили. По крайней мере, те, кого сюда приглашали. Или уже нет? В 1740–1750-х доминировала прическа «Крыло голубя», два-три ряда закрученных локонов укладывали на висках, сзади – косичка или стянутый лентой хвост. Так ходили и Людовик XV, и Фридрих II. Употреблялся и одноименный парик, строго белого цвета. Раньше было иначе, как у барочных композиторов на портретах, ниспадающие волны. Отношение к телу и физиологии в Пруссии в целом непонятно, вряд ли соотносилось с псевдоантичностью. Также видны изменения: возле желто-белого дворца статуи преимущественно нагие, возле красно-белого более-менее одеты. Да, опять о статуях – а как иначе, если их столько? Видел в жизни много статуй, никогда о них не думал, должны же они были сработать, наконец.

К чему, кому бы это все прицепить? Пусть даже фиктивный герой, лишь бы стал переносчиком темы. Кто имелся в окрестностях, самые общеизвестные, которые теперь даже и не герои, а институции и почти природные объекты? И. С. Бах, но он чуть раньше и не в Пруссии. Бетховена еще нет. Гёте родится двумя годами позже (относительно первого дворца). Гайдну было 15 лет, да он и австриец.

Нет, Бах участвовал. В 1747-м Фридрих II его пригласил, он приехал из Лейпцига, Саксония, до Потсдама километров 170. Ситуация: при дворе были музыканты. Композитор, учитель Фридриха II по флейте Иоганн Иоахим Кванц – его король ценил выше всех прочих. Прочие: композитор и клавесинист Кристоф Шаффрат, композиторы Карл Генрих и Иоганн Готлиб Грауны, композитор и лютнист Эрнст Готлиб Барон, композитор и скрипач Франтишек Бенда. Карл Филипп Эммануил Бах, C. P. E. Bach. Заведовал клавишными. Через него и приглашение.

По одной из версий, едва Бах приехал, король тут же позвал его к себе, отменив концерт (он тут все время играл на флейте). Странно, вряд ли во время концерта кайзеру стали бы сообщать о чьем-либо приезде. И не саксонский же король, а его придворный музыкант. По другой версии, Фридрих прервал не концерт, но свой урок. Допустим. Во время встречи – источники сходятся – он показал Баху пианофорте Зильбермана, ранний вариант фортепиано. Логично, Бах с Зильберманом встречался, инструмент с ним обсуждал, что-то советовал. Уже существовал и Das Wohltemperirte Clavier, даже вторая часть. Пишут, у Фридриха было несколько зильберманов. Бах переходил от одного к другому, импровизировал, а затем предложил дать тему, чтобы тут же сделать из нее фугу. Фридрих тему (post factum названную Королевской, Thema Regium) дал. Что-то Бах сыграл сразу, по возвращении домой написал цикл. Инструментовку не сделал, указаний мало, исполняют по-разному. Длительность разнится: 49:16 у Wieland’а Kuijken’а, 1:12:00 у аутентиста Jordi Savall’и. Это то, что теперь называется «Музыкальным приношением», Das Musicalisches Opfer. Вот, о том, как из почти случайного возникает конкретное. Из всех обстоятельств – май, дорога в Потсдам, Сансуси, люди в париках разного времени, Thema, Лейпциг, – итог, где эти обстоятельства уже не существуют, не важны. Множество элементов сцепляются в шар, и безразлично, откуда он взялся. Но я не музыкант, не знаю, как это у композиторов. Поэтому и кажется вариантом.

С внешней стороны все, конечно, реализовано. Например, Johann Sebastian Bach – Große Geschichten, DEFA-Film. На ютубе к фильму можно найти комментарий (Axel Braun), славно переведенный гуглом: «Это очень хороший, связный, многосерийный фильм Defa „Иоганн Себастьян Бах – Великие истории“, с отличными актерами и современным колоритом. Главный актер Ульрих Тейн сам репетировал и играл все пьесы. Это время, когда ГДР был обязан, что король изображается здесь как чрезвычайно грубый несимпат, зависть Баха к его гению, что, конечно, было не так. Я справлюсь с этим, кроме того, это лучший фильм о жизни Баха».

Об этой истории есть несколько фильмов. Например, Д. Дейч нашел Mein Name ist Bach, 2003-го. Среди прочего Фридрих II там катает И. С. Баха (рост 1,80) по Сансуси на верблюде (c 44:30). Верблюд не верифицируется, это не беда, но зачем мне тут верблюд. Есть Ю. Нагибин, тот несколько раз сочинял о Бахе, там тоже ясно, кто хороший, кто плохой. В «Перед Твоим престолом» И. С. будто бы просил у короля денег на издание «Искусства фуги». Король отказал (сборник потом издали сыновья, C. P.E. и Фридеман, Wilhelm Friedemann, – у Шюблера в Целле, тот печатал и Das Musicalisches Opfer. – А. Л.). Отказав, Фридрих идет в конюшню и разговаривает с лошадью: «Милая!.. Красавица!.. Какая ты чистая, шелковая!.. Как вкусно от тебя пахнет!.. До чего же ты вся хорошая, славная моя лошадка! А твой папа Фриц не был сегодня хорошим, ох не был. Дрянь твой папа Фриц, скупердяй, мелочная душонка. Раз в жизни мог совершить доброе, святое дело и не поднялся над собой. Думаешь, побоялся украсть несколько грошей из приданого бедной девочки Пруссии? Да нет же, просто гнусный скряга. Настоящий Гогенцоллерн, этим все сказано. Какая шваль смешивала свою кровь из столетия в столетие, чтобы создать столь мерзкий родовой тип? И отец еще не считал меня своим сыном! Ну уж сегодня-то он понял, что мы одна плоть. Ох и гордился же мною папаша, облизывая сковородки в аду…»

Таков советский литературный язык. Там же и об отношениях Баха с сыном, С. Р.Е. О том же, выпросить у Фридриха деньги на Фугу: «Да согласился бы этот осторожный, осмотрительный и крайне расчетливый во всех поступках царедворец ходатайствовать за своего отца?». То есть он не знал о С. Р.Е., а если и прочел у Моцарта о Бахе: «Он отец, мы – мальчишки. Тот из нас, кто чего-либо стоит, научился у него», то подумал, что это об J. S., а не о C. P.E. (Er ist der Vater; wir sind die Bubn. Wer von uns was Rechts kann, hats von ihm gelernt). Вообще странно было в СССР. Именно И. С. Бах, без сомнений, великий и т. д., правильный дядька, несмотря на церковность. Исполнялись хоралы, иногда и арии из Страстей. Может, немецкий не знали, не понимали, что там поется. А сыновья – ну, детей было мно-о-ого, какие-то стали композиторами под влиянием и на музыкальных запасах отца, чем и промышляли, тихо стушевываясь, во всех смыслах.

С. Р.Е. переоткрыли примерно в 60-х XX, но Нагибин его не знает. А может, и знал, но зачем ему, когда уже есть Великий Бах. Правильный и, в общем, наш – как посейчас существующий оборот: Вильяма нашего Шекспира, Иоганна нашего Баха, Квентина нашего Тарантино и к.у. (кого угодно). Не карго-культ, в России своя цивилизация, за стеной, и там свои Бахи, Бетховены. Как-то они сами завелись, свои. Там реальность со своими Венскими домами, Крэйзи Дэйзи, милкшейками, буланжери-патиссери, выпечкой Фрау Бротхен, мэнспредингом и слатшэймингом – вместо хотя бы блядьюобзывалинга. Такая типа настольная жизнь. Любая идея всегда персонифицированна, никаких теоретических отчуждений – мысли представляет персонаж, он и есть компактный предмет всего. Беньямин, так уж Беньямин, 100 лет для цитирования не срок, он там недавно появился, значит – новость, надолго. Все отдельно, за стеной. В начале 10-х XXI стена стала расти и уплотняться. Какое-то время оставались дыры/щели, затем оставалась примерно треугольная прореха, потом совсем закрылось. Тоже вполне проект, пусть Сансуси и ни при чем.

Только я его делал. Сохранились прописанные куски, схему помню. Заканчивать не стал, пару кусков расписал отдельно, некоторые вставил в другие тексты. Просто не захотелось связывать и прописывать. Сейчас бы просто состыковал куски, примерно как здесь. Этакий текст в процессе, но тогда я так еще не умел. В самом деле, ладно уж связать, а расписывать зачем? Это как строить такую же стену. Не то чтобы я тогда не знал, как именно делать, не хватало какого-то ресурса, чтобы понять, что и так можно. Не было ресурса, чтобы не увидеть здесь проблемы. А сейчас зачем, это же 10 лет назад.

Но раз уж я пишу на русском, то можно и в российской традиции, о героях. Есть Гогенцоллерн, Фридрих II. Он же еще и масонов Германии объединил, уместно для интриги, тайное общее дело актуально всегда. И о Фридрихе II на русском нет такого, чтобы он сделался в РФ нашим и Сансуси вместе с ним, а могли бы. Но персонификация идей еще лучше, у персонажа-то лишь нарратив с движухой, а формат «наш/наше» приложим к чему угодно. Что там описание исторических историй, да хоть к учебнику по физике. Но тут статуи главные, как их персонифицировать всех сразу?

Какая связь между Бахом И. С. и статуями? Есть ли в этом интрига: церковный композитор, лютеранин идет к королю, а по пути нагой мрамор и вакхические барельефы, было ли это для него проблемой? Но стояли ли они уже, статуи? Могли и не сразу сделать. Скорее были. Не голый же парк с прудом. Впрочем, при Фридрихе II была веротерпимость, отчего протестанты с их трудовой этикой в Пруссию и пошли, да и более-менее терпимость ко всему вообще. Ну а Бах сам давно статуя, как и Фридрих. А нет ли здесь противоречия стилистик? И «Приношение», и эти ландшафты с интерьерами – продукт тогдашнего общего сознания, как такое может быть? Но Бах и Фридрих II в париках/прическах разного времени, это не мешало общаться по делу. J. S. идет сквозь статуи, потом импровизирует на Thema Regium, затем складывает Приношение. Тема «что на что влияет, а повлияв – обнуляется» весьма перспективна.

Но где была встреча? В Сансуси или в Потсдаме? Летний дворец строился в 1745–1747-м. Бах приходит в 1747-м. В какое время, куда? Die Berlinischen Nachrichten vom 7./8. Mai 1747. сообщали о визите J. S.: встреча была 7 мая. Значит, в Сансуси? В мирное время Фридрих жил там с конца апреля до начала октября, но тут другое – строить закончили в 1747-м, а в каком месяце? Нашлось упоминание и об открытии, это 1 мая 1747-го, хотя доделали еще не все залы. Вряд ли после открытия двор переместился обратно в Потсдам, пока не закончат. Но комнаты с зильберманами? Уже завезли? Отчего-то хочется, чтобы Бах ходил среди статуй. Вряд ли бы дворец открыли, а их не поставили. С фонтаном в центре пруда не получилось, не рассчитали требуемый напор. Теперь-то работает – в принципе работает; сейчас выключен.

Концерты во дворце были, конечно. Есть картина Адольфа фон Менцеля, на ней Фридрих солирует на флейте (Flötenkonzert Friedrichs des Großen in Sanssouci, 1850–1852, Alte Nationalgalerie, Berlin). За кибордом конкретно C. P. E. Bach. Словом, старший Бах тут ходил, а протестантская мораль может быть и на стороне статуй, которые воткнуты как технологическое оборудование для обеспечения типа жизни, продвигаемого Кайзером. Немного отчужденные, никого конкретно не торкают, а в сумме уже да. Стерильные и плавные, диссонируют с телами и лицами тех, кто ходит среди них. Что ли, намекая: для отношений любого рода, для любых действий есть идеальные лица и фигуры. Не высокомерие, наоборот: гладкие истуканы не люди, но люди действуют именно этими, такими телами. Как только возникают отношения – хоть с тем же павлином, – участники контакта превращаются во что-то гармоническое. Когда что-то происходит в материальном мире, то на самом-то деле происходит не в нем, но там, где входят в связь подобные тела. Немного не тут, но и не слишком уж не тут.

Такое устройство мира было бы неплохо. Может, так все и происходит. Заодно рядом и смерть, тогда она всегда неподалеку. У И. С. Баха в первом браке из семерых детей трое умерли в детстве, во втором до совершеннолетия дожили 6 из 13. Фридрих II хоть и был наследником, но – третьим сыном, старшие братья умерли в младенчестве. Смерть тогда была близка, как теперь в фейсбуке. Все это тут одновременно, рядом. Небытие такое, сякое. Мир, который предъявляют статуи, тоже.

Так взаимное поедание и происходит. Выглядит да, наоборот: одна сторона выставляет данные, другая в ответ реагирует. Только это никому не впрок – зачем мне Сансуси, зачем ему я. Какой консенсус в отсутствии цели и его предмета? Бытовое соприкосновение двух сторон, никакой игры с нулевой даже суммой, потому что игры нет. Природно-неизбежный при контакте выплеск данных, обоюдный и утомляющий. Раз уж встретились, то и взаимодействие чем-нибудь закончится. В отдельном, не имеющем отношения ни к одной из сторон месте. Не в Сансуси же, тут только ландшафт и статуи, а я не пишу прутиком по здешнему гравию. Это все где-то, в лабораторной склянке, валяется на пустыре.

Бордовая голова перед прудом – не Фридрих II. Это итальянский герцог Браччано, меценат XVII века. Появился в Сансуси элементом самоидентификации Фридриха II, он тоже хотел быть покровителем искусств. Купил бюст еще в 1742-м, сберег для Сансуси. Там его поставили в 1749/50. Потом перемещали туда-сюда, в 2016-м вернули на исходное место.

Теперь уже есть оболочка. Неплохо бы добавить агента письма, который – находясь внутри – примется натягивать на себя и физиологию, и длительность. Очень уж статуи неподвижны. Агент – не персонаж, а произвольное, производная обстоятельств. Берет на себя стягивание, связывание упоминаемого и, раз уж зафиксирован в этом качестве, подталкивает, тащит дело дальше. Статуи тогда окажутся под сомнением, но из того, что с них все началось, не следует, что так уж они неприкосновенны. Агента можно представить в виде, например, механической птички из феллиниевского «Казановы», та махала крыльями во время любви как глагола. И декоративно, и утверждая ситуацию. Но лучше не дискретная птица и не ключ, опять отпирающий что-то следующее. Пусть некая тварь возникает ниоткуда, выползает и затевает сшивать отдельные куски всего этого, делая их собой. Теперь в ней и это, и это, отросла еще одна конечность, появится еще какой-то глаз, а свежий внутренний орган позволяет улавливать состояние трафика на улице через пять кварталов.

Пока агентом все еще работает автор – пусть он и условен (кто здесь о нем что-либо знает?). Что-то складывается, но все теми же кучками, зацепки для последовательной осмысленности (а для этого и агент) пока нет. Из чего не следует, что ему и не возникнуть, просто нужен следующий слой.

Вот, например, многокамерные Фридрих II и Бах И. С. Во Фридрихе II много комнат (и король, и философ, и меценат, и флейтист, и кумир Петра III, и т. д.), в Бахе тем более всего много (см. хотя бы каталог BWV). Они встретились в сансуси (здесь с маленькой, это среда неясной природы). Два многосоставных и, к тому времени, уже почти вневременных организма ситуационно составили комбинацию своих частей, давшую в результате das Musicalisches Opfer, BWV 1079. При исполнении эта комбинация не оживает, хотя и может быть упомянута в программке. Но это изменило бы отношение к звукам только для слушателей, настроенных на побочные чувства.

Но и каждый состоит из множества своих элементов, как Бах или Фридрих; элементы, как муравьи или что-нибудь такое, накидываются на появившегося в их окрестностях субъекта (объекта тоже), щиплют его своими подробностями, новостями, внешним видом. Элементы как небольшие существа, действуют бессознательно, когда ощущают какое-то наличие рядом, действуют. Тоже возможный вариант для расписывания. Фоновый, не самостоятельный.

Еще вариант. Вот они разнообразные, расщепляющиеся даже вдоль этих слов: то включится один И. С. Бах (музыкальный), то другой (частное лицо), то такой Фридрих II (государственный), то еще какой-то (флейтист), как они превратились в этакие сингулярные идентичности, оказались в них упакованы? Стали быть как статуи. На могиле Фридриха II отчего-то лежат картофельные клубни, а белых бюстиков Баха на свете полно, по крайней мере – в Лейпциге. И Фридрих II, и И. С. Бах участвуют в 99% последующих историй ровно как твердые фишки. Картошка на могиле разная, разных сортов, так что ее, вероятно, принесли разные люди. Что ли, Фридрих и ввел ее в обиход в Пруссии? Но как обеспечивается постоянное наличие картофеля на могиле? От музея, частные порывы? А в историях и действуют статуи, сингулярные идентичности – это тоже вариант: некто становится статуей, и вот тогда с ним начинают происходить происшествия. Пока он разнообразен – нет, но если окаменеет, то дело пойдет.

Сансуси вполне может оказаться существом органической природы, которое лишь внешне оформлено твердо. Питается теми, кто оказался у него внутри, реакциями посетителей на то и на се, побочными, но возникающими здесь мыслями. И я здесь не выясняю что-либо, но произвожу еду для Сансуси, им спровоцированный. Можно бы предположить, что меня поедали, только пока я об этом не догадался, но слова о сансуси продолжают возникать, так что, пожалуй, есть меня продолжают. Как растение жрет комаров, так и оно. Растению же все равно, что по его поводу думают. Приманивает тем и этим, а и что делать Сансуси, когда лежит тут и надо жить дальше. Сансуси может быть олицетворен (~о) в виде существа, которое – раз уж его тайна раскрыта – появится теперь из-за парка. Громадное, выше мачты мобильной связи (если этот абзац читать вслух, то – негромко и медленно, вкрадчиво).

Вариант перспективен, но не подготовлен. Потому что в этом месте он пресечет все, сделавшись разгадкой всего. Будто медведь вдруг созрел, медведь ex machina. Выходит к столу, ну и все. Да, автор тоже хочет сожрать что-нибудь, что опознает в качестве еды, но автор единообразен, сингулярно-идентичен (именно из-за этого желания), а Сансуси – нет. Много дорожек, разные строения, здания. Автор может думать о разном, но это мелочь относительно того, что сейчас он сингулярен и с ним могут происходить только трэш и беллетристика, он терпила. Захотят его ограбить или примут за другого – не возразит. А как иначе, у него вообще нет идентичности, у автора – пока работает – идентичность текста. Единтичность, одинтичность, а агентом письма тут хочет быть увеличивающийся в размерах Сансуси. Надо уходить от Сансуси в сансуси, субстанцию.

Кто здесь абсолютно сингулярен, так Гебюр. Одно время в немецком кино Фридриха II играл только он, в это время он почти не играл никого, кроме него. Отто Гебюр (Otto Gebühr, 29 мая 1877 – 14 марта 1954). Родился под Эссеном, учился в Кельне, в чем-то коммерческом. Сменил профессию, через антрепризу попал на постоянку в герлицкий театр. С 1898-го по 1908-й работал в Королевском придворном театре, Дрезден (Königliches Hoftheater Dresden), в берлинском Lessingtheater. Война, после демобилизации в 1917-м принят в берлинский Немецкий театр Макса Рейнхардта. Тогда же начал сниматься. В частности, был императором Рудольфом в «Големе» (Der Golem, wie er in die Welt kam, 1920). Обнаружилось, что он весьма похож на Фридриха II. Гебюр получил его роль в Die Tänzerin Barberina – Regie: Carl Boese, в 1920-м. Потом был Fridericus Rex (1921–1922). И склеился с персонажем. Пишут, при нацистах было официально запрещено приглашать на роль Фридриха II кого-либо, кроме Гебюра. И вроде Геббельс следил за тем, чтобы он не играл в других фильмах, не «очерняя созданный образ Великого короля». Это преувеличение, фильмов без Фридриха хватало, хотя бы «Женитьба Казановы» в 1940-м. Играл не Казанову (Otto Gebühr: Prilop, ihr Onkel; ihr, «ее» – Gertrud Pank, Landjahrvolontärin, играла Irene von Meyendorff).

Кайзером он был в дюжине фильмов (второй из них, Fridericus Rex – в четырех отдельных частях), с 1920-го по 1942-й (последний – «Великий король», Der große König). Но Гебюр 1877-го, во время этой дюжины лет ему было от 43 до 65, а играл он тридцати-сорокалетнего человека. Геббельс и слушать не хотел (пишут), когда ему намекали на неувязку. Где было найти такого же? После Второй мировой Гебюр работал в театре, снимался много, уже на подхвате. Умер в марте 1954-го в Висбадене, похоронен на кладбище Св. Софии в Гезундбрунненне (Западный Берлин). Сансуси – идеальная площадка для съемок, а Filmstudio Babelsberg рядом.

Вот фильмы с Сансуси в названии. 1926: Die Mühle von Sanssouci, 1930: Das Flötenkonzert von Sanssouci – тоже, поди, о встрече с Бахом, 1932: Die Tänzerin von Sanssouci. Это только по названиям, может, и в других тоже. Может, в Die Tänzerin Barberina. Это Ба́рбара Кампани́ни (Barbara Campanini, La Barberina или La Barbarina – сценическое имя), танцовщица XVIII века. К слову «танцовщица» добавляют «выдающаяся» и «прославленная». Барбарина появится у Моцарта в «Свадьбе Фигаро» (у Бомарше ее нет), есть стихотворение М. Кузмина («… О, песни вздох, лети, лети! Тебе булавки не найти, О, маленькая Барберина, В такую ночь!»). История: Королевскую оперу построили в 1742-м, стали искать артистов. В 1743-м Фридрих II в Париже видит Барбарину и предлагает контракт. До Берлина она сразу не доедет, в Англии влюбится в лорда Маккензи, они решат отправиться в Венецию. Но контракт подписан, начинается тяжба, ее доставляют в Берлин. Там она сделается любимой собеседницей кайзера, а их встречи произведут слухи о любовной связи. Казанова написал в мемуарах, что видел ее портрет (Антуан Пэн, 1745) в рабочем кабинете Фридриха II. Непонятно, застала ли она Сансуси, да и женщины туда не допускались, – то ли из высших соображений, то ли из-за гомосексуальности кайзера. Может, фильмом и хотели затуманить эту склонность, но – в 1920-м, в веймарской Германии?

«Мельница», Die Mühle von Sanssouci. Мельница торчит слева от дворца, если смотреть со стороны парка, выглядит новенькой. Вообще, die Gebühr – это «плата», «пошлина», «тариф». Человек по фамилии Тариф. Но есть фамилия Медведь, кто ж соотносит, а у кайзера на Триумфальных воротах три конкретные грации: Красота, Радость, Изобилие (Аглая, Евфросина, Талия). Дело обычное, можно ж ставить и статуи глаголов, местоимений, даже частиц.

«Мельница» – немой фильм 1926-го. Дело в 1750-м. Фридрих II вернулся с Силезской войны и хочет отдохнуть. Вообще-то Вторая Силезская война закончилась в 1745-м, Война за австрийское наследство – в 1748-м, а Третья, она же Семилетняя, начнется в 1756-м, но ладно. Желает отдохнуть, а рядом все время какой-то грохот. Оказывается, рядом работает мельница. Старательно шумит, не работать мельник не собирается. Фридрих требует прекратить или снести мельницу. Но это частная собственность, наследственная. Мельник в своем праве, а кайзер пусть подает в суд, уж тот мельника защитит. Король понимает, что закон против и т. д. Святость закона, договоров, контрактов и т. п. В фильме все устроилось, мельника уговорили перенести производство в Байрейт. Переселился он или нет, но эта здесь так и стоит.

Ага, в 1750-м кайзер обнаруживает мельницу, будто раньше во дворце не был, а проекты дворца и парка не рисовал. Но грохот мельницы как основной мотив немого фильма, это хорошо. Понятно, тогда были другие меры условности, в немом фильме мог быть и грохот. Или, допустим, тапер изображал, или в титрах: дык-дык-дык. Условности всегда работают.

Такой проект: Otto Gebühr приходит в Сансуси. Почти восьмидесятилетний, перед смертью. На могилу Фридриха II он не мог прийти, туда кайзера перенесут в 1991-м. Впрочем, могила была уже обустроена, самим Фридрихом. Словом, Гебюр в Сансуси, прогуливается. Допустим, с определенным отвращением, потому что всю жизнь играть Кайзера… Или в грусти: всю жизнь его играть, а потом не играть. Ходит. Невысокий, сухой, прическа «Крыло голубя». Смотрит по сторонам, удивлен тому, что фонтан работает. Непонятно кем себя ощущает. Вот это его могила, и она пустая – логично, она для него, он же Кайзер.

Люди от него иной раз шарахаются – потому что Кайзер, потому что Гебюр. В 50-х все эти фильмы были еще недавно. Если шарахаются, то Гебюр окончательно понимает себя Кайзером и т. д. Мелодрама, комедия, что угодно. Триллер. Или так: его много, он в виде разных Фридрихов II, из каждого фильма. Все одинаковые, Гебюры, похожие друг на друга, как статуи, и все они одного возраста, восьмидесятилетние. Ходят по парку. Их дюжина, еще больше, сотня (уже не строго по фильмам, из эпизодов). Впрочем, не мог он сюда прийти, потому что тут ГДР. Можно, могли и впустить, хотя Гебюр, Кайзер… они идеологически неотделимы. Неважно – пустили бы или нет, а расписать можно.

Сделанные проекты скучны, как статуи. Может, я к ним потому и прицепился, из неприязни. Они как все то, что торчит вокруг: институции, твердые ценности. Система. Эстетические понятия, хотя какая тут эстетика. Стоят и влияют, даже если не обращаешь внимания. Обратишь: а что, даже и неплохо. Зачем проекты доделывать, хватит и декларации намерений (можно сделать вот такое…). Уместны прикидки (может быть так-то, и так-то, и т. д.). Проектная заявка, техзадание. Или наполовину сделанная работа и связывающие элементы (пробелы, стрелки, каракули и т. п.) для второй половины. Черновик произвольной разработанности. Как бумажная архитектура, но со словами все иначе, так что и не бумажная.

Такие штуки только покажутся промежуточными, они сделаны, это жанр такой. Проект-в-разработке, under development / in progress. Его смысл можно заявлять или нет, свои действия – пояснять или не пояснять. Можно делать выводы, анонсировать будущий итог, можно и без этого. Проект и есть проект, у всякого свои правила. В нем главное – связи, он собирает то, что захотелось связать. Фиксировать не объекты в связи, а саму связность, она сама объект. В Кельне есть музей Kolumba, они так и делают.

Связь между элементами – элемент, долговременный или мимолетный. Связь между связями – элемент, связи между связями связей и/или элементами – тоже. Это даже не какие-то цветные жгуты, а камни, фигурки, персонажи – невидимые, умственно-органические. Зацепилось, цепляется дальше, интересно. Иначе какое бы мне дело до Сансуси? Но вот когда проект уже можно не доделывать? Где линия, до которой еще нет, а за которой уже да: делается же именно эта граница? Наверное, когда можно сказать «и так далее». Какая-то очередная штука собирает, сводит вместе все разрозненное, и предыдущее стало неважным. Еще любопытно, в каких пространствах проходит эта граница и где собираются связи. Они же не выдуманные, а рабочие. Они одно и то же или нет?

Связи. Вот Казанова и фильм Феллини. Примерно на 2:05:02 Казанова появляется в Вюртемберге, за кадром сообщается, что Вюртемберг – brilliant court of Europe. А у них трэш и угар, брутальность и простецкое хамство. Казанову там обидят, зато он познакомится с механической женщиной. Происходит концерт пьяных членов двора. На высоких стенах шесть органов, исполнители подлетают к ним на качелях, хоровое воодушевление и соло героического характера (что ли, во славу герцога). Практически прото-Поп-Механика Курехина; возле стола еще и громадная черепаха. Это не формальная связь. Феллини с «Казановой» появился в 80-х, я видел его на видео в СПб, в компании, Курехину не чужой. Впрочем, неважно. Казанова ездит по Европе, в Пруссии тоже появится. В августе 1764-го, в Сансуси. Затем поедет в Курляндию и, через Митаву, в Ригу, в декабре доберется до Петербурга.

Но вот же экая брутальность в Вюртемберге, а справка по C. P.E. сообщает, что в юности он написал два цикла сонат, один посвятил Фридриху II, другой – «юному герцогу Вюртембергскому». Так ли брутально было в Вюртемберге? Впрочем, работу ему предложит Фридрих.

Казанова («История моей жизни», пер. с фр. И. К. Стаф, А. Ф. Строева) по дороге в Сансуси встречается с аббатом Бастиани: «Он показал мне любовные письма, полученные им от короля Прусского до его рукоположения; государь был положительно без ума от Бастиани, пожелал стать его возлюбленной и по-царски наградил, увенчав церковными лаврами». Далее Сансуси. Казанова сочинил просьбу об аудиенции, «подписал ее моими двумя фамилиями, прибавив слово: венецианец» («Мемуары Казановы, венецианца», пер. с фр. М. А. Петровского, С. В. Шервинского). Удачно: «На другой день я получил записку, подписанную: Фридрих, в которой говорилось, что король будет находиться в четыре часа в садах Сан-Суси и что там я могу ему представиться. Прибыв на место свидания в назначенный час, я вижу в конце аллеи двух лиц, – одно – в партикулярном платье, другое в военной форме и в ботфортах, без эполет: это был король». По ходу встречи происходит диалог, раскрывающий тему фонтана:

«– Нравится вам этот сад?

– Нравится.

– Вы – льстец. Версальские сады лучше.

– Действительно, благодаря своим фонтанам.

– Конечно; я издержал бесполезно три тысячи талеров на проведение воды.

– И ни одного фонтана? Это невероятно.

– Господин Казанова, вы не инженер ли?

<Затем говорят о налогах и лотерее.>

Король очевидно начинал раздражаться; может быть, он чувствовал, что я прав. Я не возражал. Сделав несколько шагов, король останавливается и говорит мне:

– Вы – красивый мужчина, господин Казанова.

– Это у меня общее с гренадерами Вашего Величества.

Он повернулся спиной и приподнял слегка шляпу. Я удалился, убежденный, что не понравился ему. Но дня через два милорд маршал сказал мне:

– Его Величество мне говорил о вас; он намеревается дать вам здесь место».

Но предложили ерунду вроде надзора за кадетами, а бытовые условия ему не понравились. Еще Казанова профильно сообщал, что «…ничего не могу сказать о любовных похождениях этого короля: к прекрасному полу он чувствовал отвращение и антипатию, которых нисколько не скрывал». Справочники согласны: «Гомоэротические мотивы изобилуют в любимой резиденции Фридриха – Сан-Суси. Из окон кабинета Фридриха просматривается фонтан со статуей обнаженного Антиноя. В Новом дворце […] самая большая фреска изображает представление Зевсу юного Ганимеда». Собственно, доминирования гомоэротики в статуях не видно. Впрочем, я не в теме. Но тогда большое количество голых дам в этом контексте могло соотноситься не с физическими желаниями, а с чем-то иным. Какая-то у них была другая функция. Понятно, антично-мифологическая, но уж слишком конкретно они выглядят. И не такое уж качество, чтобы внешние формы стушевывались, оставляя только идеал. На стенах желто-белого дворца вообще дикие морды, еще и грязные. Грязь там уместна, физиологична, добавляет реальности. Может, все это просто чтоб гостям было приятно, ну и как в Версале. А Фридриху все равно.

Эти истуканы как уроки литературы. В голову заходят Дианы, Юноны, Юпитеры, Марсы, Муму, коты на цепи, бедные Лизы. Обживаются там навсегда, без них себя и не вспомнить. Нормативному российскому мозгу было бы удобнее, когда б не Марсы и Венеры, а полунагие Онегин и Ленский с нагими Таней и Олей. Тут и преемственность бы возникла, ходил же их автор в халате меж античностей Летнего сада. Или же статуи должны были конкретно излучать беззаботность, негу и блаженство?

Беззаботность здесь не безусловна. Один из комментаторов предлагает не считать, будто Sans, souci – именно она. Нет, «фраза отражает воззрения Фридриха на вопросы жизни и смерти». Он-де хотел умереть как философ. Устроить себе могилу возле дворца Фридрих II распорядился еще в начале стройки. Прогуливаясь с кем-то (имя не названо), Фридрих указал спутнику на выкапываемую яму и пояснил: «Вот только тут я буду без забот». На этот факт внимания не обратили (или не узнали) и поняли девиз в духе беззаботности всей территории. Впрочем, тоже ж ерунда: мог быть не в духе и имел в виду «только здесь мне от вас покой и будет».

Нега и блаженство – понятия не метафизические, не вневременные. Порог боли, болевой порог разный для разных людей. Порог удовольствия тоже разный, кому-то ничем не угодить, а кому – от карамельки эйфория. Чуть-чуть ему чего-нибудь, и уже поползло по коже или же внутри нечто, раскрывающееся по ходу мелкими цветочками; ягоды созревают, будет компот. Неизвестны пороги удовольствия в разных культурах в разное время, логично же предположить, что такой порог существует и для сообществ. Создание места, где декларируется беззаботность (все равно, какая именно), само по себе хорошо. Не так и важно, через какую дырочку (или еще как) беззаботность и последующее блаженство начинают поступать, обволакивая. Поэтому нюансы здешней как бы античности неважны, но предъявлено наличие лучшего мира.

Тогда есть тема мантры и паролей. Sans, susi, сансуси – словосочетания, отпирающие вход в свое пространство (как, например, ночь, улица, фонарь, аптека). Оболочки, логины, passwords, мантры. Сим-сим, откройся, сказочный мотив D1552.2. Работает: скажи где угодно Sans, souci, и отчасти окажешься в нем. Здесь и в самом деле как волшебная пещера. Другие места давят, навязывают себя, это – нет. Если и навязывает, то неявно. Навязывает, я же продолжаю всем этим заниматься. Висит: и отдельно от всего прочего, и не отдельно. Не ощущает неловкости за то, что висит и никуда не движется, разве что как-то вокруг кругами.

Поэтому здесь, в этой части текста, отчасти желатиновая область. Как желе, студенистое. Неплотное, едва заметное, немного тормозящее виды и мысли – они чуть со сдвигом, немного колеблются, как бы добавляя себе нечеткость и расплывчатость, выделяя небольшой туман. Это объективное свойство области, делать с ним не надо ничего. Если теперь студенисто и желеобразно, значит – так и есть, не высушивать же силком. Если высушить, то проект окостеневает, делаясь сделанным. Субстанция уместна, появилась какая-то слизь, неопределенная и действующая. Она не всякий раз возникает, незачем ее превращать во что-либо. Может, она и есть главное, для чего все затеялось – все на свете, лишь бы она появилась и стала распространяться. Пусть сама перейдет хоть в мороженое, в белый пломбир, оплывающий.

Внутри парковых объектов своя жизнь, как в коконе. Воспроизводится ими наружу, облепляется деталями (пыль, погода, тени от деревьев). Если даже это и выдумано, то все равно: раз придумывается, значит – так и есть. Исходно стерильное, стерилизованное, почти нефизиологическое. В той же мере, в какой нефизиологичны бинты. Внутри этих статуй, если их раскалывать как орехи или куски породы, стеклянные детали общего механизма, который склоняет производить эти мысли и высказывания. Изо всех понемногу сочится небольшой смысл. Белые, гладкие, как жирные личики эти статуи, эманируют оболочку идеальной жизни. Конечно, идеальная жизнь может выглядеть и криво: неорганикой или плохо пахнуть – для тех, кто со стороны, ну а внутри-то славно, когда уже внутри.

Они и сейчас распространены. Понатыканы при домах нуворишей или цементно-гипсовые отливки в магазинах «Для дома и сада» вдоль трасс. То есть они людям нужны. А если бы завелись не эти чучела, не городские недозверушки из камня и металла, но пластиковые (или какие-то) гладкие тела, как бы это выглядело? Впрочем, они есть, в рекламах. И картинки, и манекены. Оk, реклама должна склонять к продукту, но зачем гладкоизящные тела возле автомобилей или при упаковках йогурта? Вероятно, дело в неге и блаженстве. Рекламные тела не имеют отношения к виду тушек тех, кому предназначена реклама. Значит, они переключатель на другую частоту существования. Не так чтобы мифологическую, как статуи, но предъявляющие другое и лучшее пространство, вход в которое через предлагаемый товар/услугу. В потребителе возникает аналогичное сияющее тело, потенциально оно есть у каждого – ведь рекламы не вызывают зависть или негодование. Значит, есть у каждого, недоразвитое – как небольшая белая личинка, обычно пассивная. В моменте транзакции (видит рекламный щит) личинка возбуждается и занимает всего человека. Люди превращаются в идеальные создания для коммуникации с предметами, друг с другом и с самим собой в новом, весьма улучшенном варианте. Увы, развитие этой личинки художественно не воспроизвести, пожалуй. В каком виде это возможно сделать? Словами-то да, но они не предъявят красоту трансформации.

Или в социальном случае, без превращений: искусственный, небольшой рай. Буфет в опере, белые скатерти, выходные одежды. Промежуточная, отчужденная от местности и времени зона, не метафизическая. К ней привыкли и странность таких построений не замечают, все работает надежно. Но мир перейдет в другой эон, когда манекены сделаются как люди, разноформатными. Толстыми, кривыми, с одышкой. В искусстве так давно, а когда такими станут и манекены, то получится всеобщий рай: все начнут называть себя как угодно и кем захотят, вмиг этим и становясь. Каждый будет ровно hier und da, ровно такой, каким ему хочется быть, как же не парадиз.

Статуи могли бы и расти. Климат здесь хороший, могли бы. Как гриб, который увеличивается, не добавляя смысла своей исходной идее. Стали бы задевать друг друга, с ними бы пришлось что-то делать, подрезать, пересаживать. Марс пошел бы в рост лучше остальных, под его напором стала бы искривляться Флора, ну и т. д. Да, с картофелем на могиле ерунда какая-то. Где и когда Фридрих II его внедрял? По всей будущей Германии или в Пруссии? Пишут, что он и начал, рассаживая ее в королевском огороде еще в Берлине. Но в Брокгаузе и Ефроне указано, что дело началось в 1717-м, в Саксонии, а в Пруссии – только в 1738-м. Внедрять его начал еще отец Фридриха II, Фридрих Вильгельм I. Даже якобы издал указ рубить носы и уши тем, кто сажать откажется. Но в какой момент факт можно считать свершившимся, внедрение осуществлено? Когда начались рецепты блюд из него? Теперь корнеплод доминирует, 5 790 000 ссылок в гугле на Kartoffelsalat. Но общественное мнение зафиксировалось на Фридрихе II, носит ему картошку на могилу. Если, конечно, это не входит в штатные обязанности сотрудников музея.

Тут ничто ни с чем не соприкасается, выгородка. Нет даже забав для посетителей, будочек с колбасой и извозчиков, чтобы катать по парку, – по крайней мере, теперь не было, и не потому, что вечереет, а и навоза на аллеях нет. Не отвлечься даже на такой быт. Статуи, аллеи, магнолии; пустота совершенно не физиологическая – даже когда тут ходят и бегают, эти действия не прилепляются к парку.

Только в таких местах и заметишь студенистую субстанцию. Здесь мало значения имеют образование, опыт, прочее. Не присутствуют, такое место. В какой-то мере не присутствуют, здесь разбираться надо способами, сочиняемыми заново. Твоих смыслов нет, тут будет только то, что спровоцирует территория. Всегда и всюду при тебе множество историй и ощущений, а теперь они вспоминаются только усилием. Сырые разводы на кафельном полу пельменной в слякоть какого-нибудь года из конца 80-х сюда сами не придут. Отсутствует даже самая физиологическая физиология, ни разу же не упомянуты мелочи: захотелось того-то, немного устал, понравилось, зачесалось – нету их. Да, можно заметить, что этого нет, но тогда будет умственное усилие. Здесь антисептик, вот что, антибиотик даже: ни местные элементы, ни то, что по их поводу приходит в голову, не делают эмоций. А если что и возникнет извне, то не станет соединением с реальностью вне парка, но будет втянуто сюда и продезинфицировано на въезде. Нет энтузиазма, ажитации. Ах, ничто не замутняет твою субъектность, не пытается ее модифицировать, не склоняет пересмотреть представления о чем-либо и уж вовсе не предполагает социальных ролей. Связи, возникшие здесь, останутся тут, внутри. Антибиотик, сансуси, невещество. Может, не только стерилизует, а и что-то делает, обозначит еще себя.

Легко вообразить Луна-парк: колесо обозрения; персонажи, наряженные как в то время; карусели, мигают лампочки, позвякивает музыка. Невнятные развлечения вокруг фонтана и в ближних аллеях. Красная дорожка на лестнице ко дворцу, между виноградниками. Имитация хозяйственных работ, или же реальные хозработы, надо же все это содержать. Невидимые хозслужбы небольшого размера, меньше даже пчел, поддерживают историю места. В этом нельзя участвовать, ничего не предполагает прикасаться к чему-либо. Взаимодействия тут без тела.

Здесь и не пахнет почти. Только краткие, локальные запахи. Немного – чуть стоячей водой пруда. Травой, листьями. Магнолии, кусты цветут – пахнут только вблизи. Запахнет табаком, если закуришь. Возле того концерта пахло пивом и декоративным дымом со сцены. По-прежнему ничего не навязывается, но удерживает внутри себя неощущаемой силой. Если живете давно, то зажигали же спички. Осенью: первая и вторая – только дым, третья – дым, четвертая шипит и чуть-чуть горит; прикрываешь ладонями, огонь завелся.

Если settings места не были известны к моменту попадания туда, то они контекстом не станут, а последующие уточнения в него не затянут. Он ляжет сбоку от места. Тогдашнее время не продолжается теперь. Опять распалась связь времен, да ее и нет никогда. Но должно быть что-то вытекающее и иссякающее; желания, сходящие на нет, если не были реализованы быстро. Удерживание желания растрачивает его вещество, оно иссякает. Может, в каждом времени есть паутина, грибница удовольствий. Желания как-то связаны, но если сводить их вместе, то будет слишком много соединительной ткани, упаковки. Лучше им оставаться порознь. Все это предполагает целостность объектов, но типический, всеобщий человек был возможен когда-то (хотя бы в теориях и романах), а теперь уже нет. Не беда, все склеивается студенистой субстанцией. Ах, эти выкладки как лепестки, допустим, черемухи. Или сливы.

Еще связь: статуи и кости. Вокруг пруда – белые, как препарированные в наглядные пособия; обычные, темные кости на Новом дворце. Статуи со временем совсем станут костями, а черепа доведут тему до минимума, возможного для тел. Череп тут уже есть.

Фридрих II умер в августе 1776-го. Завещал похоронить в той самой могиле, ночью. Фридрих Вильгельм II, племянник и преемник, похоронил его в Потсдамской гарнизонной церкви, рядом с Фридрихом Вильгельмом I. Во время Второй мировой гробы ради сохранности переместили (в самом деле, церковь была разрушена в 1945-м) – в марте 1943-го в потсдамский бункер, а в марте 1945-го перевезли в соляную шахту (Бернтерод, Тюрингия). После войны американцы переправили гробы в гессенский Марбург, в церковь Св. Елизаветы. В августе 1952-го гробы перевезли в замок Гогенцоллерн в Баден-Вюртемберге. Через 205 лет после смерти Фридриха II, 17 августа 1991-го, его гроб выставили на парадном дворе Сансуси. Почетный караул бундесвера, торжественное прощание. Потсдам был в ГДР, Стена расцепилась 9 ноября 1989-го. 3 октября 1990-го ГДР и Западный Берлин вошли в состав ФРГ (Herstellung der Einheit Deutschlands). То есть перезахоронили менее чем через год после того, как это стало возможным. Вероятно, знаковое действие в символическом пространстве.

Ночью, да. Факела или привезли освещение? Была ли там Мертвая голова? Череп, «Мертвая голова» вот откуда – Фридрих I умер в 1740-м. Хоронил его Фридрих II, и: гроб был покрыт тканью с вышитой на ней «Мертвой головой» (Totenkopf). Totenkopf станет эмблемой «Черных гусар» Фридриха, «Totenkopfhusaren», потом его переймет СС. Это не «Веселый Роджер», череп развернут примерно в три четверти, две скрещенные кости за ним. Похоже на череп Адама – на те с распятия капает кровь. Но сверхидеи у Фридриха, похоже, не было. По крайней мере, по Казанове: «Что же касается короля, то он не был ни атеистом, ни деистом; для него просто не существовало никакой религии, и никогда никакая вера в Бога не влияла на его действия и на его жизнь». Впрочем, это Казанова, мало ли что он.

В начале аллеи, ведущей к выходу, Флора и Помона, что ли. Слева-справа, белые, на крупных постаментах, под Флорой еще и ванна. Обычная, как чугунная, но мраморная. Здешний идеальный мир и ее не исключает, не так, что он предполагался совсем уж инаковым. А смерть была близко, с эпидемиями, детской смертностью и постоянными войнами; постоянно рядом, как именно ощущалась ее близость? Иной мир тогда тоже неподалеку, порог его ощущения – как и блаженства – мог быть невысок.

Но темы легкого перехода туда нет, что бы там хозяин ни думал впрок о своей могиле. Допущение, что нечто приятное присутствует рядом, улучшит качество существования. Тогда и чужие боги, и голые белые дамы, и ванна равно уместны. Дополняют быт, получается тоже вполне бытовой вариант. Как в любом взаимодействии – стороны постепенно приходят к согласию, они стали немного другими и им это приятно. Площадка для обоюдных превращений не на первом-втором шаге, на третьем-четвертом.

Раз этого места нет вне его периметра (и наоборот – извне периметра сюда не проникает почти ничего), то здесь может появиться что угодно, не удивит. Вот овцы. Они пасутся сразу возле главного, парадного входа во дворец, он не со стороны парка. Небольшая площадь, мягким полукругом, с одной стороны дворец, с другой балюстрада. Сразу за ней откос, мягкий – не обрыв. Внизу обычная улица, асфальт, ездят машины. На лужайке-откосе между балюстрадой и трассой некоторое количество овец или баранов. Овец, скорее. Штук 12, что ли. Толстые, будто жирные, как опарыши. Что делают овцы в общей схеме данного места? С какой целью и для чего они пасутся тут, почему чрезмерной величины – или шерсть так отросла, а они не стрижены, но – в мае? Когда их стригут, овец, разве не осенью? Да и при чем они тут? Их там 25, сосчитал. Двадцать пять видны, еще какие-то могли быть за деревьями. Они примерно как картофелины на могиле, их там тоже штук под 30, схожего цвета, потому что картошку кладут мытую. Некоторые сорта по цвету точь-в-точь как овцы; некоторые потемнее, есть розовые клубни. Овец можно считать и беззаботно засыпать, а не хватит 25, можно считать по кругу несколько раз. Они как толстые личинки, а потом из них вылетят 24 пчелиных роя и один дрон – для разнообразия. Будет летать и все разглядывать. Что еще производит искусство, как не бессмысленные ходы (в обе стороны).

Мельница сбоку от дворца отчетливо декоративная. Виноградники. Они имитировали сельскую жизнь или этот виноград ели? Картофель вряд ли был в исходном плане, кто положил на могилу первый клубень? Не было смысла класть его на пустую яму, значит – после 1991-го. Оранжерея, ботанический сад и растения аккуратные, маленький кусок организованной природы парка, чуть отойдешь – организованной куда меньше, а к его краям не организованной вовсе. Не так, что таблички возле каждого дерева (что оно такое), а просто ходи по лужайкам и между деревьями. Да, еще там хожу.

Личная приязнь к этому месту у меня может быть. Все же тут долго работал С. Р.Е. (можно послушать C. P.E. Bach, Andreas Staier – Sonaten Und Fantasien (Deutsche Harmonia Mundi – RD77025, BMG Classics – RD77025, Europe, 1989; там половина клавесин, половина фортепиано)). Но тут нет связи, С. Р.Е. слишком хорош, чтобы зависеть от места. Я и не знаю, что да как у него было в жизни. Теперь смотрю: из Сансуси он уехал в Гамбург. Да, в парке репродукторы дворцовый репертуар не транслируют. Но тот издавался, есть Flute King: Music from the Court of Frederick the Great (EMI Classics, 2011). На первой пластинке третьим (сначала C. P.E. Bach и F. Benda) будет и Friedrich der Große, Concert No.3 for flute, string orchestra and bass. Конечно, сочинял сам, но когда все вокруг пишут для флейты, то это способствует и частному вдохновению. А Johann Joachim Quantz (1697–1773), Des Königs Flötenmeister тренировал короля на флейте и написал ему 300 концертов, энергичная музыка. На второй диск концепта Сансуси, что ли, не хватило, там и Musikalisches Opfer, BWV 1079. Или сочли, что без него никак. Есть Anna Amalia of Prussia (1723–1787), принцесса, младшая сестра Фридриха, Sonata in F major for flute and basso continuo. Даже гамбургская вещь С. Р.Е., Hamburger Sonata in G major for flute and basso continuo Wq133/H564. Впрочем, для флейты. И еще раз Frederick II of Prussia, Sonata in B minor for flute and basso continuo.

C. P.E. не был главным музыкантом Сансуси, числился придворным клавишником, главным был Кванц. Тот годится в герои байопика, где главное не сам персонаж, а шевеления сопутствующей ему жизни. Родился в 1697-м в Шедене, пятый ребенок в семье кузнеца. После смерти родителей его забрал дядя, Юстус Кванц, а тот был городским музыкантом в Мерзебурге. Каким-то образом после коронации в 1741-м Фридрих II предложил Кванцу такие условия, что тот остался при дворе навсегда. Всякий день (надо полагать – когда король не на войне) давал ему уроки флейты, управлял придворным оркестром, сочинял. Делал инструменты по своим эскизам. Для Фридриха флейта – королевский инструмент, а прочие музыканты – так, басисты в рок-группах.

С. Р.Е. в 1768-м уехал в Гамбург, на место Телемана, капельмейстером. У Фридриха он появился раньше Кванца, еще с докоролевских, небезоблачных времен, что вроде должно сплачивать. Они и почти ровесники, С. Р.Е. на два года младше. Но, похоже, это не так важно, и уж совсем глупость вычислять чужие мотивы. В год отъезда С. Р.Е. было 54, он еще 20 лет работал в Гамбурге, на синхронные два года пережив Фридриха. Пишут, что Семилетняя война «охладила интерес короля к музыке». В чем это выражалось – непонятно, да и Семилетняя война закончилась в 1763-ем, С. Р.Е. оставался еще пять лет.

Наверное, тогда дела медленно шли. А и то, 20 лет ежедневных концертов. Может, войны воспринимались музыкантами как отпуск – не таскали же их за войсками? Собственно, не таким он и вредным был, Фридрих. Законы соблюдал, как с той мельницей (если и легенда, то – вот такая). Убрал цензуру, устроил Академию наук. Большое разнообразие для одного человека. Да, это все надо было кому-то делать, имевшиеся позиции и валентности тогда закрывались одной фигурой, но все же. Мог бы и не делать. Заодно и краткий список удовольствий при почти неограниченных возможностях: войны, флейта, картофель, статуи, философия. Можно исследовать, как со всем этим управляться, но здесь не Гогенцоллерн-трип.

Чего ж С. Р.Е. уехал? Может, надоела флейта или ездить в Сансуси 20 лет? Жил ведь не во дворце, в городе. Пусть и недалеко, а даже если с апреля по октябрь, то все равно надоест. Интересно, когда он издал руководство Versuch über die wahre Art das Clavier zu spielen, выглядело ли это фрондой? Или Concerto for violoncello, strings, and basso continuo in A minor, Wq. 170 [H. 432] (c. 1750) безо всяких флейт? 20 лет С. Р.Е. в Сансуси могут быть сделаны видеоартом. Крупные, искаженные близкой камерой планы, блуждающая резкость. Камера то в полуметре от лица, то в 100 метрах от человека: дорожки, статуи, деревья. Для наглядности дождь, стекает по лицу. Еще звук, деформированный, как бы вязнущий, замедляемый рывками. Стопорящийся к концу в фотографию. Прах Фридриха по ночам ест принесенную картошку, статуи кушают мошкару, у картофелин внутри ничего нет, это все знают, а внутри статуй могут быть стеклянные скелеты, разноцветные позвоночники (у Флоры зеленый, у Марса красный, у Дамы с павлином – покрытый инеем бесцветный). Над парком висит какой-то шар, сансуси как таковое – немного дурацкий, разукрашенный рекламой монгольфьер вывалился со стороны Нового дворца, плывет в сторону Бабельсберга.

Между дворцами лет двадцать. Новый дворец все же громадный. Выходишь из леса, которым там сделался парк, впереди поле, луг – пустая трава. И он там на горизонте – не так далеко, но обозначает горизонт, будто шлагбаум. На удалении будто плоский. Им парк и отрезается, прямоугольной коробкой, на которой и над которой многочисленные серые и неизощренные статуи. За дворцом Триумфальные ворота (прусское барокко), колоннады по обе стороны, их симметрично ограничивают еще два строения в цвет замка. Корпуса с куполами, будто сакральные. Не маленькие, каждый размером чуть не с дворец, к нему торцами. За воротами полянка, на ней играет музыка. Университетский кампус.

Два корпуса – это «Коммуны» (Communs, пишут – скопированы с Le Grand Commun (фр.) в Версале, – заедал хозяина Версаль, что уж). Там были помещения для прислуги, кухни, прочее хозяйство. В Южном крыле сделали казармы гвардии, в Северном позже была Reichsschule des Deutschen Arbeitsdienstes. После Второй мировой в них открыли Бранденбургский колледж (позже Педагогический колледж им. Карла Либкнехта). В правой Коммуне теперь факультет философии, деканат. Институты истории, иудаики и религиоведения. В левой часть университетской библиотеки, сбоку – Институт славистики. Там же и часть кампуса. Понятно, студентам ходить мимо и быть внутри привычно. Дворец прямоугольно ровный, но Коммуны – отчасти экстаз св. Терезы. Не они сами, а вся выгибающаяся конструкция из их торцов, высоких пандусов, колоннад и арки. Вся эта конструкция лезет в парк с тыла, массивом совершенно иной природы, пресекается ровным дворцом.

Во дворце, пишут, больше 200 помещений, четыре парадных зала и театр (рококо). Театр реставрируют, там уже и спектакли. Были же кинотеатры в жилых зданиях, иногда в них и жильцы ходили. Работает, надо полагать, буфет. Конфеты, пирожные тирамису. Какао. Как шведский стол или же аскетичные квадратные столики, четыре стула, все сервировано, и у каждого лежит программка спектакля? Да и в желто-белом дворце любопытно: ежевечерние концерты – как себя чувствовала публика, с какими чувствами приходили они каждый вечер, давали ли им перед концертами по три печенья на блюдце на столике у входа (там места меньше), а кофе наливать из бака в углу фойе? Интерьеры в Новом дворце красно-белые с позолотой, лепнина. Королевской ложи нет, Фридрих II сидел в третьем ряду. Дворец сделан в представительских целях, тоже не место, где живут. Точнее, спальни были, но не для гостей. Но как вообразить чисто представительский дворец с двумястами помещениями? Какая-то жизнь происходила, раз уж два корпуса хозяйственных служб.

И в этом дворце, похоже, не топили – пишут, что гости и двор посещали театр тоже с апреля по октябрь. Желто-белый дворец исключал (ну, пишут) нахождение там женщин, здесь хозяйкой числилась принцесса Анна-Амалия – та, чья Sonata in F major for flute and basso continuo. В год открытия, в 1769-м, торжества происходили как по поводу окончания строительства дворца, так и на тему победы в Семилетней войне, с ней Новый дворец связывали конкретно. Гирлянды и воздушные шарики, что ли, утверждали мнение, что война в самом деле была успешной. Войны там все время маячат рядом. Такая, сякая, победил в Северной – решил построить дворец. Нервная какая-то логика. И эти Триумфальные ворота в 24 метра, какие сквозь них проходы войск, они ровно на краю поля, а с другой стороны дворец. Маршировали ли войска туда-сюда по несколько раз? Или триумфу хватало арки, зачем под ней еще и вышагивать?

Новый дворец относительно желто-белого примерно как Михайловский замок супротив Петергофа. Дополнительный, иной мир здесь другой, в нем тоже можно приобрести другой вид, но намерения уже стройные, не распыляющиеся, даже и узкофункциональные. Величия прибавилось, несомненно, но оптимизма меньше и беззаботность не урчит. Тут индивидуальное переходит в общественное. Желто-белый – частное дело, а здесь государственное пространство. Статуи другие: материал проще, все уже чуть более одеты и выглядят по-деловому. Не порознь, как в парке, а группами, ярусами и на крыше, строем. В контакт не входят, контролируют периметр.

Почти кристаллическая решетка, матрица, делающая разметку не намерениям, но целям. Причем не так, что она осознается частным лицом, оказавшимся тут, а они стоят и ее излучают в пространство. Еще и потому, что на высоте, большую часть не разглядишь, но они торчат и работают. Устанавливают правила и схему. Если и внизу, то все равно отчужденные, хоть руками щупай. Что ли, из-за выражения лиц, какое выражение лица может быть у песчаника? Уместное для матрицы-решетки-схемы. Конкретного тебя учитывать не станут, здешние влияют системно.

Как происходили приемы, праздники, спектакли? Был ли у театра более-менее постоянный репертуар или всякий раз новое? Где жили актеры, как репетировали? В Коммунах? Как проводили время гости до спектаклей и в антрактах, были ли очереди в туалеты? Что там – водопровод, рукомойники? Максимальное число гостей, количество обслуги. За сколько дней приглашали гостей, дресс-код? Пили коллективно или порознь из фляжек, что именно пили здесь и тогда? В какой момент мероприятия возникал катарсис, или он предполагался множественным, или просто факт без движения чувств? Вообще характер взаимных действий: как тогда договаривались потенциальные партнеры, какой момент считался заключением договора, кто и что начинал делать и говорить, затевая контакт, например – физический. Говорили же они на каком-то принятом языке, галантном, или все было проще? Взаимно понятными действиями и жестами? Что было важнее – конкретность частных отношений или же следовали общим правилам, разыгрывали схему? Что произносил Фридрих, зацепившись одеждой за гвоздь?

Где-то непременно лежат анкеты всех сотрудников Сансуси за тыщу лет. Изо всех тянутся щупальца – как у картофеля в подвале – сюда. Это не граница между неживым уже и живым еще, а как-то так. Они недлинные. Тянутся и тянутся, не дотянуться, дело природное. План дворца не даст понять, как там все работало. На верхнем этаже (Erste Etage) отмечены апартаменты Принцессы Анны и Кронпринца. В нижнем (Erdgeschoss) – Короля и – внезапно – маркиза д’Аржана, эти под театром (театр в правом крыле – если со стороны парка). Jean-Baptiste de Boyer, Marquis d’Argens, Жан-Батист де Буайе, маркиз д’Аржан (1704–1771), рационалист, критик католиков. Фридрих еще принцем приглашал его в Берлин, но d’Argens согласился, только когда тот стал королем, в 1742-м приехал. Еще и желто-белого дворца не было. Был назначен камергером двора, директором королевского театра и главой отделения словесности Берлинской академии наук.

То есть Фридрих собирал и философов. Мопертюи, Ламетри, Альгаротти, одно время – Вольтер (с Вольтером д’Аржан был в приятелях лет 30). Не так уж маркиз тут работал, к приезду уже написал все основное. Но четверть века присутствовал. И вот же, Новый дворец с его именными апартаментами открыли в 1769-м, и ровно в этом году d’Argens уезжает. Чего уехал? Делали комнаты в расчете на него, а потом так и говорили? Или иронически назвали после отъезда? Или он уехал, а в его память нарекли апартаменты? Кто-нибудь из гостей там мог и жить, почетных. Как в гостиницах, «Зал Такого-то». Д’Аржан через два года умер в Провансе, на родине, своим главным трудом считал «Философию здравого смысла». Как философы общались с королем? Происходили ли встречи (за вычетом прогулок по парку, эти представляются непременными), о чем говорили? Обсуждали ли философы его заглазно?

Как в Новом дворце происходил быт? Скатерти и постельное белье таскали стирать в Коммуны, понятно. Если в громадных зданиях мало постоянной жизни, то она там у обслуги. Дворец большой, подметать все время надо. Что там было не в сезон, с осени до весны? Увольняли ли часть работников или все занимались побочными делами? Садовники, например. Или просто сидели с октября по апрель, дежурно заглядывали во дворец и возвращались в Коммуны? Кто-то, наверное, жил постоянно, присматривая. В отсутствие господ оказывались в своем локальном космосе, а чтобы его обслуживать, надо ли всякий раз немного превращаться в статуи, отставляя свое природное тело чуть в сторону, чтобы соответствовать месту? Его назначению и стилистике строений, в том числе и двух зданий Коммун.

Статуи же влияют не только на участников королевского двора и гостей, не так ли? Если действуют, так на всех. Все контакты происходят между стройными белыми телами, а не между потрепанными сотрудниками хозслужб. Тем более они статуи видят чаще, всякий день. Может, они и белье стирали, и еду готовили, и ели, и спали, и совокуплялись как отчасти мифологические герои. Было ли это им удобно? Или же в мир небытовых и непроизводственных действий их переводили не статуи, а что-нибудь другое, какие-нибудь вышивки или вырезки из журналов на стенах комнат. Может, у них свои фишки из серой, жеваной бумаги, чтобы превращаться в них для чувственности? Когда бумага стала употребляться как упаковка? Позже, много позже. Впрочем, газеты уже были. Могли сочинять себе героев из шишек и желудей или устных рассказов, становиться ими. Единообразие жизни предполагает однородность участников.

А так тут что, строения, стоящие так отдельно, что от одного другого не видно. Трава, деревья, дорожки как дорожки, и никаких перескоков мыслей на что угодно, хотя бы на Берлин и планы на вечер. Если тут все замыкается, то как отсюда выбраться? Влип, прикидываешь, как бы выйти из парка, чтобы по прямой, не заворачивая к Потсдамскому вокзалу и не связываясь с эрзац-автобусом, пройти в Бабельсберг. Еще бы по дороге купить еды и что-нибудь выпить. Суббота, все уже закрывается, где в Потсдаме по дороге магазины? Это не заставляло ускориться, но до Бабельсберга неблизко. Пора выбираться из парка, из текста. Любой проект, сценарий должен содержать в себе схему выхода из него. Ее характер заодно и разъяснит, чем именно является проект. Для того чтобы выйти, надо же понять, откуда, собственно, выходишь? Тогда и нарратив кстати, как выйти без нарратива?

Можно свернуть на хоррор-треш: я влипаю, влип, что со мной будет, выберусь ли, и это же правда, ах. Сансуси уцепился и сосет мысли, а даже и не мысли, но что-то неведомое, из чего ты сделан, а ты раньше этого в себе и не знал. Выйдет сейчас из-за леса, огромный; сидел в засаде и следил, был невидим, а теперь созрел и выше деревьев (раза в три), идет тебя есть, а то уже и доедать. Проблема в описании поедания. Не так, что этого не сделать, технически решается просто. Текст поедает автора, вот уж новость, да и что угодно поедает кого угодно. Но слишком простодушно, слиться к концу – разумно, но применимо ко всему подряд. А тут все же сансуси, оно изолированность как произвело, так та и сохраняется или возникает всякий раз при слове «сансуси». Она редкая, нехорошо обнулять ее трюком.

Понятно, выход может (können, müssen, sollen, dürfen) быть другой природы, нежели основной текст. Легко затормозить стилистически, можно свернуть в личное: была проблема, и теперь что-то (расписать проблему и это что-то) как-то стало ее решать. Включить частности (в описаниях): я ощутил, я подумал… казалось, во мне… вспоминая о том; бесчувственность, возникшая незаметно, распространилась теперь по всему телу, как если бы… оказалась предлогом, поводом и предлогом к всплеску ощущений и не предполагавших ранее своего существования, уводя в области, не знакомые никогда… Частности станут обрастать физиологией, приживаться тут, на фоне темного дворца – он теперь против солнца, если обернуться на границе парка, – и неба, идущего в сизый цвет.

Что-то тут чпокает, как если бы какие-то клапаны неритмично сопутствовали душевному процессу, не имеющему ни имени, ни результата. Название процесс получит в моменте выхода. Гулять можно где угодно, но выходишь всегда в привычную жизнь, так что с каждым шагом та будет приближаться и ко всему начнут прилепляться знакомые слова. Как имена статуй, не знаю, у всех ли они есть. Все же на Новом дворце их четыре сотни, еще и на желто-белом, а еще в парке. Сотен пять, не меньше. Часть персонажей повторяется на Новом, некоторые имена понятны и без надписей. Те же конкретные Аглая (Ἀγλαϊα – красота, блеск), Евфросина (Ευφροσύνη – радость, благомыслие), Талия (Θάλεια – цветение, изобилие), хариты они. Но поди узнай, как зовут вон того, третьего с правого края на крыше? Карта-план сообщает имена вокруг пруда: Юпитер, Юнона (вроде это она жестикулирует с павлином), Диана, Марс, Венера, традиционный набор. Между ними и элементы: Земля, Воздух, Вода; Element Luft, Element Erde, Element Wasser. Огонь написан без слова Element; Feuer и всё. Что имеется в виду – сама стихия, то есть неорганика, или герой, эту стихию представляющий? Или истукан фиксирует момент переползания первой во второго, олицетворяясь? Да, можно ставить и памятники глаголам, парк со статуями-глаголами. С наречиями, междометиями. Прилагательными можно заселить любой лес, сообщая заодно, что смеркалось и казалось, что тут – вокруг пруда – на землю медленно осела люстра, с осветительными элементами в виде сияющих наибелейшим мрамором статуй, еще более белеющими в сумерках. Если предоставить эпитетам возможность включиться, то они умиротворят любую психику. Существуют ли словари эпитетов? Словари рифм есть, а вот бы и эпитетов, толстый.

Такой словарь есть. В нем по алфавиту: слово и к нему пакет эпитетов. Вот буква А и существительное по теме. «Аллея: Безмолвная, великолепная, величавая, голая, грустная, дремлющая, заброшенная, заветная, заглохшая, запущенная, молчаливая, мрачная, печальная, прозрачная, прохладная, прямая, пустынная, пышная, светлая, старая, старинная, стройная, темная, тенистая, тихая, угрюмая, уединенная (поэт.), цветущая, холеная, акациевая, березовая, боковая, большая, виноградная, главная, дубовая, каштановая, кедровая, кипарисовая, липовая, парковая, платановая, прямая, ровная, тополевая, центральная, черемуховая, яблоневая, ясеневая и т. п.». Конечно, все ради окончательного «и т. п.». Что ли, не сообразили на первом же прилагательном, что перед любым словом можно поставить какое угодно? Но «холеная аллея» явно литературная. Похоже, словарники не подставляли все подряд, но взяли комплект Великой Российской Литературы и вынимали из него: надо, чтобы было употреблено. Много-много маленьких статуэток.

Но лирическая (коль скоро эпитеты) концовка некстати, откуда здесь лирика. Нелогичности хороши, но это была бы чересчур логичная нелогичность. Пусть уж появится какой-нибудь персонаж, принесет с собой определенность. Штук 40 Гебюров – да, но они уже появились раньше. Есть Эйлер, Euler, Леонард. Швейцарец. У них научных вакансий мало, он поехал в СПб, где (1726) делали Академию наук. Успешно вписался, но в регентство Анны Леопольдовны Академия захирела. Эйлер стал искать места. Фридрих II предложил ему директорство Математическим департаментом Берлинской академии. В июне 1741-го Эйлер приехал. Жил в Пруссии четверть века, издал 260 работ. Пишут, сначала его приглашали на придворные балы. Кондорсе вспоминал, что на одном из них королева-мать спросила Эйлера, отчего он так немногословен. Ответ: «Я приехал из страны, где кто разговаривает, того вешают». Вполне французское остроумие, Кондорсе мог и пересказать на свой вкус (но можно учесть и Федора Чистякова: «Ты спросишь меня, почему иногда я молчу, почему не смеюсь и не улыбаюсь…», «Песня о безответной любви к Родине»).

Математически-addicted дети знают Эйлера по задаче о семи кенигсбергских мостах: возможно ли пройти каждый мост по одному разу и вернуться в исходную точку? Сейчас-то в Кенигсберге с мостами иначе. Ввел в математику общую теорию рядов, «формулу Эйлера» в теории комплексных чисел, операцию сравнения по целому модулю, полную теорию непрерывных дробей, приемы интегрирования и решения диффуравнений, число e, обозначение i для мнимой единицы. Основал теорию чисел, вариационное исчисление, теорию комплексных функций, диффгеометрию поверхностей. Заодно и матфизика, аналитические основания механики, статистика. В прусские годы сделана даже «Теория движения Луны» (1753). Такое время: это как попасть на неведомую ранее поляну, где еще ничего не описано. А там и такое, и сякое, а это тогда следует из того, а еще вот это, а также такое и сякое, они связаны, и т. п. Из основных работ – монография «Введение в анализ бесконечно малых» (1748), при Фридрихе II. Также в Пруссии дополненное «Дифференциальное исчисление» (1755). В 1768–1770 годах – три тома «Интегрального исчисления», это уже не в Пруссии.

Математика XVIII века в большой степени его, а она же и теоретическая база промышленной революции. А та, помимо производства новой, теперь заканчивающейся цивилизации, изменила и быт. Соорудила мильон промыслов, производящих рукомойники, керосинки, чайники, штопоры, ершики для чистки бутылок, терки, мышеловки, спички и прочее, чего в те времена в Сансуси не знали. Как они зажигали огонь без спичек, как открывали бутылки без штопора, да и чем их закупоривали? Рукомойник, керосинка, спички и тусклый свет октябрьского, скажем, рассвета (упомянут, чтобы тут не все время был май).

С Фридрихом II отношения не сложились. Пишут, Эйлер был жизнерадостен, отзывчив и общителен, любил музыку и философские беседы. Вроде бы свойства, весьма приемлемые для Фридриха. Нет же, тот находил Эйлера скучным и не светским, какие темы его развлекали? У Фридриха II свой пакет: воевать, строить эстетические дворцы, играть на флейте, растить картошку, давать тему Баху, заводить математический департамент, общаться с философами, ходить мимо своей могилы. Машинка под названием Фридрих II, вот и досюда доехала. Но и Эйлер: математика, руководил обсерваторией, печатал календари (Академия с них жила), чеканил Пруссии монеты, прокладывал новый водопровод, организовал пенсионное обеспечение и лотереи. Вписан и в хозяйственную деятельность. Странно, что они не сошлись. Оба примерно заведующие всем, разве что это «все» у них немного разное. Может, поэтому.

В 1762-м в России началась Екатерина II. Она предложила Эйлеру управление математическим классом, звание конференц-секретаря Академии и 1800 рублей в год. Сказала, что Эйлер может добавить условия, лишь бы не медлил. Эйлер условия добавил (в частности – 3000), их удовлетворили, но не отпускал Фридрих. Стороны долго списывались, в 1766-м Фридрих сдался, прокомментировав в письме д’Аламберу: «Господин Эйлер, до безумия любящий Большую и Малую Медведицу, приблизился к северу для большего удобства к наблюдению их».

И музыкальную гармонию Эйлер обосновал. В «Опыте новой теории музыки» (Tentamen novae theoriae musicae, 1739) расписал, чем приятная (благозвучная) музыка отличается от неприятной (неблагозвучной). Может, на отношении к музыке они и не поладили с Фридрихом? Что имел в виду Эйлер под приятностью, полагал термин интуитивно понятным? Определение я не искал, в публикациях по этому поводу есть косвенное: «В конце главы VII Эйлер расположил интервалы по „степеням приятности“ (gradus suavitatis), при этом октава была причислена ко II (наиболее приятному) классу, а диасхизма – к последнему, XXVII классу (самый неблагозвучный интервал); некоторые классы (в том числе первый, третий, шестой) в таблице приятности Эйлера были пропущены». Писали, что в этом слишком много музыки для математиков и слишком много математики для музыкантов, это обычная шутка в подобных историях. Математики часто лезут – профсклонность или деформация – во все подряд (и у д’Аламбера есть трактат «О свободе музыки»). Тем более когда обнаружилась поляна, на которой полно всего и откуда видно во все стороны света. Оказался на ней, а там вокруг результаты, только подбирай. Ну а если и не сложится, как с музыкой, тоже неплохо. Отрицательные результаты, они тоже то да се.

Но и у меня математическое образование, а тут же вот и она, новая поляна – для нее непременно должна быть какая-нибудь теория. Степени приятности музыки, это как уровни блаженства, Сансуси склоняет к таким выкладкам. Но эти варианты относятся все же к социальному пространству, а здесь теперь не блаженство, другая субстанция. Сансуси появился из-за леса, раза в четыре выше елок-сосен, и окружил со всех сторон. Вот она, тушка Сансуси: дворцы-аллеи-статуи, а над ней, объемля их и всех, кто здесь оказался, – громадное Сансуси, в общение с которым ты влип, все равно в каком его углу находишься.

В нем и то, и это, и все одновременно. Тут фонтан, а – одновременно – где-то там Потсдам, и – одновременно – церковь с колокольней, как бы составленной из семи квадратных балконов друг на друге, рядом с парком, и – одновременно – бордовая голова итальянца-мецената, и – одновременно – террасы виноградников, кто-то, бегающий вдоль террас, спускаясь, в лимонно-желтых штанах, и – одновременно – то да се, С. Р.Е., Musicalisches Opfer, Эйлер, картошка, овцы, статуи – разумеется, статуи. Юнона с павлином, прочие, а также фонтан, мельница, аллеи (все это тоже одновременно). Оранжерея, и ботанический сад, ночные похороны-перепохороны, немое черно-белое кино, войны, концерты, хозработы, fluxus+ по пути на трассу в Бабельсберг. И над всем летает дрон, летают дроны.

Тут вещество места, сансуси, из него отчасти составлены и Бахи, и статуи, и Фридрих, и пустота, и все вместе. Все происходит само собой, не требует внимания, но где именно это складывается? Вроде в Сансуси, но какой местный вставил бы сюда Штирлица? сколько туристов дошло до кампуса? кто бы подумал о Гебюре или о ванне, которая как чугунная, но мраморная? Многие детали и не выяснены – почему и зачем тут овцы, например. Нет контекста, а нет его – нет и тебя. Или наоборот. Но есть вещество сансуси, из которого делаются связи, они скручиваются в жгуты, запутываются, завязываются в узлы, продлевают себя, вегетативно размножаясь. Рефрен хулиганззззхххулиганззз за парком, всё в жгутах и переплетениях, чуть влажное и скользкое, громадное на небольшой территории.

Автор тогда небольшой и одноразовый. Сансуси вряд ли различает конкретно его, но машинально всасывает то, что тот ощутил по его поводу. Поглощает посторонние элементы, он ими питается, и они теперь войдут в его комплект. Сансуси не разбирает, в нем и такое и сякое, что написано на второй странице, и на 23-й. Уместится без разбора. Сансуси захотел пожрать автора и делает это, ты у него внутри, пишешь же это. Но только у автора нет идентичности, у него идентичность текста, а тот все не выстроится. Был бы готов – сделался бы объектом, да хоть путеводителем. Но пока не сошелся, автор еще не съеден, а тогда он потенциально равен Сансуси. Напротив громадного Сансуси огромный автор, тоже выше леса раза в два-три, а то и больше. И у него много разного, среди чего теперь и Сансуси со всем, перечисленным словами. Автор может оказаться в любой точке этой конструкции одновременно, так что Сансуси теперь уже внутри него, кто тут кого поглотил?

И это зацепка для теории. Здесь какое-то промежуточное существо, между твоими существованием и тушкой, вот что. Тушка понятна, ну а существование – существуешь же как все тут существует, невесть как и почему. Промежуточное существо, посредник. Громадный, он есть у каждого. В нем всякие закутки, вакуоли, слои фактур, кластеры, области, места, факты, домыслы, звуки – из каждой точки куда-то идут ощущения, повсюду свой кукольный (потому что небольшой) театр. Одновременно. Разнообразие жизни уместно изучать по картинкам глубоководных существ: зубастые, безглазые, громадные, небольшие, светящиеся, склизкие, устрашающие – рыбы и твари. Медузы, рачки, невесть что, крылоногие моллюски какие-то. Их вид не предполагает производить впечатления на того, кто не имеет отношения к их территории. Тот их сдуру вытащил наверх, разнообразие и непривычность его поразят, но вокруг разнообразия не меньше, не только видимого. Откуда бы меньше. В промежуточном организме есть дыра, из которой вылетают дроны. Не по делу, не контролировать окрестности, а просто так. Не крутишься в какой-то схеме, она сама жужжит во все стороны. Дроны летают, а дыра/точка ощущает и увязывает их новости. Это не та точка, в которой ты просто существуешь (для определенности пусть она будет каким-нибудь колышком, допустим – лиловым), эта внутри промежуточного существа. Ну, может, она там представитель колышка. Промежуточный организм или делается статуей человека, или обеспечивает вылеты дронов, которые будут еще и самостоятельно расщепляться выше-ниже, туда-сюда.

В первом случае мясная статуя вырастает, как из личинки. Маленькая, белая, личинка растет; мягкая, пока растет; затвердеет, дойдя до положенного ей размера, станет личностью, действующей статуей человека. Ее-то и хотят съесть Сансуси и схожие с ним существа. Личинка когда-то была точкой, которая рассылала крошечных дронов, но заросла, запуталась в водорослях, покрылась мясом и стала статуей, которая делает человеку мысли и чувства, принимает решения, ну и прочее хозяйство. Там куча красоты: баночки, скляночки, воспоминания; темы, не употребленные телом, стали как минералы. Статуя оценивает, выбирает, достраивает себя тем, на что обратила внимание. Растет. Накопленное отшелушивается, лохмотьями. Иногда отваливается пластами, как слои реклам со щита. Поверх наклеится новое. Когда кто-то окаменевает, это красиво: вот прямоугольный заснеженный плац (должен же в тексте появиться снег). Он ровно утаптывает его по периметру, против часовой стрелки – почему-то против, по прямоугольной сужающейся спирали. Снаружи внутрь, строго ровно. Дойдет до центра – остановился, дальше некуда, снег заметает плац, его тоже, и он сделается статуей, которая там была всегда. Можно разбросать по снегу густую черешню, темно-бордовую, произвольно – для красоты, глядя сверху. Нет, кроме этого, ничего, счастье тут.

Кто не статуя, тот рассылает дроны, за ними не следит, это там еще какие-то сотрудники встроят новости в промежуточное существо. Не знаю, как этот вариант включается. То ли вообще исходный, то ли какой-то рычажок, сдвинулся фиксатор. Он сдвигается, но обычно примерз, клавиша залипла. Но сдвинуть можно, если сообразить, что где-то там что-то такое должно быть. Ну и так далее. Например, во время работы автора нет, текст для него и будет промежуточным существом. Теперь мы (пишущий и читающий) находимся здесь, в нем. Оно само себя делает, еще и идентифицируя автора, который навсегда останется текстом, если из него не уйдет.

Потому что какое мне дело до Сансуси? Никакого, как вначале, так и сейчас. Смотришь вокруг словами, дроны кружат над территорией: статуи, бордовая голова, виноградные террасы, желто-белый дворец, запачкавшиеся фавны и нимфы под крышей, красно-белый дворец, Эйлер, принцесса Анна, рокеры, кампус, Триумфальные ворота, аллеи, заросший парк, сосны, двойной альбом местной музыки, тропинка через луг, две пальмы в кадках, магнолии, фонтан, обнимающая гуся, картошка на каменной плите, Коммуны и университет, ухающие горлицы, отсутствие запахов, пустота, посетители расходятся, вечереет. Мельница мелет пустоту, отчего появляются новые элементы, мелкие и незаметные: такое вещество, такая частота, такая субстанция с такой-то долей сырости. Поглядел в любую точку, и уже понятно как там. Не в подробностях, примерно. Никогда не был в цехе, где коптят кур, но там же – если соотнестись – более-менее понятно, это как в фотографию войти. За вычетом деталей: что за паузы в процессе, чем тогда занимают себя сотрудники. Надоел ли им ольховый дым, едят ли они это. Интересно же.

Разные дроны видят разное, между ними все время что-то перекидывается, через какие-то интерфейсы, связки-трубки-разъемы. Пересылаются мессиджи, передается суета, виды из окна, шумы, запахи. Перетекание и будет главным, а сансуси, süß склеит все, дроны сделаются статуями, приклеились к воздуху. Останется линия, отрезок между лиловым колышком и промежуточным существом. Не надо их никак себе представлять. Или как угодно. Можно нарисовать две точки, соединить линией. Кривой или пунктирной, можно без линии. И без точек. Учел новые обстоятельства, ну и ok. Неважно, как это устроено, достаточно знать, что оно существует.

В другой раз, в Аахене, было так: на стене в переулке возле спуска к проходу через Alter Posthof надпись, граффити – ZUSTAND: UNKLAR. На немецком понятно, но я захотел уточнить – какое именно это состояние на русском. На unklar приложение дает «неясно», «неопределенно», «неясно», «смутно». Что из них при обратном переводе даст именно unklar? Набираю «н», ниже сразу появляется «n», а еще ниже, небольшими буквами nichts ist vollständig (suggestions from your history) и перевод: «ничто не сплошь». Все так и устроено, несомненно.

А в Сансуси к вечеру совсем пусто. Свет какой-то очень сизый – небо отражается в пруду, статуи вокруг делаются совсем белыми. Запахло табачным дымом – ну, это моя сигарета.

Sprenkstrasse + хвост кота G

Рига, улица Авоту. Тут не так, что художественное; что ли, естествоведение. Шел по улице, дождь, зашел в бар. В незнакомый, точнее – не знакомый изнутри, мимо проходил часто. На Авоту их когда-то было не меньше, чем на Bořivojov’ой в Верхнем Жижкове, а там они через сто метров по обеим сторонам вдоль всей длины. Здешний фактурно как бы уже из Нижнего Жижкова, а при чем тут, собственно, Прага. Возможно, это сообщает, что в основе скопления не индивидуальные сознания владельцев, а природная скучиваемость: есть такие районы и улицы, где их много. В этот я не заходил потому, что по дороге он мне ни то ни се, проходишь. Да там и тротуар узкий, почти протискиваешься – не заметил мимо чего, куда уж увидеть вывеску. Еще и между остановками.

Теперь заглянул: да, появилось еще одно место, куда можно будет заходить. Не часто – чтобы не сделаться там своим. В этом ничего такого, но было бы неправдой. А там так устроено, что раз уж зашел, то как-то и вписываешься: ощущаешь, что вписался, допустив, что это можно будет делать и впредь. В такие, неопределенные точки заходишь по этому ощущению. Не то что чувствуешь себя местным, как-то иначе, деликатное решение. В СПб часто, в Вене практически всюду. В других городах иначе, в той же Праге не очень-то. Может, зависит от языка, но не обязательно – в лондонских пабах тоже как-то не этак. Не связано с тем, кто ты и откуда, – иначе. Здесь тоже были определенные сомнения, а я по Авоту хожу лет 60, что мне тут чужое.

Бар в полутораэтажном доме (мезонин в одно окно, с печной трубой), сейчас там только барменша и пара: дама лет ≈ 60, в тельняшке, мужчина ≈ под 80. Невнятный, сидит наособицу, но не дуется, умиротворен. Кремовая куртка. Потом окажется англоязычным иностранцем, а дама-то не иностранка, вовсю здешняя. То есть у него в баре не туризм, включен в процесс конкретно. Сижу: лето, дождь, с улицы пахнет машинами – полшестого, едут с работы, а улица узкая, одна полоса в каждую сторону. Та, что от центра, для троллейбусов и маршруток. Велосипедам можно. Напротив школа танцев, типа «Студия степа», ало-оранжевая вывеска.

Два помещения, маленьких. От входа – стойка, слева два тесных столика. Вероятно, раньше там курили, да и справа тоже: четыре столика и дыра в кулисы – подсобка, туалет. Локал как локал. Не последний такого типа в районе, но их немного. Прочие уже так-сяк выеживаются в сторону актуальных стилистик. Авоту – не на окраине, здесь центр – а в Риге это то, что между рекой и железной дорогой, полукругом отделяющей часть города. Авоту определяет район вдоль себя, один-пять (в каком ее конце как) кварталов до железной дороги и – в другую сторону – квартал до Мариинской—Чака (она Мариинская от вокзала до начала Авоту, к окраинам уже Александра Чака). Но там не узкий промежуток, здесь самые длинные кварталы города; точнее, становятся такими к концу Авоту. Отходит от Мариинской, на Лачплеша чуть поворачивает, но продолжает уходить в сторону. Длинный прямой створ, крупная церковь в его торце. Самые длинные кварталы – от Авоту до Чака по Столбовой/Стабу и по Матиса/Матвеевской. Не в километр, но полкилометра есть; 700 шагов (плюс-минус) по Матиса. Если отчасти, по инерции это и окраина, то давно не задворки – господский центр всего в квартале, за Чака. Как-то так этот район лежит, могут же у центра быть окраины. Окраина центра. Существует как полуформальная городская единица, район Авоты, в таком варианте почти не упоминается, в отличие, например, от соседнего Гризинькалнса. Все стягивает на себя улица.

Центральные кварталы Риги – они сделаны до Первой мировой – полностью замкнуты: каменная рамка домов впритык, будто каменные блоки. Дома пяти-шестиэтажные, этажи высокие; могут быть пяти-четырехэтажными; даже двухэтажными деревянными, но такие – исключения в рамке. И в ней никаких пробелов, внутрь только через подворотни, ну и прогалы, где изъяли старый дом. Внутри кварталов дворы, дома. Часто деревянные, их и сейчас много, вокруг них деревья, даже остатки садов. Раньше там было много небольших заводов-мастерских; кое-где торчат кирпичные трубы, длинные. В некоторых бывших производствах снова мастерские – автосервис, например. Можно обнаружить чуть ли не деревенский вид: одноэтажный деревянный дом, машина на траве рядом, деревья вокруг. То есть не система проходных дворов, как в СПб, а этакие фасеточные пространства, снаружи не видны. Когда-то сквозь них можно было ходить, теперь в основном перегородили заборами. Кое-где устроены парковки.

СПб упомянут логично, эта часть города вполне петербургская. Город скачком вырос в конце XIX – начале XX, кусками похож на Васильевский или Петроградскую. Регион, все же, ну и Рига с СПб была связана. Не только Рига, а и тогдашний Прибалтийский край. Как Лиепая, Либава – отросток Кронштадта. Непонятно как тогда все раскладывалось. К Первой мировой Рига по населению четвертый, после Варшавы, город империи. Примерно, это не официальная перепись, но по тогдашним оценкам; рядом с Ригой Лодзь и Киев. Что была за структура жизни, как обрушилась? Не по фактам, а, что ли, какой эффект производя: взрыв, всхлип? Потому что потом город жил совсем иначе, не в протяженности от Петербурга до Польши, Кенигсберга и далее.

Но такая оценка может быть со стороны, а внутри-то одно за другим, когда тут еще и разглядывать. Конец 1980-х я видел сам, одно за другим, пусть и без войны. Прижатая к морю, ограниченная жесткими границами окраина. Функции как бы сохранялись – порт, промышленность и т. п., но влияние города замкнулось. На отшибе, «Прибалтика». Тогда и море было стеной, а не наоборот. К концу СССР среди его городов Рига двадцать пятая, рядом Красноярск и Саратов.

И по населению это был уже другой город. Еще к советскому времени исчезли когдатошние главные персонажи, остзейские немцы. Городское большинство от основания до середины XIX, а немецкий был языком делопроизводства в Риге до 1891-го. Исчезли со своими Орденами, замками, поместьями, фабриками. Недвижимость, понятно, осталась, канули их истории. Буксгевдена, Плеттенберга, Гердера, Вагнера, Цандера, Бротце, издательства И. Ф. Харткноха. Тот, среди прочего, в 1781-м первым издал Kritik der reinen Vernunft Канта (а потом Prolegomena zu einer jeden künftigen Metaphysik, die als Wissenschaft wird auftreten können, 1783 и Kritik der praktischen Vernunft, 1788). Тогда идиллий тоже не было, в 1799-м издательство переехало в Лейпциг, опубликовав в этой связи «Историю гонений на книготорговцев Харткнохов в царствование Павла I». Они еще долго работали, например, в 1869-м выпустили первую немецкую «Алису в Стране чудес» (перевела Антония Циммерман, Кэрролл благословил). Ну, жизнь.

Рига до и после Первой мировой – явно не то, что перемены вокруг 1990-го. Вообще, тут даже не в Риге дело и не в исчезновении, переформатировании городов, тут сквозняк какой-то неопределенный. Здесь не ностальгия невесть по чему, а о том, как меняется пространство. Делается иным и по обустройству, и даже географически. Как бы все там же, но города меняют смысл, оставаясь на том же месте. Переместились, не сдвинувшись, потому что изменилась какая-то смысловая гравитация.

Странно, не видел фотографий застройки центра Риги с конца XIX до Первой мировой. А это ж была сплошная стройплощадка, особенно в 1902–1903-м, такие даты чаще всего на фасадах. ANNO – год, на виду; не очень много, бывают. Даже не на торжественных зданиях, а на доходных среднего пошиба. Может, фотографии и не сохранились, много чего не сохранилось. Какие-то истории можно отыскать, хотя бы реестр тогдашних рижских заводов с адресами, но на привычном, известном всем месте такое не лежит. Нет его, такого места. Да и запроса нет: ни на то, чтобы лежало, ни на привычное место. А нет потому, что нет тут чего-то, на что бы история накручивалась. Были бы эти фотографии, так кто бы их куда сложил, чтоб никуда не делись?

Здесь нет местного канона с героями, не прикрепленными к определенному времени и государству. Нет длящейся жизни города, она нарезана кусками: все, что связано с предыдущим, исчезает – потому что не принадлежит уже никому. Да и какая это, собственно, история, то есть – чья? Чужая не нужна, лучше б ее и не было. Следующим как бы хозяевам она не то что неинтересна, а и невыносима: как это так, что до них тут кто-то жил? Они, получается, тогда не совсем и хозяева? Не нужно, чтобы история до них, о других. А какая тогда своя? Да что-нибудь придумается, не обязательно ж, чтоб взаправду. У них свой контекст, короткий.

Лет семь назад район Авоту затеяли благоустраивать. Почистить, сделать модным и т. п. Центр все же. Поменяли тротуары, на некоторых боковых улицах их даже выложили красным кирпичом, условно историческим. Устроили центр «Деревянная Рига», внятный. Вторую полосу Авоту отдали троллейбусам – там несколько маршрутов идут на виадук в сторону предместий. Всей длины Авоту – 1300 метров. Шесть кварталов. Да, в Авоту ударение на «а».

Реновация получилась не очень, заплатами. Что ли, недоучли платежеспособность местных и отсутствие у них склонности к стилевым новациям в общепите. Жителей заменить не вышло, схема не сработала: меняем стилистику, сменится население. Не сменилось в массе – не угадали время, чтобы цены на квартиры и аренду пошли вверх. И откуда в Риге столько денежных людей, чтобы облагораживать под них еще один район. Дома в прежнем виде; не обветшавшие, но часто пустые: шестиэтажный дом на углу Матиса в темных окнах, в нем только магазины внизу.

Длинные кварталы от Чака отшибают роскошь, ну и Чака сложно сделать эстетически буржуазной. Даже противоестественно, хотя сейчас пробуют в этом преуспеть. Районные новации возникают и хиреют. Вот заведение в одноэтажном доме: может, тут когда-то была керосиновая лавка, хотя те обычно стояли особняком, небольшими кубиками. Впрочем, тут тоже кубик, пусть и зажатый между домами. Заведение через квартал от исходного бара, покрашено темно-сиреневым, «Чай с пузырьками», новый тип радости, вечно закрытое. Думал, что и вовсе затухло, но нет – только что шел – работает. Но только с полудня до пяти (посмотрел табличку), людей возле окошка не было. Что ли, придумано для учеников из школы на углу? А напротив нет дома, там давно раскрытый двор и, слева, полукруглая, точнее – четвертькруглая дощатая будка с чебуреками, вот она работает уже лет 20. Раньше там наливали, потом перестали – конечно, могут прийти со своим, в сторону двора есть закуток. Но я в ней никогда не ел, хотя все время проходил мимо, даже стоял на остановке рядом. А нет (это о Bubble tea), нашлась старая фотография: там был не керосин, мясо-колбасная лавка.

Район не слишком изменился за последние 110 лет. Новых домов нет, а имеющиеся – разные, даже с туалетами на лестницах. Конечно, теперь не используются, но куда ж им исчезнуть. В стене за чебуречной – окно пункта приема посуды, теперь уже редко где есть такие. Разве что по соседству, в Гризиньше, Гризинькалнсе – тот дальше, где Авоту продолжится как улица Яна Асара. Идти в сторону церкви, свернуть на Таллинскую к Чака, 100 метров и дверь справа. Такой район, да. Население остается историческое, наследующее временам, когда здесь была заводская окраина с ее привычками. Исходный бар не прямо, но все же этому следует. До этой части улицы центр еще не добрался, хотя уже перекладывают соседнюю Брунениеку. Добавляют и велодорожку, местные протестуют: парковаться становится негде.

Ну, может, очередная для города геополитическая перемена – примерно пятая, считая от 1914-го (а раньше еще с дюжину), оставит все в нынешнем состоянии еще на какое-то время. Пятая – это когда обмякла идея потенциального стерильного рая: урбанистов, Брюсселя, корпоративных культур, рационального, политкорректного, экологического и т. п. Да и всегда предполагалось, что все идут куда-то вперед, где хорошо будет всем, а теперь как-то уже и некуда. Прогресс не то иссяк, не то произошел, и нет идеи, куда бы еще, ничто не склонно ее произвести. Тридцать лет прошло с 1990-го, в Риге и обыденный, бытовой прогресс стушевался – буржуазные лайфстайлы если уже и не выглядят фейком, то скудно обеспечены реальностью. По крайней мере, в этом районе. Впрочем, интернет в городе хороший. Ну а Авоту есть Авоту, и не сказать, что она сохраняет фактурное прошлое города. Просто была такой, такая и есть.

Авоту и ее район заканчиваются упомянутой крупной церковью в створе улицы. Там, считается, уже Гризинькалнс. Я его мало знаю, не в подробностях. Не очень-то чувствую, что странно при моих давних отношениях с соседним районом. Гризиньш начинается за Лиенес, где Авоту делается Я. Асара. Но все это нечетко, относится ли к району Авоту улица Таллинас или нет? По типу домов и прочего – относится; по крайней мере, одной стороной. Так что естественно считать, что район заканчивается именно церковью. Она крупная, в сквере. Желто-зелено-бурая, Св. Павла. Псевдоготика, под англичан. Исходно лютеранская. Потом была, говорили, пятидесятников, – никогда не заходил, а они там вроде глоссолалили, кричали на неведомых языках, в 70-х. Странно, Св. Павел и языки без истолкования, но мало ли. Как с этим сейчас – тоже не знаю, вряд ли. Судя по объявлениям общины – нет, люди выступают с Liecības, своими Свидетельствами («И Господь обратился ко мне: „Цыпа-цыпа!“»), какие ж тут непонятные речи. В общине все социально, если по объявлениям у входа. Летние лагеря, групповые трэвелы на внедорожниках, детские секции, органные концерты с популярным репертуаром. Поддерживают экуменизм, или же просто наличествует нью-эйдж.

А сейчас по дороге в сторону Авоту, на углу Таллинской обнаружилась дверь церкви Свидетелей Христа – просто дверь, на ней бумажное объявление, имена-фамилии и телефоны двух человек. В этом они доме, не в этом? Соседняя дверь – автолавка (масла́ и проч. жидкости). Дом одноэтажный, угловой, примерно как в Москве на углу Доброслободской и Радио, где когда-то была венлечебница – остановка троллейбуса ровно возле вывески, это за Разгуляем, угол Доброслободской и Денисовского. Там рядом еще Институт физкультуры, в усадьбе Разумовского. Лет 30 назад во дворец можно было проникнуть, ходил там: громадный, разруха. В начале нулевых уже не войти, а на воротах табличка, что какая-то таможенная зона, ну а теперь всю Казакова урбанизировали. Москва тут не с какой-то целью, здесь все как-то само выскакивает.

Если перед церковным сквером повернуть с Авоту направо на Лиенес, то где-то там был стекольный завод, в сторону Валмиерас или уже за ней. Небольшая фабричка. Водили в школе на экскурсию, показывали, как выдувают стекло, крутили расплав на трубке, превращали во что-то. Много стеклянных шариков, не идеально круглых, можно было взять с собой. Сырье, исходный материал, они небольшие, как 20 евроцентов, если о диаметре. Или даже фабрика была на Лиенес в другую сторону, на углу с Красотаю, Красильной, там заброшенное производство снесли года два назад. Напротив – упомянутый центр «Деревянная Рига», европроект. Это два двухэтажных деревянных дома, один отчасти новодел, в нем большой зал с потолком в оба этажа, там иногда выставки. Соседний, на углу, аутентичный, 1876-го: на втором этаже коридор и несколько квартир, обставленных по временам с конца XIX по 60-е XX. Мебель, вещи, утварь. Все правда – из того, что знаю сам.

Конечно, фабрично-рабочий район. Лиенес в сторону железной дороги упрется в улицу Валмиерас, там чуть правее здание Руссо-Балта, под крышей сохранилась надпись, «РУССКО БАЛТIЙСКIЙ 1913. ВАГОНН АВОД». Теперь в корпусах что-то молочное. Первой за Авоту в ту сторону направо будет Мурниеку (Mūrnieku, на русском бы Каменьщицкая, Каменщиков, но числилась Мурничной – редкая калька с немецкого, Maurerstrasse). Та самая, где тротуар исполнили красным кирпичом и воткнули фонари, аутентично-сувенирные; тот же европроект. Улица короткая, в квартал. На углу Мурниеку и Матиса в скверике скульптура: трубочист и каменщик. Каменщиком выведен Карлис Себрис, а он и жил в километре с небольшим, на Энгельса-Стабу, № 29, в нулевом этаже. В левой части того дома, что во дворе, за оградкой аккуратный скос вниз, декоративно оформлен кусками известняка. Не подвал, такой этаж. Я в том доме жил, вот и знаю. Когда к нему под окна скатывался мяч, громко ругался. Тогда он еще не был знаменит, потом-то и Глостера сыграл у Козинцева. Он фактурный: когда орал из окна, так то же самое.

Трубочист похож на Эдгара Лиепиньша, тот был классный. Актер, в основном театральный. Вечный городской пацан, хулиган и шут. Пел песенки типа «Трех котов», с заключительным хором Skaista ir jaunība, tā nenāks vairs, скаааайста из яунииииба, та неееееенакс вааааайрс, юность прекрасна, она не вернется вновь. Или Mežā būdiņu tev celšu, celšu, kur mums abiem apmesties. Межа будиню эс целшу, строю я в лесу конурку, где бы нам вдвоем укрыться. Олатышенные немецкие шлягеры, в общем. За это латвийско-советские власти его не любили, альбом с «Тремя котами» запретили – увидев в нем растление нравов и буржуазную пропаганду. Альбом на пленках расходился. Но позже я узнал – то есть прочел наконец надпись сбоку от этого 3D-искусства – что трубочистом выведен не Лиепиньш (а очень похож), лепили с конкретного трубочиста (имя-фамилия приведены). На памятнике оба персонажа при деле: но одновременно класть трубу и чистить дымоход? Себрис еще и сидит на штабеле кирпичей, что странно исполнять на коньке крыши. Зато ершик у трубочиста настоящий. Не точно воспроизведенный, а реальный – такой и сейчас можно купить в строительных. Памятник – ok, еще и лавочки возле, на них собираются местные, схожего облика; когда курят, когда выпивают.

На районе есть пара граффити Кирилла Кто. Одно на правой створке ворот на Чака, рядом с проходом в Зиедоньдарзс, второе здесь, на другом – от памятника – конце Мурниеку (Т-перекресток с Лиенес). Тут угол дома срезан, получился узкий прямоугольник, и в нем существо из черных отрезков: руки-ноги (пальцы растопырены, длинные, палки-ветки, так что снизу оно как марабу, да и руки такие же), на них два позвоночника (один на пару рука—нога), каждый оканчивается чем-то вроде головы, а и не оканчивается – голова получается петлей по дороге от позвоночника к рукам. Над правой то ли кепка, то ли четверть нимба. Условные позвоночники перечеркнуты-скреплены тремя-четырьмя рейками. Он эти штуки называет самолазками. Значит, был К. Кто где-то тут, года три-четыре назад.

Позже заметил еще одну: ровно напротив второй, на боковой стенке небольшого распределительного щита, серо-песочного. То ли сам он еще где-то тут, то ли самодеятельная реплика – размер небольшой, а как-то нечетко. Или я не замечал, но вряд ли: часто брал в «Булкотаве» кофе, доходил до угла, ставил стакан на крышку этой жестянки, закуривал. Странно. Мог и не видеть.

Все это складываю непонятно почему и неизвестно зачем. Потому, что в Риге нет места, куда помещать всевозможное такое, чтобы оно там хранилось. Дополнялось, накапливалось – без цели, просто чтобы было, где это есть. Ну, такие места строят разными способами: институциональными, этническими, групповыми; пополняемый комплект, – это ж и есть такая-то культура, а у рижских русских такого нет. Кто-то что-то знает, конечно. Но все порознь, отдельно и никуда не сложено – так, чтобы все знали, что это – вот там. В самом ли деле у других есть длинные истории и такие места, не иллюзия наличия? Наверное, есть еще: откуда бы иначе определенная зависть. Может, безосновательная, но какая разница, раз уж возникает? Так что это здесь, поди, нервное: любой повод производит выдачу сопутствующих сведений. Нет спокойного места, где все бы лежало, поэтому всякий раз восстанавливает себя, насколько сумеет, из ниоткуда. Разместить негде, пусть лежит хотя бы в этих словах. Может, они как-нибудь за что-то зацепятся, чтобы крутилось и нарастало. Может, тогда оно само собой начнет крутиться.

Но есть и выгода: если описания не сохраняются, тогда полно undocumented features, недокументированных возможностей. Например: нет никакой истории, но она возникнет, едва ее захочешь, а то даже если о ней и не подумал. Как тут, здесь. Ну а если все возникает, зацепившись за малейший повод, то это же волшебно. Значит, существует всегда, пусть не на виду, вне канона. Канон-то что – ну, канон. А то, что все подряд и невпопад, не мотивированно, не в последовательности, а самовольными слоями, славно. Нет причины выстраивать рациональности.

Да, а если нет места, где все хранится, то суммарный рижанин – не субъектность. Была бы субъектность, она копошилась, себя помнила, поддерживала и расширяла. Не так, что каждый всякий раз заново, когда кто-то решил подумать – где, собственно, живет. Что тут причина, а что следствие: не субъектность оттого, что ничего не складывается в общий доступ или не складывается потому, что нет субъектности групповой, а для кого тогда складывать? Склонности к тому, чтобы она возникла, тоже нет. Кажется, даже и желания.

Тут нет даже какой-нибудь мелкой, незаметно преемственной штуки – не как архитектура для магнитиков, а как в Австрии бокальчики-стаканчики в ахтель, 1/8, 125 гр., из таких, например, пьют вино возле уличных будок. Повсеместные, гладкие и выпуклые. Впрочем, есть та же длительная чебуречная. Снаружи окошко и узкий прилавок-стойка, но можно, уже наконец, зайти и внутрь. Более-менее тесное помещение, они их, чебуреки, делают под заказ. Даже не просто суют в масло полуфабрикат, а раскатывают тесто – сначала в машинке, потом скалкой, ну и т. д. Долго, ну а что. Вот, как стаканчики, незаметная постоянная точка, да – не всеобщая, но – локальный ландмарк. Собственно, и Авоту с окрестностями можно считать такой преемственной штукой. Посредником с пространством, откуда всякое и заходит сюда – как по запросу, так и невпопад.

Вот все и дробится на локальные эпизоды, элементы. И если что-то из находящегося в окрестностях здесь не будет упомянуто, значит – оно сейчас не играет, а не потому, что забыл. Нет намерения фиксировать и увековечивать, а нечто желает быть описанным. Эпизоды-элементы не выискиваются, лезут сами. А там, откуда они вылезли, все, надо полагать, лежит не связанными друг с другом пластами: даже и здешние, местные дела. Вот улица, вот церковь в ее створе, а если в другую сторону, то в створе будет громадный дом, но им Авоту не заканчивается, уйдет правее, узким проездом к Мариинской, пересечет ее, но там будет уже не она, а весьма буржуазная Блауманя. Громадный дом – составной, склеились Лачплеша 70, 70а и 70b, Авоту 20 и 22, Бирзниека-Упиша 29. Теперь он не называется никак, а когда-то был Романовским базаром – это угол Романовской и Авоту. Впрочем, на одной карте название вернулось, на Baltic maps дом помечен как Romanova bazārs – получился «базар Романова», обычная языковая путаница. Плюс естественные искажения, интершум времени. С чего он «базар» – вероятно, здешняя архаика. Неподалеку есть и Базар Берга – галереи с лавками-магазинами, и всегда так было. Допустим, «базар» был вариантом «молла».

Романовская (теперь Лачплеша) не в честь царской фамилии, а по рижской семье Романовых, купцов-огородников. Тут был овощной край. Бирзниека-Упиша ранее Курмановская, от Курманова, здесь были его огороды. Сейчас Авоту переводят то Ключевой, то Родниковой. Исходно на домах висело Ключевая. С 1810-го были две Авоту: Малая Ключевая – от Романовской до Столбовой и Большая – от Стабу до церкви. Потом их сцепили, а в 1885-м добавили кусок Большой Ямской (Grosse Fuhrmanns Strasse), от Мариинской. У нас дома в 60-х и называли: Мариинская, Столбовая; не Дзирнаву, но Мельничная. Притом что Стабу-Столбовая давно уже была Фр. Энгельса, а Гертрудинская – К. Маркса. Не то чтобы непременно на русском: Авоту и была Авоту, Акас никогда не называли Колодезной, Мартас Марфинской не была. Вместо Тербатас не говорили Дерптская, она была уже П. Стучки, а «Стучка» – короче. Но проскакивала и Тербатас.

Сейчас «Родниковая» вылезает из перевода, у ключа ж еще и двойное толкование: путаница. На немецком она была Sprenkstrasse (Шпр, штр; и в Риге писали Strasse, не Straße), в словарях Sprenk не найти, это диалект остзейских немцев. Кто-то (не помню, на каком рижском форуме я увидел) отыскал словарь (издан теми же Харткнохами), Idiotikon der deutschen Sprache in Lief- und Ehstland: Nebst eingestreueten Winken für Liebhaber. Hupel, August Wilhelm. Riga: Hartknoch, 1795. – XX, 272 S. В нем есть der Sprenk / der Spreng / die Sprenke в значении Quelle. Родник, ключ. Словарь оцифрован, https://digital.slub-dresden.de/werkansicht/dlf/9271/1/. Скопление всевозможных слоев естественно, так здесь было устроено. Остзейцы – это «восточноморцы»; Балтийское море = Ostsee.

Дело не в том, что все это тут было, а сами слои и то, почему они оказываются сейчас рядом. Ведь нет даже стенки, через которую могли бы перестукиваться остзейцы с завсегдатаями бара, все непроницаемо порознь. Ну, может, еще станет понятно, зачем все это здесь сходится; только не надо делать слоистость понятием, а то затеется демагогия. В центре двора на Энгельса 29 – где жил Себрис – был аист, фонтан. Натуралистичный и как бы естественно раскрашенный (белое-красное-черное). В конце 60-х фонтанчиком уже не работал, подгнил, и его сломали: один из малолетних хулиганов из парадной в правом углу двора. То ли Эрик, то ли Рома, поляки. Кажется, первый. Не хулиган: таких называли пашпуйками (pašpuika – примерно сорванец, но без этого сюсюканья; может быть и «шпана», но это уже старше). Преувеличенная самостоятельность с оттенком демонстративной дерзости. Сейчас, похоже, pašpuika редко говорят.

Несколько лет назад – дом № 29 теперь в богатой части – аиста восстановили. Сделали не копию, а лаконично-условно, и он сизо-серый, уже даже и журавль. Кто-то, значит, помнил, что тут была птица. Или, скорее, когда дом купили и стали делать капремонт, то нашли фотографии. Недавно, в конце нулевых. Раньше там вообще было печное отопление, дровяные подвалы, ступеньки вниз: темнота и сырой холод. Под потолком на витом шнуре болтается лампочка, шар ее света не достигает стен. Почему я 60 лет знаю Авоту, когда это не мой квартал, даже не соседний? Там была детская поликлиника. Между Столбовой и Гертрудинской, третий дом во дворе.

На Авоту здания от середины XIX до Первой мировой. Не важно-центровые, но и не из (непременного для типовых доходных домов) серо-желто-бурого кирпича. 1–2–3–4–5 этажей, штук пять шестиэтажных. Не так что все серые и темные, есть и цветные, но и они отчасти серые и темные. Цвета – желтый, красный, бордовый, синий – смазаны, не ветхостью, а даже уместно. Коричневатые могли когда-то быть даже бежевыми. Почему-то кажется, что улица узкая и дома для нее чрезмерно высоки. Она не узкая, почему-то такое ощущение. Между каменными домами деревянные, двухэтажные. Не разваливаются. Деревянных домов в городе много, не только на когдатошних окраинах, и в центре. Вполне целые, не из-за «Деревянной Риги»; та больше открыточный проект. Жизни в первых этажах на Авоту не видно, окна пыльные. Люди ходят как-то неопределенно, и не понять, то ли идут со своим будущим рядом, как выгуливая собаку, то ли оно их тащит за собой. Или они его, но такое тут, похоже, редкость.

Между Гертрудинской и Стабу-Столбовой, рядом с бывшей поликлиникой, высокие кованые ворота, красивые. С весны по осень их не видно, полностью закрывает плющ. Ворота метров пять высотой, левый штырь ворот торчит еще метров на пять – плющ свисает и с него; симметрично и справа, что ли просто со стены дома, за плющом не видно. Вот, пожалуй, почему я об Авоту: когда водили в поликлинику, то район стал первой заграницей. Живешь в знакомых дворе и квартале, а поликлиника – сдвиг: вне границ знакомого есть что-то другое. Тут всего много, оказывается. Куда-то распространяется дальше, вот что. Включился режим выяснения неизвестного.

С 60-х здесь ничего нового. Ну, на доме № 27 теперь табличка № 27b, а № 39 когда-то стал № 41 (деревянный, двускатная крыша), но выглядит как на фотографии 1930-го. Разве что вместо пивного бара, одноэтажный павильон был на углу с Гертрудинской, выстроили черно-стеклянное шестиэтажное, офисное. С угла закругленное, внизу небольшой rimi. Не снесли под застройку, павильон уже обветшал и покосился. Аварийный забор стоял лет 10. Или 20. В том же квартале за углом быстро выстроилась церковь без креста, Святых Последних Дней, мормоны. Там был пустырь или что-то вовсе безвидное. Китайское бистро на углу Гертрудинской закрылось давно, но открылось другое китайское, очень дешевое, ближе к Лачплеша. Кусок Авоту от Мариинской отчего-то сделался галереей предсвадебных салонов, их там штук 15. Уж точно больше десятка, они и за Лачплеша есть. Пересчитал: 12 штук от Марияс до перекрестка и один за ним.

Закрылось много разного. Кооперативный, а потом частный мясной стал «Одеждой для леди», тоже закрылся. Рядом, возле остановки был магазин тканей, сейчас столовая с 10:30 до 15:00 по будням, аскетичная и по интерьеру, и по предложению. Рядом был магазин с разливухой, нет его. Питейных уютов много меньше. Закрывались, открывались, снова закрывались. Уже совсем мало, только между Гертрудинской и Матиса было примерно пять, а теперь в одном что-то крафтовое, летом даже пара столиков на улице, а в другом некий bbk. К осени и они поскучнели вроде: новые точки в другой стилистике, и, получается, они как бы и не здесь, почти не замечаешь. Чуть дальше, с края дома нечто едва открылось и уже все: бордовые жалюзи-рольставни опущены, гирлянда изумрудно-черных воздушных шариков еще висит над ними, шарики обмякли. Еще одна давно канувшая распивочная в полуподвале, а вместо следующей, на углу, игровые автоматы.

Почему закрывались, когда жители те же? Похоже на обвал автобусного сообщения по Латвии, машин стало много. Раньше с выпивкой в магазинах было скудно, а наценка в общепите небольшая, вот и пили на людях. Потом появились круглосуточные лавки, распивочные просели – контингент выбирал дешевле. Затем ночную торговлю ограничили, но уже как-то привыкли к индивидуализму, да и наценки выросли. Другие цены, другие доходы, другая структура выпивающих. Общество расслоилось, в рестораны ходят другие люди, поколения сменяются и т. п. Не только распивочные, кафе тоже. На краю Авоту возле Мариинской было славное место. Небольшое, узкое, кофе, булочки. К концу 80-х годы стали тощими, в нем остались только кофе и спирт «Ройяль», закрылось. Потом там поселились какие-то ткани, теперь aromstudija: Ich weiß nicht, was das ist. Какая-то гламурно-косметическая приблуда экологического толка.

На углу Авоту и Матиса был «Гайлитис», «Петушок». Дом чуть вглубь квартала, его угол закругленный: кафе этаким бумерангом, два зала, со стороны каждой из улиц. Первый от входа зал вечером обычно не работал, там и свет не включали, входишь почти в темноту. Холодно, пусто, скупой свет вдали, хорошо. Не знаю, работало ли после СССР, в октябре 90-го у них взорвалась кофеварка, кофеварочный агрегат: выбило окна в сторону Авоту. То ли отремонтировали и перезапустили, то ли было уже не до этого. Сейчас в нем сетевая mega. Тут все магазины небольшие, супермаркет не встроить.

Ничего из этого не значит ничего особенного и выводов не ждет. Не предполагается, что объявится лирическое чудо или выстроится мораль на тему места, времени и человеческих сроков. Абзацы как прозрачные головастики, что-нибудь из них вылупится. Или нет. Пока они возникают и появляются, оказываются рядом. Их дела между собой не склеены, один из другого не следует, почти. Но раз уж оказались рядом, то начнут развешивать связи между собой. Их что-то приводит сюда, не я – я тут всю жизнь хожу. И не местность же вырабатывает этот список, с ней ничего не происходит. Такая последовательность ее историй ранее не возникала, но не ощущаю ни цели, ни желания, которые бы ее выстраивали. Разве что желание понять, что это все такое, здесь. Но какого ж рода понимание: тут все есть как есть, что к этому можно добавить?

Еще улица отличается от прочих рижских тем, что почти в каждом квартале есть дом, который отступает в глубину метра на два, тротуар там ненадолго шире. Возможно, потому, что с одной стороны улицы тротуары слишком узкие – левой, если от центра. Обычно это большой и длинный дом. В квартале за Марияс есть по каждой стороне, в одном случае отступ даже отступает от отступа – улица там резко поворачивает, дома в него так вписывались. Отступа нет только в квартале, где исходная распивочная. Здесь, по ее стороне, дома в середине одно-двухэтажные, чего их двигать.

Два дома с отступом есть в квартале, где поликлиника, а между ними – где заросшие плющом ворота – гугл-карта предъявляет улицу, которая идет вглубь и заворачивает направо, к Стабу. Ее, собственно, нет, а на карте выставлена действующей. Вообще, улица, немотивированно уходящая вглубь квартала, есть неподалеку: за Авоту в сторону железной дороги, между Стабу и Гертрудинской, этакая кривоколенная. Админю – не админская, администраторская, а кожевенная, от āda, кожа. Недавно там еще была небольшая промышленность, меховая фабрика «Электра», кроличьи шапки и т. п. В XIX улица была Угловой, Stūru iela, Winkelstrasse, в списке улиц 60-х XIX уже Gerberstrasse, Кожевенная, Ādģēru. С 20-х XX Ādmiņu – те же кожи, реформированный вариант слова. Мало того что кривоколенная, у нее еще и петля сбоку посередине, под тем же именем. Впрочем, петля за забором, внутри двора. Что ли, следы древней путаной застройки.

В том же, где ворота и плющ, квартале длинный дом со стороны Гертрудинской во дворе стоит так, будто начинается улица, параллельная Авоту, он как бы фасадом во двор. Или не улица, но предполагалось более сложное устройство квартала, нежели получилось. Район Авоту исходно был предместьем, можно было строить только деревянные дома – чтоб сжечь при наступлении врага. Последний раз жгли в 1812-м, при военном губернаторе Иване Николаиче Эссене, отчасти сдуру: Макдональд тогда на город конкретно не шел, да и позже не пошел. После войны пожарища стали вписывать в сетку городских улиц, – это уже генерал-губернатор Filippo (Филипп Осипович) Паулуччи (наличествует в Военной галерее Зимнего, Дж. Доу; Н. И. Эссен тоже там). Paulucci и уличное освещение устроил, и ввел нумерацию домов, и распорядился устроить городской парк, Верманский (был, похоже, через ё, Wöhrmannscher). Даже оборудовал обсерваторию в замке, в башне Святого Духа, в 1817-м. Все это легко отыскать, только это не обще-обиходные сведения, не то, чему здесь учили и учат в школе или где-нибудь еще. Ну и эта история не справочник-учебник, а действие частное и однократное.

И вот, угол, где ворота и плющ. Между домами проезд, выглядит перекрестком, оформлены тротуары, брусчатая мостовая. Годится быть началом улицы, ладно – переулка. Он тут был раньше? Но только метров 10 в глубину квартала, дальше ворота с плющом, а они явно старые, еще и не модерн с югендом, не позже начала XX. Никогда не знал, что за ними, они всегда закрыты, в щель видны только кусок двора и огрызок высокой кирпичной трубы. Но на карте нарисована улица. Со стороны Стабу это просто въезд во двор, обычный большой, внутри длинного квартала между Авоту и Чака. Я в нем и не был.

Теперь зашел, там громадная парковка. Заходя, думал, что машины стоят на грунте – очень уж большой пустырь, – нет, свежезамощен полуплиткой-полубрусчаткой. Но, в самом деле, одна сторона двора выглядит улицей. Дома, несколько мастерских более-менее ровно в линию. Да, о домах с отступом: со стороны Авоту перед воротами два дома симметрично сдвинуты вглубь. В одном «Трое в лодке», ресторан, давно уже; в другом когда-то было что-то китайское, а теперь одежда-комиссионка.

Далее к центру, за подворотней в детск.поликлинику, книжное кафе Bolderāja, «Болдерай». Очень хорошее, абсолютно здешнее, но там и гейт во внетерриториальные местности, поэтому сейчас его обхожу: там-то выход в разные пространства по умолчанию, просто вокзал какой-то. А мне бы сейчас попасть в них иначе, о чем, похоже, эта история. Ну а в ней исходная точка – тот бар.

Соседний с «Болдераем» дом № 27b на ремонте, вход во двор заколочен-запечатан, семь лет назад я туда зашел – увидел двор в раскрытые ворота – в доме никого не было. Похоже, что расселяли недавно. Сквот или ночлежка не возникли, но следы последующей жизни имелись. Не бомжи, скорее кто-то с такой-сякой целью иногда заходил в пустые комнаты. А они выглядели так, будто их тоже – как в музее на Лиенес – решили сохранить, причем в каждой квартире зафиксировалось чуть другое время. Это было в 2013-м, давно заколочено. Ремонтировать не начали, так что все это, надо полагать, сохраняется. Или бомжи изобрели какой-нибудь ход внутрь.

Вот что, на Авоту нет ни одного куска с силикатным кирпичом. Не то что здания, а части дома, заплаты. Не потому, что тут сохраняли исторический облик, в советское время улица была такой, что ее и не видно, кому до нее дело. Разве что на углу с Гертрудес, в глубине двора дома № 51 есть силикатный гараж на одну машину; возле него почти древнее темно-синее авто, скоро его засыплет желтыми листьями (рядом липа). Еще, чуть сбоку от ворот с плющом, наискосок через улицу силикатное пятно на стене, под ним – вглубь двора – ряд гаражей, они тоже. За гаражами сохранилась голубятня: крыша-рейки-планки-сетка. Птицы живут. Говорят, есть еще одна, в Ильгуциемсе, в глубине Задвинья.

Вообще, у человека исходно два варианта его самого. Один, со всякими конструкциями и связями, его выстроят школа и общество, а второй – в моем случае – затеяла улица Авоту, находившаяся в наглядно слабой связи с первым. Ну а где два варианта, там и сколько угодно. Странно, ничего не изменилось, а улица не выглядит заторможенной и выпавшей, наоборот – ее неизменчивость как неподвижная точка, из которой видны перемены вокруг. Все, что тут излагается, не могло бы возникнуть в каком-либо другом районе, и речь не об окрестностях. Понятно, в любом районе можно попасть в какую-то схожую историю, они будут отчасти подобны друг другу, не идентичны. Разве что некоторые позиции совпадут, не более того; ни одной штамповки. И эта история – только тут.

Деревьев на улице почти нет (видны только сквозь подворотни, плюс плющ на воротах и рябина в выемке, в небольшом дворе слева от Bubble tea, напротив чебуреков: вдоль тротуара два-три куста сирени, за ними рябина). А когда деревьев нет, то улица больше зависит от погоды, чем от времени года. Зимой здесь еще пахнет печным дымом – раньше так было в половине города, минимум, и это был его существенный запах. Тут он еще иногда присутствует, идет со стороны железной дороги и Гризинькалнса, дым из труб невысоких домов замечаем и на Авоту.

Эти детали не делают район нетипичной Ригой, они – небольшие отступления от среднего по городу. Ощущения и прочее тут свои, но для перехода в другие районы меняться не надо. Немного все же надо: сообщает ли эта необходимость о наличии других слоев реальности (здесь – городской), по которым перемещаешься? Или такие переходы происходят автоматически, а вдаваться в детали не надо, все склеит длинный опыт? Но если бы переходы не ощущались, то речь о них бы не возникла. Склеивает, но переход отмечается легким толчком на стыке.

Ну а в исходном баре-распивочной стойка, на полках неведомые напитки – где их берут, в алкостоке наискосок через улицу таких нет – не сравнивал, но там стандартный расклад, а здесь нетипичные этикетки, с двух метров не распознать. Конечно, разнообразных градусов. Водка и вовсе непонятная, спросил, что получше, ответили, какую берут обычно (причем белорусской нет, а окраины предпочитают ее). Ценники не как в большей части центра – а это все же центр – не на 50 г, а на 100, так что в первый раз окажется в два раза дешевле против ожиданий. Тут все как-то так, будто само выросло. Удовлетворяются нужды не только питья и общения, а и какого-то общего функционирования. Локальной остановки, приостановки чего-нибудь всего. Никто тут, поди, не замечает ни обстановки, ни еще чего-то. Орешки в блюдце (объемное, розетка, небольшое), они всегда. Мелкие сухарики в таком же блюдце, то и другое затянуты пленкой. На третий раз я тоже не стану это замечать. Ну а в седьмой раз уже и не зайду – не потому, что не нравится. Нелогично часто оказываться в заведении, с чего бы. Живу я не здесь, и выйдет, что захожу не по жизни, а с некой специальной целью. В их жизнь мне не включиться, зачем. В основном тут пьют пиво – чтобы посидеть дольше.

Бар выглядит местом для совсем своих. На свете так еще бывает. В 2019-м на Рождество мы с R. поехали в Вену. Закономерно мало что работает, знакомые локалы закрыты. Однажды отыскали еду в переулке Леопольдштадта. Вино налили, шницель пожарили, а господа и дамы пьют и болтают. Все друг с другом знакомы. Заходят, пересаживаются. Выходят по делам, в магазин, возвращаются с пакетами, пьют дальше. Приходят с цветами, куда-то дальше пойдут. Не так даже, что заходят сюда по необходимости, а функционируют с участием этой точки, привязывают день к локалу. Посредник он между домом и городом. Когда в городе народа мало (каникулы же были), то это заметнее.

Вот и на Авоту когда зашел в четвертый раз, то увидел тех же. Они меняются, не все сразу, но там человек 10 постоянных, не меньше. Впрочем, что за четыре раза разглядишь, да и нет цели их исследовать. Они в определенном симбиозе и друг с другом, и с заведением. Как-то место для своих выживает – причем дешевое по выпивке. Может, не аренда, а хозяйское помещение. Само собой, пиво пьют не из бокалов, а из кружек. А в Вене на Рождество почти ничего не происходило, ни в театре an der Wien, ни в Музикферайне; пошли на Die Csárdásfürstin в Фольксоперу, та 30 декабря уже заработала. Там почти так же: парадные господа и дамы, очень старые, почти торжественно пришли. Костюмы, белые рубашки – даже сорочки; галстуки, вечерние платья, не новые, но не обноски. Ритуальность, естественная, соблюдаемая машинальность.

Все слоится, а когда слоится, то слои же зацепляются. Не накрепко, почти условно, ситуационно. А почему упомянуты рядом, что их свело? Они из разных историй, а теперь – в этой. Все они – и прошлые, и заведомо чужие здесь, как Csárdásfürstin – живут где-то у себя, но коснешься любого слоя, и начнут появляться тамошние персонажи, столетней давности стеклодувы и дубильщики – существуют же они где-то там, но уже и здесь, раз тут о них. Чего пришли, чего хотят?

Пока все ровно, не двигается. Откуда бы у них здесь общие дела. Слои не взаимодействуют, не имеют к тому оснований, зацепляются за соседа в порядке перечисления. Из одного в другое переходишь с тихим щелчком; в рутине, не предполагающей намерений. Вышел из одного, зашел в следующий, где тот же дом или слово означает уже немного другое. Всплывают в свой черед, будто их откуда-то извлекает смутное давление, добавляет к уже извлеченным. Так расслабленную руку может повести в сторону. В окрестностях блуждает какая-то склеивающая сила, подумаешь ее ощутить – она уже тут.

Бывает ли, что слои меняются не перескоком, щелчком или как в воду, а мягко, почти гладко? Как пешком из страны в страну, не увидев границы. Я ходил из Аахена в Нидерланды, в ближний к Аахену город, небольшой. Когда идешь обратно, там есть залепленный стикерами щит с надписью Deutschland, а туда – ничего, лишь указатель заезда на парковку. Но разница ощущается сразу, дома стали другими – нидерландскими, отличаются. Даже вдоль улицы, не прерываемой границей.

Слои пластами чуть заходят друг на друга. Отчасти они объективны: здешние дома, материальное. Но больше субъективного, и непонятно, где это было, пока не объявилось здесь. А вот в бар зашел странный человек – второй раз его вижу – тихо-малахольный, что ли. Как и прежде, что-то спрашивает, небольшой разговор, уходит. Невысокий блондин, сухопарый, слегка лохматый. Слои держатся спокойно. Непонятно и то, что осталось на их месте там, где они были, пока не сдвинулись сюда. Они из разных жизней, выстраиваются здесь вдоль описания; одни материальные, другие – нет, но теперь-то они одной природы. Что здесь за место и чем одним они стали? То, что они появились в таком-то порядке, не так важно, должны же были как-то встать. Встали, вот и славно, низачем. Но, с моей стороны, – значит, была причина это фиксировать. Не обязательно, что на уме какая-то цель, но и не слово же за слово. Да и где это собирается? Не в тексте, он же просто запись небольшого приключения, вторым номером.

Люди и окрестности тоже не главные, отношение к ним вполне безличное. Отчего все началось? Ах, как перед дождем, что-то набухало и началось, природное дело? Но все было спокойно – по крайней мере, в пределах осознаваемых ощущений. Никакого чувства долженствования, ни цели, даже подспудно, исподволь. Но вот же: обнаружилось пространство, в котором собираются слои, их представители. Значит, есть вещество, присутствующее в каждом из них, какими бы разными ни были. И если есть пространство, где они собираются, то должен быть и его, например, воздух. Не то чтобы он их склеивал без разбора, – кто тут что склеивает: аморфное, слегка мычащее и все плывут, плавают в нем. Друг за другом, рядом и вперемешку. Ничто не предполагает действий, а если начнет происходить, значит – маячило еще что-то неучтенное, выжидало какой-то момент, для чего-то.

Так что сюда так и будут складываться какие-то местные связи и детали: такой-то дом, было то-то, называлось этак и т. п. Но это дело техническое, в Риге же нет места, куда все это сложить. Тогда сюда, сделается небольшой сейф. Авоту и окрестности выходят фоном, на котором одновременно блуждают некая тема, неучтенная штука и смутный интерес. Местность не предмет речи, а ее ресурс. Возможно, это означает наличие, все же, цели, чьей? А что бы я делал в тот день, когда зашел в бар, если бы все это не началось? Чем бы занялся? Да нет, не только ресурс1йё9.

Похоже, это Густав, кот крапчато-полосатого и чуть рыжего цвета. Он любознателен – типично, но ему свойственно внимание именно к исследованиям, еда его интересует меньше. Не клянчит. Почти не мяучит: бурчит, крякает и гмыкает. Когда был небольшим, месяца четыре, мы начали возить его на хутор, на выходные. Так что еще и изучение открытых пространств. Он быстро осознал разницу с квартирой, у него как-то сразу уложилось: после хутора не удивлялся дому, не страдая ни там, ни там. Тут так, там этак. Раза со второго это стало для него одним комплектом. Ну и парковки по дороге, где он на поводке: очередные места фиксируются не в варианте обжиться в них навсегда, а всегда возможно опять что-то новое. На хуторе идет по нужде на двор, а никто ему это не объяснял; в городе – в лоток, понимая разницу обстоятельств.

Но не сказать, что в нем все зашито исходно. Некоторое время не мог правильно интерпретировать собачье размахивание хвостом (черный пес формата овчарки, полметра в холке, а кот тогда был 35 сантиметров в длину, не считая хвоста), выгибал спину и т. п. Не всякий раз, но иногда, как бы забываясь. Или ему надо было пояснить лазанье по деревьям, на хуторе старые, большие яблони. Пару раз приходилось нести лестницу и снимать, но он тут же повторял попытку и разбирался уже сам. Вскоре стал понимать, когда ему подсказывали, на какую ветку лучше пойти, – шел по ней и слезал. Сначала пытался спускаться вниз головой, что в противоречии с устройством когтей. После переобучился, но все равно хвостом вниз движется нехотя, предпочитая снижаться по ветвям. Что ли, желает видеть, куда идет. Он-то, похоже, и создал волну исследования всего подряд: что все это такое тут вообще, а?

Иначе с чего бы я стал все это собирать? Поликлиника как первая заграница – ok, и что? Личными историями я заниматься не склонен, поэтому влияние кота G. несомненно. Впрочем, поликлиника, там был еще один порог: осознание, что в организме могут быть неполадки, то есть – по факту он не является тобой, а каким-то дополнительным к тебе устройством. Там же и какая-то физиотерапия, ультразвуковое прогревание, прививки. Зашивали палец на ноге, разрезанный об осколок бутылки. Починка агрегата, отчуждающая тебя от него. Никогда не вспоминал, но кот и это вытащил. У него ж в детстве возникла проблема согласия с собственным обликом: время от времени с недоумением смотрит, смотрел в зеркало (он через него видит и соотносится: на игрушку через зеркало реагирует, на того, кто его зовет или если кто-то пришел). Мог подумать сначала, что по виду такой же, как мы, но это не складывалось. Хотя умывался же и прочее, но недоумение явно присутствовало. Особенно с хвостом – разглядывал по-разному, смотрел, как тот шевелится. Не ожидал он его в своей жизни, похоже. Кот реален, конечно. Сфотографирован и по поводу самопознания в отражении, и по поводу хвоста.

А вот человеческий возраст, ему больше 60. Какие варианты? Ах, подводить итоги, складывать опыт; оттенок «как все стало не так» в вариант включен. Постепенно гаснущее сознание склонит – ну, теоретически – к романтической нежности в отношении всего подряд, бывает. Негодование – само собой (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие – в комплекте). Еще вариант: делать вид, что ничего не происходит, все как обычно. Следующий: в самом деле вести себя так, будто ничего не происходит. Между этими вариантами есть разница, и непонятно, какой наивнее. Можно предъявлять себя мудрым и бесстрастным, расписывая ход времени на своем примере. Само собой, вариант поучительства. Все варианты социальны – с кем именно это было, внутри чего, а где эта предполагаемая социальность, ее ж, привычную, время уже съело? Можно суметь вести себя как-то так, что вопрос о возрасте и не возникнет. Но и это социальное поведение, раз предполагается, что вопрос возникает или нет. У кого, собственно? Где он, этот навеки опекун? И какой социум на улице Авоту? В баре и «Болдерае», но это не общесистемная социальность.

А хвост – другое дело. Хвост и есть хвост, откуда-то взялся. Если понимать личное прошлое как хвост, то время не копится конкретно в тебе. Ничего не навешивает, не склоняет к вариантам, оно ровно хвост, а ты – какой был, и это получается само собой. Даже латентную истерику физлица (возрастную) можно локализовать в хвосте, в его подрагиваниях. Ах, ощущаешь себя без возраста, происхождения и прочего – легкий материально и вообще. Если человек не думает о своем времени как о хвосте, то обрастет образованием, связями, недвижимостью, таким и сяким, станет важным, неповоротливым. А когда с хвостом, то ничего не нарастет, разве что локально: в распивочной, например, затеется какая-то основательность, но она ненадолго.

Стал бы и я – осознав это – весьма легким существом, с приязнью относящимся ко всему вокруг. Однако ж некая темная прозрачная материя склоняет влипать в эпизоды, а к тем подцепится всякое прочее, утяжеляя тебя даже при наличии хвоста. Впрочем, тот помогает балансу, а всякое новое влипание нейтрализуется его очередным движением. И становится легко, и почти возможно летать.

Все началось в распивочной, а я бы в нее не зашел, если бы не исследовательское воздействие кота G. Не преувеличение, именно его изучение окрестностей склоняет вести себя так же. Будто вокруг него возникает воронка, всасывающая в себя новое, ее ощутишь – установится и в тебе. Видишь, как в него все вписывается в непредставимом для тебя виде, рядом устанавливаются связи между всем вокруг. Разумеется, кот G. – именно кот, не подставной объект. Ничего общего с персонажами мультфильмов и проч. гофманщиной, по клавиатуре он пройдет как кот, Еккккккккккккккккккккк6Й!Фисм. Хождение кота по клавиатуре – это правильный шум, если в тексте нет шума, то он гипс и вата. Интенсивность любознательности G. не исчерпана, он еще и зимы не видел, и начала весны.

Итак, пространство, в котором собираются слои, их представители, пусть даже их какие-то лоскуты. Тут бы выйти из материальной реальности в какую-то смежную область, неподалеку, однако такой ход в эту реальность уже включен. Но есть щель: реальность не всегда стабильна. Например, сегодня погода такая, что Брунениеку от Авоту в сторону Чака выглядит, будто даже не начало XX века, а конец XIX: к вечеру свет такой, что цвета как на дореволюционных открытках. Дома соответствуют, они же все те же. Через здешние виды легко уйти в какое-нибудь из предыдущих времен. Не выдумывая, примерно понимая, как было устроено. Двухколесные телеги с ручкой для перевозки небольшого добра; столярные и жестяные мастерские в полуподвалах, те же дровяные подвалы, уголь, торфяные брикеты; порции дров, поленьев, стянутых железным обручем.

Электрическое освещение, желтый свет над улицами, раскачивается на проводах, жестяные колпаки лампочек дребезжат; деревянные радиоприемники, черные эбонитовые телефоны. Плотная бумага в лавках. Дым от торфяных брикетов, угля, дров, они пахли по-разному (горький – уголь, душный горький – брикеты, сухой и сладкий – дрова). В центре его уже нет, здесь еще бывает. Это не ностальгия, тут все как стояло всегда, да и сам ты тут. Время прошло, ну и что? Но почти нет описаний, как функционировал быт, без антропологии, в бытовых деталях – как покупали билет на самолет, как летали, как ездили в поезде. Механические устройства жизни, определявшие ощущения.

Всяческие мелкие дела: как выглядели сигареты, где покупали продукты, когда не было сетевых магазинов. Ладно, были и универмаги. Как происходил прогресс, когда тот считался безусловно существующим. Не для того, чтобы из этого что-нибудь вывести, но есть же какие-то дырочки или клеммы, через которые можно подключиться ко всему городскому. Найдешь их – можно будет подключиться и к чему-нибудь неизвестному. В висящей повсюду непрерывности есть дырки, клеммы, интерфейсы, щели для подсматривания между слоями. Рябину в глубине двора напротив чебуречной мы снимали, когда делали сюжет о безработных (в том доме, где «Болдерай» была первая биржа или пункт их регистрации, примерно в 92-м). Для закадрового текста, фоном: рябина, гроздья, в доме за ней чья-то рука открыла окно. Старая рука, вряд ли он еще жив.

Однородность, узкий спектр жизни, внутри которой находилось определенное разнообразие. Зал на Брунениеку с джазом, не гламурным; полутемный, от входа или из углов тянет табачным дымом. Может, внешняя однородность и склоняла к разнообразию чувств. Изощренность ощущений была хотя бы и в том, чтобы находить отличие в таком-то супе в такой или другой столовой, хотя всюду готовили по стандарту. Или зайти в такое-то кафе, потому что в нем бывает ликер «Мокко» со сливками. Сладкие жирные вещества сглаживали аскетизм прочего быта. Какое-то другое устройство физиологии, ощущения уже не вспомнить.

В этих домах должны быть картины на стенах. Остались, остаются. Небольшие, маслом, в темных деревянных рамках. Море, берег моря, по большей части серые, с редким красным или желтым пятном. Или лес, сосны, солнце. Поля с глинистыми дорогами. Или же инкрустации, обычно условный берег, непременная сосна на краю дюны. С врезанным янтарем, изображает солнце над морем. Эта физиология еще присутствует, но как вписать сюда, допустим, Гердера? С чего тут Гердер?

Тот жил в Риге с 1764-го, после Кенигсбергского университета. Преподавал в Домской школе, с 1767-го по 1769-й был адъюнктом пастора в Гертруде, пять кварталов от Авоту. Возле бокового входа в церковь есть угол, где я иногда курю, уже лет 50 (школа была на Акас, рядом). Примерно здесь Гердер думал об историческом наследии и национальных государствах. Тут, но не при самой этой церкви, нынешняя версия сделана в конце XIX (неоготика, темно-красная). У Андерсона (Benedict Richard O’Gorman Anderson) в «Воображаемых сообществах»: «Блаженно игнорируя некоторые очевидные внеевропейские факты, великий Иоганн Готфрид фон Гердер (1744–1803) провозгласил, что denn jedes Volk ist Volk; es hat seine National Bildung wie seine Sprache, „Каждый народ есть народ; он имеет свой национальный склад так же, как имеет свой язык“». Какие народ и язык Гердер имел в виду здесь? Впрочем, он первым стал собирать латышские песни (по ошибке назвав их дайнами, daina – «песня» по-литовски, но так и поехало). А вот von он только с 1802-го, когда провозглашал – им еще не был. Да, занудство, но это издержки положения: если в окрестностях предполагается непонятное, то все прочее должно быть четким.

Собственно, Гердер зафиксирован и неподалеку. За Таллинской есть гимназия его имени – не знаю, почему так. В его время там были дюны и песчаная дорога. Гимназию я видел, что она им. Гердера – не знал. Обнаружил, прогуглив Гердера в Риге. Нашлось и такое: 28 ноября 1939 года был закрыт немецкий Herder-Institut, – это уже пакт Молотова–Риббентропа, первые последствия. Есть памятник Гердеру сбоку от Домского, небольшой бюст в небольшом сквере. В начале 90-х бюст кто-то развернул на 180°, затем тот вообще исчез (у нас редакция была рядом: был, исчез). Вернулся уже в правильном положении, лицом со стороны надписи. Хотя наоборот было логичнее, смотрел прямо на Домскую школу. Туда Гердера устроил преподавать то ли Гаман, то ли Харткнох, то ли оба, совместными рекомендациями (все они знакомы по Кенигсбергу). Отчего он возник в этой истории – не знаю. Все-таки пять кварталов в сторону. Какая-то личная связь: в курении возле церкви было и остается что-то, соединяющее с этой историей? Но такая связь весьма холодна, а сопряжению дальних элементов следует быть эмоциональным, как иначе им дотянуться друг до друга? Значит, бывает и так.

Гердер плюс Гете при идеологическом энтузиазме Гамана – это Sturm und Drang. Johann Georg Hamann некоторое время (не очень короткое) тоже был рижанином. Но и он на районе бывал вряд ли, жил в Задвинье, да и какая тогда Авоту. С Гердером в Риге не пересекся, тот приехал сюда после его отъезда. Ну а где Sturm und Drang, там и Гайдн – и тут уже никакой связи с этим городом. Но зайду теперь в бар, негромко включу на телефоне Froschquartett, и Гайдн начнет иметь отношение даже к бару. Нет, чрезмерно декоративно: лучше включить Ö1 ORF, австрийское радио – там и сыграют, у них много классики.

Как коммутируют слои? Понятно, их связывает некий субъект действия, но это потом, сначала же что-то же помещает их сюда и они могут быть связаны. Что-то вытягивает их из заведомо разных пространств. Притом что степень разницы гуляет, квартет Гайдна ближе к фактуре старой краски ворот на Брунениеку, чем к обстоятельствам рижской жизни Гамана. Где они теперь тут неподалеку друг от друга, что за место? Если повсюду дырочки и клеммы, то подключиться можно к чему угодно: значит, обнаружилась техническая начинка мироздания, и дело уже не связано с улицей Авоту. Но именно здесь что-то образовало территорию, на которой можно собрать то, к чему подключился.

Но почему выбирается именно это, а если есть последовательность, то – предполагается какой-то процесс, кто его ведет? Сможет ли гипотетический ИИ понимать код, на котором написан? По крайней мере, разглядеть его в себе? Ощущаю ли собственный код я? Ах, по крайней мере, допускаю, что он может существовать, что уместно хотя бы для практических применений.

Что в основе связей и насколько переводимо в слова? Чалмерс в своем хите (The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory, 1996) сетует, что язык устроен нарративно, не годится для описания феноменальных качеств, те могут быть представлены лишь «в терминах связанных с ними внешних свойств или же в терминах сопряженных с ними каузальных ролей». Типа, у ощущений нет слов о себе, они вынуждены соотноситься с внешним, с каким-то действием. Ну, Чалмерс без терминов не умеет, не его это работа, но язык – дело социальное, а то. Возник на действиях, взаимодействиях, там на 99,9% и используется. Личные ощущения описать прямо не умеет, надо дать контекст, в котором ощущение может быть опознано, выстраивать сходства, лепить эпитеты и т. п. Но вот же: своих описаний не имеют как частные ощущения, так и общие штуки, которые просто не упоминались раньше. Как-то это уравнивает разные ситуации.

То есть они одно и то же? В первом случае не знаешь, как объяснить, во втором не можешь понять, но это мелкая, очень мелкая разница. Связывание слоев, предъявляемое последовательностью фрагментов, – это уже само связывание или еще только его упаковка? По какой-нибудь абсолютной шкале рассуждение об упаковке менее упаковочно: сама упаковка о себе как об упаковке не думает. Есть пространство, вход в которое через улицу Авоту и даже через конкретный бар, в котором могут собираться разные слои, которые затем можно соединять. Но кто именно заходит в это пространство, когда вошел в бар?

Еще: на Авоту что-то странное со временем. Не с историческим-актуальным-культурным, а оно как-то исчезает. Куда-то девается, без каких-либо предпосылок, вроде ухода в себя или озабоченности каким-либо навязчивым чувством. Только что свернул с Мариинской, а уже и церковь. Да, всего километра полтора, но все же. Может оказаться, что прочтение этого текста – когда будет дописан – займет столько же времени, сколько идти по Авоту. Все читают с разной скоростью, но для кого-то время чтения окажется равным времени его прохода по Авоту. Конечно, среди тех, кто при чтении не шевелит губами.

Какое-то здесь тихое дрожание и дребезжание, более-менее знакомой, но так и не понятой природы. Всегда хочется его зафиксировать, чтобы потом думать, – раз уж не понял сразу. Найти для него какой-нибудь внешний фактор, тот же объективно есть, откуда бы иначе дрожание. Какая-то форсунка, которая что-то сюда впрыскивает, чтобы жужжало. Форсунка или, допустим, устройство с кодом HDJL7d9 или еще каким-то. Тогда источник дрожания, дребезжания и жужжания будет, станет надежным, перейдет в рациональное. Можно разобраться и даже починить, если в жужжании возникнут перебои.

Полно штук, которые влияют, являются существом дела, оставаясь скрытыми. Надо их кодифицировать, даже если непонятно, что они такое. Будет названо – проще разобраться. Без частных ассоциаций, хоть случайным набором символов. HDJL7d9, вот и славно. Это здесь, на Авоту – на конкретной, по всей длине, – присутствует и работает, жужжит, даже если ее/его не слышно. И у HDJL7d9, похоже, двойная природа. Она и работает, и дырка, выводящая своим действием из замкнутости слов/терминов. Потому что необоснованна и непонятна.

Просунешься в дырку, а там новая поляна и указатели. Например, общая для всего, что приходит в голову, субстанция: на ней написано СБСТЦ красным по желтому, сама субстанция чуть более желтая и не совсем прозрачная: надо же видеть, к чему прицеплять табличку. В ней сгустками плавает ее базовое вещество, ВЩСТВ, серое в темно-серую крапинку. Ну и ПРСТВ, конечно, – само пространство, куда заходят слои, пусть будет светло-рыжим, в баре примерно такой свет на входе. А 20 г водки – это волна или частица?

Пространство набито слоями, они готовы связываться друг с другом, даже если от них никто не хочет ничего. Пока тарахтят себе по-разному, не обязательно, что громче тот, кто раньше пришел. Свадебные салоны чирикают, китайское бистро пощелкивает, 80-е как звук радиопомех, военный губернатор Эссен чиркает спичкой, зажигая предместье, кафе «Гайлитис» почти молчит, иногда вздрагивая, как холодильник, ненадолго; время, прошедшее с 1812-го, идет по району, шварк-шварк. Слои тарахтят одновременно, их родные время и место уже не важны, они составились в механизм, который ничего пока не делает. Стоят, готовы перемешиваться в общем деле; фурчат на холостом ходу, еще не зацепились для движения. Разница их физических и прочих качеств пропала, теперь они в ПРСТВ и СБСТЦ, состоят из ВЩСТВ. Жужжат и ждут: должен появиться субъект, который начнет с ними что-нибудь делать. Он уже их собрал, но без его предъявления будто и не происходит ничего, а как появится, то предыдущее перестанет быть путеводителем по Авоту и сделается чем-нибудь еще.

Кто, что это за существо, следующее здесь по важности после кота G.? В чем состоит его цель или же прихоть вытаскивать какие-то факты и истории, не имеющие отношения почти ни к чему? Находится ли уже в пространстве, куда все сводится, или еще должен подойти? Никак не появится, а уже бы и мог, просто Годо какой-то. Его присутствие не ощущается, но нет и ощущения отсутствия. Все складывается, чего-то не хватает, он должен объявиться конкретно.

Ну, я снова в баре, пусть заходит. Чуть-чуть неловко за то, как все сделалось всерьез, ожидание и рассуждения. Работает ли еще серьезность, существует ли? Как в библиотеках: каталоги, заказ, ожидание выдачи, курилка. Найдешь что-то существенное, к нему последовательно добирался. Оно направит к следующей серьезности: даже не обнаруженным, а последовательностью действий. Наверное, правда теперь не массивная, она – предположительно – легкая, почти мимолетная. И, разумеется, прогресс закончился с закрытием курилок, чуть раньше – когда возникла мысль их закрыть. Примерно тогда все стало делаться веселее: футболки с принтами, мерчи, мемы, кофе с сиропами. Новые телефоны навязчивее прежних, обновления операционок, ох; все сразу адаптированное. Ах, прежде любое письмо, звонок, взаимодействие – событие, а теперь по ночам телефон булькает, и это пустяки: либо спам в почту, либо ерунда в соцсетях; не отключил notifications. Внешние воздействия обернулись чепухой, тем более – неизвестные внешние воздействия, что вовсе странно. Это не эмоциональные высказывания.

Тогда так: новые или неведомые сущности теперь не предполагают своего признания, обнаружения. И пристроить их не к чему, всего и так хватает, и нет запроса на их поиск. Зато тогда в неведомых пространствах можно блуждать как вздумается, безо всякой цели. Теперь там просторнее, никто не рыщет из практического интереса или ради досуга. Существа оттуда заходят сюда, уходят незамеченными. Вот и сюда должно прийти одно из них.

Серьезность здесь появилась потому, что сейчас она обнаружилась в баре. Другая и какая-то реликтовая. Присущая заведениям, где пьют водку, а зачем иначе сидим и пьем? Впрочем, тут пьют пиво, да пока и ранний вечер. Барменша и посетители обсуждают чей-то день рождения, собираясь устроить пикник за городом. Вот, они тут насквозь знакомы, а я посторонний, ничего о них не знаю, а среди них, поди, бывшие принцессы, принцы и злодеи района. А кто-то и еще действующий кто-нибудь.

Разговор зашел о том, что надо бы достать казан. Один говорит, у знакомого есть, надо съездить и взять, хороший, чугун украинский, не китайский. Кому-то поручили съездить за чем-то (овощи, хлеб), кто-то берет скатерть и посуду. Рассуждали, приглашать ли этого, определяемого мужем Н[…] и маразматиком. Это, понятно, тот англоязычный дядька. Н[…] вроде говорила, что он не поедет, а никто его приглашать и не собирался, потому что маразматик и т. д., хотя пикник попадает и на его день рождения. Снова о том, что надо ехать за казаном, а такой-то купит мясо, ну и по кругу, в схожих основательных интонациях. Но когда у кого-то звонил телефон, отвечали иначе, барменша И[…] начала развернуто говорить о делах совсем другим голосом. Но серьезность все равно окутывала хождение вокруг будущих действий, постепенно делающихся конкретными.

Не был описан в частностях интерьер. В баре не советская аутентика, была ли тогда эта точка? И не помню, и как бы она тогда была? Скорее из 90-х, кооперативного стиля. Неживые подсолнухи, заблудшее сиденье-подушка, изображающее срезанный поперек арбуз. Мелкая сувенирная красота – не раздражающая, потому что как бы уходит за скобки, а вместе с ней и остальное уходит за скобки. Столы, кружевные скатерки, салфетки, вазочки с цветами – настоящими, еще только начало осени. Все происходит сейчас, здесь выпадение в топографическую паузу, где есть ощущения, но нет действий. Все как было: рядом проезжают машины (дверь бара приоткрыта), тепло, дождя нет. И[…] наливает кому-то следующее пиво, разговоры цепляются и за тех, кто прошел мимо полуоткрытой двери (из такого-то дома, такие-то, делают то-то). Место, где конденсируются тело, плоть – со всякой ее влагой и запахами, а также одежда и прочее. Текучка отсечена, и где бы еще, как не здесь, могли бы собираться слои всего, что есть и было вокруг? Место отделяет запахи и заботы, будто выжигая физиологию холодом.

Что, если эту машинку увести от Авоту? То же локал в Леопольдштадте, венский же «Голодный койот», еще Blauensteiner возле ратуши. Или Брюссель, это 1994-й, кажется. Идти со стороны Центрального вокзала, через Ратушную площадь, возле биржи, что ли, раскоп древних фундаментов. Там налево неширокая улица, параллельная бульвару, в ней кафе. Помещение побольше, чем в баре, прямоугольный зал, стойка, железная печка, крашенная серебрянкой – в Риге такие тогда тоже кое-где сохранялись. Вдоль стен диваны, похожие на сиденья старых троллейбусов/автобусов. Да они и были: кожаные, коричневые, продавленные и потрескавшиеся, вдоль каждой из боковых стен.

Перед ними ряд столов, стулья с другой стороны столов, проход в середине. Люди свои, небогатые, не туристы. Старая дама обособленно пьет вечернее шампанское, кто-то в углу ест пиццу. Народу немного. Понравилось, но я куда-то спешил. На другой день зашел снова, мне по дороге, гостиница была за бульварами возле канала. Теперь зал заполнен, рядом сидели пившие пиво дядьки, один все бормотал «Брель, Мари́к», тыкая рукой куда-то вбок. Вряд ли это была новость для остальных. Может, он тут всякий раз вспоминает эту парочку: сбоку брелевский район, а дядька как бы показывал, где жила она. На стене в рамках, темных деревянных, рядом висят эмблемы футбольных клубов – «Реала» и «Барселоны». Чтобы рядом два антагониста? Или тогда они еще не были такими принципиальными антагонистами, а и каталонская тема хозяина не волнует?

Потом, что ли, в 2015-м, шли мимо с R., я узнал заведение, то есть – место и помещение, там уже японская еда. Еще на углу, наискосок от биржи, в 94-м стояла тележка с фритами. Открытый огонь, масло, чад. Кажется, еще суп в стаканчиках. Рядом, возле прочно закрытого то ли цирка, то ли театра, был табачный киоск, «Житан» и «Голуаз» еще без фильтра, короткие. Теперь тележки нет, но все на месте: фриты переместились в угол здания, возле которого она стояла. В первый этаж: длинная очередь, картошка в пакетиках-фунтиках. Не обратил внимания, что теперь с театром-цирком.

Если от фритов идти к каналу, то справа будет церковь Св. Катерины. На стенах старые и прочные потеки, в каждом проеме они будто города: готические, сырые и темно-зеленоватые. Перед площадью на углу двухэтажный дом, библиотека Ste-Katherine, а на ней работа Space Invader’а. Розовая с двумя белыми глазами в сером слепом проеме окна. Этот французский человек делает в разных городах пиксельных персонажей из Space Invaders (игра для игровых автоматов, японская, 1978-й). Персонажи небольшие, обычно горизонтальные, цветные. Из мелких кафельных квадратиков, как бы немного разрозненная мозаика.

Я их обнаруживал в Лондоне (сбоку от Барбикана, на Old St), в Кельне (возле собора, там справа – если смотреть в его сторону – тощая аркада, на бетонной колонне с краю маленькая работа). Сиреневая на желтом, размером, как блямбы (белая и желтая), отмечающие городские коммуникации, рядом с ней. Впервые заметил в Вене, на углу Нойшитфгассе и Келлермангассе, сбоку от сквера, где статуя Августина. Сине-белая на темно-сером доме, на углу, довольно крупная. У него на сайте работы задокументированы, есть, например, Invader в Шарлеруа. Так что он не богат, Шарлеруа – лоукостерный аэропорт, часа полтора на автобусе от брюссельского вокзала, мимо Ватерлоо. Улетали мы оттуда. Проект давний, наверное, и сейчас активен. Вот он как-то сшивает эти – если и не города, то окрестности, где проставлен инвайдер. Ведет себя как не появившееся пока существо, превращает себя в приключение, в трип.

У Invader’а обнаружилось нелепое продолжение: пару лет назад в Нью-Йорке была выставка It’s a thing x Mr. Brainwash (по работе попалась). Пресс-релиз: «Mr. Brainwash – французский стрит-артист и видеооператор, известный крупными объектами и принтами знаменитостей, таких как Мадонна, Кейт Мосс и Мэрилин Монро. Его практика извращения культурной иконографии и присвоения всего подряд заимствована у Энди Уорхола, Кейта Харинга и Бэнкси». Brainwash, Мозгочист. Известность отчасти спекулятивная: Brainwash, Тьерри Гетта, попал в фильм Бэнкси «Выход через магазин подарков» (Exit Through the Gift Shop), представлен в нем французом, «перебравшимся в Лос-Анджелес, где купил магазин одежды и видеокамеру». Сущая ерунда, но вот: он начал с того, что стал фиксировать работы «своего брата, более известного как Space Invider».

Потом сам захотел быть художником. Выставка тупая: собраны, например, портфели-сумки-чемоданчики, осуществляют казуальную монументальность. Комплекты других однотипных вещей. Расставлены, ничего никуда не двигается, в гербарии смысла больше. Невнятно, а фон, на котором слабо шебуршит Brainwash, неведом. Может, играет на тему что считать искусством. Впрочем, он в LA, там это нормально. Еще в Гетти выставят, а то и в Броде. Да, он рассматривался в качестве одного из тех, кем может быть Бэнкси (из-за фильма, прежде всего). Artnet.com оценивает такую возможность как 2 к 10 (7 People Our Investigations Have Determined Are Not Banksy Despite the Circumstantial Evidence to the Contrary; Dec. 3, 2020).

К чему он тут? Ну, как-тоязщджжх, хм. Зацепляться может что угодно. Да, кота зовут Густав потому, что было так: кто-то мелкое плакало под лоджией (пятый этаж). R. вышла во двор, он выскочил из-под машины, кинулся в объятия. Я тоже спустился, от меня не шарахнулся, ну и все. Как-то сразу выглядел именно Густавом. У нас это не экзотика, например – в соседних окрестностях кафе «Густав Адольф», теперь невпопад помодневшее. А это Густав II Адольф; когда он в 1621-м забирал Ригу у Польши, в том районе был его военный лагерь. Ничто не сплошь, всегда высунется что-нибудь немотивированное.

Рядом, на углу с Брунениеку, двухэтажный деревянный дом, темно-коричневый. Какое-то время там было что-то шашечное, рижский клуб или республиканская федерация (в 2020-м в шашки еще играют или все уже просчитано насквозь?). Теперь в нем вещи, совсем дешевые, в окнах выставлены книги, корешками наружу, горизонтально.

Зарубежный кинороман. «Никто кроме тебя».

Линч Фрост. «Твин Пикс» (толстая книга).

«Укрепление здоровья в пожилом возрасте».

Роберт Ладлем. «Кровавая луна».

Дин Кунц. «Слезы дракона».

Ги де Мопассан. «Милый друг» (очень старая в бежево-голубой мягкой обложке; такую серию издавали в 60-х).

O. Henry. Selected stories.

«Dons Kihots».

Dagnija Zigmonte. «Gausīgais nazis».

Lawrence. «Women in Love».

Mirdza Ķempe. «Kopoti raksti II».

«The Valley of Secrets». Charmian Hussey.

«The Girls Empire».

Makss Frišs.

Ivlins Vo.

Г. Р. Хаггард.

Тынянов. «Смерть Вазир-Мухтара».

Наталья Нестерова. «Кошки-мышки».

«Влюбленный холостяк».

«Крылатая смерть».

Aleksandrs Čakovskis.

Simenons. Romāni.

Несомненно, в стопках книг отражены слои и контексты улицы Авоту. Временны́е, языковые, социальные – будто реально связаны. Вряд ли бывшие владельцы книг друг с другом знакомы, хотя, вероятно, видятся на улице и в магазинах. Не зная, наверное, что их бывшие книги оказались рядом в окне, да и что, собственно, в том. То же и авторы: лежат друг на друге, но их ничего не связывает, не предъявляют даже антропологически-социальной структуры района. Впрочем, представляют ее, вполне репрезентативная выборка. Все книги советского и послесоветского времени, не старше. Никакой дореформенной латышской орфографии, нет и на немецком. Такие есть дальше к центру, в антиквариатах или в «Болдерае».

Ok, «Болдерай». Кафе, книжный магазин, зал для ивентов. Стерильного ремонта нет, но приведено в порядок со времени, когда там был пункт общения с безработными. Или тот был в соседнем, прилегающем доме? Они были в одинаково драном состоянии, «Болдерай» одноэтажный, соседний двухэтажный. По дороге из бара в «Болдерай» на углу Авоту и Стабу, уже через улицу, в тротуаре раньше была круглая металлическая плашка. Сантиметра полтора-два в диаметре. Городская разметка, метка нивелирования, № 6645. Была, пока тротуары не переложили (уже не асфальт, а серо-бежевая плитка). В 2013-м плашка еще была. То ли она под плиткой, то ли выдрали вместе со старым покрытием.

«Болдерай» по книгам и вообще – стилистически близкое место, а дело ведет Дидзис. Я здесь и выступал раза три; в зале, где читают, поместится человек 30. Кофе, напитки, много книг – и новые, и старые. Какие-то стоят на полке в коридоре сразу за входной дверью, по евро. Там не составлено специально, что под руку попало. Например, Modern School Physics: Electricity, 1934. В «Болдерае» я примерно тот, какой есть, но там бы не попал в эту историю. Или все равно бы в ней оказался?

Рядом на Гертрудинской, в сторону железной дороги редакция «Орбиты», чуть дальше живет Гунтис Берелис, прозаик, очень хороший. У него есть рассказ, в котором он – лирический герой – работает в театре в должности Годо: потому что Годо находится в зале на каждом спектакле о нем, вот так. Сидит, не встает, на сцену не выходит, не делает жестов, которые могли бы раскрыть его роль. Но всякий раз в зале.

Пустой дом № 27b, возле «Болдерая». Семь лет назад был просто № 27: что ли, собственность расчленили. Двухэтажной частью выходит на улицу, во дворе четырехэтажное, примыкающее строение. Двор – невысокий колодец, есть даже дерево. Направо от входа раскрытый дровяной подвал, оттуда на полдвора тянет сыростью. Рядом подъезд, все открыто, можно зайти. Дом пуст, все выехали, недавно: естественное запустение еще не произошло, а оставленные вещи вполне чисты. Никто не обосновался, следов ночлегов не видно. Но, судя по бутылкам, иногда сюда заходят. Пара шприцев. В квартирах оставлено всякое. В одной комнате на столе записная книжка на русском, старая – номера телефонов шестизначные: городские, стационарные. Листать не стал, могли попасться знакомые, нехорошо. Рядом карта московского метро, почему-то на английском, все почему-то строчными: moscow metro named after v.i.lenin. Карта не очень старая, уже есть перемычка между голубой и зеленой за кольцом. «Выхино» – уже «Выхино», а не «Ждановская», переименовали в 1989-м. Остались «Проспект Маркса» и «Пл. Свердлова». Нет «Китай-города», еще «Площадь Ногина», а ее переименовали в 90-м. «Маркса» и «Свердлова» тогда же, так что год карты выяснен. «Дмитровская» и «Тимирязевская» и линия до «Отрадного» помечены как строящиеся. Неизбежные ulitsa, bulvar, vdnkh.

Квартиры разные; мебель вывезена не вся, кое-где шкафы, столы, полки. Зеркала не побиты, на столах чашки и мелкая посуда. В одной квартире на веревке сохнет белье, то ли забыли при выезде, то ли все же здесь кто-то обитает. Но с виду одежда не бомжовая, да и стирать негде: воды нет, все отключено. На дверях квартиры 12 прикрепленная изолентой записка, на латышском: «Пожалуйста, стучите. Звонок не работает». Следы небольшого, во всяком случае – быстро затушенного пожара на чердаке.

В другой квартире лежало письмо. Вполне чистая комната и более-менее целый диван, подушки, рядом стол, на нем два листка бумаги. Письмо. Бумага пожелтевшая, старая, но дата – вчерашняя: 2 сентября 2013-го (я зашел 3-го). На латышском: «Прости, что я тебя не дождалась. Может, ты обиделся, что я не поздравила тебя с именинами? Но, как ни смешно, я так и не знаю, как тебя зовут». «Именины» – не архаизм, в Латвии Vārda diena обиходнее дня рождения. Имя-то все знают, а у кого день сегодня – пишут в газетах, сверху, возле даты. И в календарях, и на сайтах. Не вполне понятно, что такое все это – письмо, день и прочее, но что-то же произошло. Где-то эти люди живут, оба – если у письма в самом деле был адресат. Бумага с виду старая, потому что листки лежали на столе, а штор нет и за лето выцвели – но когда жильцов расселили?

Это ничего не значит, просто была такая история. Разные пространства в одном доме, не по своей воле соседние. Что происходило в момент встречи слоев? Ну, здоровались на лестнице. Вместе не сходились, ехали одновременно на времени. Теперь во двор не попасть, ворота заколочены.

Что связывает Гайдна и кафе «Гайлитис»? Упомянуты тут рядом, например. Между Наполеоном и улицей Админю? Наполеон, предместье сожгли, возникла Админю. Мормонами и пятидесятниками? Домом 27b и меткой № 6645? Да, они в одном квартале. Берелисом и стекольным заводом? Почему нет? Как это происходит? То есть происходит-то постоянно, но почему автоматизм сбился и стали заметны все эти люди, разное время, названия, языки? Ладно, почему-то, но как технически сделан перескок из слоя в слой? Вопрос не в том, почему переключается, мало ли – по ассоциации, связке, ссылке, слово за слово, но как именно?

Как устроена граница между ними: там одновременно меры обоих слоев или же промежуточная территория со своей структурой, узкая? Искомый агент-существо делает переход, производя новую связь, ergo – вымазан в соединительной, соединяющей субстанции. Та вроде необязательна, как подпорка в рассуждениях; все должно происходить и без нее. Но в ней есть отчасти художественное, почему-то беззащитное, даже чуть трогательное. Так что пусть субстанция будет, тексты держатся не на словах, а на каком-то своем клее. А если клея нет, то откуда ж возьмется агент письма, ему тогда нечем работать, ничего не соединит.

Выставим нижний уровень допустимости гипотез: лягушка в замусоренном разнообразием водоеме выплывает к берегу, по пути набирая на себя все подряд (считаем, что она не гладкая, но шершавая, почти водяной еж). Выбирается на берег, смотрит на пятачок воды, который пока не затянулся ерундой – она ж только вылезла. Глядит на свое отражение, себе нравится и не обращает внимания на то, что на нее налипло. Это будет нижняя граница осознания. На Авоту субстанция пахнет, как шпалы, их пропитка. Что ли, креозотом. С окрестностями запах не связан, пусть железная дорога и неподалеку. Но и не рядом, и шпалы давно уже бетонные. Просто такой запах. Служебные вещества пахнут не галантно, они не для того.

Два слоя удержать легко, а где два, там и сколько угодно. Как выглядят возникшие и сохраняющиеся связки? Как может выглядеть тот, кто сшивает? Из чего состоит он? Вообще, это существо или процесс? Находится ли он в пространстве, куда все сводится, или же само пространство создается его действием? Скорее второе. Не возникает ли оно вместе с соединением слоев, их одновременно производя? Может, он шар или ворона? Субъект ли, существует ли в покое и как возникает в движении, если нет? 2cl водки – волна или частица? Одиночка или же кто-то на него смотрит, как я на действия кота G., всецело их одобряя? Он, оно, субъект, существо, а как склонять нечто абстрактного рода? Как уместнее в каждом из случаев.

Долго в бар не заходил, зашел уже в октябре по дороге на встречу с Заполем в «Алепонии». Шел по Авоту и заскочил – то ли дождь, а время еще было, то ли так, для упреждающего алкоголя, дальше тот предполагался. Не присаживаясь. И вот, часов шесть, начало седьмого, и они – из предыдущих посещений – там были почти все, кого раньше видел порознь. Все столики заняты, предлагают подсесть, но я все же спешу. И вот, все они: и такой, и такая, и еще эти, и еще вон те, разве что не было пары с англоязычным и еще одной, вечно улыбающейся взрослой девушки. Строитель, обычно подъезжавший на велосипеде, сидел за столиком с той, которая как-то, подвыпив, хвасталась – задирая ногу – новыми туфлями, и еще с одним, важным с виду. Они обсуждали, сколько струн бывает на бас-гитаре; за столиком возле стойки выясняют, юрист ли нотариус и прочее такое. Будто в одну коробочку собрались все. Мне уже нельзя называть их по именам, почему-то уже нет – сначала было можно, хотя бы буквой, а теперь то ли внедрился в эту интимность, или она обволокла собой, не следует упоминать имена.

А когда шел обратно – не поздно, часов в девять, – уже закрыто, окна потушены. Будто да, коробочка со своими персонажами. Или крошечная церковь какого-то локального божка – не всей улицы, а ее части и группы людей. Может, в баре на стене висит какой-нибудь рисунок как иконка; со стороны не поймешь, а он значит что-то важное. Какой общепит, тут другое. Вечер закончился рано, будто со службы разошлись. Логичное место, чтобы в нем возникло что-нибудь несуразное, даже демонстративно бы возникало. Возникает, происходит, заканчивается, как если бы стебель цветка медленно наклонялся, наклонялся и перегнулся окончательно, лепестки рухнули на стол.

Почему-то уже закрыто, хотя всего-то девять. Нет, не по сезону, так себя ведут тюльпаны, от астр этого не дождешься. Тогда какое-нибудь другое, отмечающее фазы жизни. Что-то происходит, а чуть сбоку скатываются откуда-то куда-то небольшие шарики, почти без стука. Краем глаза их видишь, это напрягает: вдруг сейчас упадет последний шарик, а дело еще не сделано? Но бар свою машинку заведет заново, а в этой истории машинки нет. Тут щелчок и все, чайник вскипел. Или даже тихо растаял лед. Закончится тихо, без объявления: так и не понял, что это было.

О районе мало что известно. Сколько было убийств за все время существования улицы, сколько скандалов в среднем за неделю или интима – и по чьей инициативе – в среднем за день, в разные эпохи. Примерные объемы выпитого, средний чек в магазине elvi, наискосок от бара, прочая физиология в цифрах. Эти цифры невозможны и теоретически (разве что средний чек), но в реальности же были во плоти. Находятся теперь в каком-то статистическом космосе, где и карточки пациентов детской поликлиники, упавшие в макулатуру. Но и то, что в принципе выясняемо, тоже неизвестно. Были бы опросы по квартирам: вы кто? Не работа, должность, национальность, образование, а кем себя ощущаете. Что для вас плохо или когда вам хорошо, то почему? Что наводит уныние, что докучает, что заставляет сердце сильнее биться, что дорого как воспоминание, – и далее по Сэй-Сенагон. Только вот в Риге почти нет журналистики на русском, никто не занимается не то что этим районом, а и теми, кто в остальном городе. Кто, например, рисует по городу грушеобразную голову (крупная, узкий рот и фризура, как у Элвиса)? Много, только на Авоту ее восемь (дня через три после этой цифры уже десять, две появились на углу Гертрудинской, у одной в прическе надпись X-iDENT). Или сделать опись ex-фабричных труб, тут и приглядываться не надо, торчат. Такие отсутствия и сдвигают в пространство чуть сбоку от реальности. Чуть-чуть сбоку.

По Авоту мимо бара когда-то ходил трамвай. Если от центра, то с Энгельса-Столбовой он сворачивал на Авоту, доезжая до парка 1905 года, в Гризинькалнсе. Осталось разворотное кольцо: вытянутое полукольцо с газоном внутри, уже без рельс, конечно. Пишут, что ходил до середины 60-х, я его не помню. Трамвай был на Мариинской—Суворова, у меня кузены жили на углу с Гертрудинской, а у них телевизор и проезжающие трамваи сбивали изображение. Лязгали и скрипели. Не знаю – тот же маршрут, что сворачивает на Авоту, или нет.

О трамваях помню, что у них были цветные стекла при номерах, спереди, на лбу. Номер на цветной подкладке, иногда была двухцветной, на все номера одноцветных не хватало. Были красно-желтая, красно-зеленая, желто-зеленая. Шестерка была синей, это почти точно, на ней белая цифра. Одиннадцатый – вроде зеленый. Еще первый и четвертый, один красный, другой белый. Один какой-то такой, а какой-то – другой. Четверка вроде красная, цифра – белая. Нет, наоборот. А на белом – черная цифра. Где-то все это точно расписано, связь присутствует в природе, непременно же порядок вещей где-то сохранен, сохраняется. Не соотносясь с тем, что я предполагаю по данному поводу, – за вычетом того, что цветные стекла безусловно были. Впрочем, есть карманный справочник – он-то непременно сохранился: «Рига-1960», потом «Рига-1963», их видел. Там, кажется, цвета приведены, но это уже, в общем, другое.

Еще цветные метки городских коммуникаций (вода, канализация, электричество, что-то еще – может, телефон, а потом и газ). Цвета были белый, черный (на нем по белому), голубой, желтый, красный. Круглые или квадратные. В основном круглые, а черная плашка была вроде прямоугольной. Я и тогда не знал, что чему соответствует. Наверное, водопровод – голубая. Был ли красный кружок? Нет, прямоугольник, но чему бы мог соответствовать красный? Кабели? Был еще треугольник: он был белым? Помечают связанность, прибиты на стенах домов, на высоте человеческого роста и ниже. Едешь на трамвае, разглядываешь их потому, что они цветные, а город был черно-белым, плюс серый разных цветов и другие темные краски. Потому что дома не обновляли, а климат, да и дымно. Каменные фасады темнели, некоторые казались исходно темно-серыми, а потом обнаружилось, что они белые. Теперь меток почти нет: кое-где белый круг, белый вертикальный прямоугольник изредка, на окраинах иногда и древние – черные, красные и выцветшие; что ли, схемы коммуникаций уже в компьютере.

С журналистикой нехорошо ровно потому, что нет места, куда сложить и складывать всякое такое. Пытались, но издания – не из-за этого – закрывались, зацепиться не успевало. А зацепилось бы – возникла бы привычка, продолжилась хотя бы и по инерции; воспитывая личные идентичности внутри рижской субъектности. Есть сайты краеведов, но у них же все будто в рамочках, так что не имеет отношения, декорация. Не сложился мир умственно-чувственных объяснений, упаковок частной реальности в конструкции, накапливающихся, как старые вещи или безделушки в доме. Только это не беда, что нет такого места.

Не потому, что тогда не надо бояться следующих утрат, горюя по очередной. Если ценности не копятся, нет своей почти физической территории, значит – в таких обстоятельствах живут как-то иначе. Не очень-то привязывая себя к предыстории, сборка себя не выводится из стабильности. Идет кто-нибудь по улице, напевает. Идут по улице, и у них огоньки как сигнализации, в ожидании счастья, а как сработает – так и ух! Локальное счастье, пожалуй, здесь преобладает. Небольшие, локальные, разнообразных видов. Всякий раз все собирается заново.

Только что я знаю о локальных счастьях как идущих по улице, так и прочих. Это ж инстинктивное преувеличение своего присутствия на свете или контакта с чем угодно. С чем-то ненадолго пересекся и думаешь, что теперь связан с этим. Как турист, зависший в чужом городе на неделю, сдуру ощущает, что имеет к нему отношение и, даже наоборот, тот – к нему. Или будто люди станут – после недолгой встречи – тебя учитывать, будто сам учитываешь других после таких общений. Впрочем, это прагматично, надо же во что-нибудь закутываться: ничего, что не имеешь к этому настоящего отношения. Какой-то твоей части, находящейся вне свободы, положено управляться с ролями, схемами и т. п. По факту же все не взаправду происходит, а внутри обжитых конструкций.

Описание считается годным, если в нем что-то сходится, а провалы неощутимы. Жизнь без Третьей, допустим, сигнальной системы предполагает приблизительность мыслей, считающихся надежными. Хотя она, третья, есть у всех, заезжают же в незнакомые узкие подворотни, заранее их не измеряя. Она почему-то устроена так, что ощущается несуществующей. Или же тут наученный отказ, склоняющий совать свои вопросы в общеразъяснительный автомат, который закроет вопрос описанием.

Кот бы так не поступил, он не отягощен чужими схемами. Конечно, Авоту имеет ко мне отношение. И хожу по ней, и знаю, и время длинное. Какое отношение имею к ней я? А вот, могу о ней писать, и Авоту делается елкой, на ней развешиваются бантики, болтики, фантики, ленточки, лампочки. Вполне участие, раз есть желание это делать, а развешивается только реальное. К этому я имею отношение, учитывая местные болтики, ленточки, лампочки, финтифлюшки.

Локальное счастье здесь преобладает, так что эта история – его частный вариант, мой. Всякий раз тут что-то собирается заново, в окрестностях Авоту это сделать легче, чем где угодно. В некой сгустившейся здесь среде собираются всяческие связи, но то, что их собирает, не является мной – иначе бы все сшивалось последовательно, личными чувствами, ощущениями или даже событиями. А в таком варианте слоистость не заметить, нарратив ее утопчет, получится хип-хоп (или как определял А. Горохов?) или типа тупо тыц-тыц. Значит, тут все объективно: есть пространство, в котором могут собираться разнообразные дела, есть существо, которое их сюда вытаскивает и сводит друг с другом. Существо пока не появляется.

Между ним и Авоту невнятное: то ли едва вязкая жидкость, то ли сырое облако. В этой субстанции существо принимается расти, увеличивается на здешних ресурсах. Может, его вообще нельзя увидеть, доступны лишь результаты действий: шелест, с которым возникает новая связь, очередной какой-то кусок переживания, события. Кусок непонятно чего. Чуть пощелкивающий шелест – точка обустройства, когда нет реальности, размеченной извне. Потому что по факту других точек отсчета тогда нет. Внутри шелеста нет ни хорошо, ни плохо, но хорошо, что есть он. Ну а существо очень, весьма хорошо. Составляет и разворачивает, делает мир всякий раз снова. И не сказать, что это утешение, компенсация тем, у кого нет места, куда складывать свое хорошее. Им-то хорошее даже проще разглядеть. Живешь же как-то безо всего надежного, значит, есть что-то, что поддерживает этот вариант. Причем не было бы его в тебе самом – как бы ощутил, что оно, это что-то, существует?

Но если все же место, куда все складывается, есть – просто не веришь, что оно может быть и тут? С ним все-таки было бы неплохо… Нет, его точно нет, оно ж, например, социально. Зато точно есть существо, субъект, который все делает. Просто надо принять, что его нельзя увидеть. Но, зная о его существовании, можно им стать на время. Не стать, соотнестись: почти то же самое. На Авоту это легко, она же всегда обеспечивала игру, в которой все начинает складываться из чего угодно. Тем более это можно сделать на ее историях. То есть теперь и выяснил: вот как-то так все и происходит. Значит, это и результат. А также граница, за которую не выйти, чтобы оттуда понять – как именно происходит.

Но можно все-таки попытаться. Еще раз: что-то кто-то вытаскивает сюда всякое, выбранное им, сшивает вместе – без видимого повода. Авторская любознательность «что это тут такое вообще» не годится, здесь нет целевого перемещения по данной теме. Сведение слоев не предполагало цели, исходно очищено от него, как отдельные действия кота. Конечно, это – глядя на него со стороны, так-то понимаешь, что цели у него есть. Теперь G. переместился к окну, что ж ему, все по клавиатуре ходить, впрочем – возвращается, идет через нее, джю7ог. Продолжает расти, его хвост уже 27 сантиметров.

Скоро зима, увидит холод, снег, елочку. Ну а длинный, долгий человеческий возраст, вероятно, предполагает, предлагает развлекаться или же выдается, чтобы не спеша отъехать от тушки. Загодя отслоиться и от тела, и от воспоминаний; не аннулировать их, отслоить. Зачем, собственно, он еще нужен. А если в этом уже преуспел, то настало время развлечений, найдутся.

Вот что: существо состоит из перемещения по слоям, которые при этом превращаются в него: слои + их связывание тоже становятся этим существом, а он сам тогда кто такой? Все это он и есть, трип. Состоит из того и из этого, вышеперечисленного, а ему не тяжело, потому что все это он не тащит на себе, но из него состоит. Как воробей, только еще и производит себя: как если бы тот возникал, чирикая в полете. Делает действие, становясь в нем собой, поэтому если и виден, то косвенно, а нарисовать это нельзя. И то, и это, и так, и этак. При всяком новом склеивании что-то мигает, как, бывает, дергается лампа уличного освещения.

Существо – когда с ним соотнесся – укрупняет масштаб. Тут же вокруг все время изменяется все, что только что было прочным: куда-то ссыпается песок, мутнеет на холоде оконное стекло изнутри. Спекается, растягивается, обмякает, набухает, передергивается, трескается, щелкает, подергивается, шуршит, растекается, засыхает. Стабильность района гуще на стенах домов или воротах, выглядит коростой старой краски, ну и в прочих мелочах, присоединяющихся к осыпающейся чешуе. Краска облупливается вдоль ее когдатошнего запаха и цвета; погода влияет на все подряд, а время отсутствует как понятие: здесь оно в мелкую розницу, которой не поставить в соответствие даже только лишь здешние события. Внутри домов тянется что-то гладкое, неторопливо мутирующее в статуэтки, в однородное пылящееся и отсвечивающее. Затягивая в эту машинку.

Запахи, производимые как материальной, так и нематериальной материей. Масляной краски: кто-то решил что-то улучшить. Древесной пыли, какая бывает, когда пилят фанеру: этот запах уже неясно какой – материальный или нет, кому здесь резать фанеру, зачем. Возможно, давняя столярка в полуподвале. Запахи нынешних, давешних страстей. Чья-то злость, чья-то скука, какое-то желание; произошедшие, постепенно выдыхаются. Полупрозрачные тени свешиваются из окон комнат, в которых происходило какое-то такое, что с улицы теперь выглядит так. Не знаки, а там накануне или ночью произвели каких-то гомункулов из эктоплазмы или еще что-то из чего-либо такого.

Чего ж нет, непременно что-нибудь произвели, а тогда что-нибудь останется. Тем более раз уж они тут свисают, ну а внутри валяются, наверное, по углам, разнообразные последыши, небольшие и чуть цветные, разноцветные. Вместе не составляются, если окажутся рядом – поморщатся друг на друга, криво-фигурные, слабо-плотные. Лиловое пшено, канареечный шум, пестрые перья.

Какое могло быть детство у существа, когда бы оно возникло не сейчас, а раньше? Стал бы он по жизни отчужденным без употребления марципана в виде фигурок – уточки, совы, зайца? Неважно, внутри него нет ни рая, ни ада, нет ни хорошо, ни плохо, а и кто тут что оценивает. Достаточно, что само оно хорошее: лишь бы не исчезало, а когда уйдет – возвращалось. Не обязательно, чтобы сразу же или вскоре – если знаешь, что оно есть, иногда приходит, то уже все в порядке. Смысл и окрестности упомянутого выцвели, сделались лишь его элементами, на какое-то время. Но зачем существо пришло? С ним хорошо, но ему это зачем? Вероятно, есть и такая форма жизни, иногда она проявляется, вот и славно.

У существа намерение сделаться трипом, а как ему им не стать, когда он это и есть. Так что теперь ясно, как оно возникает, а заодно – как отщелкиваются, осыпаются обволакивающие его истории, делаясь – относительно его – неважными. Природная функция, должны быть и такие сущности, ну а когда они есть, так это и делают. Их много, разные. Пусть этот, мой – чтобы не набирать случайные коды или писать СЩСТВ – будет Sprenkstrasse. Слово давно свободно и прямо связано с делом. Но опять непонятно, какой гендер у существа (сбоку от Strasse маячит и женский). Пусть грамматически останется абстрактного рода и склоняется как когда.

Получив имя, существо становится быть окончательно. Стало Sprenkstrasse и – названное – выворачивается наружу. Нет, точнее так: все, им собранное и соединенное, выворачивается наружу, со всеми путаными связями: вся эта сумма, его вроде бы и сделавшая. Раньше все схлопывалось в него – в точку зрения и действие одновременно. Составлялось из окрестностей, их историй, а теперь, когда составилось и он получил имя, – посторонилось. Состоял из этого, а получив имя, сделался прозрачным, все от него отделилось. Это как сказать себе «не переживай» или даже «пфе!», слово появится и – перестанешь, а переживания отслоились, видны сразу все, как небольшая Вавилонская башня рядом.

Sprenkstrasse вывернулся из кокона, который начинал казаться им. Потому-то таких, как он, не видно – остается видимый результат, а их самих вообще нет, не предусмотрены природой. Sprenkstrasse теперь прозрачный сгусток, вроде мягкого стекла – будто мармелад Haribo, сожмешь в руке, и непонятно – пружинит он или ладонь. Пусть уж будет, наконец, «он», а не «оно»; такой прозрачный, что и не отражает ничего, его теперь все проницает, не оставляя следов. Прозрачный, внутри тонкая путаная ниточка крови, какие-то одна-две остались. Sprenkstrasse не исчез, просто прозрачный – невидим, слегка изменяет, неупорядоченно изгибает окрестности. Как если небольшое пустое от предметов и прочего место само собой приняло его вид. Стало им. Само собою светится в темноте.=–1=

И тут так: вокруг все, как было: картинка все та же. Но ты уже не среди нее, а глядишь со стороны. Улица Авоту не то чтобы уходит вниз, а видна сразу вся, будто камера, хоть и отъезжает, держит различимость деталей. Если видишь так, то сам стал локальным субъектом. То ли дополнительным к себе, то ли им делаешься, когда пришел в свой ум. В этот раз ты такой, в другой раз будешь другой, станешь другим. Чуть другим, и это ничего, потому что знаешь, что есть промежуток, в который попадешь снова, если однажды – сейчас – это получилось. В нем ты сам, будто Sprenkstrasse, а кто ж еще?

Перед тем как стать кем-то следующим, оказываешься в промежутке, оттуда можно успеть заметить, как здесь вокруг. Не так, чтоб отлипая от здешнего, не избавляясь от него, там не гигиеническая процедура, но есть мгновенный зазор и видна здешняя конструкция. Не чтобы ее рассматривать и понять, непонятно зачем. Эта история не для этого, но к ней прилагается и такая опция. Достоверность конструкции нечетка, связи ее элементов случайны. Вышло так, как сложилось, ничего уже не пересмотреть, не дополнишь. Только в следующий раз, где-нибудь уже не на Авоту. А тут это сможет делать чье-нибудь другое существо, и зовут его иначе. Их на свете много.

Так что пока мир собран, и неплохо бы зафиксировать его красивой картиной, каким-нибудь тыщефигурным многодомным босхобрейгелем; не равномерным, а как если бы исполнил, допустим, Neo Rauch. Чтобы она висела на стене… нет, все же не исходной распивочной. Лучше бы в «Болдерае», слева от входа в зал, в углу возле окна. Не обязательно, чтобы фигуративная, лишь бы соотносилась с изложенным. Или объект. И это Авоту по всей длине во всю ее ширину, где одновременно происходит всякое, что здесь описано, а также то, что происходило чуть сбоку. Еще лучше разместить ее в доме № 27b, заколоченном – чтобы одновременно присутствовала и не присутствовала здесь. Считаем, она там висит.

Но если появилась эта картина, то окрестности снова другие и закончить текст нельзя: изменилось место действия Sprenkstrasse, теперь тут и Главная картина, как без нее? Но Sprenkstrasse здесь уже нет. Это ничего, перестать существовать он не умеет. Потом соберет очередной мир где-нибудь еще, иначе. Наверное, может действовать, даже когда вокруг нет ничего знакомого и непонятно, с чего начинать. Не видно причины, по которой бы не смог. Сможет, даже когда вокруг не будет ничего. Это же интересно, как бывает, когда нет ничего, кроме Sprenkstrasse.

Дискотека, чёуж

Утро, спросонья открыл ноутбук: заиграла вчерашняя музыка. Porcupine Tree вроде бы. К ночи слушал все подряд, после того как наконец разобрался с заморочкой: не мог вспомнить одну навязчивую песенку. Кто это, что? Пару месяцев иногда пытался вспомнить. Повторяющееся пабадабам, слова лузер-виннер-синнер; простодушная. Низачем не нужна, но вот не помню, при всей ее отчетливости. Теперь подумал, что, может быть, Аэросмит, прослушал два такта их произвольного трека – не тот звук. Начал машинально тыкать в правую ютубовскую колонку, там алгоритм выставляет музыку, по какой-то ее – для него – схожести с тем, что играет. Не рассчитывал, что искомое само как-то выскочит. Оно и не выскакивало, потом само пришло в голову, «Завтрак в Америке» Супертрампа. Supertramp, «Breakfast in America»: I’m a winner, I’m a sinner / Do you want my autograph? / I’m a loser, what a joker / I’m playing my jokes upon you. Ну и Ba da da dum / Ba da da dum / Ba da da da dum.

Она и навязчивая, и короткая, меньше трех минут. После припева выключил, не в ней было дело, в памяти. И еще в чем-то, не бытовом. Память, похоже, не стирается, а затягивается, как бельмом. Но его можно убрать. Однажды зачем-то вспоминал фамилию человека, сидевшего у окна в академическом НИИ, в 77-м. Он выглядел отчетливо, имя тоже было, но фамилия извлеклась лишь через неделю. Конечно, не все время о нем думал. Запускаешь, что ли, программу, та отработает, как-то это происходит. Сделал заказ, через какое-то время доставят.

После Супертрампа стал тыкать в правую колонку уже просто так. Что-то там помнил, что-то вспоминал. Затем в ней стали появляться те, которых и не знал. Лень было решать, что хотелось бы послушать, тыкал произвольно. Похоже на удовольствие от серфинга по сайтам во времена раннего интернета. Непривычного тогда было еще немного, оказывался невесть где, и хорошо уже оттого, что невесть что-то существует. Тут схожая механика: ссылка, один клик и неизвестное. Тыкал во что-то, не старался найти знакомое.

Но – пинкфлойдовская Амагамма. Что ли, потому, что память оживилась после Супертрампа, вспомнил: хотел же выяснить, был ли на Амагамме Сид Барретт. Амагамму слушал в университете, но я не фан, чтобы выяснять все параметры. Потом иногда о Барретте думал. Ну, он сделал группу и ее звук, написал весь материал первого альбома, фронтмен. Импровизационный рок, исходник психоделики, всякое такое. Отнесся к делу и физиологически, углубившись в вещества (Сид, что вы любите больше (журналист) – drugs или музыку? Yes, – ответил Барретт). Drugs его не так чтобы тут же аннулировали, что-то он писал, но выступать косячил, и на втором альбоме его заменили Гилмором. Это все приблизительно. Играют и ok, зачем мне детали.

А Ummagumma (1969) четвертый альбом, двойной. Я его слушал в 74-м, принесли в общежитие, у нас много чего было. ГЗ МГУ, Б-1439, правая комната (это чтобы у времени было место). Альбом мне подошел, первый диск. Среди всякого ритмического вот и такой вариант. Рок же строго вдоль, а тут сразу во все стороны. Не нарратив, будто существо. Иногда его переслушивал, а теперь захотелось выяснить уже, не Барретта ли первый трек. Тогда – даже если бы меня это интересовало – на коробках с лентами и треки указывались редко, куда уж авторы. А когда начал думать – не Барретт ли, – так и не посмотрел. Не очень было важно. То есть на этом альбоме его быть вроде не могло, но эти побулькивания, зудение, попискивания, шелест не соотносились с последующим мычанием Флойдов. Ровным подушечно-пуховым. Душным. Чмяканье и вентилятор.

Теперь стал выяснять. У фаната моих лет такого вопроса не было бы, у него все в быстрой памяти, до месяца релиза, отношений в группе и вокруг нее. А мне ж просто так, через 45 лет после факта, хотя время и ни при чем. Наглядно, физически ни при чем. После Амагаммы их почти и не слушал. Слышал, их же полно было вокруг. Или ехал в начале 90-х из Гэтвика в центр, а там по пути электростанция с обложки Animals, – соотнесешься.

Присутствовали в бытовом изводе, без ощущения отдаленной близости, не как с Амагаммой. За вычетом концерта в Берлине, где исполняли The Wall. 21 июля 1990-го, 200 тыщ человек на Потсдамской плац, тогда это пустырь между Берлинами. По ходу концерта на сцене строили стену (пишут – шириной в 160 метров и высотой в 25), к концу ее снесли. Смотрел в прямом эфире польского ТВ – во Львове, в мастерской Жени Захарова, а когда так синхронно, то действует же. Да и мир менялся самым конкретным образом. Конечно, не повод, чтобы их переслушивать. Это же была не музыка, а социальная история. Но да, в реальном времени что-то сделать, а закончить тем, что его уничтожаешь, – чисто Fluxus.

Ummagumma. Сразу «Астрономия Господня», «Astronomy Domine» 8:29, да – Барретт. А и остальные вещи на первом диске вполне барреттовские: «Careful with That Axe, Eugene» («Осторожнее с этим топором, Юджин» – Уотерс/Райт/Гилмор/Мэйсон), «Set the Controls for the Heart of the Sun» («Установите курс на центр солнца» – Уотерс). Потому что на первом диске концертные записи, ну а «Астрономия» – первый трек первого альбома, «The Piper at the Gates of Dawn», тот почти весь барреттовский (автор только он, еще два общих трека). Когда Барретта заменяли Гилмором, то предполагали, что Барретт останется непубличным участником. Будет сидеть дома и писать материал. И он при деле, и остальные работают. Не получилось, вменяемость убывала, записать ничего не получалось. Не мог остановиться, все время менял сделанное. И т. д. Странно, почему сейчас все это оказывается не так чтобы важным, но – существующим.

Они с ним обходились как с елочной игрушкой. Понятно, ему шли гонорары за исполнение его материала, но ему спродюсируют и два сольных альбома, а в 1974-м напишут «Shine On You Crazy Diamond», станет базовой для «Wish You Were Here» (текст Уотерса): Remember when you were young, you shone like the sun / Shine on you crazy diamond / Now there’s a look in your eyes, like black holes in the sky / Shine on you crazy diamond / You were caught on the crossfire of childhood and stardom / Blown on the steel breeze / Come on you target for faraway laughter / Come on you stranger, you legend, you martyr, and shine… Давай, крейзи, сумасшедший алмаз, сияй…

Иногда они виделись. 5 июня 1975-го Pink Floyd работали в Abbey Road, пришел и Барретт (не случайно, в этот день PF планово заканчивали альбом, а потом отмечали свадьбу Гилмора). И – драматургия какая-то, если правда – дописывали именно «Shine On». И вот в студии оказался «полный человек с наголо выбритой головой (брови тоже), державший в руке полиэтиленовый пакет» (цитата откуда-то, все равно ж откуда). Сначала никто не понял, что это Барретт, потом осознали – он. По легенде, Уотерс спросил Сида, что он думает о песне, и тот ответил: «Звучит чуточку старомодно», he said that it «sounds a bit old» (тут есть источник: Palacios, Julian. Syd Barrett & Pink Floyd: Dark Globe. – Plexus, 2010. – 443 с. – ISBN 0-85965-431-1. p. 408). Записали, Барретт остался на фуршет, пробыл недолго, ушел не попрощавшись. Толстый, оплывший, с полиэтиленовым пакетом. Может, там и не конфеты были, те из другой истории: пару лет спустя Уотерс наткнулся на Барретта в Harrods’е. Тот, увидев его, выбежал на улицу, «по пути роняя сумки, набитые конфетами». Это был последний раз, когда кто-либо из группы видел Барретта. Так что конфеты в пакете могли быть и когда он приходил на студию. В его случае дело вроде не в душевной болезни, ему не прописывали препаратов, корректирующих психику. Предполагают, что мог страдать синдромом Аспергера, drugs поверх.

«Shine on you» для него в самом деле старомодна. После вступления, примерно как из Амагаммы, на третьей минуте начинаются блем-блям, блям-блам с «Dark Side». И, возле 8:30, начинают: Remember when you were young, you shone like the sun… Я не фан Барретта, пусть и испытываю к нему симпатию с 1974-го. Даже не к нему, а к тому, кто написал «Astronomy Domine», в частности. Теперь выяснил – к нему. А тема безумцев… такое-сякое бывает, ну и все. Не вычислять же, что за что зацепилось, что было сначала и почему вышло именно так. Щелчок сломавшейся неподалеку ветки, на некоторые обращаешь внимание. И не по своему поводу, а по наличию в мире чего-то еще. Он свое сделал, а остальное – какая разница. Да что угодно.

В правой колонке полно Пинкфлойда, надо выбраться. Есть Цеппелины, но их-то в жизни было много. А вот Рэйнбоу, ткнул, – никогда их не слушал, Дипёпл не слушал чуть меньше, но что мне Блэкмор. Надо куда-то выйти, лучше бы в Б-52, они были, но решил зайти в прошлое, которое у меня как бы должно было быть, но по факту не было. Б-52 я знал, а Рэйнбоу нет. Примерно понимал, что это, но без частностей. Здесь у них Rising.

Натуральный рок, да. Просто какое-то хуторское хозяйство. Вещи как овощи, корнеплоды. Прочные. От лирических звуков постепенно становятся вареными, но вначале всякий раз твердые и конкретные. Этакая органическая музыка. Это время, когда электропроводка в домах была наружной: витые провода в оплетке, обычно белой, небольшие фаянсовые изоляторы с винтиком внутри, чтобы крепить к стене. Просто и надежно, на виду. Бесхитростная в бытовых основаниях жизнь. Какой-то дважды рок, натуральнее не бывает, а еще и публика, запах досок сцены, притопываний, визги. Табачный дым, пот, духота.

Такая музыка уместна для антропологических штудий о стилевых и, вообще, физиологических нюансах людей такого-то поколения. Потому что тут, конечно, искусство, и оно сильно зависит от персонажей. Логично, у лидера есть материал и он под него подбирает состав: какой вокалист лучше, нужен ли ему басист со склонностью к блюзам, но точно не нужен такой, который любит фэнтези. Размечают собой пространство, упорядочивая общий фарш времени и чувств, в этом времени распространенных. И социология – не так что по среднему употреблению на концертах того и сего, но и на уровне покупательной способности адресных слоев населения, почти типовая продуктовая корзина для, например, Британии середины 70-х. Тут же и привязка к символике: в то время не было конкретной связи радуги с ЛГБТ и т. п., например.

Фермерское, делали свой материал сами. Даже самые бесхитростные группы. Не промышленное производство корма. По факту: к 1974-му Блэкмор стратегически разочаровался в Deep Purple, которые решили пойти к фанку и соулу. На практике было конкретнее: группа отказалась писать для «Stormbringer’а Black Sheep of the Family», Хэммонда, Блэкмор хотел. А они не захотели играть чужой материал. Что, похоже, было не поводом, но позицией. Конечно, теперь это странно. Блэкмор разругался и сделал с Ронни Дио Rainbow.

Тогда были другие носители. Не так что игла на виниле или магнитная лента принципиально важны. Скорее механика распространения, где было много личных действий – достать, переписать. Конечно, это не в месте производства, а в СССР. Возникало социальное достраивание материала: разбегание по знакомым, оценка в среде. Что копировать полностью, а что сунуть на ленту допиской. Советская антропология, не имеющая отношения к исходнику. Не было и визуалки, разве что обложки альбомов иногда, черно-белые фотографии.

Клипов не было, появятся позже – это уже не о СССР, а вообще. Те вылезли и переформатировали отрасль, с расползанием телевидения. Когда появились видеокамеры? Видеомонтаж? Теоретически-то первые клипы давно, в кино песенок хватало. Но это другое, а конкретно началось в 60-х на BBC (вроде первые клипы сняты для The Beatles в ноябре 1965-го на InterTel, первой видеостудии в Европе). А там и телевидение, новые стратегии раскрутки. Похоже, с 1965-м неточно, в 1964-м на BBC уже был еженедельный хит-парад Top of the Pops. Наверное, так: сначала группы просто играли в студии, а позже стали делать клипы. И логистика проще, и красивее. У Битлз были ролики «Strawberry Fields Forever», «Rain», «Paperback Writer» и «Penny Lane». Клипы для Top of the Pops снимали The Kinks («Dead End Street», 1966), Дэвид Боуи («Space Oddity», 1969). В 1970-х добавились Queen, Black Sabbath. Приход клипов на ТВ соотносят с успехом «Bohemian Rhapsody» Квинов (1975). Сначала клипы были просто записями выступлений, разведенных по камерам. Страшное ж дело, «Please Don’t Let Me Be Misunderstood», The Animals, 1965. «Bohemian Rhapsody» тоже пока еще только художественно разукрашенное выступление. Уже не энималсы, но все равно сцена, песня, поют.

1 августа 1981-го начался MTV. Первый клип: «Video Killed the Radio Star» (The Buggles). Тоже промежуточный – выступление на сцене, но с монтажными эффектами. А «I want to break free» (Queen), 1984-го уже игровой. Меркьюри в женском виде шурует щеткой-пылесосом под ай вон ту брейк фри, в мечтах видя себя Нижинским в «Послеполуденном отдыхе фавна». Вот же время: попса, а кумиры миллионов соотносятся с Нижинским. Может, не соотносятся, но он у них в ближней памяти. По крайней мере, у режиссера клипа Мэллита, который уверен, что Нижинский будет уместен. Да вроде Меркьюри и сам хотел. Или именно он и хотел. Ну, получилось.

Вот к чему эта википедия: до 65-го музыка была почти абстрактной и отчужденной. Визуалку задействовала мало. Только обложки и фото в прессе. Так что герои не должны были быть непременно хорошенькими. Длинные волосы для узнавания, разрисовки лиц у Kiss, тотальные шоу только затевались. Не было компьютерных приблуд, дело требовало приличного исполнительства, что предполагало и особенности музыки, нетривиальной она была. Уж если Блэкмор долго выбирал вокалиста и басиста, при всем простодушии Рэйнбоу. Разумеется, если сейчас смотреть их на ютубе, то там полезет реклама, которая сообщит, что с той поры простодушность продвинулась, а Рэйнбоу уже эстеты.

От них стал дальше тыкать в правую колонку. Потом, по History в браузере, посмотрел последовательность: Black Sabbath, Kiss, Dio, Iron Maiden, Slayer, Pantera, Kreator, Sepultura, Megadeth, Van Halen, Motley Crue, The Offspring, Sepultura, Def Leppard, Whitesnake, W. A.S. P., Judas Priest, Manowar, Accept, Motörhead, Thin Lizzy, Lynyrd Skynyrd, Rush, Anthrax, Exodus, Helloween.

Хард-хеви-поток. Скудное разнообразие, а они и дальше будут перекидываться друг на друга. От харда к металлу, к хеви, к другим бумбумбум. Типа «В романе описываются необычайные приключения молодого валлонского офицера ван Вордена, который торопится в свой полк, но все время оказывается вблизи заброшенного в горах Сьерра-Морены трактира и двух виселиц с телами двух бандитов». Чужая территория. Знакомая, но будто некие оргии в соседней деревне. Они там неизбывно молоды, и – глядя из какого-то вневременного космоса – там все ухает, ускоряясь, сжимаясь в точку. Сияет, взрывается, запиливает, бабахает, но и жалуется уже. Блюзы, наверное, такая же деревня, или поселок, или городок. Только у них свет поглуше, звук не коллективный, зато и мерцают обширнее, изящней. Будто мох светится, а не окурок кинули. Ну, дискретнее: не мох, шишки, светящиеся во мху.

Но – тупик. Задал в поиске Slade, странно, что они не появлялись в правой колонке. «Look at Last Nite», «Gudbuy T’Jane», «Coz I Luv You», «Skweeze Me, Pleeze Me»; «Cum On Feel the Noize», «Mama Weer All Crazee Now», сложно остановиться. К хард-хеви близко, но без упертости. Или это потому, что их-то я слушал, исподволь прицепляется личное? Нет, есть и внятная разница. Может, производятся разные вещества. Допустим, хард-хеви делает глутамат натрия, а у слэйдов томатный сок с присутствием водки. Кто-то производит корицу – Morphine, допустим. Кто-то – сому (सोम), C. P.E. Bach, например, – чтобы уж не только рок-область. Это упрощение до простых веществ низачем, пока тут какая-то расстановка фишек для какой-нибудь игры.

В поиске набрал Криденс. Они почти как Слэйд, но нежнее. «Suzie Q», «Good Golly Miss Molly», «Proud Mary», «Night Time Is the Right Time», «Travelin’ Band», «Have You Ever Seen the Rain?» Тут уже могли влезть воспоминания, их крутили на танцах в школе, в девятом классе, Рига. «Have You Ever Seen?» оттуда и помню. Воспоминания не фактурные, не тогдашние люди и действия, а какие-то сгустки чего-то, что обволакивало и эти песенки, и время. Но раз уж лезут воспоминания, то дело клонится ко сну, только память тормозится медленно: I want to know / Have you ever seen the rain / Comin’ down on a sunny day / Yesterday and days before.

По связи воспоминаний и сна перешел на Металлику: в начале нулевых я работал в Киеве, съемная квартира на Михайловской в горку, сразу за баром O’Brien’s, О’Брайанс. На другом соседнем доме табличка, что в нем жил Лесков. Мой дом 17-й, что ли. Третий или четвертый этаж? Третий, но в доме очень высокие потолки. Комната, кухня, санузел. В комнате три громадных окна на Михайловскую, до потолка. Интернета не было, роутера. Хозяева о таком не слышали. Там и стиральной машины не было. Впрочем, у меня еще и ноутбука не было. Так что только телевизор – если разнообразить жизнь по вечерам, кроме чтения на кухне. Громадная комната, высокий потолок. Чтобы вкрутить лампочку, нужна стремянка, стоит в прихожей, метра четыре. Кровать и телевизор сбоку, все. Включаешь, засыпаешь, среди ночи просыпаешься, выключаешь. Был славный канал, который – единственный – работал круглосуточно. И вот ночью по нему показывали аквариум с рыбами.

Не компьютерная заставка, честный аквариум. Красные рыбки, желтые, разноцветные. Перемещаются под вялую музыку, укачивают. Потом мне кто-то сказал (время от времени между рыбами вылезала реклама), что рекламу и отрабатывают. Еще был канал, где ближе к ночи ставили длинные концерты всякой музыки. Времена пиратские, Элтона Джона крутили, Ди Пёпл, еще кого-то. Запасов у них немного, так что все повторялись примерно раз в неделю. Была и Metallica, а у них длинные концерты, часа два с половиной. Не раздражали, почти не приедались. Ложусь, ночь, играют. Засыпал, просыпался на «Nothing Else Matters», дослушивал до Cэндмэна, выключал и засыпал. Уже путалось: металлика, метелики, сэндмен, песочный человек – это же про сон: Exit, light / Enter, night / Take my hand / We’re off to never-never land.

«Enter Sandman» был в конце концерта. Что за концерт – не знаю. Поглядел их клипы – похоже на Базель, 1993, не обязательно. Теперь послушал не «Сэндмэна», а «Nothing Else» и не концертное, а с альбома. «Черный» же хорошо записан, даже сейчас ощущается как очень хорошо записанный, без слов «для того времени». На Металлике не заснул, пошел дальше.

Справа много вариантов, в основном известные. «Creed» performing My Sacrifice я не знаю. Начало нулевых, у них, похоже, искренняя романтика под бум-бум, в клипе ударник в воде по барабаны. Зачем-то внятная цитата из «Кашмира» LZ, с 2:58, в конце еще раз. Комментарии к клипу преимущественно на испанском (ну, с точностью до португальского): Sentí que viaje 10 años atrás con esta canción! ÉPICO! :D (пятилетней давности). Сaramba tinha o cabelo igual ao do vocalista, bons tempos (шесть дней назад, сейчас 2 июля 2021-го). Amo demais essa banda e esse clipe é inesquecivel pra mim (три года назад). На английском: Man, this takes me back to fall/winter 2001. We were just recovering from 9/11… I was 14 years old and just kinda finding myself. I liked Creed, then in my 20s they were «lame», and now here I am 20 years later at almost 34, reliving my youth through old songs and rocking out. Hope the neighbors don’t mind (два месяца назад). Незачем это переводить, смысл только в том, что слушатели и комментаторы еще существуют, в разном времени.

Еще справа Faith No More, рядом Marillion’s 2017, vinyl remaster release, «Misplaced Childhood», originally from 1985. Понятно, что мое мероприятие неповторяемо в точности, – если снова зайти на «Creed», то будет немного другой выбор, правая колонка явно зависит не только от играемого, но как-то учитывает историю прослушиваний и еще что-то. Отчего бы и не Marillion. Был Opeth, судя по обложке – опять металл, да и «The Devil’s Orchard», что за ерунда. Ну да, мало ли как назовут группу или альбом. Умудрился же Morphine сделать себя Морфием, ведь не то, что они делали. Что ли, придумали для первого альбома, «Cure for Pain»? Некто Steven Wilson, «Grace For Drowning», 2011, но неизвестное уже надоело. Ткнул в «This is» Porcupine Tree’s 2018 vinyl remaster release, «In Absentia», originally from 2002. Их знал, когда-то Федор показал. Не предполагал, что они столько записали, вся правая колонка в их альбомах. Дошел до «Anesthetize» («Fear of a Blank Planet», 2009), чисто Рэдиохэд времен «Параноида», совсем колыбельные. Почти дослушал, закрыл ноутбук, лег.

Nite

Плавающий остров, вот что это. Или где-то висящий. Не именно рок, а как-то вообще все. В этой истории – да, рок и вокруг него. Со стороны он кажется компактным, полно таких островов на свете. И в чем плавают, и где висят? Компактный со стороны, а, приближаясь, входя в него, обнаруживаешь тьму нитей и связей. И внутри, и с тем, что вокруг: с тем, в чем плавает, в чем висит. Где, в чем? Связи с тем, что вокруг, они в обе стороны. Музыка сделана в каких-то обстоятельствах, но и влияет на них. Влияла, когда возникла и какое-то время после. Здесь – музыка, а так – что угодно плавающее-висящее, почти уже абстрактное. Не исходно абстрактное, но выжгло свои органические части. Или это как люди, которые для тебя навсегда в одном возрасте. Они давно не в нем, но для тебя там – даже если их увидишь через время, возраст не корректируется. Может, они на самом деле ровно такие – а ты их такими мог и не видеть. И они себя такими могут не знать. Но обычно да, такой их вид из возраста, когда общались.

Где линия отреза, за которой обстоятельства становятся фоном, а сама фишка, отрасль начинает быть отдельно, плавающим объектом, существом? Исходные связи высыхают и отваливаются. Ну да, в сделанной работе они и так отсохнут, а тут еще и время. Всякая его органика, чувства. В этой музыке все было давно, воссоединения с обстоятельствами не бывает, с какими? Все переходит в другой агрегатный вид, выветривается, и остаются элементы, не предполагающие, что они было одно. Но остров, кластер, монада все равно как-то существует. Можно считать, что все и ушло на то, чтобы это возникло. Тыкаешь в музыку, она распаковывается, но ведь не вполне же. Или тыкал пока мало, а дело инерционное, медленно.

Тогда антропологически: откуда взялась тяга к свободе, ее соотносили с роком. К не очень-то сформулированной свободе, а еще и неопределенный прорыв: всякие двери и т. д. И по-бытовому: распадались же группы, когда лидер решал пойти в коммерческий формат, а другие не хотели, как с Блэкмором и не только. Хотели другое, что? Куда это делось? Может, желание некой свободы было временной мутацией? Ориентация на нее была массовой, мыслей не требовала, физиологической. Должен был быть фактор, склонявший ощущать ее целью, а потом он пропал. Психоделика и психоделики: были под веществами, всех и колбасило? Но вещества остались, а рока нет и темы свободы тоже. И не первее ли тяга к свободе, чем психоделики, она ж направляла закидываться.

Но неопределенность свободы – это из СССР глядя. Оттуда было не понять, о чем это у них все. Есть музыка, а в ней – при незнании языка – не тексты, а чисто мантры. Будто там территория невообразимой воли, почти сакральной. А для них, наверное, свобода была в каком-то другом варианте, чего бы иначе они всё это слушали все? Ну да, еще тема freeдома как рельсы куда-то. Doors, двери, куда конкретно? Это «Двери восприятия» Хаксли, а у Хаксли эпиграф из Блейка, If the doors of perception were cleansed, every thing would appear to man as it is: infinite. Моррисон взял название у Хаксли, в самом ли деле Блейк и Хаксли ему были важны? Моррисон-то образованный, а публика же другая. Что ли, свобода как воля, но Моррисон – хороший поэт, на простых страстях не работал. Простые ходы – это уже на сцене. Да, Ulver, норвежцы, сделали альбом «Themes from William Blake’s The Marriage of Heaven and Hell», из блэйковской поэмы («The Marriage…»). Индастриал и трип-хоп. Ulver не массовые, да и после рок-времени, в 1998-м. Но, значит, в 98-м это время еще живо, так или иначе.

Тяга к дополнительной реальности могла совпадать (тут и там), она ж по-над всем, или же внутри всего, или просто где-то тут. Неподалеку от окрестностей, в которых ее ищут. Должна она где-то быть, раз о ней думают? Но это не мейнстрим, другая история и частные склонности. Какой-то мелкий муравей, головастик, кусок марганцовки. Общее для всех понимание здесь существует, но имеет не более чем побочное отношение к мелеющему острову. Его границы не видны, трепещет флажок, маленький треугольный на каком-то шнуре, последний с него не опавший, закончился праздник. Все разошлись, а у тех, кто его помнит, осталась старая машинка для тогдашней freedom. Пусть даже и не очень-то уже работает, но сохранилась, где-то лежит.

Была длинная идея построения рая через прогресс, обломалась за пару лет до пандемии. Закрылся длинный эон. А то, что иссяк рок, понятно. Будто поколение (и по половинке с краев от него) выделяет один запах; в его людях есть общее вещество, разделяемая фактура. Каким-то природным образом есть, в некотором куске времени. Основная и незаметная основа, а потом поколение сдвигается (что ли, влево), твое уже давно не главное, его вещество истончается, смысл рассеивается. Разве что случайно спохватишься: а где то, что было всегда? Но уже надо вспоминать, что именно всегда было.

Там же еще и разнообразие восприятий: к року можно было относиться так и этак. Обычно – вот, это примерно для меня, нас. Нечеткая адресность сводила разное и разных. А сейчас – сети, информация – стало конкретнее, что для кого. Вроде тут противоречие, нет – это делает полную общность и унифицирует умы. Практически ровный рай, чисто Парадайз – назови, нарисуй на аватарке себя каким хочешь, тут же таким сделаешься. Нет ничего/никого, что/кто могло/мог бы оспорить выбор. Каждый стал ровно такой, каким ему хочется быть, отчего все будут одинаковыми: Парадайз. Все хороши и так, без свободы.

Лет пять назад даже CNN выяснял, как отделять арт от аттракциона, с тех пор тема затухла. Вероятно, уже незачем. Но в каком-то изводе арт же есть и сам по себе, пусть и сферический в вакууме – откуда бы иначе его слив в аттракционы, в активизм, еще во что-то? Какой-то источник быть должен, не прикладной, а действующий внутри самих работ; этим же продолжают заниматься. С роком что-то такое же: о свободе и дверях, но и пипл, массы. Как с выпивкой: всякий получит свою радость и свою волю, но все они разные. Есть носитель, уж кто его как воспримет. Неопределенная свобода теперь не играет, свобода здесь прикладная, начальство, корпорации, гендерная равномерность и т. п. Ушла в учет личных травм и обид.

Когда о прошлом, переходящем в будущее, перешедшем – как в этой истории, то непременны банальности о прошлом. Но там были и славные банальности: как теперь они выглядят, посетители тогдашних концертов, как из них уходил этот драйв? Куда делись группиз и просто фанатки, как в них это стихало или нет? Куда деваются девушки с реклам, где-то же сложены, лежат. Что теперь с королями танцулек, принцессами дискотек? Впрочем, они ровесники, плюс-минус 10 лет, а что с нами, ничего особенного. Выцвели, стерлись названия групп на городских стенах (иногда на окраинах видишь, неожиданные). Слушали ли фаны свою музыку потом? Некоторые – да, пишут же комментарии к трекам в ютубе. Время, когда появились цветное телевидение, нейлон, поролон-полиуретан, расширяло тактильные ощущения, вставляя в мир новые субстанции, постепенно намыв временно́й остров. Теперь он уменьшающийся обмылок, от 60-х до – допустим – конца 90-х. В fb есть проект, The Vault of the Atomic Space Age, бытовые артефакты. И дизайн, и графика, и тематика – самостоятельные, канувшие. Ар-деко сейчас цитируют и не соотносясь, а 60-е – никогда. Что ли, пока видно, к чему отсылка, ар-деко уже всосался до неопознания, а тут пока еще жесткая привязка к времени и стилю; болезненно, что ли. Как с роком. Что это вообще было? Да и что тут такое вообще все вокруг, заодно? Было и есть.

Правая колонка в ютубе не в помощь, там не исходные связи. Ну, минимально старые, не поможет прямо. Ютуб, он как в городе знакомые места, иногда зайдешь, посмотреть, как им сейчас. А рядом какой-то закоулок нашелся, дом, вот этот не разглядывал. Так и здесь с музыкой, вылупляются новые места, надо ходить и туда, где не был или проходил мимо. Ну и – уже почти о том, что все это было? – связи, которые без знания обстоятельств воспринимались иначе. Ах, строил бы свой плейлист, туда бы свою жизнь и засунул, но в правой колонке все почти случайно, свобода выбора – ткнуть в одно из предложенного. Да, можно крутить вниз, ища надежно милое, но лучше игра: дюжина ссылок, выбирай из них. И назад не откручивать, открутишь и вернешься – справа уже будет чуть иначе. Может, зависит от того, во что ткнул неделю назад. Или от погоды.

Совсем почти заснул, уже быстро приснилось: чей-то альбом, в конце переделка «Everybody Needs Somebody» с быстрым шуршанием слов (было на англ., тут подстрочник): «Внутри всякого эврибади есть много разных небольших еврибади, каждому из них нужен такой же небольшой еврибади внутри другого эврибади». Так и возникают частные плейлисты. Но интерес даже не в том, что все это тут было, но как возникает из того, чего не было. Не сама механика, а – как появляется откуда-то и встроится во что-нибудь.

Утро

Открыл ноутбук, заиграл Porcupine. А в самом деле, если ехать по правой колонке, без перескоков через поиск, то получится более-менее непредсказуемо. Алгоритм ее подбора неизвестен, и незачем его исследовать. Он данность, обстоятельство. На свете неизвестного во много раз больше, чем известного, так что лучше плутать без цели. Плюс этот остров: рок, что это было. Ну да заодно – что тогда было это все? Тыкать в правую колонку, в то, что отчего-то показалось уместным. Преимущественно в незнакомое: тогда воспоминаниям, памяти будет не к чему прицепиться, иначе утянут в себя. Такое-то слушал тогда-то, а тогда было так и с теми-то, а они были какими-то такими-то. Или когда-то слушал, больше ничего не помню. При чем тут я, не моя же история.

Косвенно память скажется, но уже внутри игры. А здесь настоящее, сложенное из многочисленного прошлого. Да, всякий раз выбирать, что придет в голову, число вариантов ограниченно. Можно же научиться входить в фотографии, а тут и учиться не надо, всего-то тыкнуть-кликнуть. И некто мескалито появляется в виде выбранного клипа. То, что склонно сейчас появиться, приходит такой-то песенкой, а дальше приключение разрастается, трип. Еще было бы логично вставлять сюда какую-нибудь рекламу, столь же уместную, как она уместна в ютубе, перед всяким треком, иногда и внутри.

Выбирать не более чем из дюжины позиций. Иначе докопаешься до центра земли. Иногда справа появляется что-то боковое относительно выбранной музыки, например – клип с уведомлением Recommended for you. Такое игнорируем, не перескакиваем, как от Покупинов к Marin Marais; «30 pièces interprétées à la viole de gambe (Jordi Savall viola da gamba)». А там дальше и Le Sieur de Machy, Diego Ortiz, Robert de Visée, Tobias Hume, Wolff Jacob Lauffensteiner, Denis Gaultier и многие др. Другая тема. Также никаких сборников: ни жанровых, ни 100 лучших, или «The best of», или типа «Четыре часа джаза для учебы в дождливую погоду», где ни названий, ни имен.

Тогда будет трип и, заодно, начнет собираться некая туча, а потом, наверное, может показаться, что вокруг все застыло, – потому что совсем незнакомое, связать не с чем. Попал в японскую попсу: интересно, а дальше? Тогда допускаются неформатные ходы, повернуть куда-то, примерно обратно. Заодно это даст ощущение какой-нибудь своей территории – ну, в картографии ютубовского алгоритма. Правила – правилами, но без фанатизма.

Все это станет двигаться, связывается друг с другом (а нет другого варианта). Я не фан отрасли – слушаю, в детали не вникаю. У фанов все выстроено, а тут связи развешиваются с нуля. Может, как из одной отдельной кости вырастет – при разглядывании – какой-нибудь птеродактиль. Способна ли отрасль восстановить свое пространство до состояния, когда по нему можно ходить теперь, понимая, что это было? Хорошо бы текст с добавляемыми примечаниями, открытая система, рок-Linux. У Жюль Верна в «Двадцати тысячах лье под водой» есть абзац о кораллах: из чего состоят, как растут и за сколько тыщ (или миллионов) лет выросли такими, какими их видят герои (у него ж много общеобразовательных наставлений). И – сноска – примечание редактора: впоследствии было установлено, что кораллы растут намного быстрее, так что не столько-то росли, а вот сколько. А если бы всякий мог добавить свое, то была бы и психотерапевтическая польза: когда знакомое тебе описывает кто-то другой, это вызывает неприязнь – даже если его язык изящен. Твое место становится не совсем уже твоим. Или не неприязнь, а просто это же твое место, надо его пометить и своими словами. Конечно, это как комментарии в ютубе. Поэтому зависть: ну как такое сделать в тексте, технически никак. Но считаем, что эта возможность открыта: умственно, мысленно, вслух, про себя. Почтой, and.levkin@gmail.com.

Справа у Покупина: Liquid Tension Experiment performing «When the Water Breaks» live on their reunion tour at the Downey Theatre in Downey, California on June 27th, 2008. This is taken from a true HD source – the Blu-ray Disc of the concert which was only available as part of the LTE Live 2008 Limited Edition. Логично, покупины к ночи вывели из области природного рока, а L. T.E. – прогрессив. Их не знаю, живут с 1997-го. Справа у Porcupine можно было ждать разное, The Ex с Корой, например (пару лет их не слушал, как в меня впишутся сейчас?). Но не было. Есть обратно к Рэйнбоу, пинки, цеппелины, дипёплы, саббат, сами покупины. И, кажется, алгоритм расширил контекст: Крис Риа и др. Гитарные герои. Мальмстин, Стив Вай, Джон Петруччи. Такой комплект как-то не должен возникать. Ну, мало ли что не должно.

L. T.E. Гитары, дудки, полуджаз. Ухают, стучат, свингуют. У этой музыки не было естественных причин быть, продюсерский проект. Когда такие затеялись? Cream с Клэптоном и др. Это 1966-й, но там была идея супергруппы, собрать звезд, сделать что-нибудь сверх. Тут иначе, в 1997-м Magna Carta (специализация – progressive rock) предложила Портному (ударник, лидер Dream Theater, Mike Portnoy) взять кого захочет и сделать альбом, который бы утрамбовал отрасль (progressive rock). Из Дримтеатра был Петруччи, клавишник Рудесс из Dixie Dregs, Тони Левин, – басист King Crimson. Проектная клумба. Они, L. T.E., за 25 лет раза три собирались (…reconvened in 2020 to record a third studio album featuring all members of the band, which was released on April 16, 2021). Существуют и сейчас, иногда. Ощущение стилистической несуразности, но я не их целевая аудитория. Кто-то производит сому, кто-то – глутамат натрия, C5H8NO4Na, чтоб еда окрасилась вкуснее. Любое потребление-употребление так же. А у этих типа солидол. Субстанция полезная, надежная. А глутамат человек сам может вырабатывать, обволочет что угодно своим же глутаматом и будет рад. C5H8NO4Na – натуральный, на языке есть L-глутаматовые рецепторы, ровно для него. Считается отдельным, пятым вкусом: сладкий-кислый-горький-соленый, ну и этот. Вероятно, в человеке полно незадействованных фишек. А вот солидол организму не произвести.

Всякая основательная история должна бы начинаться с предъявления пунктов: где все происходит, предмет речи, задача-вопрос, позиция автора. Не моральная, а его точка в этом деле. Или хотя бы сноска, что такие-то пункты учтены. С первым пунктом просто, ютуб. Второй, третий и четвертый являются, пожалуй, целью сочинения: вопрос-задача в том, чтобы понять предмет речи, ну а автор – его следствие. Здесь не воспоминания, все это для автора не прошлое, большую часть он и не знал. Названия групп и имена музыкантов можно считать терминами чего угодно, даже не музыки, а невесть чего. И не так, что ссылка должна быть непременно прослушана, произведя то да се. Тут пространство, в котором всякие имена, названия, термины, а название-термин само уже соотнесет с чем-нибудь. Они все как-то связаны, но музыка тут не упорядочивается: здесь много кого не будет, известных, замечательных, неизвестных, ужасных. Может, тут о времени, люди же сами заливают клипы в ютуб, это децл музыки, которая была тогда. Или есть? Еще есть или уже была? Остров пока есть.

Личный возраст как доска, чтобы прицеплять к ней такие и сякие дела, истории и проч. Ощущая при этом, что запас твоих фактур иссякает, почти все использованы уже, прикноплены к доске. Запасы – не так что прошлого, а всего, что где-то накопилось, – истощаются. Это даже не о привычных вводных фразах, вросших в пальцы. Как-то вообще, в целом. Ok, воспринимаем багу как фичу: сделаем нехватку ресурсом.

Здесь нет субъекта, чье присутствие, воздействие ощущается сбоку или еще как-то. Расклад возникает всякий абзац заново. Ситуационен, не повторится. Нет того, что зацепляет и тащит текст. Все зависит от расклада, непонятно на чем работать. Но зачем работа, которую понятно как делать? Непонятное и затыки сами ее персонажи. И где-то слоняется предмет текста. Вопрос: а что все это такое было тут вообще? – тоже.

У L. T.E. справа и best progressive house mix 2018 vol 1. Разнообразие, но с меткой Recommended 2 U, некорректно. И откуда рекомендация, вовсе ж не моя поляна? Стоит-то логично, progressive house и progressive rock, но рекомендовать? Разумеется, ссылка отправит в бесконечность, справа от нее будет мильон таких же сборок, оттуда не выйти, разве что появятся гайдновские симфонии Sturm’а и Drang’а. Вообще, если себя ощущаешь как такового, как-то вдруг ощутил – все уже хорошо. Остальное станет обстоятельствами. Хоть тело, хоть детство, хоть жизнь, что угодно. В этом жить, а что делать, ну а ты при чем, какие травмы и обиды? Здесь обстоятельства вываливаются правой колонкой.

Предмет речи выяснится. По ходу тыканья в музыку устроится какое-нибудь пространство. Свои леса и реки – что-нибудь там будет тем и другим. Птички-цветочки. Есть место, куда свозят умерших. Где-то там бывшие запахи заброшенных песен, а у них свои истории, зачем им чужие люди. Но кому это сообщается, кому-то же сообщается? Вымышленному сообществу, кому еще. Сообщество вымышляется любым обращением невесть к кому, всякой фразой. Да, название – пока непонятно, каким оно может быть. А когда появится, значит – предмет речи уже маячит. Но название же должно торчать с самого верха, задает ракурс: нехорошо же придумывать его позже, подтасовка. Значит, ему положено быть фиктивным. Реальное название появится позже, но будет не названием, а стоп-словом: возникло – текст закончен. Стоп-слово, стоп-фраза. Не The End или Game Over, а как-то изнутри. Не шлагбаум, обрыв. Ну а название, заголовок уже должен быть. Дискотека, чёуж.

Малиновый

Справа и Кримсон, «Starless». В тизер влез анонс: Another taster from the new King Crimson album – «Radical Action to Unseat the Hold of Monkey Mind». К L. T.E. подшили потому, наверное, что там и Тони Левин. Хотя Левина не было в первом составе, до 74-го, а «Starless» тогдашний. Как бы я в этой истории обошелся без Кримсона. Но здесь не 74-й, это с «Radical Action», концертника. Заглавный для «Starless» and «Bible Black» тоже с концерта. Там несколько треков записаны вживую, на монтаже вырезали аплодисменты. «Starless» писали в Амстердаме, там же и вступление к «The Night Watch» (остальное в студии). Полную запись концерта выпустили в 1998-м, назвали «The Night Watch». Это ж Рембрандт, «Ночной дозор». На альбоме («Starless and Bible Black») «Starless» – инструменталка. «Starless and…» – цитата из пьесы Дилана Томаса «Под сенью молочного леса», 1954 (Dylan Thomas. Under Milk Wood). Начало: It is spring, moonless night in the small town, starless and bible-black… («Весенняя безлунная ночь в маленьком городке, беззвездная и черная, как тьма египетская», пер. Вяч. Шестакова – с чего здесь Египет, bible-black – цвет обложек библий, поглощающий и не отражающий свет).

Как бы тут обошлось без Дилана Томаса. На Red’е «Старлесс» уже со словами. Это конец первой жизни Кримсона, Фрипп распустит группу, 1974-й. Слова Уэттон (бас-гитарист) написал еще к «Starless’у» and «Bible Black», Фриппу и Брафорду (ударные) не понравилось, свели в инструменталку. На Red’е слова вернули, дописали звуков. Текст (начало):

Sundown dazzling day

Gold through my eyes

But my eyes turned within

Only see

Starless and bible black

Подстрочник:

День ослепительного заката

Золото сквозь мои зрачки

Но глаза повернулись внутрь

Видят там

беззвездную библейскую тьму

В 74-м Фрипп объяснял, почему распускает проект: «Это соответствует изменениям в мире». Раньше он считал, что соотнесение с группой – лучшее из возможных либеральных воспитаний, но понял, что это ерунда. Еще: энергии, заключенные в стиле жизни группы и ее музыке, «не соответствуют более моему образу жизни». Рок-музыка уже «орден динозавров», а и публика изменилась, пронять ее можно только грохотом.

«Radical Action to Unseat the Hold of Monkey Mind», сет из 6 CD. Там старые вещи, сыгранные новым составом. Состав собран в 2013-м, не очень-то и новый. Семь человек, прежние Фрипп, Левин, Pat Mastelotto (ударные), Mel Collins (саксофон). Из новых Gavin Harrison – упоминается потому, что играл в Покупинах с 2002-го по 2010-й. Писали на гастролях Кримсона в 2015-м, в основном в Японии. Играли материал 1969–1974-х, тот с 70-х почти и не исполнялся. Само собой, играли чуть иначе. Был и относительно поздний материал, «VROOOM», 20 лет после 1974-го, но и после «VROOOM»’а прошло уже 20 лет.

Вот почему «Starless» оказалась при клипе L. T.E.: не только из-за Тони Левина, справа ссылка на L. T.E. + Cover 2 cover, Randy George / Neal Morse / Mike Portnoy, 2012. Там сделали и версию «Starless»’а: последний, двенадцатый трек. Ну, это о том, как работает ю-алгоритм. Какие-то штырьки, склоняющие некую веревочку виться так-то. Имена, названия, стиль, веревочка. Наверное, Левин тоже учтен. Так и складываются обстоятельства. Сложное, путаное мочало из не очень длинных элементов. Ах, и жизнь происходит так же, на простых основаниях и стыках.

На «Radical Action» музыканты совсем взрослые, Фрипп седой и лысый. Вот было бы исследование о том, как происходит воздействие Кримсона. Чтобы стало видно (как в пробирках, в которые забирают кровь, – трубочках, толстых с тонкой пустой сердцевиной) в каком возрасте какого поколения, в какой среде до какого уровня малиновая жидкость из чувств, или мозга, или снаружи доходит докуда по телу и распределяется им еще куда-то. Или ее уже не извлечь, не течет, хотя ничего ж плохого с Кримсоном не произошло. Не так, что музыкальная кровь отсасывается у человека и анализируется по составляющим. И это интересно, но тут – извлечь именно Кримсона. Сколько этой жидкости теперь в ком.

Я их слушал с год назад, два из трех альбомов типа ньювейвового периода («Discipline», «Three of a Perfect Pair»; третий – «Beat»), 81–84-й. К нью-вейву критики добавляли индонезийский гамелан и минимализм, логично. Это второй состав, после паузы с 1974-го. Фрипп, Брафорд и новые: гитарист и вокал Эдриан Белью, Тони Левин. Белью играл с Заппой, Боуи, Talking Heads, а Левин много с кем, с Гэбриэлом и Ленноном в частности. И он умел на стике Чапмена (Chapman Stick). Это палка, как гриф гитары, шире и длиннее, 8–10–12 струн. Отчасти как клавишные. Мелодия, аккорды, партия баса одновременно (пишут). Я слушал «Discipline» и «Three of a Perfect Pair» (Sheeeeeeeeeeeeeeeee is susceptiiiibl / Heeeeeeeeeeeeee is imposibaaaaaal / Threeeeeeeeee of a perfect пээээээээйр), все хорошо. Не так, что я о них думаю, о Фриппе последний раз говорил с Андреем Сучилиным в начале нулевых («The League of Crafty Guitarists» – он в ней был; рассказывал, например, о макробиотических склонностях Фриппа). Так что они в моем мозгу были уже не больше сухой горошины, но – раскрываются же и у них – новые истории. Не кунштюк из прошлого, присутствуют живыми в моем нынешнем времени. Еще и расширяются, обнаруживаешь новые альбомы. В реальном времени, а не архивная запись со связями, которые уже кости воблы.

О величине обмылка: в июле 21-го у «Starless»’а с Radical Action было 10 с половиной мильонов просмотров (10,652,289 views, клип размещен 20 Sept 2016). Что несвойственно ютубу в случаях более-менее давней музыки, еще и изощренной. Сейчас бывают и миллиарды, но это у новых проектов, а миллионы для старых – ну, тогда это не только профессиональный интерес. Может, здесь какой-то вирусный японский трафик, у них же записывали?

Справа снова могли бы быть The Ex с Корой. Почему-то он (Tom Cora) представляется неподвижной точкой среди всей музыки вокруг. Это вовсе не так, но почему-то кажется отсутствующим ориентиром. Словно невидимый начальник этого проекта. В ютубе The Ex немного. Знаю одну запись, state of shock: черно-белая картинка, дождь. Машина, дождь, фонарь. Все стоит на месте, подрагивает, будто сейчас поедет и одно примется переходить в другое, а и в самом деле – все время перескакиваешь к самому себе секундой назад: что-то происходит, не происходя. Справа разные Кримсоны, «Pygmy Twylyte» (Live / Helsinki, Finland / 1974), это Заппа. Pat Metheny. Emerson-Lake-Palmer, Tarkus. «Chick» Corea. Al Di Meola. Yes. B. B. King, а дальше все подряд. Чего хотеть от алгоритма, лишь бы непредсказуемо производил разнообразные обстоятельства. А выбирает твой невидимый я, которому как-то все равно, но он предпочел остаться на Кримсоне.

«Frame By Frame» («Isolated Rhythm And Backing Tracks», 1981), 4:30. Исходно «Frame by Frame» – второй трек на «Discipline». Не ремейк: инженер DGM Alex «Stormy» Mundy убрал из сессионных записей «Discipline» (май 1981-го) гитары. Остались стик, ударные, вокал Белью, бэк-вокал Левина и то, что Фрип сыграл на Rolandе. И это работает, делает текст, вот как. Может, это и было для специальных слушателей, но у «Frame By Frame» (загружен в октябре 2014-го) 109.487 views. Количество – к тому, что пробирка с Кримсоном определенно бы заполнилась. Вещество в нее еще набирается. Людей, имеющих отношение, много, модифицированная музыка тоже работает. Что добавляли гитары? Здесь будто произведено присутствие отсутствия. Гитары есть, пусть их не слышно. А это технологично: например, в тексте есть часть, которая все время присутствует и действует, но не прописывается. Можно ее сделать видимой, а можно и не делать, – чтобы оставалась Невидимым руководящим субъектом. Хорошая задача: сделать такой субъект, его не прописывая. Или не сделать, а предъявить, косвенно.

Справа и Robert Fripp «Top 10 Atonal or Dissonant Guitar Lines». Частная инициатива человека cowracer1: This is a list of my top 10 atonal/dissonant guitar lines by Robert Fripp, sourced from my personal music collection. This is by no means definitive, it only represents the best dissonant guitar lines from my collection. «Список 10 лучших атональных/диссонансных гитарных линий Роберта Фриппа из моей коллекции. Это ни в коем случае не определяющие, просто лучшие диссонирующие гитарные партии из коллекции».

Идея хуже, чем «Isolated Rhythm And Backing Tracks» (список какой-то и слово «лучшие»), зато чувственность и привязанность. Автора критикуют, комментарии эмоциональны. Bernabé García Sánchez четыре года назад (считая от мая 2021-го): Actually much more dissonant than atonal most of them («Большинство скорее диссонансные, чем атональные»). И штук 20 лайков под ним. TButs 585: I would like to thank you for making this earnest compilation. Having said that I think you are so far off as far as a «top ten» goes it’s not even funny. We even disagree on which part of «Larks Tongues» is worthy. But again thanks for sharing with us, please keep posting (скептичен в целом, в частности – не согласен с тем, какая именно часть «Larks Tongues» должна быть включена в список). Dramalius: oh you forgot one of the most crazy solo played by Robert Fripp… check this video at 4:49: https://www.youtube.com/watch?v=Mntw0KD6VhQ (сетует, что автор поста не включил вот это, «самое безумное соло Фриппа», а какое «это» – не узнать, видео снесли; хоть бы название дал).

Luft

На всякий клип вылезает народ, будто зверьки или гномы выходят на милый звук, из мха. Численность просмотров тут, чтобы оценивать, как быстро смыливается остров. Конечно, если еще видно – сохраняется. Если не думать о том, чего уже не видно. Когда проект или, условно, смысл поколения умирает? Общее для поколения вещество дело не объяснит. Оно общее, а тут проект, в нем были – прямо или косвенно – не все. Не все эту музыку слушали. Причем связи самого проекта сохранились: о роке написано, снято и т. п. до черта, это где-то лежит и будет лежать, даже если никто туда не заглядывает. Не исчезнет конкретно, практически, а толку? Что ли, проект умирает, когда высыхает какое-то ядро, существовавшее прозрачно для его участников. Может, даже и не связанное с проектом прямо. Но оно было каким-то координатором. Точкой коммуникации с окрестностями и действиями в них. Публичными, любыми.

Не было связано с людьми прямо, значит – должно было обладать какой-то внутренней, своей надежностью, причиной быть. Проект уменьшается, но не исчезает. Число знающих его упало до статистической погрешности, но остается неубиваемый остаток, даже если он уже пригрелся при других фактурах, всосался в другие вещества. Количество слов по поводу Кримсона соотносится с долей его присутствия в моей жизни: как-то так вышло, а если между вами много всякого, то получается перекати-поле какое-то. Отдельное.

Справа от «Atonal or Dissonant Guitar Lines» Хендрикс. Неподалеку от Хендрикса – неподалеку, что здесь за мера, число кликов для перехода? – то, что называется джазом. Можно бы выбраться на Намысловского или Комеду (Zbigniew Namysłowsk, Krzysztof Komeda), на «Kujawiak Goes Funky» и «Astigmatic» соответственно; посмотреть, как они сейчас. Но тут не упражнение в ориентировании или тема пяти–десяти последовательных ссылок, и попадаешь, куда рассчитывал. Или в некоторое сегодняшнее счастье. Тоже дело, но другая игра. Здесь не о том, куда бы хотелось.

Если джаз в варианте Намысловского и Комеды (или Колтрейна, Ascension и т. п.), это не отдельные штуки, а длинное действие. Ну да, там и вещи наполовину пластинки, минут 20 – но не вдоль, иначе. Или не действие, а зона, но и она как действие. Играется не музыка, а пространство. Строится из каких-то нефиксируемых элементов, они возникают в связях между тем, что учтено. Свои кластеры, сгущения-разрежения. Как в визуалке, допустим, у Кифера, там же не сказать, лучше работа предыдущей или нет. Или Туомбли. Или Миро, хотя он вообще как плакаты или марки. Или Баскии.

Кто назовет хиты Хендрикса (из тех, кто о нем слышал), кроме гиков отрасли? «Foxey Lady»? «Hey Joe»? «Purple Haze»? «Bleeding Heart»? Но, если прослушают пару вещей, пространство ощутят. У Кримсона альбомы и треки сколь угодно хороши, есть и явные хиты («21st Century Schizoid Man», скажем), но Crimson-пространство содержит на общих правах и их. Детали не важны, и – имхо – это не теперь стало так, а исходно. Территория, а в ней частности. Ну, не совсем так. Почему тут зацепилось за «Старлесс»? А вот, это прямая рекомендация слушать: https://youtu.be/FhKJgqxNDD8, он тут ровно с «Radical Action». Но у них и так, и этак, поэтому – вторая рекомендация: «Three Of A Perfect Pair» – Live In Japan, 1984 (from «On (And Off) The Road» Box Set), https://youtu.be/-cNwf-lifIw. Великий концерт вдоль всей длины, 1:42:14. Live как single-хит, ну а там и единое пространство.

Как пространства отделяются, как меряются расстояния, где проходят тропинки от одного до другого, через что проходят? Вот стохастически протоптанная правая колонка ютуба. Есть область оперы, оттуда вышел, допустим, Номи, распевает «Cold song» из «Короля Артура» Перселла или его же «Dido’s Lament» из «Дидоны и Энея». Заходит в следующую зону – да и не соседнюю, принимается петь «Man Who Sold The World» Боуи. Тут надо видеть Номи, это ж не только о музыке, элементы ходят туда-сюда, находятся в связи. Люди, музыканты, цветные камешки, что угодно. Связи возникают, друг с другом толкаются. Не грубо, а так.

Насколько новые люди имеют представление о звуковой крови Хендрикса или о его личном Sturm und Drang’е? Какая была бы реакция незнающего при насильственном – ладно, лабораторном – прослушивании «Foxey Lady»? Нет таких исследований новых людей, жаль. Как долго бы они (в среднем) могли вынести «Voodoo Child»? Смогли бы дослушать (всего-то минут шесть)?

Можно заглянуть в Хендрикса и посмотреть, куда там линии дальше. Допустим, Джоплин, а от нее? Вероятно, появится и квиновский «Джаз», а там начнется раздвоение – по квина́м и джазу. Интересно теоретически, не практически. К тому же действие необратимо, впереди будут понятные территории, а тут не круизный тур. То есть если не туда, то куда? В сторону гамеланов, интересно, но дальше? Надвинется юго-восточная музыка, что с ней делать. Появятся индусы, упс – братья Дагары (ви́на, вокал), зависнешь на день. Или иранская музыка. Славно, но это другие истории. Обстоятельства у них совсем не твои. А надо свои, тут все же более-менее рок и 60–90-е с их последствиями в нулевых и посейчас.

Pass auf dich auf: следи за собой, будь аккуратен – чтоб понимать, что за обстоятельства теперь и куда следует, желаешь пойти. А то решишь послушать сдуру выпавшее Cafe De Anatolia, а дальше все такое же, выбраться, поди, сложней, чем из индусов. Рекомендовано: «The road to Escondido», E. Clapton toca con J. J. Cale. Рекомендованное не рассматривается, но тут опять никакой связи с моими склонностями, отчего ж рекомендовано? Ну как это тайный знак или вызов, что-то внезапно важное? Почему не сжульничать, а потом return. И в чем, собственно, жульничество? Иногда можно, не нарушит.

Никакого там вызова, зачем мне Клептон? Гладкие камушки, перекатываются. Морские камушки, конфеты. Сбоку «Joe Bonamassa British Blues Explosion Live», фильм на час сорок. Прочее такое. Это как сидишь за кофе на улице, кто-то идет мимо, а в нем же густой космос со своими картами и понятиями; следующий идет – и в нем такой же, пусть и фанерный.

Как сетка-решетка, по которой ползет вьющееся растение (вьется, ползущее) из твоих мозговых клеток: то гладкое, то шершавое, с возможными цветочками. Да хоть бы и воспоминания, когда они теряют имя воспоминаний и делаются отдельными фенечками. А предмет текста, Невидимый начальник управляет разноцветием. В тексты хотят просунуться прежние ходы, они – от повторений – тупые, возникают как картофель на месте, куда выкидывали очистки. При многолетних сидениях за буквами начинают лезть привычные обороты речи – об этом уже было, но вот так они и лезут, упоминанием этот процесс не пресечь. Pass auf dich auf: вылезают прежние фразы и мысли, утерявшие имя мыслей, мослы, связки, которым почему-то надо все сцепить, хотя можно же и порознь. Эта хня производит мысли, те и возникают в силу привычки возникнуть (как фраза «в силу привычки»), принимаешься их думать. Разрывность, нужна разрывность.

Может, цель сочинения в том, чтобы черная-пречерная рука высунулась бы из некой очередной музыки. Не с готичной обложки, а в непредсказуемом варианте, осуществила разрыв, сделала бы разрывность. Многое из перечисленного делает это по факту, но вот чтобы такая рука возникала постоянно, время от времени. Хотя бы сезонно, как смена овощей и фруктов. Духовное – а у какого духовного нет материальной части – должно расти так же, среди него должны прорастать и разрывы. Ходы, перескоки, сдвиги, перекручивания, логические пустоты, неявные и случайные связи кусков – все это смыслы в неоформленном виде, какие-то зародыши, уже содержащие смысл в себе. Эти головастики, сгустки неопределенной материи тоже персонажи. Почему бы технологическим существам не быть акторами и персонажами? Странно, что их ими не считают.

Хорошо, что я не музыкант: для меня тут названия, имена как отдельные штуки, а в сумме – место, где так и этак. Такое и сякое. Поэтому и не вторично относительно названий, а будто только что возникло. Именно теперь. Практически, описание мира во вьющихся терминах, все петляет и связано одно с другим, как-то связаны друг с другом. Но, конечно, образование (математик) влияет: надо бы понять, в чем существуют упоминаемые треки, как они там выглядят, каков характер их связей. Для меня тут не музыкальное пространство, какое? По факту, в нем описания треков не имеют принципиального отличия от них самих, вот что. В жизни описания вторичны относительно субъектов, музыкантов-авторов, а в этом месте-пространстве делаются из объектов субъектами. Описания субъективируются, делают собой пространство, но тогда должна быть зацепка, из которой оно развернется. Все тот же невидимый и управляющий предмет речи. Так что теперь смысл более-менее сформулирован, и о них (предмет и начальник) можно пока забыть.

Как выстраиваются варианты обстоятельств? Тут пространство исходно музыкальных элементов, связки между ними возникают полуслучайно – они внешние, все тот же алгоритм. Связи тянутся вдоль последовательности прослушиваний, каждое из которых является – становится – единственно возможным. Что влияет (это не о невидимом коммутаторе, а о жизни)? Кто живет в этих – совокупных – развалинах времени, музыки и дел? Автор тоже всякий раз производит очередную копию, сгусток себя – возникает при соотнесении с треком, его и не дослушав, но уже выбирая следующую уместную фишку. Минимальные решения, но их последствия не отменишь. Как здесь без таких рассуждений, по факту же эпоха закончилась, но ее люди еще тут.

А реклама в ютубе не то что не адресная, всякая из них бред относительно музыки, в которую встроена. Вот же была реклама какой-то партии на выборах в рижскую думу посреди квартета Лигети. Что уж о торрентах для инвестирований, кэшбеках и проч. Нетфликс какой-то неизбывный. Алгоритм рекламы сам в себе, не при логистике ютуба, иначе с целевой аудиторией хоть как-то бы возились. Разве что ее смысл в принуждении к платному аккаунту, где уже без нее. Или она ровно потому, что надо же ее куда-то засунуть, как киевский канал с рыбами в аквариуме. Ну или естественный ход вещей, и он теперь такой: так заведено и должно быть. Ролики кривых игр (кто-то кого-то мочит) в плохой графике, словно сейчас 1986-й – звон мечей, выскакивающие цифры, кто в это играет? Ретрографика, 8-битовая, из героев выпирают пиксели.

Пространство, в котором объекты становятся субъектами, причем – по умолчанию, чрезвычайно непонятно. Или у них была какая-то скрытая субъектность? Все это пока смутно, не разработано. Пусть это заявление висит в неопределенной форме. Может, позже оживится.

Слишком много об алгоритме, он тут сделался чуть ли не бог какой-то. Чего ж так возвышать простую машинку. Да, есть вопрос территорий и границ, в которых мы оказываемся в этой игре. Да, тут какое-то пространство со своими средой, мерой и правилами вывода. По какой все же причине справа появляется то или другое? Что ли, когда как. Зазор, допуск в выборе, люфт. Все это из ниоткуда и рефлексии не поддается, или, красивее, «не подлежит». Luft.

Человек и кошка crying at the window

На Клептоне возникло разнообразие. В частности, классика в виде Вивальди и ноктюрнов Шопена – я бы и в Шуберта пошел, когда еще будет повод его наконец послушать. Но не было. Много Фриппа и Кримсона, Дипёпл, Джетро Талл, Дорз. Пинкфлойд, маккартниевский Рэм, Фрипп с Силвианом. «Черные салфетки», Black Napkins, это Заппа. Soft machine. Vai и Satriani играют кримсоновский «Red». Sweet Smoke интереснее, но окажешься у растаманов, а там и Lee «Scratch» Perry или Кинг Табби: они бы затормозили прогресс текста, оба же практически love. Но иначе что, Telegraph road, Dire Straits?

То, что упоминается, можно воспроизводить, а можно и не играть. Оно может быть знакомым или нет. Считаем всякий трек названием зверя или некой штуки, которая (если) воздействует и влечет за собой некоторые рассуждения после ее упоминания. Не обязательно здравые, просто небольшая кутерьма (сочетания букв тоже ж как-то действуют) и переход к следующей кутерьме. Не обязательно знать, что в треке за музыка, можно не знать эту группу, даже ее страну и время. Просто фишки, ветвящиеся связи. Связаны уже и этим перечислением, складывается большая абстрактная конструкция, но все ее элементы были материальными, земляными, плотскими. С мышечными усилиями, табаком, топтанием на сцене, по сцене, с визгами в зале, плясками, страстями и мордобоем, обидами и иными перемещениями. Всего этого больше нет, но остались связи, практически стерильные-чистые-абстрактные. Сферические в вакууме, прозрачные шарики в нигде.

Но в каждой фишке еще и музыка. И если слушать – а как не слушать, иначе ж будто на свете и знать ничего не надо, – то это продвижение в области глубоководных существ, сонма ангелов, минералов. Всякий же минерал провоцирует в глядящем ощущения и чувства, они (и чувства, и глядящий) прилепятся к нему. Какие взаимоотношения у агата с натрием? Как между собой птички, рыбы, жители кодекса Серафини? Еще и мутации, овощи типа черноплодного чеснока, лиловые белки с шестью лапами, кому бы помешало? Пятнистые, в цветной горошек зайцы или оранжевый медведь – уж ему-то зачем маскировка. Были бы, например, золотой снег или зеленые тучи. А группа Grand Funk Railroad и так болотно-рыжее яблоко, по вкусу как розовая брюква.

Предположение о растаманстве Sweet Smoke было неточным. Just a poke, Sweet, 1970 анонсируется так: Enjoy! Subscribe if you want some more! (тут графическое изображение пацифика, он белый в почему-то фиолетовом квадратике) Peace, Love, Freedom and music! (здесь красное сердечко). Не Кингстон (Ямайка) и т. п., а хиппи. В ютубе с апреля 2016-го. Аудитория: 956,666 views в 2020-м, в 2021-м – 1,532,335 (в обоих случаях в июле). Стабильно, 50 лет прошло, а плюс 500 тысяч за год. В самом же деле обстоятельства: как бы умер и летаешь, осматривая, что было в твоей жизни, о чем и не знал. Не в твоей, но в ее время. О чем знал понаслышке, о чем вовсе не знал.

Но настороженность. Хиппи, непременно же самодельная этника в сторону world_music, еще и со звуками природы. Справа это еще не проявилось, но new_age мьюзак наблюдается в комментариях: I don’t smoke during the month of Ramadan, but this shit is filling up my soul even when I’m sober. It’s sooo unique. Lovely album. Или: ok, here goes. About 40 years ago (1981?), I was hitching in Germany and was already somewhat er, happy. A couple in a Fiat 500 stopped and gave me a lift and together we got happier. The back seat had two largish speakers on it with me squeezed in the middle and this was on the tape. When the drum bit from side two was playing, very loudly, it kind of blew my mind. Part of me is still up there. What happened to the world?

Территория нежности, короче. Нечаянная радость. И действует долго. Как-то ее находят. Ну да, те, которые находят, а группа не на слуху. И не видно комментариев в духе утомили своей дудкой-флейтой. Впрочем, они хорошо звучат, не назойливо. Не глупые и не расслабленные. Еще комментарий: I discovered it Only 2021! Im 65 years old! AWESOME Song! I lost time… Ровно как я, ну – с точностью до сетований на потерю времени.

Технологическое высказывание: Now we know what a Jethro Tull/Ian Anderson collaboration with The Doors might have sounded like. Interesting… Есть и ответ: I see Jethro Tull, Doors & Deep Purple references in the comments, but for me it kind of sounds like a «Traffic/King Crimson» collaboration. Cool Stuff, Thanks. А вот не один я соотношусь с алгоритмом правой колонки: A gift from the YouTube algorithm.

Сейчас справа выбор предсказуем. Janis Joplin, Пинкфлойд – эти как в начале возникли, так и появляются чуть ли не всякий раз. Криденс. Лед Зеппелин, однажды придется зайти и туда, позже. Отчего-то Армстронг с Фитцджеральд, даже не из recommended. Алан Парсонс. Некая liquid sounds company, неизвестная, но понятная, acid music for acid people. Неведомые Heavy horses, «Murder ballads & Other Love Songs», 2012-го. «Баллады» и «и другие любовные» как-то слишком маркетинг. Но есть Can. Причина: Sweet Smoke определяли и как краутроковую группу. Они путаные по географии: возникли в Бруклине, в 1967-м, в 1969-м переехали в Германию. Но не по музыкальным причинам, устроили дом-коммуну в деревне возле границы с Нидерландами. Выступали по окрестностям (Германия, Нидерланды, Франция). Записали «Just a Poke» и уехали путешествовать в Индию, посуху, на Ford’е Transit. Это у них спиритуальное, они там сошлись с Анандой Маргой, в 1974-м распались. На русском Ананда Марга угрожающе как-то, а так-то आनन्द मार्ग, Путь Блаженства.

Can в виде «Mother Sky» из «Soundtracks», шедевр, но можно не залипать, а использовать как пересадку. У них там появился afx, aphex twin, «selected ambient works vo 85-92». Туда тоже не надо, привычные места. Там не эмбиент, а minimal-techno (эмбиент и у Афекса отчасти ироничен). Непременные Autecre, Oval, Microstoria, Mouse on Mars, может – Pan Sonic, а и кельнский Kompakt: Basic Channel + Rhythm & Sound and Maurizio. Лейбл Mille plateaux со сборниками «Clicks & Cuts» (stylised as clicks_+_cuts), начало нулевых. Mille plateaux, «Тысяча плато» – книга Делеза и Гваттари, 1980-го, последний том совместной «Капитализм и шизофрения». Это о связях вокруг. Странно, что к этой зоне – в начале нулевых она у меня была рабочей – не приклеились ни тогдашние люди, ни события. А потому, что была рабочей. Восстановить связи с остальным возможно, но результат уже удивит. Рассосалась основа, на которой сцеплялось разное.

Кроме эмбиентного Aphex’а справа у Can Morphine, Heavy Dub Mix – «Golden age of Dub 1975–1982», «The Velvet Underground & Nico», 1967. Gorillaz – «Demon Days», Brian Eno – «Reflection», 2016. The Sound Defects – «The Iron Horse». Если бы, например, Art Zoyd – кликнул бы. Art Zoyd услышал у Игоря Орлова, в начале 90-х. У него, вероятно, от Судника (Zga), внизу в первом от входа во двор подъезде (это СПб, Пушкинская 10, середина 90-х, тогда сквот), по диагонали от подъезда Орлова (и моего). Интересно, появился бы справа у Зойда русский рок и СПб, а ну как алгоритм учтет время и место? Почему не химеровская, рэтдовская ZuDwa, ну а справа там было бы уже вообще непонятно что?

Есть ли в англоязычном мире соответствие бумажным цветам? «Я так любил бумажные цветы / Я так хотел, чтоб голая ходила ты / Пьяная ходила ты / Бумажные цветы, бумажные цветы». Гугл-переводчик: I loved paper flowers so much / I so wanted you to walk naked / Drunk to walk you / Paper flowers, paper flowers. Конгениальным может быть Лайдон (ну, PiL, Public Image Ltd.):

This is not a love song

Zis is not a luv zong

Зис из нот э лавзонг

Или ехали по улице трамваи, ехали куда-то помирать? Гугл-переводчик: One day in the spring at the beginning of May / Rumble, rattle, dust and grace, / Trams drove through the streets, / We went somewhere to die / Trams drove through the streets, /We went somewhere to die. Славно, в исходнике некие трамваи в трампарк помирать, почти стыдливо, а в переводе прямо: мы пошли куда-то умирать, We went somewhere to die. Или человек и кошка crying at the window, gray rain drips directly onto the glass? А и Цикорий (but he lost his mind, but he lost his mind, но он сошел с ума). Art Zoyd тут ни при чем, они массивные, плотные. Авангард, фриджаз, прогрок. Склонность к индастриалу и шумам. Но интересно: слушал их на сквоте, как это звучит сейчас? Не как звучит, а как на слух. Начали в 1968-м, до сих пор играют. Из Валансьена. Пишут, что сейчас (примерно сейчас) пишут музыку для кино и балета. Заодно посмотреть, что такое Валансьен, во Франции, возле Бельгии.

yaa to naa, sore, yoi !! yoi !! yoi !!

Тогда, чтобы не уходить в знакомое, Kruder & Dorfmeister, «The K&D Sessions Tm.», 2018-й. Но знакома Вена, а это австрийский дуэт. То ли техно с уклоном в кабаре или кабаре с закосом в техно: вполне техно и т. п., хип-хоп, вставки болтовни, бульканье, стучания. Почти аутентичное венское кабаре, хотя ничего специального в эту сторону не делают. Музыка фоново-необязательная, откуда такой оттенок? Из-за этой необязательности? Вроде отрабатывают материал, но то ли в самих вещах, то ли между ними гримасы, сбои серьезности. Или контекст: энергичный, почти кондовый рэп – всерьез в Вене, а как же. Что-то у них преувеличенно, что-то, наоборот, недотягивают. Не так, чтобы с издевкой, но намекая, что причину, по которой они так играют, не сообщат. Пауза, пробел, внутри которого возникает какой-то смысл, – не осознаваемый зрителем, но попадающий в него. Если бы кабаре в маленьком зале, то в таких случаях пауза – пока смысл собирается в слушателях – она закончится смехом, а тут иначе. Всякий такой люфт выдает смысл в неоформленном виде, его зародыш. Половинку смысла, вторая у слушателя. Или делим на три: исполнитель, зритель, место прослушивания + окрестности. Это может быть и не так, на рассуждения влияет Вена, будто она встраивает такую машинку во все, что происходит в городе. Две трети эффекта тут зависят от слушателя и места, уж точно. В германском случае схожее имело бы вид Max’а Raabe, а в Вене вот эти. С Raabe у меня есть такое: Москва, начало нулевых, ноябрь-декабрь, выход из Цветного бульвара. Тогда еще повсюду были всякие лавочки-киоски, вот и там у входа в метро какие-то были, с музыкой тоже. Ноябрь-декабрь, мокрый снег, вечер-темно, много людей, а из этой лавочки во всю дурь на весь бульвар расходится «We Will We Will Rock You» нежным лирическим голосом, даже голоском.

У K&D ремиксы, материал всякий: pop, hip hop and drum and bass song, трип-хоп, «Down Tempo», trip hop/downtempo. Наверное, это и прицепило их к Афексу. А у них сбоку и Portishead, и Nouvelle Vague, и Boards of Canada, даже – логично – отмодерированные танго Gotan Project. Даже Gramatik, «Just Jammin’». Час закольцовываемого лупа небольшой исходной длины с незаметным перескоком; потенциально продолжается до бесконечности (или от бесконечности сюда отрезали час). Сам луп 5:15, но это сосчитывается прослушивания с пятого примерно. Loop такой, что почти повторения уже и в нем, несколько раз думал, что петля закрылась раньше 5:15, но нет. Загружено в 2015-м, 24.346.009 wievs. Не миллиард, но еще проникает в жизнь. Столько было в 2020-м, в 2021-м почти 25 миллионов.

Сбоку наконец The Ex & Tom Cora – «State of Shock» («Scrabbling At The Lock», 1991). Мокрая машина, пустая улица, две линии фонарей, туман. Картинка чуть подрагивает на месте, что сообщает некое движение. Музыка тоже выглядит закольцованной – хотя и текст, и пение, речитатив. Нет, клип на шесть минут, ощущение закольцованности от подрагивания статики.

Что ж, предполагаемый ориентир нашелся – значит, отработал свое. Надо думать о следующем или уже обойдется без него? Против некоторого ожидания (простого: то, что слушал в то же время) справа нет ни Cassiber’а, ни Fred’а Frith’а. В ютубе они есть, немного. Примерно то же пространство, что у Коры. В ютубе многого нет, а что-то есть, но никогда не в предлагаемых ссылках. Например, Anton Karas на цитре (Anton Karas, zither) со своей темой из «Третьего человека» (Der Dritte Mann). В подверстки редко попадает даже последний Боуи: Where the fuck did Monday go? / I’ll go to this pig and pug show / Where the fuck did Monday go? Может, к Карасу можно добраться по некой цепочке? К Фриту-то можно, «Step across the border» известный проект, есть и фильм. Он сделал группу Henry Cow и движение Rock in Opposition, в 80-х. И коллабораций много, с теми же Зорном и Ласвеллом. Где-то ссылка может появиться.

Может, в ютубе есть слепые пятна. Треки, на которые никакая последовательность других не выведет. Допустим, Kahondo Style, вряд ли их выдаст алгоритм, а поиск найдет. У них здесь альбом, несколько отдельных треков и концерт в Ганновере. Группа не так чтобы всерьез, да и существовала копейки времени, я слушал в Риге. В начале 90-х Антоний Мархель привозил их в ДК железнодорожников (серый, возле вокзала). Он привозил и Кассибер (Heiner Goebbels, Chris Cutler, Christoph Anders), те играли материал с Perfect Worlds. Henry Cow Катлера в 80-х в Риге как-то специально любили. Эллиот Шарп (Elliott Sharp) был. Кто-то еще. Rova-квартет?

Kahondo Style веселые. Art pop, tango, avant-prog. Может, даже самодеятельность, но играли славно. Или этакая ситуационная музыка, сошлось в такое-то время, в тех обстоятельствах. Но «Holloway road» – хорошая штука. Есть полностью «Green tea & crocodiles» (1987), концерт Kahondo Style playing live at Pavillon in Hannover on November 25, 1987, полуторачасовой. Нет альбома «My Heart’s In Motion» (1985), где и «Holloway road». Но есть похожее, «Tokyo Ondo». Ганноверский концерт кто-то выложил в 2015-м, летом 2020-го – 518 просмотров, один – мой, а через год было 523 и снова еще один мой. Ноль комментариев, связь времени, места и обстоятельств давно распалась. И, похоже, была частной.

Концерт очень плохо записан (и звук, и картинка; что ли, на телефон из зала, а человек при телефоне качался и дергался). Играли криво, сбиваясь, толкались на сцене. Но (это не конкретно о них, не так уж они и плохи) всякую игру легче понять, когда играют плохо. Если баскетбол NBA, то игра там как машина, со стороны все происходит единственно возможным образом. А когда лажают, то видно, чего хотели и как не получилось. В хорошем исполнении не видно, требовало действие усилий или нет, все вырастает само собой. Так что изучение чего-либо предполагает осознание всех возможных косяков. Выходит даже, что музыка – это когда понятно, как делается: где плохо играют или криво – музыка. А когда чисто, не понять, отчего и почему – уже не музыка, что-то другой природы. Вне жанров и родов художественной деятельности. Другое пространство, музыка в него перескочила. Да и вообще, на ютуб же заливают не flac’и или ape, а mp, в лучшем случае – 4. Не музыка, но социально-исторические звуки.

Тут многое не упомянуто, но оно может, если долго ходить, появиться. А что-то – нет. Поиском да, но какая цепочка приведет к нему из произвольной точки? Оно есть, но случайно не наткнешься. А и многие хорошие вещи так лежат, контексты не направляют к ним. Весьма много, обычное дело. Так и наличие Кахондо – отдельное знание. Видел двух человек, которые его слушали, – не о тех, кто был на концерте, частно. Зашел по делу (СПб, возле Смоленки), у них играет «Holloway road». Но их теперь не спросишь, помнят ли. Кассеты с «My Heart’s In Motion» у меня уже нет. То ли приснилось, то ли было реально. В общем, если у чего-то нет с чем-то связей, то оно как-то и не вполне существует. Само не вытащится. Досадно, так устроено, слепое пятно. Заведомо не выйти на рижский «Атональный синдром» Гарбаренко (помещали между фриджазом и роком). В ютубе нет, есть записи на сайте рижского рок-клуба, а здесь упоминается только в ролике, где С. Летов представляет книгу «Кандидат в Будды» (26.10.2014). Вспоминает Гарбаренко, Мархеля и Судника (тот в СПб тоже из Риги). Да, это претензии к основаниям здешнего мира. Понятно, мир о чем-то другом, но не понять же – о чем именно, вот и переживания. Так-то да, в разных местах существование разное. Вот, в ютубе место волеизъявлений публики.

Зато обнаруживается то, чего не предполагал. Tokyo Ondo с Kahondo Style вытащили древнюю историю, Kouta Katsutaro – Tokyo Ondo. Обложка: ч/б женщина, слово Furusato. Ниже: Early Enka 1930’s & 1950’s. Кто имя, что название? Сообщается, что Katsutaro Kouta (小唄 勝太郎, Kouta Katsutarō, November 6, 1904 – June 21, 1974) – знаменитая японская гейша и певица рюкёка (ryūkōka), пела в стиле нью-минъё (New-Min’yō). Была другая певица-гейша, Issei Mishima: в 1933-м, на празднике О-бон они и спели «Tokyo Ondo», автор Shinpei Nakayama. Самый продаваемый сингл в Японии тогда, 1,2 миллиона. Один из комментаторов написал: This song was very popular with Japanese soldiers and sailors during WW2. Начало песенки (что ли, иероглифы даны транслитом):

haa…

odori odoru nara, choito, tokyo ondo.

yoi !! yoi !!

hana no miyako no, hana no miyako no mangnaka de.

sate !!

yaa to naa, sore, yoi !! yoi !! yoi !!

yaa to naa, sore, yoi !! yoi !! yoi !!

Перевод даст немногим больше:

ah, when you wanna dance, let us do tokyo ondo. yoyee yoyee. at this brilliant tokyo, at the center of brilliant city. yah tona sore yoyee yoyee yoyee. yah tona sore yoyee yoyee yoyee.

Жаль, лучше бы это они, Кахондо, сами сочинили. Но, так и так, этого в моей хистори нет, существует сбоку, слепое пятно кахондо. Но почему тут ни разу не маячили Легендарные розовые точки, Legendary Pink Dots? Они чрезвычайно хороши и вечные: британцы, начали в 1980-м в Лондоне, в 1984-м переехали в Неймеген, там и работают, все еще. Больше восьмидесяти альбомов. Узкоаудиторные, да. Или Tuxedomoon, хотя бы в виде «In A Manner Of Speaking»? (In a Manner of speaking / I just want to say / That I could never forget the way / You told me everything?) Coil? Ну да, у меня не музыка, а играешь розданными картами, все время раздаваемыми фишками. Я тут как Энимэл из «Muppet Show» с хитом «Mahna Mahna», на строгом исполнении которого настаивают две розовые подпевочные коровы. Кто эти неизбывные коровы? Ну, не беда – такие и сякие обстоятельства не пресекают существовать и в каком-то еще виде, чуть-чуть ненадолго высовываясь из них. Живем здесь, что уж. Стоп-фраза еще не возникла, даже ее идея отошла в сторону. Но теперь вернулась. Наверное, сейчас примерно половина истории.

rubbish, trash, garbage, refuse, litter, waste, junk, debris

Ютуб не покрывает всю музыку, он ничего не делает, это люди, заливающие клипы, удерживают острова, которые исчезают, тая. Постоянно вымышляемые сообщества, вымышляющиеся. И, вместе, один остров, нарастающий и тающий одновременно. Дело нечеткое, учитывая и снятие роликов по требованиям правообладателей, и закрытие аккаунтов. У каждого своя картинка, разная в разные дни. Storage, куда все складывают, прикидывается складом всей музыки, заведомо им не являясь.

При упоминании очередного трека должно бы возникать определенное дрожание читателя, совпавшего с ним. Не на каждом, но не может быть так, что целевая аудитория (кто, кроме нее, тут остался) не знает большую часть названий. Частное и, в сумме, всеобщее дрожание усиливается, что может стать результатом, если и не целью предъявляемого здесь. Окончательный результат недостижим, поскольку в дело могут войти новые читатели. Слушающие-читающие испускают какие-то волны, все это смешивается, и этот сгусток висит где-то, совершенно не завися от времени. Ну, постоянное оно там какое-то. Импульсы не выветриваются, складываются, и всякий участвует в совокупном продукте: тот не обязан быть видимым и материальным. Висит, так и сяк меняясь, не локальный остров, а в постоянном времени, постоянно происходящем.

Вероятно, те, кто умом, иррационально, инстинктами соотносится с этим островом, они одного возраста – в котором более всего жили там. Да и музыканты в своем однозначном возрасте. Новое натягивает на себя старое: какими запомнились, молодыми. Они и сами стараются соответствовать, кроме разве Лайдона. Сам-то может и думать, что он прежний; впрочем, судя по фото и видео – нет. Он же умный. А Фрипп вообще не изменился. Такими и останутся. Или вообще никакими. Кто ж будет думать о том, как сейчас выглядят участники Sweet Smoke, даже если альбом 50-летней давности еще слушают со скоростью 500 тысяч раз в год. Сколько их было в группе, как выглядели?

У The Ex & Tom Cora справа почти логично выглядит Jah Wobble – Bill Laswell, «Radioaxiom A Dub Transmission Bass: The Final Frontier 2001». Лосвел (Ласвел, Ласвелл, Laswell, бас-гитара) коммутатор разного, здесь у него эмбиент, весьма бессмысленный. Для релакса и оптимизма. Какая-то такая музыка, что сыграна и ладно. Но он разный, Ласвелл. И Мархель мне его записывал, и слушал его когда-то в Москве. Не когда-то, в 2006-м John Zorn & Painkiller в клубе «Апельсин», 23 мая. На Пресне сбоку от зоопарка, начало в 20:00. Painkiller – проект Зорна и Ласвелла. С пивом в пластиковом стакане по заполняющемуся залу ходил Илья Кормильцев и этак оглядывал публику. 2006-й, я тогда даже не умел летать с электронным билетом; когда собрался в Кельн, меня Парщиков инструктировал. А так были агентства, какие-то турбюро, мутное просчитывание стыков. Тогда еще и «Билингва» жила, редакция возле нее. Разноадресные ОГИ, даже Рунет еще почти вменяем, все могли напеть «Йозефа с бажин», «Нежных сов», говорили Превед! и знали Истеричных белок. Впрочем, эта жизнь уже не казалась вечной, ощущалось, куда идет.

Ласвелл был хорош, а Зорна на концерте и не помню. Он-то строил что угодно, от авант-рока до даба, продюсировал и Motorhead, и Майлза Девиса, и Херби Хэнкока. От Dub Transmission Bass много веток. Lee Scratch Perry, например, – чего туда тыкать, все знакомое: Riches come / And riches goes / Cigarette come / Cigarette goes / But I remain / I am the rain / I remain / I remain the same. Умер на днях, 85 лет (сентябрь 2021-го). Еще эйсид-джаз, инструменталки, Buck Jam Tonic alias Bill Laswell (basse), John Zorn (saxo) et Tatsuya Nakamura (Drums), 2003. Альбом, час сорок; tatsuya nakamura is a monster, hands down – в комментарии. Совершенная правда, а альбом – не клип – прослушан полностью. Жаль, стал быть недоступен – это просматривая уже при редактировании. А нет, не исчез, просто изменилась локация.

Где Накамура – разнообразнее, чем у Ласвелла шагом раньше. Майлс Дэвис, Крафтверк, Джойдивижн, Горрилас, Брайн Ино, Бьорк, Mark Farina – Mushroom Jazz 2 и даже Matt Elliot’s brilliant 2004 album «Drinking Songs» – а это да, из моего подсознания, зимой я его часто слушал, волшебный альбом, тихое мычание и меланхолия (в ютубе есть и нежнейшая What The Fuck Am I Doing On This Battlefield). Квартет Чета Бейкера. Хэнкок и Пейнкиллер. Какое отношение ко мне имеют Бьёрк или Эно? Ладно, их пусть и не слушаю, но знаю. Но «The Best Playlist of Elegant Bossa Nova and Jazz»! («Enjoy 10 Hours of Positive Afternoon Jazz Cafe»), километры анонимных звуков. Должна быть какая-то логика? Или теперь логика выглядит так?

Если смотреть колонку дальше вниз – против правил, ну и что – «Кино». На него не кликал никогда, и откуда русский контекст? Не геолокация, тут Латвия. Потому что я упомянул Згу и Химеру? Но я их упоминал в тексте, а не в искалке. Не передает же OpenOffice данные ютубу. Но заодно и нечто под названием «Как чирлидерши прогуливают школу», минут на 10. Может, если смотреть ниже и ниже, там вообще невесть что, бездна, сизая магма.

Выбор из дюжины, тесная схема, но уж как решено. Если внутри этой истории, то и жить в ней, не бунтовать. Заявлено же, что все равно, в каких обстоятельствах быть, не уточняя, что при этом будет комфортно. Впрочем, бунт не противоречит безразличию к обстоятельствам. Он же не личная обида, а укор в их адрес – могли быть исполнены и получше. А играть надо и в плохих условиях. Отчего захотелось отменить схему и восполнить скудость обстоятельств? Зачем борьба с манаманой? Попадаешь в неизвестные места, а в новых обстоятельствах хочешь приятного. Обстоятельства как бы пофиг, но хочется комфорта? Раздражают нестыковки, но как могло бы состыковаться иначе? Да, смотришь на все со стороны, но слишком суетишься, так ли уж отделил себя от обстоятельств? Отделил, что отделялось, где оно теперь? Отделил, а связь сохранилась. Зато возник люфт, заполненный безвидным и воздушными феями. Его понять и следует, а суета – просто обстоятельство, вызванное недопониманием.

Узкая история притягивает к себе что ни попадя, для того и делается: чтобы появилось то, чего и не предполагал, подумать не мог, что такое есть на свете. Заодно игра позволит избыть на новой местности – где раньше не жил, не жил же в новостях от правой колонки – какие-нибудь детские истории. Вроде нечего уже избывать, ну а если, как в компьютере, свалялась куча джанка, незаметно жрет ресурсы, тормозит и путает? У Ласвелла-Цорна-Накаумуры справа Led Zeppelin, «Mother Ship». Зацепок с, например, Битлз или роллингами у меня не было, а LZ в позднем детстве (университет и чуть после) были базовой группой. Если уж недоизбытые личные истории, то это она.

Trash и junk тоже ж ресурсы, а что является почти невидимой частью вас? Рост, национальность, родители, чашка кофе с утра, такая-то музыка? Без чего себя не ощутить, даже и не думая об этой связи? Тьма всяческих фактов и коммутаций, а джанк-то и не виден. Но если вылезла тема его удаления, то чистка идет, и уже долго. Теперь только осознал. Но если обнуление, то дело, пожалуй, необратимое и частью процесса сделаются опасения. Не лишит ли он личного? Какой-то трэш внутри, не инфекция, застарелое невесть что, почти физиологическое. Все эти rubbish, trash, garbage, refuse, litter, waste, junk, debris извлекутся наружу и рассеются. Но если они производятся в таком словесном разнообразии, примешиваются ко всему или почти ко всему, вдруг они нужны? Что поделаешь, чистку не остановить.

LZ и франкфуртский люфтхафен

Понятно, LZ не джанк и прочие эти слова. Выглядит тотальным хабом. Они и строение, и пересадочный пункт уровня мировой институции. Как Франкфуртский аэропорт. LZ переливались, коммутировали и пересылали, а потом время остановилось – их время затихло, получился умалившийся в значении полузаброшенный аэропорт. Насквозь знакомый, можно зайти, увидеть залы ожидания, пустые стойки регистрации, кафе-рестораны, оттуда не летает уже почти ничего. Но что теперь с институциями разного назначения? Юнеско, что такое сейчас UNESCO? Или ООН? Мировые органы ж ограничены во времени смыслом. Но как представить заброшенным Франкфуртский аэропорт? Два громадных терминала, стояночные поля до горизонта. Зоны A и C в Terminal 1, где переход к поездам, электричкам и автостанции. Зоны D и E в Terminal 2; между терминалами автобусы-шаттлы и монорельсовая SkyLine.

И вот FRA ушел в упадок: пустые или пока еще полупустые залы терминалов, какие-то секции закрыты. Глухие коридоры, безлюдные в конце зоны E, как старая часть аэропорта Шопена в Варшаве: чисто, сумеречно, пусто. Невнятные склады на втором этаже над входным вестибюлем. Зашторенные киоски внизу. Трава вдоль линии монорельса, откуда она там взялась? Понятно, с Франкфуртом такого произойти не может, не аэропорт же моногорода, пришедшего в запустение после ухода его моносмысла. LZ выглядели не меньше FRA. Или это частное ощущение, в моем случае они притягивали к себе разное, а теперь это rubbish, trash, garbage, refuse, litter, waste, junk, debris – это не обнуляет ни их смысла, ни ценности. Просто время, органическое, сгнивающее.

Хаб связывал и порождал связи, коммутировал людей разных наклонностей – кому музыка, кому – чтоб громче и вообще. Но не на всю практическую жизнь, у меня он давно не хаб. Некоторые чувства к музыке сохранились, и ничего кроме этого. Ну, некоторый шлейф связанных с ними – косвенно – воспоминаний. Коллективное прослушивание третьего альбома в гостиной у физиков, в общежитии, ГЗ зона Б, они ниже, под нами жили. В 1976-м. Воспоминания не будоражат, просто сохранились – останутся же от терминалов какие-то детали, скелеты эскалаторов без лент. Обесточенные рамки прохода в город.

LZ тут, чтобы засинхронизироваться с тогдашней музыкой через приличный мейнстрим, а иначе дело перескочит на личные аффекты, недостачи, внутренние инфекции и т. п. Впрочем, раз уж личное было связано с LZ, то тут-то все это и полезет, можно будет их заметить и выполоть. Да, физиологически ощущались как хаб, компромисс с публичной отраслью. Не потому, что это системно-определяющий монстр, к которому прислонился ради идентичности – как другие к роллингам, Суперстару или битлам. Хорошая же музыка.

«Mother Ship» я уже не слышал. Сборник вышел в 2007-м, 2×CD, двадцать четыре вещи. В «люкс-варианте», 2×CD + 1 DVD, два часа видеоклипов. Atlantic Records / Warner Music Group, включен в официальную дискографию. Материал отобран Пейджем, Плантом и Джонсом, со всех восьми официальных альбомов. Я об этом сборнике не знал, к этому времени LZ перестали быть для меня даже ландмарком.

Не альбом, другое. С нарушенными исходными связями. Будто там вещи разного времени, которые не перешли в проект. Зависли в сумеречном времени, и эти куски можно сложить: проект как бы сделан самим временем – его движением, без исходной проектной логики. Альбомы же были, их расшили. Какое-то аннулирование себя, убрали логику своего движения: то, что было реальным тогда. И что за реальность, которая позволила так легко себя стереть в пользу сборника отдельных штук. Или они это видели как-то иначе. Сборник как отдельный опус, сбоку от всего прежнего, где-то он торчит теперь конкретно, этакий столб с evergreen’ом. Зачем? Так принято. Вряд ли деньги, просто почему бы не сделать? Группа не размазалась по времени на 50 лет, Бонэм умер – проект закрыли. Почему бы и не собрать что-то теперь. Вот составляющие столба, со всеми деталями, массивность тут важна (ладно, без авторства и длины композиций):

Диск 1: 1. «Good Times Bad Times» (из Led Zeppelin, 1969). 2. «Communication Breakdown» (Led Zeppelin, 1969). 3. «Dazed and Confused» (Led Zeppelin, 1969). 4. «Babe I’m Gonna Leave You» (Led Zeppelin, 1969). 5. «Whole Lotta Love» (Led Zeppelin II, 1969). 6. «Ramble On» (Led Zeppelin II, 1969). 7. «Heartbreaker» (Led Zeppelin II, 1969). 8. «Immigrant Song» (Led Zeppelin III, 1970). 9. «Since I’ve Been Loving You» (Led Zeppelin III, 1970). 10. «Rock and Roll» (Led Zeppelin IV, 1971). 11. «Black Dog» (Led Zeppelin IV, 1971). 12. «When the Levee Breaks» (Led Zeppelin IV, 1971). 13. «Stairway to Heaven» (Led Zeppelin IV, 1971).

Диск 2: 1. «The Song Remains the Same» («Houses of the Holy», 1973). [На концертах 1972–1975 после «The Song Remains the Same» следовала «The Rain Song», в альбоме, «Houses of the Holy» тоже. А здесь трек короткий, «The Rain Song» нет, не так, что не упомянута отдельно.] 2. «Over the Hills and Far Away» («Houses of the Holy», 1973). 3. «D’yer Mak’er» («Houses of the Holy», 1973). 4. «No Quarter» («Houses of the Holy», 1973). 5. «Trampled Under Foot» («Physical Graffiti», 1975). 6. «Houses of the Holy» («Physical Graffiti», 1975). 7. «Kashmir» («Physical Graffiti», 1975). 8. «Nobody’s Fault but Mine» («Presence», 1976). 9. «Achilles Last Stand» («Presence», 1976). 10. «In the Evening» («In Through the Out Door», 1979). 11. «All My Love» («In Through the Out Door», 1979).

«The Rain Song» отсутствует, нет и «The Ocean» (тот тоже с «Houses of the Holy»). Если они строили ландмарк, то не для меня. Из-за этих двух дыр, в мое представление о ЛЗ эти треки входят непременно. Вышла какая-то другая, чуть другая история.

Кримсоновский «Radical Action to Unseat the Hold of Monkey Mind» такой же вроде. Нет, Фрипп пересобрал группу, и они сыграли то, что игралось 40 лет назад. Как свои тексты переписывать через 40 лет. Даже не переписывать, а перечитать на ноутбуке и что-то поменять. Сколько редактур на пишущей машинке были возможны физически? Сейчас меньше семи-восьми не делаешь. У LZ иначе, здесь производство новой связи: как теперь может выглядеть то, что было тогда.

Величие «Mother Ship»’а и LZ не обсуждается, оно несомненно. Они на территории Высокой Торжественности и монументальности, дело редкое. Область Исторических Руин, а там же, в частности, о том, как исчезает мир с его стаканчиками, поварешками, графинами. Стилистикой плакатов. Исчезают его машины, почтовые ящики, телефонные будки, привычные упаковки, навесные замки. Типы отношений, риски, страхи. Бытовые ноу-хау. Графика почтовых марок и спичечных коробков. Появляются новые материалы вроде пенопласта-поролона, всяческих пленок, прочей многочисленной химии. Плащи болонья, исчезнут и они. Играют ли еще в стоклеточные шашки или давно накрыты компьютером? Накрыто, но не обязано мешать. Проводятся ли соревнования по стрельбе? Остался ли в программе Олимпийских игр хоккей на траве? Who cares, кого колышет? Исчезли черные телефоны с наборным диском. И сигареты без фильтра – это время закончилось недавно, лет 20 назад они были повсюду. Не история человеческой культуры, а окрестности, где LZ были неким хабом. Много-много мелких ситуаций & штучек.

Возможно ли изложить эти деликатности так, чтобы они не делали ностальгического трепетания, не накатывались бы теплом, чтобы чисто факты? История исчезновений, по логике, холодна. Как она может генерировать ностальгию? Было так, теперь этого нет, но, в общем, было. Ну нет и нет. Непонятно, в самом ли деле нет – может, сигареты без фильтра еще где-то существуют? Не ностальгия, наоборот: глядишь на бульдозер, который все это уминает. Останутся руины, они будут ландмарки, оформят чуть другое измерение, приятную добавку к имеющемуся. Для того они и руины.

Иссохли и отвалились исходные – для тогдашних дел – связи. Они и в длящемся настоящем отваливаются кусками, а тут уже начинают иссыхать, скукоживаются, переходят в другой агрегатный вид. Выветриваются, распадаются, остаются элементы – и не предполагающие, что когда-то были связаны, зависели друг от друга. Можно сложить их заново вместе. «Mother Ship» такая совокупность, наследие. Откуда взялось и где лежит? У этой музыки не было длинного непрерывного прошлого, появилась готовой, будто изъяли из того времени. Но какое ж тогда время, оно обнулялось, когда переходило в исходный проект. «Mother Ship» упаковывает 1969–1979-й в 24 песенки.

История уничтожается ее использованием, она ресурс для чего-нибудь. Дело обычное, но убирается и представление о том, что когда все это было – было как-то иначе, а детали теперь заведомо не понять. Историю всегда употребляют, при массовости заметнее. Вот же: пакет обстоятельств (такие-то войны, представления о свободе, беспечные ездоки, двери туда-то и т. п.) произвел все это, а сами обстоятельства, параметры исчезли. Не фонят, ничего не корректируют. Отдельное место, в нем происходит славная жизнь и все слушают чистенькую музыку во вневременном формате. Территория культуры в законе, где всякие хрустальные кубки, а акты взаимодействия с Высоким маркируются конкретно (что именно с Высоким). Там оперные дивы, отчетные выставки классиков к своему столетию. Голливудский бульвар, где звезды в тротуаре. В асфальте там и Хендрикс есть. А возле Венской оперы тоже в тротуаре звезды, но вот эти люди к ней имели отношение, она рядом. Получается другая история.

В конце влияния (на меня) LZ была история с их бутлегами. «Балтийское время» (начало 90-х, Рига, газета), верстал Сережа Волченко. Он был в переписке и обмене со всеми, кажется, такими же. Даже из Японии. Обнаруживались волшебные записи. LZ лучше в концертах, эти люди концертами и делились. Сохранилось ли занятие? Понятно, результаты висят где-то в сети, лежат в компьютерах и на жестких дисках, сохранилась ли группа людей? Общаться теперь удобнее, но и скучнее, наверное. Есть ли еще это сообщество, сколько народу осталось, им уже много лет. В каком формате держат материалы, какие там mp3, не менее flac’ов… хотя ведь бутлеги, а какое тогда могло быть качество нелегальных записей? Не в качестве дело, там слышно движение материала, а не отдельные, так и сяк исполненные штучки. У LZ и на альбомах качество не очень, а как ремастеринг улучшит исходник?

В чем разница между бутлегом и концертником? На ютубе и лежат. Не все, бутлеги же в основном без видео. Ну а ремастеринг, бокс-сеты и клипы означают, что альбомы ликвидированы как формат высказывания. Но тогда альбомы были главными, а их авторы не Бёме, не Сведенборг, не Музиль. Не все из них даже умные. И аудитория, вполне массовые массы, но альбомы считывались и вставляли целиком, вот это о чем. Не к тому, как все глупеет: возможно, длительность восприятия обеспечивалась тогдашней физиологией, а потом она изменилась. Что ли, пакет чувствований – разделяемый обществом – поменялся. Кайфы стали другими. Другие порции времени, то да се. Две стороны LP – много, не будут дослушаны. Не воспримется вдоль сделанной длины. Ушла склонность к, например, диссонансам и атональностям. Старые истории – другой физиологии – закрыты, прикрыты какими-то фишками. Да, как-то могут существовать в новом качестве. Как это ощущают те, кому удалось или угораздило стать такой фишкой? Им хорошо или плохо? Иногда сами превращают себя в такие фишки, «Mother Ship».

Какая-то железа, отвечавшая за связи, перестает их держать или делать – склеивая. Отчасти сладостное чувство оттого, что все куда-то девается. Болезненное, но сладкое, ровный запах гниения, ok – осенних листьев. Смысл утрачивает себя там, где рассасываются слабые нитки. И ровно там же или чуть позже – линия отреза, за которой обстоятельства уже вовсе не известны и отрасль, нечто – начинает жить отдельно, плавающим-висящим островом. Даже и не остров, а посмертная жизнь, просто здесь помнишь, как было. Ходьба по линии отреза: не о музыке, о переживаниях вещества во времени. А так музыка, да. Переходящая в какое-то нечто, абстрактное, но существующее. Постепенно иссыхает и отваливается, повторного соединения с обстоятельствами не возникает, разве что профессиональные и частные. Но существует, иначе откуда бы об этом.

Каждые новые люди отрезаны от предыдущих, это банально, но – как именно, конкретно? Ни в ком не видно клемм, рельс, иного пригодного для соединений: естественных устройств, не упорядоченных полностью даже образованием. То, что отрезается, – логично, нельзя же передать куда-то дальше всю историю. Кто, в каких терминах и пространствах это бы делал, как бы мотивировал всеобщие массы? Очередная система отношений заполняется своими смыслами и пиктограммами, делает следующее облако, оно снова навсегда, ненадолго. Новое все-на-свете вписывается в обстоятельства на своих желаниях и представлениях о жизни, тоже ведь физиологических. То ли оболочка-упаковка того, что сейчас, то ли содержание жизни, то ли слой общих чувств, в котором и из которого все происходит. На каком топливе фурычит? Ах, прогорит, никто не поймет – какие чувства вызывало, для чего они были нужны. О чем все это было? Что это было вообще?

Какой процент упомянутых здесь имен и названий проектов должен знать читатель, чтобы эта штука за него зацепилась? А тут же известные, в основном – весьма известные bands. Как выглядят кривые распределения – по возрасту – тех, кто знает 20% упомянутого, 10, 5, 1? Нет, не 1%, это ниже стат.погрешности 2–3%. 5% – край существования, граница затухания локальных цивилизаций, их смыслов и элементов. Место, тихо уходящее из времени, его статистическая погрешность – ею являются те, кто с ним еще соотносится. Статистика мало что значит, но все же. Это не о том, что куда-то девается Глория Мунди, иначе.

Philidel, an Airy Spirit/Cupid

Так что в правой колонке названия каких-то пестрых зверей, и они действуют, потому что вызывают то ли мысли, то ли чувства, то ли просто укусят. Зверей, птиц, вещей, явлений природы, элементов, свойственных такому-то времени, уже неважных. На что-то указатели. Они точно живы, даже если выглядят – для основной части кривой распределения – фишками и словами. Когда-то заведовали страстями, а потом все устало и теперь они почти стерильные в вакууме. Сферические слова, прозрачные шарики в пустоте. Но все же их как бы нет, но ткнешь в любой – пошел оживать. А тогда сломается грамматическое время. Эти песенки и музыка, они когда? Они же сейчас происходят. Так что и память ни при чем, и исторические связи, и что угодно. Сейчас. Т. С. Элиот, «Мы в Англии и нигде. Никогда и всегда» (пер. А. Сергеева). И дальше: «Настоящее и прошедшее, / Вероятно, наступят в будущем, / Как будущее наступало в прошедшем. / Если время всегда настоящее, / Значит, время не отпускает». Об этом.

Есть ли песенки на слова Элиота? Или его упоминания в них? Например, Van Morrison. Вот мелкие детали (необязательные, незачем переводить): His live performances at their best are described as transcendental, while some of his recordings, such as the studio albums Astral Weeks and Moondance and the live album It’s Too Late to Stop Now, are critically acclaimed and appear at the top of many greatest album lists.

Summertime in England, альбом «Common One», 1980-й. Длинная, минут 15, нудная:

[…]

With your red robe dangling all around your body

Will you meet me

Did you ever hear about

William Blake

T. S. Eliot

In the summer

In the countryside

They were smokin

Summertime in England

[…]

Подстрочник:

Встретишь меня

Тело обернуто красным халатом

А слышала ты о

Уильяме Блейке

Т. С. Элиоте

Летом

В деревне

Они курили

Английское лето

Словосочетание Van Morrison видел, теперь узнал о нем мелочь. Полости кругом: незнакомое внутри непонятного. Вокруг дыры, во времени или еще в чем. Дыр не так чтобы мало, но все равно ж они не рельсы и не клеммы. Еще и прикрыты какими-нибудь портретами. Подземный город, внутри лазы в соседние полости, в каждой свои время, музыка и прочее. Идешь, а из них, сбоку – упс, лезут Mungo Jerry, Afric Simone, Africa Bambaataa, a даже и Westbam, полуденное обаяние энергичных радостей.

Необязательно, что подземный город. Распластанные связи, не обращающие внимания на почву, из которой выросли и над которой, чуть отстранившись от нее, распространяются. Перепутанные какие-то сгустки. Музыки, чего угодно. Многокрылая, расщеперенная конструкция висит в воздухе, обрастает новыми частями, обветшавшие отваливаются. Так когда смотришь ночью вниз: города, связи, свет гуще, тусклый и т. п. Из вещества, не имеющего прямого отношения к жизни. Оно висит и перемещается в чем-то, состоящем из сгущений-разрежений, затиший, смерчей, давлений и антициклонов. Люфт между человеком, свободным от обстоятельств и обстоятельствами. Заполнен безвидными, бесплотными феями. Они не какие-то важные, смешные. Как Philidel, an Airy Spirit/Cupid. Филидель, Дух Воздуха / Купидон перселловского «King’а Arthur»’а. Сопрано, а конкретно – Alexandra Henkel в Зальцбурге 2004-го («Konzertvereinigung Wiener Staatsopernchor, Concentus Musicus Wien, Dirigent: Nikolaus Harnoncourt, Regie: Jürgen Flimm». На ютубе есть).

Завихрения тамошнего воздуха, смерчики, давления, восходящие потоки. Летающие жучки, перескоки, ветер, сдвиги, противопоставления, коммутации не имеющих облика, паузы. Этот слой не принадлежит ничему, где ему найти себе место? Не найдет, потому что у него такого места быть и не должно. Ну, оно у него есть, просто не разглядеть сквозь ткань. Как альбом Кримсона, в котором убрали гитары. Такое транслируется косвенно, ах – вот даже через правую колонку. Алгоритм же картографирует местности, по которым перемещаешься. Можно ли там что-либо спрогнозировать? Надо бы поглядеть, будет ли там, где Номи поет «The Cold Song» из «Короля Артура», ссылка на его дуэт с Боуи в «Man Who Sold The World»? Впрочем, если и да, это не докажет ничего, связь выстроится уже и по «Номи», имя козырнее жанра.

Да, опять алгоритм. Но надо соотноситься со средой трипа, а алгоритм тут реальность, как веревка, на которой висишь, разглядывая разнообразие. И это не моя зацикленность, алгоритм очаровывает юзеров. Из комментариев:

– Praise the Youtube algorithm

– YouTube algorithm, you’ve done it again

– Thanks very much YouTube algorithm, you are the MVP

– The algorithm is on point today! Just shared this with everyone in my band.

Почти в варианте почти высшего существа. Собственно, на этой территории он им и является.

В каждом юзере своя схема. Они как-то соотносятся, я увидел то, что видели авторы комментариев, а дальше мы разошлись: нет сомнений, правые колонки клипа, на котором мы пересеклись, у нас разные. Но все же мы оказались в одном месте, значит – есть музыка, которая внутри многих. Так существуют еще шкафы, которые были в 50–60-х у всех, когда разных вещей было меньше. Сглаженные углы, круглая ручка из оргстекла или пластмассы. Или, позже, эти стенки в гостиных, всегда дребезжание.

Раз такие чувствительность и гибкость, то это простая машинка. Материальная, провоцирует реальность возникать. Но сеть – есть же общая сеть всей на свете музыки – к ней отношения не имеет. На этой платформе много кого нет – великих, неизвестных, замечательных. Просто тут не о музыке. Все сами всё выложили, это о времени и нравах. Даже не частно-объективное, а на сегодня. Простая машинка, как и все на свете. С ней не заметишь, как сегодня что-то зацепилось за что. Не повторить, и не станешь повторять. Быстро и кое-как сложилось, а иначе и быть не могло. Производится Длящееся настоящее. Такое, что сегодня связалось, будто иначе быть не могло, навсегда теперь.

Однажды в 60-х в газетном магазине (не в киоске, на первом этаже дома) продавали карту города, Риги. В СССР городских карт не было, разве что совсем куцые планы – эта тоже вряд ли была подробной. А я и не поверил, что может быть карта своего города. Они же в учебниках, не имеют отношения к твоей жизни. Но вдруг: ты здесь живешь, а вот карта – твоего района тоже. Мне ее и купить было не на что, но сначала не поверил, а потом ее раскупили. Карты рисовали сами на тетрадном листе по клеточкам, окрестных кварталов, расстояния мерили шагами. Бессмысленно, их и так знал насквозь, но все же. Что ли, инстинкт упорядочить окрестности. Так все и делают, осознанно или нет. Сделаешь свою карту, и ты тоже филидель, летает повсюду, а карту можно уточнять. Что на ней, то и твое.

Fancy, Mexicana, Медунок с изюмом

Правая колонка – это как на Центральном рынке Риги продают пакеты с конфетами. Срок реализации у них заканчивается, что ли. Более-менее демпинговая цена, суют в килограммовые пакеты всякое. Леденцовая «Вкуся», мармеладные «Вишенка». Selga, местный «Красный мак», Sarkanā magone. Условно шоколадные, внутри похрустывают, как толченое стекло – в случае «Мака», крошки печенья в «Селге». «Загорская» – под этим словом корова в профиль. Может, «коровка», но авторские права не дают сказать прямо. Сухая уже, не тянется, а откалывается. Коровка, аутентичная. «Медунок с изюмом». Еще на нем написано: «Сберегающая упаковка – Открывать здесь» (надрез – тащить, и раскроется половина конфеты, а не развернется вся). Вероятно, вареная сгущенка с тертым печеньем, изюм тоже растерт. Основная часть фантика белая, с краев завертки – золотенькая и фиолетово-синяя. «Медунок» красными буквами, обведены золотым. Шрифт так себе, художественный. «С изюмом» – примерно AppleSystemUIFont черным болдом. Сверху гроздь винограда с листочками. Виноград фиолетовый.

«Три-икс» красная, прямоугольная, плоская. Внутри белое: пастила, но прочнее пастилы. Нуга, не слишком липкая. «Мексикана» твердая, пыльно-белая внутри, как халва, только тверже и не такая сладкая. «Фэнси» небольшие, размером с ириску-кирпичик. Эти две какой-то одной фирмы, не разобрать: мелко, страну не прочтешь. Но кириллицей. На двух языках, еще и Fancy, Mexicana. У «Фэнси» шоколадная оболочка, внутри белое, как мармелад, но плотнее и почти никакого вкуса, а в середине продолговатая тонкая вставка темного, совсем текучего, сладкая. Какие-то еще, белорусские точно есть. «Степ» типа густой тянучки с крошками печенья. Российский, вроде. Brasilica, «цукерки зi смаком рому», дублировано и на русском. Шоколадные, внутри щель, оттуда сочится бежевая слизь. Красивая обертка, темно-красная с зеленью и синим, надписи золотым. Изображен тукан. Ей-ей, это тукан.

Как на Новый год от Деда Мороза. Правая колонка такая же, но этот мешок складываешь почти сам. У всех они разные, так что выйдет ровно твоя идентичность. Сложил сегодня – она сегодня такая. В мешок можно совать не только конфеты, а и бижутерию, сувениры, птиц колибри, чашки в виде фруктов, кружки с надписями, домашние тапочки с головами котов, глядящими вперед. Певицу Тамару Миансарову, картину «Днепр в лунную ночь», поеживания при входе в холодную воду, прочее, что не называется никак, но знаешь, что это у тебя было или есть. Все это тоже сделается рутиной, оказавшись в мешке. Ах, физиологическая апроприация всего подряд, опубличивание собственных ништяков становится твоим экзоскелетом, тот срастется с позвоночником, требухой и мозгом. То ли он панцирь, то ли разъем с контактами. Внутри под панцирем какой-то белесый, мягкий жирный шитик-ручейник. Минимально пошевелиться не может, зафиксирован этими связями. Социальный скелет, в котором ты вроде неуязвим, когда его надел. Практически колобок. Это была бы неплохая стоп-фраза, но не будет, уже написано «это была бы…». Эмоция помешала, вышло бы неплохо, не успел замереть.

А и в рутине есть кайф. Вещество кайфа стандартно, важны воспроизводимость и надежность. У всех полно своих рецептов, но его возникновение – загадка. Внутри девушки в произвольный момент рождается маленький гусенок, он хочет неопределенного, пусть и небольшого, но важного. И у него получится. Молекула желания расползается, будто впрыснута в человека, хочет размножиться в нем. Его индрии безотчетно задрожали листочками, ища себе то ли применения, то ли пропитания: то ли голод, то ли выпить, то ли либидо. И, ощутив суть молекулы, отправляют сценарий конкретным группам мыслей и органов. Хотя кайф же не от одной причины, он составной. Не просто ж выпить, а и детали. Физиология, погода, милые дополнения: ехать на велосипеде и махать руками. Желание должно обслуживать такую сетку. Конфеты тоже фишки невидимой сети, грибы тотальной структуры из конфетопроизводящей и конфетопотребляющей систем, а между ними все тот же зазор, но здесь уже понятный. Да, а вот когда-то очень понравилась какая-то песня, музыка, потом ее забыл, ни разу не вспоминал и не знаешь, что она была. Если она тобой и управляет, неосязаемая?

О_ооуО_О

Справа от памятника Цeппелинам столь же монументальные ландмарки, клипы с маркировкой Грейтестс и Олдиз. Мемориал некой – в общем, условной – эпохе. Стоишь тут, куда идти? Не как выбраться, а в принципе. Небольшие лейблы видны плохо. Можно сменить поляну на джаз, оперу. К аутентикам на виоле де гамба? Le Chevalier de Saint-Georges? Хинастера, Барток? Имеются саундтреки и попса-попса. Кейдж с препарированным ф-но. Но поляну менять нехорошо, исходно же рокеры.

Но (отмотал ниже 10): Спаркс. «A Steady Drip, Drip, Drip». Альбом 2020-го. Sparks живы с 1971-го. В русскоязычной Википедии на них навесили глэм-рок, арт-рок, психоделический рок, протопанк, синтипоп, нью-вейв, альтернативный рок, диско. В английской короче: Art pop, glam rock, synth-pop. Два брата, Ron (keyboards) and Russell Mael (vocals). Рон и Расселл Маэлы. Из Лос-Анджелеса. Выросли в Pacific Palisades, это за Санта-Моникой в сторону Малибу. В 2019-м мы ночи три жили в Calabasas’е, ездили туда-сюда в LA, проезжали мимо. С виду там нега и роскошь, но Pacific Palisades место не тусовочное, а резидентское. Образование у Маэлов приличное, both attended UCLA, Ron studying cinema and graphic art and Russell, theatre arts and filmmaking. Само собой, в Sparks был и другой народ, но они менялись, а узнаваемость и продукт – Маэлы. Расселл с диким диапазоном, по виду мимикрирует под Болана из T-Rex’а, гиперактивен на сцене. Рон за кибордом в темном пиджаке (часто), белая рубашка (почти всегда), тем более почти всегда галстук-селедка (разные), зализанные назад волосы, полугитлеровские усики. Сидит истуканом, интенсивно кривляется глазами.

A «Steady Drip, Drip, Drip» не великое прошлое, а реальное настоящее, славный альбом, кто его аудитория? Какое целеполагание у группы «Искорки», существующей 50 лет и сделавшей новый альбом? Не ремейки, не старый материал, новый – 50 лет всему проекту, только у альбома никакой юбилейной составляющей. Нет темы возвращения (предыдущий, Hippopotamus был в 2017-м, а всего у них альбомов штук 25). В какой мере «Drip, Drip, Drip» очаровал ныне доминирующую часть слушателей? Ощущается ли он живым лишь теми, кто помнит их предыдущие? Или живость в том, что они еще могут работать как всегда? Кого альбом заинтересовал – может, и живость теперь имеет какие-то другие свойства и параметры?

Например, «Left Out In The Cold». У героя что-то не сложилось, ну и Now I’m left out in the cold / Left out in the cold / Left out in the cold / Left out in the cold. Это припев, он преувеличенно грудным голосом с примыкающим к нему мягким подвыванием О_ооуО_О (четыре раза). Нет, не предъявлю точно, звуковая завитушка из звука „о“: вверх, вниз, вверх, еще раз вверх. На официальном клипе – район Новой земли или, минимум, Шпицберген, а так-то Left Out In The Cold идиома: выставлен на мороз, вычеркнут, послан на. Но есть надежда: Someday I’ll be warm again / Someday back in form again / Someday I’ll be hot again / Have another shot again. Надежда обломается: Now I’m left out in the cold, с тем же звуковым горбиком.

Справа маячит The Who, «Tommy». Опера. Совсем монументальная торжественность, опера же. Все еще остается невыясненным – что ж такое 60–70-е, их двери, свобода, peace & лав, почему свобода увяла в нулевых и десятых (как это видим мы – понятно, кто «мы», возрастное). Когда все делают свои вещи сами, – конечно, свобода. А какая бывает другая? Частная – это личные двери, не очень-то социально, хотя песни о ней ее социализируют. Мутируют к среднему пониманию, размазанному, а для того свобода – большой пафос, склоняющий к крупным жанрам. Например, к опере.

В 60–70-х будущее как-то нависало над всем каждый день: все подряд движется вперед, всякий день продолжает предыдущий. В любой отрасли происходит нечто отчужденное от человеческих намерений, они работают в пользу Проекта. Был какой-то всеобщий нечеткий проект, важный всем и всем в кайф. И сам по себе неплох, а будет совсем замечательно, как иначе? Даже не Большой, Громадный стиль жизни. Поэтому происходящее и вообще все на свете следовало знать подробно. А то out in the cold. Кажется, эта игра закончена. Но грамматическое время сбилось: когда это было? Оно и сейчас происходит. Даже если и не для всех – для кого-то все так и осталось.

Если можно проиграть, то тут игра. А кто другая сторона, что за ходы она делает, чем? Обстоятельствами? Логично, они всегда откуда-то берутся. Здесь это ссылки и связи, выходящие из них. И если ощутил, что ты сам по себе, а остальное обстоятельства, – тут точно игра. Потому что на третий-четвертый раз этот ноу-хау уже образок на шее.

Игра с правой колонкой хороша. Зажатость маневра склоняет все расшатывать, обеспечивая тебе хоть какую-то реальность. Более-менее та свобода, которую искали в 60-х. Или то, на чем она может возникнуть. Свободы, они разные, но схожий муравей есть в каждой из них. Справа уже «Томми», я в него тыкну, но еще о Спаркс. В июне-июле 1974-го у них был британский тур по поводу «Kimono My House»: пятнадцать концертов, альбом оказался кассовым. Толпы фанатов, но Маэлы осознали, что у них не только подростковая аудитория (а и оксфордские литкритики, в частности). Рассел ворчал: «При том, что в музыкальном отношении мы были достаточно сложны для восприятия (хотя при этом и совершенно доступны), встречали нас как The Bay City Rollers… Это казалось нам очень странным: исполнять песни с такими текстами, как «Talent Is An Asset» и при этом по очереди отражать атаки фанов, штурмовавших сцену. […] При этом кроме визжащих девочек у нас были и другие фэны, понимавшие, что мы поглубже. Они не любили визжащих девочек». А и Фрипп сетовал, что рок-музыка уже «орден динозавров», а публика ведется только на громкость. В том же, 1974-м. Что-то тогда повернулось. Ну а к нам, в Б-1439, Амагамму принесут еще только через год.

Наверное, постмодерн тогда начинал мутировать в постмодерн, вот что. Еще в 71-м у Ихаба Хассана постмодерн был «„отчаянным“ вариантом классического модернизма (напр. – Дюшана и Беккета), „ультрамодернизмом“» (см. Перри Андерсон, «Истоки постмодерна»). В 1972-м Вентури, Браун и Айзенаур опубликовали архитектурный манифест «Учась у Лас-Вегаса», все пошли на аттракционы. После 74-го массы начинают входить в… во всюду.

Вот этот «Talent Is An Asset», lyrics:

Albert is smart, he’s a genius / Watch Albert putter, an obvious genius / Someday he will reassess the world / And he’ll still have time for lots of girls

When he grows up, he’ll remember us / When he grows up, we are sure that he’ll remember us / We made sure that Albert wore his mac / We kept all the strangers off his back

Everything’s relative / (Go away Albert’s mother say to me) / We are his relatives and he don’t need any non-relatives

Talent is an asset / You’ve got to understand that / Talent is an asset / And little Albert has it / Talent is an asset / And Albert surely has it

One day, he’ll sever his apron strings / All of the while he’ll be scribbling things, genius things / Look at Albert isn’t he a sight / Growing, growing at the speed of light

Everything’s relative / (Go away Albert’s mother say to me) / We are his relatives and he don’t need any non-relatives

Talent is an asset / And little Albert has it / (Go away) / Talent is relative / (Go away) / That’s hypothetical / (Go away) / We are his relatives / (Go away) / That’s parenthetical

Spare your superlatives / (Go away) / There’s the receptacle / (Go away) / There’s the receptacle / (Go away) / Leave Albert’s study room / (Go away) / Leave Albert’s happy room / (Go away) / Leave Albert’s neighborhood

Leave Albert’s city, too / (Go away) / Leave Albert’s country seat / (Go away) / Leave Albert’s coun-rer-y / (Go away) / Leave Albert’s continent / (Go away) / Leave Albert’s hemisphere / (Go away) / Leave Albert’s planet, too

Leave Albert’s universe / (Go away) / No one must see him now / (Go away) / Only the medical / (Go away) / No one must downgrade him / (Go away) / Don’t be to cynical / (Go away) / Don’t be to critical

Cancel the magazines / (Go away) / They’re much to political / (Go away) / Don’t buy him any jeans / (Go away) / They’re much to casual / (Go away) / Talent is relative

Ну, есть даже смысловой каламбур: Everything’s relative / (Go away Albert’s mother say to me) / We are his relatives and he don’t need any non-relatives […] Talent is relative / (Go away) […] We are his relatives / (Go away). Это как рифма «танго—полиуретана» – если асимметрично, по звуку. Смысла немного, но кутерьму делает, а в конце, где короткие строчки, и голос слипается. Кавардак, это их базовое. Клавишные как у детского пианино: тик-так, ток-тук, трам-трам-трам-там-там.

Can you feel me near you?

Ок, «Томми» (рок-опера). Я ее слушал в 70-х, не помню. Теперь: нежная ахинея, четвертый альбом The Who (британцы), вышел 23 мая 1969-го (дата пригодится). Сюжет (или либретто?) Пита Таунсенда, и это сущий бред: триумф слепоглухонемого мальчика Томми. Это еще не бред, тот дальше. Двойной альбом, на обложке жанром впервые выставлена «рок-опера». Музкритики расценили как прорыв, альбом зачислили в самые важные и влиятельные в истории рок-музыки. Играли потом в Вудстоке, концерт в Метрополитен-опера, прочие триумфы. Гитарный рифф, с которого у Shocking Blue начинается «Venus» (известная как Шизгара – she’s got it), выдернут из «Томми», из «Pinball Wizard». The Who не возражали. Впрочем, Шизгара вообще перепевка «The Banjo Song» группы The Big 3. Но и это не начало, исходник написал Stephen Foster, «Oh Susannah», а ее пел и вполне популярный Нил Янг, альбом «Crazy Horse». Славно все как связано, переливается, побулькивая.

Описания сообщают, что Таунсенд придумал историю, когда подпал под Мехера Бабу и решил перевести его систему в звуки. Формат преобразования: четырехлетний Томми оказался свидетелем убийства в семье, мать с отцом убеждают его, что он ничего не видел, не слышал и никому ничего не скажет. От этого Томми делается слепым, глухим и немым. Логично, а подсознанием Томми начинает интерпретировать физические ощущения как музыку. Бытовое: Томми пытаются излечить, по ходу дела над ним надругиваются алкоголики и сексуальные извращенцы. Родители везут Томми в некий храм, решив, что на его душе проклятие, он же ничего не знает об Иисусе. Потом как-то успокоилось, родители начали оставлять его на попечение двоюродного брата Кевина, а тот пользуется ситуацией, чтобы пугать и пытать Томми. Но Томми ему наскучит, не очень-то он может реагировать. Родители снова попытаются вылечить Томми, отдадут его проститутке, а та откроет Томми галлюциногены. Затем Томми переместят к дяде Эрни, также алкоголику и сексуальному извращенцу. Тут-то Томми обнаружит в себе талант игрока в пинбол, вскоре легко уберет действующего чемпиона и сделается международной знаменитостью. Родители добывают еще какого-то врача, который полагает, что починит Томми и констатирует, что у того психосоматические проблемы. Мать продолжит самостоятельно лечить Томми, тот ее игнорирует и все время стоит перед зеркалом. Она в гневе разбивает зеркало и этим пробуждает Томми. Формат пробуждения не раскрыт, но Томми делается гуру и начинает духовно просвещать тех, кто слушает его проповеди (как проповедует, где – нет сведений; как говорит-то, собственно?). Требует, чтобы паства вслепую играла в пинбол, чтобы достичь его духовного уровня. Но это как-то непрактично, паства взбунтовалась, отчего Томми достигает и просветления. Это синопсис, убраны только пустые эпитеты и повторы.

Слепоглухонемой мальчик проповедует и играет в пинбол, нежная музыка. На английском все безалабернее «deaf, dumb and blind» – может, все и не всерьез, а так – для ритма. Может, он чуть-чуть все же видит, а не говорит потому, что не хочет. Прикидывается немного. Так, некоторое отступление от нормы. Из «изящно», «изысканно», «изощренно» тут, пожалуй, изысканно. Исходно сюжета и не было, его скелет опубликован уже после выхода альбома. В интервью Таунсенд пытался что-то пояснить, но зацикливался на заповедях Бабы, объяснения противоречили друг другу. Мехера Бабу я не исследовал, но, пишут, что он сказал: Don’t Worry, Be Happy. Его фаны печатали эту фразу на эзотерических игральных картах и постерах, в 1988-м такой плакатик попался Bobby McFerrin’у, он и написал свою песню, а дело было в Сан-Франциско.

Есть красивая ария: Tommy can you hear me? / Can you feel me near you? / Tommy can you see me? / Can I help to cheer you? / Ooooh Tommy / Tommy / Tommy / Tommy. И так три раза, а больше и ничего. Лучше же, чем навязывающееся Who is this broken man cluttering up my hallway? Who is this unfortunate? в «Jesus Christ Superstar». Уэббер и Райс его написали в 1970-м, поставлен на Бродвее в 1971-м, но Суперстар затер Томми. И в качестве первой рок-оперы, и по популярности. Тут-то окончательно и начался нью-эйдж. Да, считаем, что первенство по части рок-оперы важно. Даже если они лишь сыграли в жанр, то и этим его немного разблокировали. Опера, Большой стиль. Сертифицирует основательность нового движения и его мировоззрения. Хиппи без Jesus Christ’а были бы не совсем они, даже с пакетом прочей музыки. Опера – это дело, у меня здесь тоже практически опера.

В «Томми» хорошая музыка (слушая сейчас). Приличнее «Суперстара», столяр против плотника. Нет причин их сравнивать, но лучше. За «Томми» уже почти обидно, чего ж у них первенство-то стырили. Но обида только на данном уровне постижения реальности, когда не знаешь, что группа «Милые штучки», The Pretty Things в 1967–1968-м записала альбом «S. F. Sorrow» (вышел в конце 1968-го), а это первая рок-опера и была («Tommy» ж в апреле 1969-го).

Прозрачные стеклянные шарики

Куда группа «Милые штучки» делась из общего сознания, а была ли в нем? По своей идиотичности название сравнимо разве что с «Морфием». Лавочка с бижутерией, хотя массовой группа быть вроде не собиралась. Не была и маргинальной, «S. F. Sorrow» писался в студии Abbey Road (сентябрь 1967-го), после «Sgt. Pepper» битлов и «The Piper at the Gates of Dawn» Пинкфлойда. Лидер, Дик Тэйлор (Dick Taylor, студент Sidcup Art College) начинал в Little Boy Blue и Blue Boys, вместе с Китом Ричардсом и Миком Джаггером. Потом в качестве гитариста там нарисовался Брайан Джонс, Тэйлор сдвинулся с гитары на бас, а группа стала называться The Rolling Stones. Через несколько месяцев Тэйлор ушел в Лондонскую школу искусств, там познакомится с Филом Мэем. Они The Pretty Things и сделали.

Но название – не лавка с цацками, это оммаж Вилли Диксону (Willie Dixon). У того есть «Pretty Thing», 1955-й. Диксон хорош, connection между блюзом и рок-н-роллом. В конце 50-х работал с Чаком Берри и Бо Диддли, в 60-х его перепевали рокеры. Хиты: «Hoochie Coochie Man», «I Just Want to Make Love to You», «Little Red Rooster», «You Can’t Judge a Book by the Cover» и т. п. «Weak Brain And A Narrow Mind» (1964), еще одна рекомендация слушать: If you got a weak brain and a narrow mind / The world gonna leave you way behind / Your friends will deceive you, leave you cryin’ / Can’t keep yours ’cause you are watchin’ mine. […] If you got a strong brain and your mind is smart / Nothin’ in the world is gonna be too hard / We gonna keep on goin’ before others start / If you got a strong brain and your mind is smart. Грустно & мечтательно: где так, где этак.

Pretty Things интереснее (имхо) и The Who, и роллингов, так что нет справедливости на свете, что хорошо, иначе бы вокруг сплошной маркетинг. Представить только мир, в котором Ван Гог – почетный академик, а Гарсия Лорка в 60-х переводит на испанский Евтушенко. Хм, могло бы… Павел Улитин делается ректором Литинститута – вряд ли, по социально-политическим причинам. Но уж Леон Богданов там – ни в коем из миров. Славно, что такое не получается, впрочем – какая разница. Чего только на свете не бывает.

Все равно Pretty Things дурацкое название. Их в зоне .ru почти никто не знает, я спрашивал, а люди наслушанные. Может, в какой-то нашей локальной реальности их, Штучек, и не было, а появились, когда к ней приклеилась соседняя. Не слишком отдаленная, много в чем совпадающая, связи оттуда чуть заходят сюда. May и Taylor запишут и два альбома в Чикаго («The Chicago Blues Tapes» (1991) и «Wine, Women, Whiskey» (1993)), это кооперация: Pretty Things и Yardbird Blues Band. От Yardbird BB был ударник Jim McCarty. А Ярдбердз из лондонских The Yardbirds, были с 1963-го. Там, в частности, играли Клэптон, Пейдж и Бек. В 1968-м распались, Пейдж сделал сначала The New Yardbirds, а потом Led Zeppelin. Кутерьма.

Еще: у Yardbirds была «Stroll On», переработка «Train Kept A-Rollin» Брэдшоу для фильма Антониони «Blow-Up» (текст и название переиначили, чтобы не связываться с правообладателем). В фильм они попали после того, как в нем не захотели участвовать The Who. Туда хотел попасть уорхоловский The Velvet Underground, но не вышло добыть им разрешение на работу в UK. Но Антониони как-то прикипел к The Who и требовал от Beck’а раздолбать гитару, как это делает Таунсенд. Бек расхреначил дешевый Höfner.

Так что соседние реальности не так что разово приклеились когда-то, а продолжают приклеиваться. Получается, что жил и в них. Но как? По факту выходит, что жил. Причем без намерений присвоить соседнее, оно само вплывает, почти навязывается, ты о нем и не знал. Что до разницы реальностей, то история: The Pretty Things – Philippe DeBarge, 1969 (Full Album 2009, The Pretty Things featuring Philippe DeBarge). Официально это альбом, который Штучки записали с французом Дебаржем в сентябре 1969-го. Запись канула и выпущена только в 2009-м. В ютубе комментарий: In the era of the Beatles posing as Sgt Peper’s Lonely Hearts Club Band has any thought that the French singer Phillip DeBarge might just be a figment of the Pretty Things’ imagination? I certainly hear Phil May in there. Комментатор слышит на записи штатного вокалиста группы Мая, а не какого-то DeBarge. Тот вымышлен, потому что время такое было. Sgt Peper’s Lonely Hearts Club Band, а не Битлз, например.

Легенда: в 1969-м группе было кисло – «S. F. Sorrow» выпускали чересчур медленно, уже появился «Томми» и публика восприняла «S. F. Sorrow» как подражание ему. Тэйлор даже ушел, а остальные то ли с горя, то ли из денег записали альбом для французского миллионера Филиппа Дебаржа. Альбом предназначался для распространения только в его кругу (Дебарж упоминается как плейбой). В некотором противоречии с версией о круге общения, другой источник сообщал, что «невероятно богатый молодой француз» мечтал стать рок-звездой и нанял The Pretty Things, чтобы. Только никуда альбом не пошел, а Mike Stax (в 60-х – владелец музыкального журнала Ugly Things) выпустил материал через 40 лет. Pretty Things, Ugly Things, 40 лет. Альбом есть на Амазоне, новенький стоит $74.97, но имеются и подержанные, за $21.98.

Есть описание, допускающее, что Дебарж мог быть и реальным певцом. У Дебаржа не было опыта, Мэй им руководил, записал для него скрэтч-вокальные треки. Что и сделало Дебаржа похожим на Мэя. С меньшим диапазоном, но любителю – норм. Непонятно, куда альбом канул после записи и какой уж звездой Дебарж хотел стать. Ну, может, ровно в своем кругу, но что было с записью 40 лет? Перед выпуском альбома в 2009-м сообщили: «Группа снова собралась в студии, чтобы записать дань уважения ныне покойному Дебаржу: „Monsieur Rock (Ballad of Phillipe)“, включенную в альбом как бонус-трек». Сыграл и Тэйлор (в группу он вернулся, но после дебаржевского альбома). Даты жизни Дебаржа – 1940–1999, альбом к десятилетию смерти, сомнительный повод. Но что подтверждают цифры жизни-смерти? Можно посмотреть, существовал ли Debarge, зачем. Да и так себе история. Приблудилась по дороге.

Это все время, выскальзывающее обмылком. Сколько чьего личного времени в нем? Сколько тонн сигаретного пепла? Пока еще не смылился. Если время используют, оно нарастает. Что-то стирается, что-то, не имевшее вроде к нему отношения, добавляется откуда-то сбоку. Плюс-минус. Или не мыло, кусок льда. Сначала его не было, потом нарастал, теперь тает. Тогда-то был в максимуме, скользит к нулю.

Если все в одно время вышли из одной точки, а кто-то свернул по дороге в лес, в каком времени относительно прочих находится он? Гибнет ли для него общая хронология? Вряд ли. В ютубе есть (точнее, был в 2020-м, в 2021-м уже закрыт) концерт The Pretty Things – «Paradiso», Amsterdam (Full Album Bootleg, 29 марта 1969-го). Комментарий, Sip Meijer: I was trying to figure out who were in the band at the time of this concert… […] «Я пытался вычислить, кто был в группе во время этого концерта… глядя на фотографию с обложки, сказал бы, что наверху, слева направо Джон „Twink“ Олдер (ударные), Дик Тэйлор (гитары и вокал) и Фил Мэй (ведущий вокал). Внизу, слева направо: Джон Пови (клавишные и вокал) и Алан „Уолли“ Уоллер (Уолли Аллен) (бас и вокал)… есть ли тут кто-нибудь, кто уточнит расклад?»

Написано в марте 2020-го, так что их знают. Не наизусть, он сравнивает видео с фотографиями, но все же. Но тут бытовое чувство, а время дышит все тише, и разные его реальности сходятся, склеиваются в единственную. Время складывает в кучку свои варианты, оформит себя так и растворится. Но вот же, этот обмылок–не обмылок еще существует. В реальность уже не вписан, за вычетом замкнутых кластеров: там иначе, нежели в социуме. Остались миллиграммы вещества того времени, его основная масса давно всосалась во что-то, чему не очень-то и нужно.

Музыка тут и не музыка, а существо-ловушка; вытягивает все, не разбирая сознательное-бессознательное, прошлое или настоящее. Помогает времени сложиться в перекати-поле, ее функция. Природное явление. Не думает о тех, кто заливает треки на ютуб, о тех, кто это слушает, – тоже. С чего бы ты для нее есть? Интересоваться можно тем, из чего все это сделано, как петляют связи.

В альбоме (The Pretty Things) «Parachute» (1970), в «Cries From The Midnight Circus» рефрен: Can you hear me, can you hear me I’m a-telling you again – Hear me, can you hear me, can you – Can you hear me… Hear me… И спето как в «Томми»: Tommy, ду ю хир ми, ду ю хир ми, ду ю хир ми. Зачем, с какой целью, с умыслом или время такое было? Пасхалка, к чему? Уязвить Ху как первопроходцев?

Пасхалки шли и в предположительную пустоту. Зачем-то слушая сейчас «Breathe» («Breathe In the Air», Pink Floyd, «The Dark Side of the Moon»), в районе 2:05 обнаружил слова run, rabbit run. А это ж классический хит, Flanagan and Allen: «Run, Rabbit, Run!» Зачем, почему? Инстинктивное желание всеобщей цельности, вот и кролик? Хвост оригинала:

Run rabbit – run rabbit – Run! Run! Run!

Run rabbit – run rabbit – Run! Run! Run!

Bang! Bang! Bang! Bang!

Goes the farmer’s gun.Run, rabbit, run, rabbit, run.

Run rabbit – run rabbit – Run! Run! Run!

Don’t give the farmer his fun! Fun! Fun!

He’ll get by

Without his rabbit pie

So run rabbit – run rabbit – Run! Run! Run!

Песенка для шоу Ноэля Гэя «Собачка смеялась», премьера 11 октября 1939-го. Была популярна во время Второй мировой, после того как Фланаган и Аллен озлободневили текст: «Беги, Адольф, Беги, Адольф, Беги, Беги, Беги…» Странно, в песне кролику ж сочувствуют: «Беги, беги» – чтоб не попал фермеру под ружье. Что ли, перелицевали смысл. И телохранитель, и секретарь Черчилля вспоминали, что премьер ее часто напевал во время войны, в каком варианте? И роман Апдайка называется «Rabbit, Run», вышел в 1960-м. Подтверждено, название из the popular World War II – era song «Run Rabbit Run». Логично предположить, что и эпиграф (там и эпиграф) будет из песни, нет:

Благие порывы, жестокосердие,

Внешние обстоятельства

(Паскаль. «Мысли», 507).

Обстоятельства, их сочетания странные теперь, как в йогуртах: тыква – апельсин – семена чиа. Остров не только из музыки, из всего подряд. Исчезает, иногда выбрасывает из себя отростки, чаще разовые. Уловить бы эту динамику. Слепоглухонемые пытаются ощупать и нащупать, играют в пинбол – не ощущаем же, что из чего сделано и в чем происходит. Зато можно играть в некий пинбол, гонять прозрачные, стеклянные шарики. Ничего, что в вакууме, он их из тебя и вытащил. Вот Herman’s Hermits, в детстве слова были один длинный звук, а потом уже слышишь «No milk today», позже сообразишь и смысл знака. Молока на окне нет, значит – нет дома, заходить не надо. Какие-то обстоятельства.

Сколько весит ведро земли?

Это ничего, что The Who рассосались. Как субъект где-нибудь и висят еще. Их упоминают, а им-то какое дело. Им все равно, что их дыра в неведомое (слепоглухонемые пинболисты) закрыта, а альбом «Томми» песком занесло. Занесло чем-то. Вообще, сколько весит ведро земли? В каком мире The Who сейчас? Вроде теперь они личное дело слушателей, так что в их частных. Но возникающие все же связи, где они? Они из абстрактного вещества, зато оно повсюду. То ли выдается каждому на время умственно-чувственной деятельности, то ли его производят ее результаты. А тогда есть место, в котором вещество как дома, то есть там его дом, то есть – это пространство из него состоит. И если так подумал, то оказываешься в смутной местности: то ли промзона, то ли старый Дом культуры с игровыми автоматами. Видишь что-то, что воспринимается Домом культуры и автоматами, музыка из какого-то репродуктора, и это почему-то Bill Laswell – «Silent Recoil: Dub System One».

Какой-то город, Португалия или Испания. Окраинный район. Самолет вечером, можно еще гулять, потом найти метро и ехать в аэропорт. Через какое-то время. Но заклинило телефон, завис. Навигатор замер, как и все остальное. Вытащить батарейку, открыть – не получается. Нет ножика, самолет же, а я без багажа. Айдишка не открывает, слишком толстый пластик.

Ничего, времени еще вроде много, а последняя навигация показывала, что метро где-то тут, в этих двух-трех кварталах. Сбоку от промзоны дома, не новые. Приятные. Ходишь по кварталам, метро не видно. Понятно, вход в него не будет из мрамора, даже не отдельная будка. Скорее просто дыра в стене или в тротуаре, как подземный переход. Не видно. Но это где-то здесь. Тут славно. Начало октября, жарко. Небольшие дома, малиновые листья деревьев, земля растрескалась – давно не было дождя.

Вроде бы все кварталы, внутри которых телефон указывал метро, обошел, а его нет. Спросить не у кого. Жара, воскресенье. Как метро тут называется? Метро, андерграунд, еще как? И не помню, какой вывеской помечают, должен же быть знак. На навигаторе этот район так и висит, со старой точкой присутствия. За его пределы я точно не выбирался. Но карту не увеличить, чтобы разобрать названия улиц. Парк какой-то. Улицы, цветы. Может, живешь тут и через полтора квартала дом, а там R. и кот G. Но если они здесь, куда лечу я?

Еще проблема: в телефоне и посадочный. Что делать, сейчас телефон пробовать как-то открыть – все же вынуть батарею, вставить, перегрузиться. Или как-нибудь еще привести его в чувство, или уж потом в метро, по дороге? Сейчас это займет время, станешь искать не метро, а то, чем поддеть крышку. Проблему с посадочным можно решить на стойке регистрации. Но это потребует некоторого времени. Время пока есть. Район, такие дома, сякие, какой-то парк – вот это зелененькое, тогда понятно, как именно к метро. Но это если понять, в каком его углу сейчас стоишь. Да и проходил тут несколько раз.

Счет времени теряется – телефон же завис, а на улице часов не видно. Найти бы кого, но и в парке никого нет; как же в жару и не в парке? Птицы есть, цветы. Павлин с общипанным хвостом. Никого.

Подземный переход, знаком метро не помечен. Наверное, там, где ж еще. Тут да, они в основном были в переходах. Вход в метро в нем не виден, логично – наверху выход на угол Спартаковской, метро там за углом, метрах в двухстах. Телефон по-прежнему не реагирует, но он и не нужен, есть бумажный посадочный, засунут в паспорт. Времени хватает доехать до «Белорусской» и экспресса в Шереметьево. Ах, радость: в этом гулянии как-то не потерялся относительно себя. Во-о-от, обстоятельства могут быть всякими, а тебе какая разница. Это хорошая новость, но только поспешная. Пока есть только предположение, что из этого перехода выйдешь на Спартаковской. Пока еще в каком-то замкнутом мире. Какое метро, уже и выход наружу стал бы победой. Выйти в ливень, и ветер, и холод, в state of schock. Все замрет и только чуть подрагивает, а следующий шаг будет зависеть от обстоятельств, ранее не бывших, отсутствующих еще. Безнадежно, как в древней игре Адвент.

Это вот что: «Colossal Cave Adventure». Первую версию игры сделал на PDP-10 программист и спелеолог Уильям Краудер, в 1975-м. Вроде более распространена версия 1977-го, Дона Вудса. Я играл в середине 80-х, на СМ-4, что ли. Дисплей Videoton, выпуклый кубик, экран с зелеными буквами, небольшими. Игра текстовая, интерфейс. Ситуации представлены словами, игрок действует ими же. Тебе пишут то, что ты как бы видишь. Печатаешь в ответ свое действие. Все двумя-тремя словами. «Взять такое-то», например – в ответ на «в углу лежит такое-то». Или не взять, а куда-то переместить. Ответят, что произошло после этого. Выбор, куда идти дальше: влево, направо, вернуться. Переходишь в следующее место, тебе снова описывают ситуацию и т. д. А то, что нашел и поднял, оно либо полезно в дальнейшем, либо какой-то несгораемый бонус, не помню. Посмотрел сейчас описание: задача – найти сокровища и выбраться с ними из пещеры, набирая очки. Тогда я игру прошел, в конце нашлась какая-то бомба, и в каком-то месте (не сразу) ее следовало бросить в скалу или стену. Было понятно: скала, тупик, а у тебя есть бомба. Ну и бабах, зеленый фейерверк из звездочек-плюсиков по всему экрану и, капслоком, CONGRATULATION!

Эмоций уже не было, наконец-то это все закончилось, долго возился. По вечерам, когда эта ЭВМ (тогда они так назвались) освобождалась (тогда еще расписывали машинное время). Не каждый вечер, конечно. Несколько месяцев. Там и лабиринт был, сложный. Кажется, менявший свою конфигурацию в зависимости от чего-то. Пришлось даже его план рисовать. Работа, в общем. Вот теперь узнал, что основная часть лабиринта соответствует топологии некоторых из Мамонтовых пещер, в Кентукки. Краудер, программист и спелеолог, а то. Еще узнал, что «Colossal Cave Adventure» – первый образец interactive fiction в истории и родоначальник как этого жанра, так и вообще квестов. Отправная точка для компьютерных ролевых игр, жанров Roguelike и MUD. Конечно, «Adventure» на том же острове, среди времени, которое рассеивается, и скоро его не будет.

Тогда, к концу возни с Адвентом, начинался безвольный распад. Туда – ok, сюда – тоже. Куда несет – туда иду. Контроль утрачен. Ощущение внятного конца времен – куда идти, зачем. Выйти бы теперь из этих подземелий и сеток где-нибудь в районе John’а Lydon’а. На One Drop или на Out of the Woods, было б славно:

Jackson stood cause he could

Cause he should looking good

To the woods and the stood to the wood understood

Well here we are the unfar

As you are, here we are, here we are, here we are, here we are

Вся эта моя история не принадлежит выцветающему времени, пусть из него и состоит. Я же тогда мало что из рассказанного знал. И это не чтение потом закроет пробелы, а связи развешиваются как-то иначе. Они в каком-то своем слое: сеть связей, завихрения тамошнего воздуха, смерчи, цунами, штиль. Сбои, противопоставления, срастание слоев, их расщепления, сдвиги, паузы – невидимые, присутствующие в любом материале. Не романтика, лабораторный факт. Какое пространство сможет так воспроизводиться, только это, – со сбоями, паузами, завихрениями, нечеткими связями.

Что при Лайдоне? PiL, само собой. Еще: «Relaxing Blues Music | Best Blues Music Of All Time», на 5 часов 55 минут. Morphine, «The Night» (альбом), Erik Satie – «Gnossienne No.1», не из рекомендованных. «1 Hour Balinese Music» (Gamelan). Massive Attack – «Mezzanine». Talk Talk – «The Colour of Spring» (1986). «Del Tango Gotan Project Tango 3.0. Live 2011». Парижане, чрезвычайно эстетизирующие танго. Душное, совсем-совсем душное, красиво. Кортасар, практически. Не потому, что Буэнос-Айрес-танго-Париж, у них и «Rayuela», «Игра в классики», кортасаровская. Он и в преамбуле упоминается, и по квадратикам там прыгают.

Еще у него «62. Модель для сборки» (говорил, что текст выкрутился из 62-й главы «Игры в классики»). Но «Сборка» и написана в 1962-м. А этот текст можно бы остановить так – 22: сборка. Или Сборка-22. Год написания, а кто ж не соотнесет 22 с Уловкой? Кто не соотнесет – те и не нужны. Уместная стоп-фраза – была бы, но снова успело напечататься следующее предложение. А стоп-фраза и все, задняя обложка или белый лист вниз до конца листа. Но глупость же заканчивать так. Ладно бы в название, а в конец? Обрубить и исчезнуть? Допустимо, но не в таком виде и не здесь. Будто улизнуть. Дурацкая, конечно.

В «Преследователе» у Кортасара есть как бы Чарли Паркер, aka Джонни, с фразой «Это я играю уже завтра». И его великий прогон о времени. Джонни заходит в метро на «Сен-Мишель», едет и думает обо всем подряд. Ну, как уж в метро. Видишь их всех, о ком думаешь, слышишь. Вагон едет, он на «Одеоне», люди выходят-входят. Снова думает о своем. Видел ту, она выглядела так, они были там-то, где он играл с таким-то. «Сколько времени я болтал сейчас», – спрашивает рассказчика. «Вероятно, минуты две». Ну а он, Джонни, рассказал только небольшую часть. Дальше цитата:

«– А если бы я рассказал все, что творили перед моими глазами ребята, и как Хэмп играл „Берегись, дорогая мама„, и я слышал каждую ноту, понимаешь, каждую ноту, а Хэмп не из тех, кто скоро сдает, и если бы я тебе рассказал, что слышал тоже, как моя старуха читала длиннющую молитву, в которой почему-то поминала кочаны капусты и, кажется, просила сжалиться над моим стариком и надо мною, и все поминала какие-то кочаны… Так вот, если бы я подробно рассказал обо всем этом, прошло бы куда больше двух минут, а, Бруно?

– Если ты действительно слышал и видел их всех, должно было пройти не менее четверти часа, – говорю я, смеясь.

– Не менее четверти часа, а, Бруно! Тогда ты мне объясни, как могло быть, что вагон метро вдруг остановился и я оторвался от своей старухи, от Лэн и всего прочего и увидел, что мы на „Сен-Жермен-де-Прэ„, до которой от „Одеона„ точно полторы минуты езды».

Так и здесь. Сколько времени упаковано тут, в сравнении, например, со временем чтения – если заодно я вспоминал, что по жизни Gotan у меня в паре с телевизионными рыбками в аквариуме? Потому что тот же Киев, купил их CD (пиратский, да) в ларьке-магазине в подземном переходе, где спуск в «Театральную». Я там много чего покупал, в частности – по советам упомянутого А. Сучилина (мы с ним одно время работали там длинным вахтовым образом – конечно, работу и ее обстоятельства тоже вспомнил). Те же LPD – The Legendary Pink Dots. Tuxedomoon. И у тех, и у других там почему-то было много разных дисков. Пасториус, Белью – уже не на «Театральной», на Прорізной; в доме, где арка, что ли. IDM – в точке напротив. Вспомнил тогдашние разговоры, длинные – мы ж умные, а спешить было некуда. Андрей на ютуб ничего не выкладывал, кто-то ставил немного из «До мажора». Есть несколько Дней рождений Лиды – он на них устраивал концерты, джемы. А так есть на саундклауде. Он не только гитара, еще и компьютер, примерно-условно минимал-техно. В Киеве он этим занимался, жанр никак не называл. Но это другая история, а тут о том, как время упаковывается в один абзац.

У Лайдона справа «Schoenberg: Verklärte Nacht, Op.4» – Boulez. Не из рекомендованных. Уже нет рекомендаций. Что ли, опцию отменили, недавно же была. Нет, не помню, когда видел ее в последний раз. Происходит что-то, алгоритм потерял мою идентичность. Ниже «Rocksteady!» (Volume 1). The Roots Of Reggae – «Jamaican Music Compilation». David Bowie – «Aladdin Sane». Manu Dibango – «Soul Makossa». Второй раз в списке, настолько его не знаю, что посмотрел: Ману Дибанго, саксофонист и вибрафонист, сделал афробит и афроджаз. В 1970-х привел на Запад жанр макосса. Из Камеруна, с 15 лет учился во Франции, жил в Париже. Хороший альбом, последний комментарий: Απόλλων Θηρευτής Manu Dibango passed today (24/3/2020) from covid – 19 virus. R. I.P.

Также и Ummagumma. Можно зациклить: начал с Астрономии Господней, к ней вернулся. Но возвращение не предполагается. Пусть это как остановка на заправке, выпить кофе и покурить – Сэй-Сёнагон включила бы такое в первую пятерку бесспорных наслаждений. Столики на улице, за соседним Барретт, потолстевший, лысый, с кульком конфет «Фэнси» (шоколадная оболочка, внутри белое, как мармелад, но плотнее и почти никакого вкуса, а в середине продолговатая тонкая вставка темного, совсем текучего, сладкая). Поедает, кидает обертку в кулек, шуршит за следующей, конфеты заканчиваются – шуршания все больше, больше ничего нет. Но есть следующий пакет. Brasilica, что ли. У тех обертка шуршит иначе, суше и отчасти звонче, потому что фольга, а на «Фэнси» что- то полуполиэтиленовое, и только небольшой вкладыш фольги. Но я не узнаю, какая у него следующая: докурил, допил, еду дальше.

На «Ummagumm»’е справа теперь «The Velvet Underground & Nico» Full Album 1967. Sweet Smoke – «Just a poke» (1970), недавние. Talk Talk – «The Colour of Spring» (1986). Four Tet – «Parallel» [Full Album] – 2020. Ok, помесь техно с бульканьем, шумы, невнятные речи, мелодично, некоторые куски как все тот же гамелан. Девочки напевают фон, звуковое шоу небольшого шума и размера. Чисто тема аттракциона, которые в 2016-м еще пытались отличить от арта, а потом и различать бросили. Слипается и слипается, таков ход жизни. Комментарии ретроромантичны:

– This is what astronauts should listen to.

– This music is music of eternity, thank you.

– Parallels 1 reminds me of old school Autechre, which is great. Has an Incunabula and Amber feel.

Хоть кто-то определил жанр. «Parallels 1» – первая на диске. Ну а Autechre, там справа есть и конкретно Autechre. Но и разнообразие: Portishead, Tommy Guerrero, Nightmares On Wax. Afterlife – «Special Coffeeshop Selection». Rádiohead – «Amnesiac». Aphex Twin – «Stone in Focus». Boards of Canada – «Boc Maxima». Vivaldi: Complete Cello Concertos – тоже не из recommended, опция явно затухла. Эти концерты я слышал, хороший звук и без запилов «Времен года». 00110100 01010100 (Four Tet) – «871». Sigur Rós live from the Walt Disney Concert Hall. Joy Division – «Unknown Pleasures». Да, вот это.

Неведомые радости

Слушать незачем, помню. Цитаты тут не применишь (ok, «She’s lost control» – для узнавания), это как какие-то топологические фактуры; резиновые и сырые переходы, раздувания-сужения в тесной арматуре. Не столько отстранение, сколько тогдашняя реальность. Локальные, точечные сварки, прицепляющие музыку к жизни – какой она числится, в общем – вполне ее реальный вариант. У меня JD были в начале второй половины 80-х. Такие-то спички, такая-то худая обувь. К альбому комментарий: As of June the 18th 2019 this blinder of an album was released exactly 40 years ago today The kind of music you keep returning to, once you fall in love with it.

А для меня прошло 35 лет. Пусть тогда пельменная. Рига, угол на границе Старого города, уже в нем – тот в 80-х был не туристическим, серым и ветшающим. Черно-белым, серым разной насыщенности. Вторая половина 80-х. Пельменная на углу, тесная, там универмаг рядом и много людей. От входа справа этот конвейер – металлические прутья, по которым волочишь поднос. Сметана в стаканах, хлеб. Салат какой-то, кажется. Яйцо под майонезом. Томатный сок. Стакан с солью и рядом стакан с водой, в который кидают ложку, помешав сок в стакане.

Там мы знакомы с R. уже лет семь, а в каком виде мог существовать кот G.? Не так, что в виде молекул или потенциальной возможности возникнуть через 35 лет, но эти Tabby – один же организм. Как грибница. Что не ограничивает субъектность того из них, кто пришел к тебе. Разве что нивелирует мутации и примеси.

Народу много, пельмени не успевают вариться, очередь тормозит. Ждет. Люди за столиками едят торопливо – хотя они долго стояли и могли бы расслабиться. Нет, торопливо, вероятно, просто голодны. В то время занимали все места за столиками, не так что каждый отдельно. Зал рассасывается, когда очередь ждет. Вкуса не помню, пельмени и пельмени. Тесно, пар, сырые разводы на полу. JD тут потому, что время. Детали – все эти поручни, легкий туман из окна раздачи, вид людей – с музыкой не связаны, она не связана с ними. Не образует ничего дополнительного, ни личности, ни жизненного проекта, ни схемы мироздания. Просто все как-то так. Теперь Дивижн сделал дырку в какой-то еще один мир, ну а там – эта пельменная. Соединились, будто иначе и быть не может. В нынешнюю сухую жару, не склоняющую вспоминать ноябрь, дожди и слякоть.

Вот, пельменная. Не воспоминание. Может, что-то такое же зафиксировано ими самими, JD. Не так, что у них там такая же черно-белая, полунищенская – для посторонних – память, но в каких-то точках, пунктах какая-то стрелка дергается сильно вправо и медленно возвращается влево. Всплески и раскачивания уходят из музыки, уже сами как-то. Звуки заканчиваются, а переливание и качания длятся, постепенно делаясь твоим фоном, надолго.

Фон уже вне обстоятельств, где-то в подкладке, оттуда и действует. Славно – значит, подкладка существует. Она в области смерчиков, перескоков, где ж еще, и не различить то ли сегодня, то ли всегда. Это время, примерно 75–95-й, пропало. Нигде его нет. Будто этот кусок инстинктивно или намеренно вычеркнут (кем, чем, почему?). Вот русская проза, где тогдашние? Бартов, Звягин, Дышленко, Улановская, Комарова, Марсович, Нарбикова, Андрей Сергеев, тут не все, конечно. Что ли, не совпадали с тем, что было до и стало быть после. Тут бы отдельность этих двадцати лет описать, только незачем: кто там был – знает сам, а другим не объяснишь. Зачем рисовать объяснения и схемы. Есть что-то общее в упомянутых, очень разных, почти уже исчезнувшее. Не смысл ушел, а нет опоры для чтения.

Тогда, что ли, было нечеткое время и в нем внятно было что-то нетипичное, что пытались зафиксировать и материализовать. И не специально, а как же иначе. Право же, будто ангелы или что-то такое, феи и духи воздуха присутствовали во множестве повсюду. А потом проехали область, где филидели живут и водятся с нами, вот и все. Или тогда здесь было так, что им было интересно, а потом стало нет. Можно выстроить объяснения, незачем. Можно сделать пунктирные мостики к теперь, пустое. Пусть существует как существующее. Будет отдельно, зачем прицеплять пояснения.

Дальше: Pere Ubu – «Terminal Tower», знаю. Их описывают торжественно: «единственная в истории экспрессионистская группа, сумевшая соединить элементы рока c musique concrete и создать звучание, работающее на уровнях сознания, которые для популярной музыки прежде были недоступными». Какая популярная музыка, коммерческие достижения отсутствуют. Может, как-то в принципе сказано: «Считаются одной из самых влиятельных групп ньювэйва». Не попса, конечно. А Pere Ubu – король Убю, персонаж и пьеса Альфреда Жарри. Убю и Антонен Арто играл. Группа американская.

Ниже «Instrumental Surf Antology vol.1». Начинается с Satan’s Pilgrims – «The Godfather» (1997) (Speak softly, love so no one hears us but the sky / The vows of love we make will live until we die), звучащей как в Апачах у Shadows, с мяучащей и поквакивающей гитарой, типа гавайской. Бодрее оригинала, быстрее раза в полтора, стремясь в притопы-прихлопы. Весь альбом в таком формате. Для серферов, на обложке акула, хотящая пожрать пару-тройку членов целевой аудитории. Справа – подборки Surf Music. В наушниках, что ли, рассекают?

И Moondog, «Bird’s Lament»; Moondog & The London Saxophonic. Детали: The Viking of 6th Avenue / Louis Thomas Hardin. Original: ©1969, CBS Records (Now SME). This cover version: Moondog & The London Saxophonic © WMG & INgrooves On behalf of „Atlantic Jazz„. Очаровательная работа, а сыграно (это ж cover) так, словно в родстве с Just Jammin’. В оригинале две с половиной минуты, ремейк удлинил в 10 раз.

Муундог сам склонен к потенциально бесконечным петлям. Он и сам как одна закольцовка, длящееся остановившееся время. Moondog (Луис Томас Хардин, Louis Thomas Hardin, 1916–1999) – слепой музыкант, композитор, поэт. Из американской провинции, а потом непонятно, каким образом: в 1943-м переехал в Нью-Йорк, общается с Бернстайном и Тосканини, Паркером и Гудменом. Artur Rodzinski who was Music Director of the NY Philharmonic (1943-47) recognized the genius of Moondog and wanted the Philharmonic to perform his work. Хотел, чтобы Муундога сыграли в филармонии, ее директор. Вряд ли сыграли, но факт желания зафиксирован.

В январе 1950-го хозяин звукозаписывающей SMC наткнулся на музицирующего Хардина, ему так понравилось, что пригласил в студию. Из записей сделают альбомы, «Moondog» (1969) и «Moondog 2» (1971). А наткнулся потому, что с 1943-го по 1974-й Moondog был уличным музыкантом. Его точка – угол 53rd Street и 6th Avenue, Manhattan. Это такой угол: по 53-й направо сразу будет МОМА, а вниз по 6-й, через два квартала – Radio City Music Hall. Офис SMC был неподалеку на 5-й.

Лунным псом, Moondog’ом Хардин сделался в 1947-м, думая о каком-то «псе, вывшем на Луну больше, чем любой другой». Он ходил в длинном плаще, у него длинные волосы и рогатый шлем на голове. Шлем потому, что из-за волос и т. п. его стали называть Христом, а Хардину христианство не очень-то. Решил одеваться так, чтобы без этих ассоциаций, пошил скандинаво-мифологический наряд. Ну, стали называть «Викинг с 6-й авеню» (The Viking of 6th Avenue).

Отчего-то Хардин мечтал о Германии, называл ее «Святой землей со священной рекой» (это Рейн). Получилось, уехал в Recklinghausen. Из Эссена в Дортмунд, а в Бохуме свернуть налево, там недалеко. К одному из клипов комментарий (Manfred Ostrowski): Moondog lived and composed in my tiny hometown Oer-Erkenschwick on the northern rim of the dying industrial Ruhr Area (Germany) for many years. And I saw him frequently standing in Recklinghausen not knowing that I was passing by a music genius.

В «The Last Concert» (1999) он за фортепьяно. В «Marimba Mondo 2» оно будто препарировано, но, похоже, играет на чем-то самодельном: изобретал себе инструменты. Их много, что ли, ситуационно их строил. Есть сайт MOONDOG’S CORNER, https://www.moondogscorner.de – немецкий, там статья Moondog’s Instruments. Перечислены Тримба (Trimba), треугольный ударный; изобрел в конце 1940-х. Небольшая треугольная арфа, известна как У, The Oo. The Tuji, – инструмент из девяти настроенных деревянных… Nine tuned wooden pegs, а я не музыкант. Что тут pegs? Прищепки? Теоретически возможно. The Utzu, небольшая клавиатура, настроенная на пятинотную китайскую шкалу (? – tuned to the five note Chinese scale). The Uni – семиструнная цитра. Хюс – треугольный струнный, играл смычком. Hüs из норвежского, означает дом. Сам делаешь, называешь как хочешь. Другие звуки. Не фрик, не хара́ктерный герой. Минималисты (Гласс, Райх) считали его предшественником.

Обиходные дела в пространстве филиделей: некто практически невидимый, но существовавший. Неважно, что мог быть стечением обстоятельств. Чуть мультипликационная версия жизни, уместная форма ангела для Совсем Нового времени: из ниоткуда, живет как получилось. Известно даже пространство, откуда он появлялся, Муундог не бомж, у него на Манхэттене квартира. Как дом на небесах. Идеально, чтобы пребывать и действовать тут. Впрочем, он слеп. Можно сделать новую оперу, сиквел: это ж взрослый Томми, который восстановил все, кроме зрения, органы чувств.

Radetzsky March

Там ссылки:

The Prodigy – «Out Of Space» (Official Video).

African Princess – «Jah Children Cry 12’», 1980.

«10’ Pablo Moses Music Is My Desire» (2010 Remastered Version).

Babylon Dub – «King Tubby».

Marcia Griffiths – «Hurtin’ Inside».

7’’ Corporation Of Love – «Give Thanks & Praise (& Dub)». Там комментарий: That’s my dad Evol Graham and John Alexander who wrote this song. I think they we’re maybe 22 or 23 when they recorded this song.

Lee Perry – «Skanking With The Upsetter Rare Dubs, 1971–1974».

KING TUBBY MEETS THE UPSETTER AT THE GRASS ROOTS OF DUB.

Fish + Goat At The Controls – «Deep Sea Dubbing».

School of Fish (Dub) – «Fish + Goat At The Controls».

Alpha & Omega – «The Half That’s Never Been Told (Full Album)».

Vladislav Delay – «Lehka [Helsinki/Suomi EP | Not On Label (Vladislav Delay Self-Released) | 1999]».

Watamu Beach (Rework) – «Moritz Von Oswald».

Rhythm & Sound – «Mango Drive».

Phylyps Trak Ii/I – «Basic Channel».

И отчего-то Tyshawn Sorey: «Untitled | In Studio» (2018), славно.

Недавно была музыка для серферов, а эта – закрыть текст. Она как облачность, над которой летает не поименованное что угодно, не вполне даже существующее. Граница того пространства и этого: между здешними делами и люфтом с его сгустками, ходами, перескоками, сдвигами, прозрачными связями. Они оттуда выманиваемы – когда захочешь – сюда и меняют здесь что-нибудь, что захочешь. Теперь мы находимся тут, хорошо.

По времени сейчас 2022-й: проводки от 60–90-х отрываются, еще один, еще один. Мясные они, жилистые. И тут появляется еще одна колонка, уже слева: из ландмарков тогдашних чувств/желаний, леденцы. Там (микрон списка, он до центра земли) «The Rain Song», «July Morning», «Coz I Luv You», «Heaven Or Las Vegas», «Mrs. Vandebilt», «Have You Ever Seen The Rain», «Late November», «We Will Rock You», «Common People», «Smack My Bitch Up», «Mein Herz Brennt», «The Final Countdown», The Man Who Sold The World», Spy in the House of Love». «She’s In Parties». «In The Army Now». «Sweet Dreams», «Paint it Black», «Enter Sandman», «You Know I’m No Good». «Vitamin C».

Это ж гимны возникших в момент предъявления их звуков стран. Из списка один за другим выступают гимны Штокхаузена: из ниоткуда клочками такие и сякие куски государственных звуков, перемежаются шумом-грохотом, скрежетом каким-нибудь. Никто из гимнов не описание, не справка о территории, его произведшей. Разве что чуть-чуть. Из ниоткуда в никуда. Паузы: дождь, ветер, запах сырого дыма. Шорох, шелест, потрескивания. Следующий. Много. Потом затухают все, но приближается духовой оркестр с маршем Радецкого, потому что «Гимны» Штокхаузена должны заканчиваться «Маршем Радецкого», вот что. Тот всегда закрывает концерт в Musikverein’е утром 1 января, а стоп-фраза может быть хоть еловой шишкой.

В межеумочной местности по голому пляжу (остров же) идет Радецкий в виде оркестра, а в шаге перед ним и Новый год – так что темы вещества, из которого сделано все, и пространства, которое не вполне пространство, остаются нераскрытыми. Ах, они не входят в обиход, где им открываться, с чем встать рядом? Но что-то такое должно быть, как иначе. Есть, не называется никак. Какая разница, что тут сейчас для обживания времени, обстоятельствам все равно, кого, чем и как обволакивать. Они сделают шкурку острову, облаку, шару. Связи с ним слабеют, никуда не денется, а проводки, слова можно оборвать. Проводки оборвались, ну и что.

Content

Андрей Левкин
Проводки оборвались, ну и что

Сансуси inside

Sprenkstrasse + хвост кота G

Дискотека, чёуж