С. Т. Джоши

Лавкрафт. Я – Провиденс. Книга 2

S. T. Joshi

I Am Providence:

The Life and Times of H. P. Lovecraft

Volume 2

Copyright © 2013 by S. T. Joshi, as published by Hippocampus Press, New York, USA

© М. Стрепетова, М. Востриков, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Аббревиатуры

А. Д. – Август Дерлет

Э. Э. П. Г. – Энни Э. П. Гэмвелл

К. Э. С. – Кларк Эштон Смит

Д. У. – Дональд Уондри

Э. Х. П. – Э. Хоффман Прайс

Ф. Б. Л. – Фрэнк Белнэп Лонг

Д. Ф. М. – Джеймс Ф. Мортон

Д. В. Ш. – Дж. Вернон Ши

Л. Д. К. – Лиллиан Д. Кларк

М. У. М. – Морис У. Моу

Р. И. Г. – Роберт И. Говард

Р. Х. Б. – Р. Х. Барлоу

Р. К. – Рейнхард Кляйнер

СК – «Склеп Ктулху»

ИЛ – «Исследования Лавкрафта»

ИАХ – письма Лавкрафта в издании «Аркхэм-хаус»

БДХ – Библиотека Джона Хэя в кампусе Брауновского университета

Глава 16. Натиск Хаоса (1925–1926)

«31 декабря 1924 года я устроился в просторной комнате c приятными пропорциями в доме номер 169 по Клинтон-стрит, что на углу улицы Стейт, в районе Бруклин-Хайтс, близ Боро-Холл. Дом был построен в эпоху раннего викторианства: отделка из беленого дерева, высокие окна с широкими подоконниками, на которых можно сидеть, и две ниши с портьерами, создающие истинную атмосферу библиотеки. В целом – замечательное уединенное жилище для старомодного человека, к тому же с прекрасным видом на старинные кирпичные дома на улицах Стейт и Клинтон»1.

С этой записи начинается одно из самых необычных сочинений Лавкрафта – его «Дневник» за 1925 год. Вы спросите, почему этот документ, такой важный для понимания переломного года в жизни писателя, опубликовали совсем недавно (в пятом томе «Избранных эссе», 2006), тогда как все остальные его сочинения, которые только удалось наскрести, за исключением личных писем, появлялись в печати независимо от их качества и важности? Возможно, причиной тому заурядное назначение дневника, который не обладал литературной ценностью дневников Сэмюэла Пипса или Джона Ивлина, а создавался с совершенно иной целью – в качестве мнемонической памятки. Лавкрафт вел записи в ежедневнике за 1925 год размером около 2,5 × 5,25 дюйма (около 6,35 × 13,3 см), в котором на каждый день выделялось не более четырех строк. Говард не соблюдал ограничения формата (он терпеть не мог линованную бумагу), и среди его заметок так много зашифрованных фраз и аббревиатур, что некоторые из них я до сих пор не могу разобрать. Вот, к примеру, запись от 16 января:

«Проводил СХ – купить стол СЛ Подготовить комнату СЛ – поездки туда и обратно – найти СЛ и РК в 169 – приезжают МакН и ГК, разговор переместился в кафетерий к удивлению СЛ – разошлись в 2 ночи – ГК МакН и ГФЛ на метро – ГФ и ГК на Сент-Ток, 106 – спать».

Не самое увлекательное чтение, верно? Впрочем, дневник велся чисто с практической целью, а именно помогал Лавкрафту составлять письма к Лиллиан. Данный обычай появился еще несколько лет назад, когда в конце лета 1922 года Лавкрафт гостил в Нью-Йорке и посреди длинного послания к тетушке вдруг написал: «Это одновременно письмо и дневник!»2 Позже стало ясно, что он вел подобного рода заметки во время всех своих поездок, однако ни один из других дневников обнаружить не удалось. Быть может, существуют записи и за 1924 год – они помогли бы пролить свет на многие неоднозначности того периода.

С помощью дневника за 1925 год можно буквально проследить за жизнью Лавкрафта день за днем, правда, занятие это будет практически бессмысленным. Да, некоторые его письма к тетушкам Энни и Лиллиан, в которых краткие заметки из дневника превращались в детальные описания, пропали, и нам осталось судить о его повседневной жизни лишь по наброскам. Только вот нас больше всего интересуют не действия и занятия, а общая картина существования Лавкрафта. В то время он впервые зажил один, без своих кровных родных и без супруги. Конечно, не стоит забывать о друзьях, тем более что на 1925 год пришелся расцвет Клуба Калем, члены которого мелькали в скромных квартирках друг друга, будто жили одной литературной общиной. Тем не менее никогда прежде Лавкрафту не приходилось проявлять столько самостоятельности, а именно: самому готовить еду, заниматься стиркой, покупать одежду и выполнять прочие повседневные обязанности, составляющие привычный порядок вещей для большинства людей.

Позже Лавкрафт признавался, что жилье на Клинтон-стрит, 169, выбрал «с помощью тети»3. Поиском они наверняка занимались в декабре, когда Лиллиан приехала к нему на длительный срок; еще Лавкрафт упоминал, что в том же месяце вместе с тетушкой ездил в Элизабет^4 – чудесный городок в штате Нью-Джерси, который, судя по всему, тоже рассматривался в качестве возможного места жительства, однако он все же предпочел остаться поближе к Манхэттену. Ему приглянулась квартира на первом этаже, тем более что благодаря наличию двух отгороженных ниш для переодевания и для купания в ней можно было сохранить рабочую атмосферу, как в кабинете. План комнаты Лавкрафт набросал в письме к Морису Моу^5 (см. схему 1 на вкладке).

Неудивительно, что все пространство вдоль двух стен заняли книжные шкафы, но даже несмотря на это, многие книги не уместились в квартире и были отданы на хранение. В квартире не имелось никакого кухонного оборудования. Впрочем, Лавкрафт изо всех сил старался поддерживать порядок и даже сообщал Лиллиан, что на домашние дела уходит не так уж много времени: «Раз в три дня я вытираю пыль, раз в неделю подметаю, а питаюсь так просто, что мыть приходится либо всего одну тарелку, либо чашку с блюдцем и пару приборов»6. Расстраивало его лишь одно, да и то поначалу: район считался неблагополучным, однако нужда, как говорится, всему научит. За сорок долларов в месяц это был очень неплохой вариант, к тому же Соня могла ночевать здесь во время своих нечастых наездов в Нью-Йорк – диван в комнате раскладывался в двуспальную кровать. В отсутствие Сони Лавкрафт почти все время держал его собранным, а иногда и вовсе дремал в кресле с откидной спинкой.

Интересно, что за последние тридцать-сорок лет благодаря программе облагораживания район Бруклин-Хайтс стал одним из самых востребованных (и дорогих) в Бруклине, тогда как в прежде роскошном Флэтбуше, где на Парксайд-авеню, 259, раньше жила Соня, ситуация заметно ухудшилась, и улица Флэтбуш-авеню превратилась в пристанище кричащих дисконт-магазинов. Другими словами, социально-экономический статус двух районов Бруклина, в которых успел пожить Лавкрафт, изменился с точностью до наоборот. Впрочем, с Клинтон-стрит по-прежнему легко добраться до Манхэттена на метро, поскольку она ближе к деловому центру города, чем Парксайд-авеню, расположенная по другую сторону Проспект-парка. Всего в паре кварталов от Клинтон-стрит находится Боро Холл, здание администрации Бруклина, и транспортный узел, через который проходят две линии метро, Ай-ар-ти (маршруты 2, 3, 4, 5) и Би-эм-ти (маршруты M, N, R), а поезд F (Ай-эн-ди) останавливался неподалеку на Берген-стрит. Большинство из этих линий действовали еще при жизни Лавкрафта, так что он мог без проблем добраться домой из Манхэттена в любое время дня и ночи – это было удобно в связи с его частыми ночными прогулками с «бандой».

Для начала давайте рассмотрим вопрос о том, насколько одинокой была жизнь Лавкрафта в 1925 году. Работая в универмаге «Мэйбли энд Кэрью» в Цинциннати, Соня раз в месяц приезжала в Нью-Йорк на несколько дней, однако уже в конце февраля она либо ушла с этой должности сама, либо ее уволили. «…Хотя с момента последнего визита ее здоровье заметно улучшилось, суровая и враждебная атмосфера в „Мэйбли энд Кэрью“ все-таки стала для СХ невыносимой, и придирчивое руководство вместе с завистливыми подчиненными практически вытеснило ее с работы»7, – писал Лавкрафт тете Энни. В других источниках он отмечает, что Соня два раза ненадолго попадала в частную больницу в Цинциннати^8. Итак, в феврале Соня вернулась в Бруклин и решила наконец-то, пусть с запозданием, устроить себе шестинедельный отдых, рекомендованный докторами. С конца марта до начала июня она почти все время проводила у женщины-врача в Саратога-Спрингс на севере штата Нью-Йорк, и в апреле Лавкрафт, как ни странно, рассказывает, что у нее там был «ребенок под присмотром»9, намекая на работу в качестве няни. Возможно, Соне предложили это место в обмен на бесплатное проживание, так как речь однозначно идет о чьем-то частном доме, а не о санатории. В мае Лавкрафт писал Лиллиан: «В Саратоге все хорошо, и хотя ее недавняя затея с шляпным делом провалилась, она ищет другие варианты получше…»10 О каком именно деле здесь говорится, нам не известно.

В июне и июле Соня вновь надолго оставалась в Бруклине. В середине июля она нашла какую-то работу в магазине головных уборов или универмаге в Кливленде, куда уехала двадцать четвертого числа. Жилье она нашла в пансионе на Восточной 81-й улице, 2030, за сорок пять долларов в месяц^11. В конце августа Соня переселилась на Восточную 86-ю улицу, 1912^12. Как бы то ни было, к середине октября она снова осталась без работы. «Проблема с новой должностью заключалась в том, что оплату начисляли на комиссионной основе, поэтому в мертвый сезон она трудилась почти за бесплатно»13, – сообщал Лавкрафт. К середине ноября, а может, немного раньше, Соня нашла другое место, на этот раз в «Халле», крупнейшем на тот момент (и вплоть до закрытия в 1982 году) универмаге Кливленда^14. Там она проработала в течение 1925-го и большей части 1926 года.

За 1925 год Соня приезжала в Нью-Йорк девять раз и пробыла в квартире на Клинтон-стрит, 169, всего восемьдесят девять дней, а именно:

с 11 по 16 января

с 3 по 6 февраля

с 23 февраля по 19 марта

с 8 по 11 апреля

со 2 по 5 мая

с 9 июня по 24 июля

с 15 по 20 августа

с 16 по 17 сентября

с 16 по 18 октября.

Хотела она приехать и на рождественские праздники, но, по всей вероятности, была сильно загружена работой в «Халле». За три с половиной месяца, что Лавкрафт прожил в Бруклине в 1926 году, Соня провела с ним от силы три недели, примерно с пятнадцатого января по пятое февраля. В общем и целом, из пятнадцати с половиной месяцев жизни Лавкрафта в квартире на Клинтон-стрит, 169, в 1925–1926 годах на долю Сони пришлось чуть более трех месяцев. Бывала она там чаще всего лишь наездами, а дольше всего, на шесть недель, оставалась в июне и июле.

Если у Сони ситуация с трудоустройством в этот период была переменчивой, то у Лавкрафта – и вовсе безнадежной. В «Дневнике» за 1925 год и в переписке с Лиллиан за 1925–1926 годы он лишь трижды упоминает о том, что просматривал объявления с вакансиями в «Сандей таймс» (в марте, июле и сентябре), но и из них ничего толкового не вышло. Пока Соня фактически отсутствовала, Лавкрафт перестал активно искать работу. Не знаю, стоит ли его за это критиковать, ведь многие люди, которые долго не могут никуда устроиться, со временем теряют надежду. В 1924 году Лавкрафт занимался поисками очень старательно и целеустремленно, хотя был неопытен в этом деле и временами действовал неумело.

В 1925 году он по большей части пытался устроиться на работу по советам друзей. Самым перспективным вариантом казалась внештатная должность в отраслевом журнале, изданием которого занимались Артур Лидс и еще один человек по фамилии Йесли. Вот как в конце мая Лавкрафт описывал этот проект Лиллиан:

«Работа в учреждении этого Йесли простая: нужно просто сочинять хвалебные материалы с описанием выдающихся коммерческих предприятий или известных личностей в сфере торговли. Каждая статья должна быть объемом в полторы печатных страницы или страницу с четвертью с двойным интервалом. Факты – или так называемые «наводки» – для статьи они предоставляют сами из газетных сообщений или рекламных материалов… Готовую статью необходимо отправить в редакцию, и если все в порядке, специальный торговый агент относит ее человеку или компании, о которых в ней и рассказывается. Заинтересованной стороне дают возможность проверить материал, после чего агент предлагает заказать – в качестве рекламы – некое количество журналов, в которых статья будет напечатана. Если все сложится хорошо (что, на удивление, происходит в подавляющем числе случаев, так как торговые агенты здесь – настоящие профессионалы), то автор статьи получает десять процентов от уплаченной суммы, то есть от полутора до тридцати долларов в зависимости от заказа»15.

Не самое подходящее занятие для Лавкрафта, однако от него требовалась лишь способность легко сочинять статьи, а это он умел. Трудно представить, чтобы Говард писал рекламные тексты, однако среди его бумаг сохранилось пять статей подобного рода (видимо, неопубликованных): «Красота хрусталя» (о компании «Корнинг гласс воркс» из Корнинга, штат Нью-Йорк, производящей «стубенское стекло»), «Очарование изящной древесины» (о группе мебельных компаний «Кертис» из Клифтона, штат Айова), «Часы с характером» (о напольных часах от «Колониальной производственной компании» из Зиленда, штат Мичиган), «Истинное колониальное наследие» (о мебели под брендом «Данерск» производства корпорации «Эрскин-Данфорт» в Нью-Йорке») и «Настоящий приют литературы» (о книжном магазине «Александр Гамильтон» в Патерсоне, штат Нью-Джерси). Р. Х. Барлоу дал им общее название «Коммерческие рекламки». Приведем небольшой отрывок из одной статьи:

«В „Кертис вудворк“ вы найдете и привычные конструктивные элементы, и хитрые приспособления вроде встроенной или долговечной мебели, включая книжные шкафы, комоды, буфеты и стенные шкафчики. Каждая разработанная и созданная модель – это чистое искусство, зрелое мастерство и истинное умение, которым славится наше энергичное предприятие. Мебель подбирается строго под стиль каждого дома. Учитывая высокое качество, мы предлагаем на удивление низкие цены. Во избежание подделок ищите торговую марку на всех предметах мебели нашего производства».

Стиль рекламных текстов тех времен сильно отличался от нынешнего, особенно когда речь заходила о товарах, которые приходилось описывать Лавкрафту, так что к его текстам вполне ожидаемо отнеслись с презрением, как и к его письму 1924 года с просьбой о приеме на работу. Впрочем, многие из этих фирм явно взывали к псевдоаристократическим вкусам среднего класса, и возвышенный стиль Лавкрафта им как раз бы подошел.

К сожалению, дело не выгорело, и вины Лавкрафта в том не было. К концу июля он уже сообщал о трудностях с проектом, который, судя по всему, вскоре окончательно провалился, потому что Говард больше о нем не упоминал. По словам Лавкрафта, и ему, и Лонгу (который вместе с Лавмэном тоже попытался работать внештатно на комиссионной основе) обещали заплатить за статьи, но денег они, скорее всего, не получили.

В феврале Мортон устроился в Музей Патерсона, где и проработал до конца жизни. В середине июля Лавкрафт упоминал о том, что Мортон может взять его к себе ассистентом, однако вплоть до отъезда Говарда из Нью-Йорка в апреле 1926 года эта призрачная возможность так и не реализовалась. И дело было вовсе не в том, что Лавкрафту не хватало знаний в области естествознания – Мортону и самому пришлось многое освежить в памяти, чтобы сдать экзамен на эту должность, – просто на тот момент члены правления были не в состоянии расширять штат служащих. Музей тогда располагался в конюшне неподалеку от библиотеки, и члены правления с нетерпением ждали, когда же скончается престарелый обитатель соседнего с конюшней дома, чтобы снести оба здания и построить на их месте новый музей. До разрешения вопроса они даже не думали о найме новых сотрудников, а до отъезда Лавкрафта его так и не решили. Впрочем, посетив музей в конце августа, он уже не так сильно жалел о промедлении.

Кое-какие деньги Лавкрафт, конечно, получал от журнала Weird Tales, где в 1925 году опубликовали пять его рассказов, а также вычитанный им рассказ К. М. Эдди «Глухой, немой и слепой» (апрель), за который ему, вероятно, ничего не заплатили. Нам известно, какие суммы ему выплатили за три из этих пяти рассказов: тридцать пять долларов за «Праздник» (январь), двадцать пять долларов за «Неименуемое» (июль) и пятьдесят долларов за «Храм» (сентябрь). Сколько он получил за другие две истории – «Показания Рэндольфа Картера» (февраль) и «Музыка Эриха Занна» (май), точно сказать нельзя, но, вероятно, тридцать долларов за каждый. Естественно, все эти рассказы он написал несколькими годами раньше, а в журнал отправил в конце 1924 или начале 1925 года. Гонорар за пять историй составил примерно сто семьдесят долларов – этой суммы едва хватило бы на четыре месяца аренды квартиры.

Где же Лавкрафт брал средства на все остальное – еду, прачечную, скромные разъезды, одежду, бытовые товары и еще восемь месяцев платы за квартиру? Очевидно, ему помогала Соня, да и тетушки поддерживали по мере возможности. Правда, в письме к Сэмюэлу Лавмэну Соня с горечью поднимает эту тему:

«Когда мы жили на Парксайд-авеню, 259, тетушки присылали ему по пять долларов в неделю. Они думали, что я буду его содержать. После переезда на Клинтон-стрит они стали слать по пятнадцать долларов в неделю. Аренда обходилась в сорок долларов в месяц. На еду, проезд, стирку и письменные принадлежности уходило более пяти долларов в неделю. Все, что было «сверх того», давала ему я. А когда раз в две недели я приезжала в город делать закупки для фирмы, я оплачивала все его повседневные расходы и развлечения. Уезжая, всегда оставляла ему щедрую сумму…»16

Похожий отрывок можно встретить и в ее мемуарах. Написан он был не только для того (как в открытую заявляет Соня), чтобы поправить слова У. Пола Кука («Не имея практически никакого дохода, он выделял не более двадцати центов в день на еду – да и те обычно тратил на марки»17), но и чтобы посмертно упрекнуть тетушек Лавкрафта за то, что мало помогали ему в финансовом плане. И все же сама Соня тоже немного преувеличивает. В декабре 1924 года Лавкрафт просил у Энни Гэмвелл (и получил) семьдесят пять долларов на текущие расходы, в том числе на переезд^18, и, судя по его письму, с такой просьбой он обращался к тетушкам не в первый раз. В письме к Энни (конец февраля) упоминаются «как всегда полученные вовремя чеки»19, значит, если она и не сама зарабатывала эти деньги, то, возможно, выделяла их и Лавкрафту, и Лиллиан с их семейного счета. Пока весной Соня жила в Саратога-Спрингс, Лавкрафт сообщил Лиллиан, что «она, естественно, не может сейчас вносить свою изначально оговоренную долю аренды», хотя супруга все равно по возможности присылала ему немного денег, от двух до пяти долларов^20. Лавкрафт часто подтверждал получение денег от Лиллиан (без указания суммы), а Энни оплачивала его ежедневную подписку на Providence Evening Bulletin. Другими словами, тетушки вносили свой вклад в его содержание, однако львиную долю трат Лавкрафта все равно брала на себя Соня.

О какой именно сумме идет речь? Аренда обходилась в сорок долларов, но в октябре хозяйка, миссис Бернс, заявила Лавкрафту, что теперь жильцы будут платить по десять долларов в неделю, то есть примерно на три доллара в месяц больше. Если считать, что новый тариф вступил в силу с первого ноября, то за год аренды Лавкрафт отдал четыреста девяносто долларов. На еду (и, вероятно, другие расходы), как он тогда утверждал, уходило примерно пять долларов в неделю^21 – или двести шестьдесят долларов в год. Добавим хотя бы двадцать долларов в неделю на дополнительные траты (двести сорок в год), и общая сумма составит девятьсот девяносто долларов за весь год, из которых сам Лавкрафт заплатил не более двухсот пятидесяти (сто семьдесят он получил от Weird Tales и еще семьдесят четыре доллара шестнадцать центов – от Мариано де Магистриса, управлявшего карьером). Получается, оставшиеся семьсот пятьдесят долларов оплатили Соня и его тетушки. Сомневаюсь, что Лиллиан и Энни могли выделять ему по пятнадцать долларов в неделю, иначе Лавкрафту не пришлось бы экономить. Поскольку Соня была в разъездах, она не могла точно знать, сколько денег он получает. При этом тетушки Лавкрафта и сами жили только на наследство Уиппла Филлипса, так что, полагаю, Соня не совсем справедливо упрекает их в недостатке щедрости.

В отсутствие оплачиваемой работы у Лавкрафта оставалось много времени на общение с друзьями. На 1925 год пришелся настоящий расцвет Клуба Калем. Лавкрафт тесно общался с Кирком, который стал хозяином книжного магазина, но работал по гибкому графику и поэтому мог составить приятную компанию ночному гуляке Говарду. Приведем в пример один январский день как типичный распорядок Лавкрафта. Днем шестнадцатого числа он посадил Соню на поезд до Цинциннати, зашел в квартиру к Лавмэну (ключ у него был) и оставил тому запоздалые подарки ко дню рождения от Лонга, затем вернулся к себе домой, где провел встречу «банды», после чего все вместе они отправились к Лавмэну, чтобы посмотреть на подарки. На ночь Лавкрафт остался у Кирка на 106-й улице, оба они спали в одежде, а утром ушли, чтобы в квартире Кирка тоже можно было устроить сюрприз. Лишь несколько дней спустя, двадцатого января, Кирк решил поселиться в том же доме на Клинтон-стрит, что и Лавкрафт, в квартире сверху. Тем вечером они вместе с Лавкрафтом отправились собирать вещи Кирка и спать легли только в пять утра. На следующее утро они упаковали все необходимое, и назавтра Кирк переехал. Одно время Лавмэн тоже хотел поселиться на Клинтон-стрит, 169, но в итоге передумал.

В тот год Лавкрафт почти каждый день встречался с кем-то из друзей: либо приглашал к себе домой, либо виделся с ними в кафе на Манхэттене или в Бруклине, а по средам – на еженедельных собраниях группы, которые проходили то у Макнила, то у Лидса, поскольку эти двое никак не могли разрешить свой затянувшийся спор. Вот вам и «причудливый затворник» Лавкрафт! Общение с друзьями и обширная переписка, связанная с ОАЛП, отнимала у него столько времени, что за первые семь месяцев 1925 года он не написал практически ничего, кроме нескольких стихотворений, да и те предназначались для встреч Клуба редакторов.

В письме от шестого февраля Кирк рассказывал своей невесте о том, откуда взялось название клуба: «Так как все фамилии постоянных членов начинаются на К, Л или М, мы хотим назвать его Клуб КАЛЕМ. Сегодня придет человек шесть, в основном одни зануды, не считая меня и ГФЛ…»22 В эссе, написанном десять лет спустя, Кляйнер объяснял происхождение названия немного иначе: «Оно основано на начальных буквах К, Л и М в именах первоначальной группы – Макнила, Лонга и писателя, – а также тех, кто присоединился к клубу за первые полгода»23. Как бы то ни было, мне кажется, что название может быть связано со старой кинокомпанией «Калем» (1905), имя которой дали Джордж Клейн, Сэмюэл Лонг и Фрэнк Мэрион, руководствуясь тем же принципом^24. Быть может, кто-то из участников Клуба Калем неосознанно вспомнил это слово, пытаясь придумать название. Также возникает вопрос, когда именно оно появилось. На большом собрании третьего февраля в ресторане «Милан» (на пересечении Восьмой авеню и 42-й улицы) присутствовали Соня, К. М. Эдди (приехавший в Нью-Йорк на пару дней) и Лиллиан (она уехала десятого января, провела несколько недель у друзей в округе Уэстчестер, а двадцать восьмого января вернулась в Нью-Йорк и пробыла там еще неделю), а также Кирк, Кляйнер и Лавмэн. Правда, это была не встреча «банды», ведь, как намного позже утверждал Лавкрафт, клуб считался «чисто мужским»25 и женщин на его встречи не пускали. Странно, что в переписке за тот период Лавкрафт ни разу не называет клуб «Калем», а упоминает его только как «банду» или «ребят».

Поначалу Лавкрафт старался проводить время с Соней в случае ее нечастых наездов в Нью-Йорк: например, четвертого февраля он пропустил встречу с «ребятами», потому что Соня плохо себя чувствовала^26. Но со временем ситуация изменилась, особенно когда в июне и июле супруга надолго задержалась в городе. Даже в течение ее визита в феврале – марте Лавкрафт приходил домой так поздно, что Соня уже спала, а когда он просыпался (ближе к обеду), ее уже не было. За этот промежуток он написал не очень много писем к тетушкам, поэтому из «Дневника» трудно сделать какой-либо вывод о положении вещей на тот момент, однако запись от первого марта намекает, что после встречи «банды» у Кирка некоторые члены клуба отправились в «Шотландскую пекарню» (в паре кварталов от квартиры Кирка), а затем Лавкрафт вместе с Кирком вернулись обратно и проговорили до рассвета. Десятого числа Лавкрафт и Кирк (без Сони) ездили в Элизабет, а обратно возвращались через Перт-Амбой и Тоттенвилл, что в Стейтен-Айленде. На следующий день, после регулярного собрания клуба у Лонга, Лавкрафт с Кирком вновь пошли домой к Кирку и разговаривали до половины шестого утра.

В отсутствие Сони Лавкрафт начал следить за своим питанием. Он сообщил Моу, что отказывается снова становиться на весы после того, как увидел на них цифру 87 килограммов, однако в январе всерьез взялся за похудение и всего за несколько месяцев похудел с 90 до 66 килограммов, а обхват шеи уменьшился с 16-го размера до 14-го с половиной (примерно с 41 до 37 см). Все костюмы пришлось ушивать, и каждую неделю он покупал воротнички все меньшего и меньшего размера. Как писал сам Лавкрафт:

«Килограммы уходили один за другим! Я также делал упражнения и гулял на свежем воздухе, а друзья, увидев меня, либо радовались моей поразительной худобе, либо, наоборот, пугались. К счастью, толстым я был не настолько долго, чтобы кожа растянулась. Напротив, она стала подтянутой и восстановилась в точности по очертаниям моего тела образца 1915 года и ранее… Возрождение затерянной на десятилетие статуи из покрывавшей ее мерзкой грязи было потрясающим и крайне эмоциональным опытом».

Как же отреагировали друзья, родные и жена на подобные изменения?

«Супруга, естественно, возражала и была в ужасе от моего болезненного, на ее взгляд, вида. Получил я нагоняй и от тетушек, которые слали мне длинные письма, и от миссис Лонг, когда я заходил проведать малыша Белнэпа. Однако я знал, чего хочу, и отчаянно стремился к цели… Теперь я публично могу заявить о действенности своей личной диеты и не позволяю жене кормить меня сверх установленного»27.

В письмах к тетушкам Лавкрафт подробно рассказывал о своем рационе. Как уже говорилось ранее, ни одно письмо от Лиллиан, к сожалению, не сохранилось (есть лишь несколько непримечательных посланий от Энни), хотя, судя по ответам Говарда, писала она довольно часто. В конце весны и начале лета 1925 года в переписке всплывает тема еды. Лавкрафт сообщает:

«Самое главное сейчас – диета и прогулки. Кстати, сегодня я начал питаться по собственной программе и потратил всего тридцать центов на еду, которой должно хватить на три порции:

1 буханка хлеба 0,06 ц.

1 средняя банка фасоли 0,14 ц.

100 г сыра 0,10 ц.

___________

Всего 0,30 ц.»28

Лавкрафт, вероятно, пытался доказать, что способен экономить деньги в трудные времена, и, несомненно, ожидал похвалы за свою бережливость, однако, судя по его следующему ответному письму, реакция тети оказалась совсем иной:

«Касательно моей диеты – что за ерунда! Я питаюсь нормально. Возьми буханку хлеба среднего размера, разрежь на четыре части и добавь к каждой из них по четверти банки (среднего размера) фасоли „Хайнц“ и по большому куску сыра. Если в результате не получится полноценный дневной рацион для старого джентльмена, то я откажусь от своего места в комитете по питанию в Лиге Наций! Одна порция обходится примерно в восемь центов, но не стоит из-за этого переживать! Это полезная еда, а многие энергичные китайцы едят и того меньше. Конечно, время от времени я меняю компоненты – например, вместо фасоли покупаю консервы со спагетти, тушеной говядиной или солониной, а иногда добавляю и десерт в виде печенья или еще чего-нибудь. Фрукты тоже ем»29.

Это один из самых примечательных отрывков из всей корреспонденции Лавкрафта. Отсюда мы узнаем многое: что жил он в то время в нищете (и хотя ситуация немного наладится, до конца жизни, даже вернувшись в Провиденс, он все равно будет жить бедно), а из соображений экономии практически перестал питаться в ресторанах и кафе-автоматах. Тон всего письма довольно ребяческий, как будто подросток оправдывается перед родителями за свое поведение. Тема диеты вновь затрагивается в том же письме, как только Лавкрафт получает очередной ответ от Лиллиан:

«Господи боже! Если б ты только видела, сколько всего лишнего в меня без конца запихивала СХ, пока была здесь! Дважды в день: мясные консервы, нарезка ветчины, хлеб, американский и швейцарский сыр, торт, лимонад, булочки, пудинги в чашке (собственного приготовления) и так далее, и тому подобное, пока я не лопну. Вот теперь думаю, как, во имя Пеганы, я влезу в свои новые воротнички пятнадцатого размера!»

Разнообразие в диету Лавкрафта вносили эксперименты с кухнями других стран, блюда которых он пробовал либо в ресторанах с Соней, либо во время одиночных поездок. В начале июля Соня водила его в китайский ресторан (вероятно, уже не в первый раз), где они заказывали вполне стандартное рагу чоу-мейн^30. В конце августа Лавкрафт впервые отведал итальянский суп минестроне, который ему так сильно понравился, что впоследствии он часто заглядывал в «Милан» на Манхэттене, чтобы заказать огромную порцию этого супа за пятнадцать центов^31. Примерно в то время Лавкрафт заявил, что его питание стало «чересчур итальянским», однако поспешил заверить Лиллиан, что с точки зрения здоровья это только к лучшему: «…я не заказываю ничего, кроме спагетти и минестроне, а в них содержится практически идеальное соотношение питательных элементов: пшеничная основа в спагетти, множество витаминов в томатном соусе, целый ассортимент овощей в супе, а также большое количество тертого сыра в обоих блюдах»32.

Впрочем, во всем этом было и нечто удручающее. В октябре Лавкрафту пришлось купить масляный обогреватель, так как обогрева, предоставляемого хозяйкой дома, миссис Бернс, не хватало (тем более что забастовка угольщиков, организованная Союзом шахтеров Америки, длилась с сентября 1925 по февраль 1926 года). К обогревателю прилагалась насадка с плиткой, так что Лавкрафт обзавелся роскошью «приготовления горячих блюд. Больше никакой холодной фасоли со спагетти…»33 Получается, все девять с половиной месяцев до этого он питался только консервированной едой, даже не разогретой? Похоже, ситуация была действительно плачевной (хотя прежде Говард рассказывал, что грел фасоль на «стерно»34 – воскообразном горючем веществе в консервной банке), иначе стал бы он хвалиться возможностью готовить горячие обеды?

Комната в доме номер 169 на Клинтон-стрит и правда была довольно мрачной: здание располагалось в захудалом районе и кишело грызунами, жильцы имели сомнительный вид. Чтобы справиться с грызунами, Лавкрафт по рекомендации Кирка купил несколько пятицентовых мышеловок, «чтобы не жалко было выбрасывать их вместе с вещественными доказательствами»35. (Позже он нашел еще более дешевый вариант: две мышеловки за пять центов.) Брезгливость Лавкрафта вызывала насмешки, хотя, как мне кажется, довольно несправедливые. Кому захочется брать в руки трупы мышей или других вредителей? В дневнике он называет мышей «захватчиками» и иногда сокращает до «зах-ков». В сентябре в нише для купания сломался светильник, но миссис Бернс отказалась его чинить. Лавкрафт ужасно злился: «Я не могу ни искупаться, ни помыть посуду, ни почистить обувь, когда в нишу проникает лишь тусклое наружное освещение»36. Проблема затянулась до самого начала 1926 года: в середине января во время приезда Сони они наконец-то вызвали электрика из магазина бытовой техники неподалеку, и тот все починил. Возможно, таким образом проявлялась неспособность Лавкрафта решать проблемы практического толка, однако миссис Бернс уверяла его, что специалист из компании «Эдисон» возьмет огромные деньги только за осмотр светильника, поэтому, наверное, он и откладывал это дело до возвращения жены.

В воскресенье двадцать четвертого мая, пока Лавкрафт спал на диване (всю ночь до этого он сочинял), кто-то проник в его нишу для переодевания из соседней квартиры и украл все его костюмы, а также некоторые другие вещи. Воры, снимавшие смежную комнату, обнаружили, что на двери, ведущей в нишу, нет засова, и стащили три костюма (купленные в 1914, 1921 и 1923 годах), пальто (то самое модное пальто, которое в 1924 году ему купила Соня), Сонин плетеный чемодан (его содержимое затем обнаружили в квартире – естественно, воришки сбежали, не оплатив аренду) и дорогой радиоприемник стоимостью в сто долларов, тоже хранившийся в нише. У Лавкрафта остался только тонкий синий костюм 1918 года, висевший на стуле в комнате. Пропажу он обнаружил только во вторник двадцать шестого мая в половине второго ночи, поскольку до этого даже не заходил в нишу. Его реакция была вполне ожидаемой:

«Никак не свыкнусь с этим потрясением, с беспощадной истиной того, что у меня не осталось ни одного костюма, кроме синего летнего. Не представляю, что буду делать, если их не вернут!

…Бранюсь так, что мало не покажется! Только я начал держать вещи в порядке, чтобы выглядеть респектабельнее, как это чертово происшествие лишило меня четырех костюмов и единственного приличного пальто – минимального набора одежды для того, чтобы казаться опрятным! К Аиду это все!»37

Вещи ему так и не вернули, хотя полицейский обещал сделать все возможное. Лавкрафт все-таки сумел посмотреть на случившееся с юмором и уже спустя два дня в письме к Лиллиан иронизировал по поводу этой ситуации:

«Увы, не видать мне больше нарядов моего детства, вечно прекрасных, а теперь украденных в самом расцвете первых десятилетий их жизни! Они познали стройные молодые годы, потом вмещали тучного человека средних лет, а затем в них облачался исхудалый и умудренный старик! И вот они исчезли… исчезли, а поседевший и сгорбленный носитель их по-прежнему живет, оплакивая собственную наготу, прикрывая тощие бока длинной белой бородой вместо былых одеяний!»38

К этой притворной жалобе прилагался смешной рисунок Лавкрафта, который, одетый лишь в свои волосы длиной до колен и бороду, схваченные ремнем, стоит перед магазином одежды, где костюмы стоят по тридцать пять и сорок пять долларов, а в витрине написано: «Верните мои костюмы!» Упоминая «наряды детства», Лавкрафт обыгрывает свою привычку хранить костюмы и пальто по много лет и даже десятилетий – к примеру, воры не позарились на два легких пальто 1909 и 1917 годов и на зимнее пальто 1915 года, как и на различные шляпы, перчатки, туфли и т. д. (дата приобретения не указана).

Далее его ждала пятимесячная охота за костюмами – как можно более дешевыми, но при этом элегантными. За это время Лавкрафт обошел множество магазинов с уцененными товарами и даже немного научился торговаться. Без четырех костюмов (двух светлых и двух темных, по одному каждого тона для лета и зимы) ему было не по себе. Судя по разговорам с Лонгом, Лидсом и другими, он считал, что невозможно найти хороший костюм дешевле тридцати пяти долларов, однако сдаваться не собирался. В начале июля, во время визита Сони, Лавкрафт увидел заинтересовавшую его вывеску в витрине магазина «Монро» и купил серый костюм довольно традиционного покроя за двадцать пять долларов. «В целом он обладает приятным сходством с моим самым первым костюмом с длинными брюками, купленным в „Браунинг энд Кинг“ в апреле 1904 года»39.

То был летний костюм, и Лавкрафт сразу начал его носить. В октябре, когда начало холодать, он решил приобрести еще один, более плотный, костюм на зиму, а это уже задача посложнее, ведь хорошие зимние костюмы редко продавали по низкой цене. К тому же у Лавкрафта имелось два обязательных требования: чтобы костюм или пальто были однотонными, без каких-либо узоров, и чтобы было три пуговицы, хотя верхняя при этом (обычно пришитая под лацканом) никогда не использовалась. После утомительных хождений по магазинам он, к своему разочарованию, обнаружил: «В наш век, когда дома хорошо обогреваются, мужчины перестали носить плотную одежду… так что несчастной жертве домохозяйства под управлением миссис Бернс* буквально оказали холодный прием!»40 Зимние костюмы в «Монро» и других магазинах оказались не сильно теплее летнего, который Лавкрафт уже имел, а найти пальто с тремя пуговицами без узора было и вовсе невозможно. Говард научился тщательно осматривать ткань и покрой перед покупкой: «Все вещи стоимостью ниже тридцати пяти долларов оказывались либо тонкими и непрочными, либо спортивного фасона, либо с неподходящим узором, либо отвратительной текстуры и пошива… Такое чувство, что ткань рубили затупившимся топором или доверили резать слепцу с тупыми ножницами!»41

Наконец-то Лавкрафт нашел кое-что подходящее, только вот у пиджака было всего две пуговицы. Увидел он его в «Боро клозьерс» на Фултон-стрит в Бруклине. Говард поступил хитро: сразу сообщил продавцу, что ищет временную одежду, пока не купит что-нибудь получше, как бы намекая, что, возможно, совершит у них еще одну покупку (правда, он не упомянул, что случится это лишь спустя год или даже больше). Продавец посоветовался с управляющим и предложил Лавкрафту костюм поприличнее, причем всего за двадцать пять долларов. Примерив его, Говард «пришел в полный восторг», хотя и засомневался из-за отсутствия третьей пуговицы. Лавкрафт решил заглянуть в несколько других магазинов и попросил пока придержать костюм, но, как и сказал продавец в «Боро клозьерс», более выгодного варианта нигде не нашлось. Говард вернулся и купил костюм за двадцать пять долларов.

В длинном письме, где Лавкрафт описывает поиски одежды тетушке Лиллиан, можно увидеть некоторые намеки на поведение, которое сейчас назвали бы обсессивно-компульсивным, к примеру, зацикленность на обязательном наличии трех пуговиц. Позже Лавкрафт отнес пиджак к портному, чтобы подогнать его по фигуре, и тот не сохранил обрезки ткани, которые Говард хотел отправить Лиллиан, дабы она могла оценить качество материала. В результате он собирался послать ей экспресс-почтой весь пиджак целиком. Тетушка его отговорила, а Лавкрафт затем жаловался в письме:

«…Черт подери, но как ты тогда узнаешь, что именно за костюм я купил? Мне хотелось, чтобы ты ощутила его текстуру – гладкую, но не очень твердую. Это качественная темная ткань без узоров, в которой светло-серые и темно-серые нити аристократично переплетаются в единое целое, и крапчатость материи можно заметить, только если внимательно приглядеться и попытаться понять, какого же она все-таки цвета: черного, темно-синего или очень темно-серого»42.

Лавкрафт начал называть свой новый костюм «триумфом», но вскоре пришел к выводу, что нужно купить зимний костюм подешевле, чтобы этот, приличный, не износился слишком быстро, поэтому в конце октября он снова отправился по магазинам в поисках повседневного костюма стоимостью не более пятнадцати долларов. Первым делом он посетил ряд магазинов на 14-й улице между Шестой и Седьмой авеню, которая тогда считалась – и до сих пор остается – главным районом Нью-Йорка для желающих найти одежду по сниженным ценам. Перемерив «с десяток пиджаков разной степени невыносимости», Лавкрафт нашел пиджак, который был «мятый, обвисший и запылившийся, но подходящего покроя, ткани и посадки». Продавали его со скидкой за девять долларов девяносто пять центов, однако к нему не имелось соответствующих брюк. Остались лишь три пары: одна была слишком коротка, а другие две – чересчур длинные. Продавец уговаривал Лавкрафта взять короткие брюки, а тот, напротив, хотел длинные. После долгих торгов Говард умудрился приобрести пиджак и две пары брюк, одни длинные и одни короткие, за одиннадцать долларов девяносто пять центов. Поступил он довольно умно, и уже на следующий день портной подшил пиджак и брюки по его фигуре. Этот случай Лавкрафт тоже в подробностях описал в длинном и эмоциональном послании к Лиллиан, включающем большую тираду на данную тему:

«…По-моему, в целом я научился различать одежду, подходящую для джентльмена, от той, которая ему не подходит. А отточил я это умение, глядя на мерзкие грязные толпы, наводняющие улицы Нью-Йорка: их одеяния настолько разительно отличаются от настоящих людей, прогуливающихся по Энджелл-стрит, Батлер-авеню или Элмгроув-авеню, что сразу ощущаешь страшную тоску по дому и готов с жадностью наброситься на любого джентльмена, одетого прилично и со вкусом по моде бульвара Блэкстоун, а не в стиле Боро-Холл или Адской кухни… Будь оно проклято, я либо оденусь в лучших традициях Провиденса, либо накину чертов халат! Определенный покрой лацканов, текстура и посадка говорят сами за себя. Забавно, что некоторые из этих вульгарных молодых болванов и иностранцев тратят целое состояние на дорогую одежду, считая это признаком достойного похвалы вкуса, когда в действительности они заслуживают лишь порицания как с социальной, так и с эстетической точки зрения. Им не хватает только табличек с кричащими надписями: „Я необразованный деревенщина“, „Я помойная крыса-полукровка“ или „Я неотесанный мужлан с дурным вкусом“».

И к этому он со всей непосредственностью добавлял: «А все-таки, быть может, эти существа и не стараются соответствовать высшим художественным стандартам аристократии»43. Далее в этом письме, в котором подтверждается неспособность Лавкрафта отрешиться от стандартов внешнего вида и поведения в обществе в целом, привитых ему с детства, можно встретить следующий трогательный отрывок:

«Во цвете лет я никогда особенно не задумывался об одежде, однако будучи человеком старым и находясь вдали от дома, я начал радоваться пустякам. С учетом моей страшной ненависти к неопрятным и плебейским одеяниям и возмутительной кражи, из-за которой я как раз был вынужден носить ненавистные мне вещи, одежда вполне оправданно стала для меня деликатной темой и останется таковой, пока я снова не приобрету четыре костюма, необходимые для лета и зимы».

И вот Лавкрафт наконец-то вновь обзавелся четырьмя костюмами и перестал об этом думать. Не во всех его письмах по данному поводу проскальзывает зацикленность на проблеме одежды: вопреки бедности и лишениям он все же сохранял чувство юмора. «Старые добрые „регалы“ уже на грани впечатляющего распада»44, – писал он в конце августа о своих туфлях, а затем с удовлетворением добавлял, что новые «регалы» модели 1921 года, приобретенные им в конце октября, «произвели сенсацию»45 на встрече Клуба Калем.

Не имея постоянной работы, Лавкрафт мог в любое время встречаться с друзьями, а также совершать небольшие поездки. В дневнике и письмах он часто рассказывает о вылазках в парки Ван-Кортланд и Форт-Грин, в город Йонкерс и другие места. Не обходилось и без привычных прогулок по Бруклинскому мосту и колониальным улочкам Гринвич-Виллиджа. Вот как Лавкрафт провел несколько дней в начале апреля:

«В должное время я отправился [к Лонгу], замечательно отобедал, послушал потрясающий новый рассказ и стихотворение в прозе его авторства, затем вместе с ним и его мамой пошел в кинотеатр на 95-й улице, где мы посмотрели нашумевший немецкий фильм „Последний человек“… После сеанса я вернулся домой, почитал и лег спать, на следующий день встал поздно и сделал уборку в комнате перед встречей с ребятами. Первым прибыл Мортониус, следом за ним – Кляйнер с Лавмэном, потом наконец Лидс. Сонни прийти не смог, но Кирк прислал телеграмму с извинениями из Нью-Хейвена. Встреча прошла оживленно, только вот Мортон покинул нас слишком рано, чтобы успеть на последний поезд до Патерсона. Вместе с ним уехал и Лавмэн. После этого ушел Кляйнер, а мы с Лидсом поднялись наверх, чтобы поглядеть на книги и картины Кирка. Лидс засобирался в три часа ночи, и я составил ему компанию в кафе „Джонсонс“ – пили кофе и ели абрикосовый пирог. Затем домой – читать, отдыхать и встречать новый день»46.

Кирк рассказывает об апрельской встрече с Лавкрафтом:

«Г. Ф. Л. зашел в гости и взялся за чтение, пока я пыхтел над картами. Сейчас он спит на кушетке, а перед ним в раскрытом виде лежит книга „Девушка-призрак“ – что не делает чести Солтусу, ее автору… Г. Ф. Л. проснулся, пробормотал: „Аверн“ – и снова погрузился в нирвану… Около полуночи мы отправились в ресторан „Тиффани“: я заказал великолепный салат с креветками и кофе, а Г. съел кусок творожного пирога и выпил две чашки кофе. За едой и чтением утренних газет мы провели примерно полтора часа…»47

Все члены Клуба Калем, по-видимому, могли в любой момент наведаться друг к другу. Например, в дневнике Лавкрафта есть странная запись от пятнадцатого-шестнадцатого марта, тема которой не развивается в письмах: Лавкрафт с Лонгом гуляли у берега вдоль шоссе Гованус, потом направились домой к Лавмэну, и Говарду, как он сам пишет, пришлось «нести Ф. Б. Л. наверх». Сомневаюсь, что Лонг был пьян – скорее всего, просто устал после долгой прогулки.

В полночь одиннадцатого апреля Лавкрафт и Кирк сели на ночной поезд до Вашингтона на Пенсильванском вокзале (желая воспользоваться специальным экскурсионным тарифом в пять долларов) и на рассвете прибыли в столицу США. У них было время только до вечера, поэтому они решили выжать из поездки максимум. Двое коллег, Энни Тиллери Реншоу и Эдвард Л. Секрист, выступили в качестве гидов, а Реншоу даже предложила, если понадобится, повозить «туристов» на машине. Сначала Лавкрафт, Кирк и Секрист решили прогуляться пешком и осмотреть самые известные достопримечательности в центре города, в том числе Библиотеку Конгресса (Лавкрафта она не впечатлила), Капитолий (который показался ему не таким величественным, как Капитолий штата Род-Айленд с мраморным куполом), Белый дом, монумент Вашингтону, мемориал Линкольну и т. д. Затем Реншоу отвезла их в Джорджтаун, колониальный городок, основанный в 1751 году, задолго до строительства Вашингтона. Лавкрафту понравилось разнообразие домов в колониальном стиле. По мемориальному мосту Ки-бридж они доехали до Виргинии, затем через Арлингтон в Александрию, где побывали в Церкви Христа – изысканной постройке поздней георгианской эпохи (1772–1773), в стенах которой молился сам Вашингтон, и других старинных зданиях. После этого они отправились на юг к Маунт-Вернон, дому Вашингтона, однако внутрь попасть не смогли, так как в воскресенье в музее был выходной. Они поехали обратно в Арлингтон и посетили одноименное поместье семьи Кертис, рядом с которым располагалось военное кладбище с огромным Мемориальным амфитеатром, построенным в 1920 году. Лавкрафт назвал его «одним из наиболее поразительных и впечатляющих архитектурных триумфов Запада»48. Неудивительно, что Лавкрафта так сильно впечатлил амфитеатр, ведь он напомнил ему об античности, поскольку был создан по образу Театра Диониса в Афинах и занимал невероятную площадь в три с лишним тысячи квадратных метров. Потом они вернулись в Вашингтон и осмотрели еще несколько достопримечательностей, включая Кирпичный Капитолий (1815) и здание Верховного суда США, а в 16:35 сели на поезд до Нью-Йорка.

К середине мая Лавкрафт несколько утомился от непрерывного общения. За первые четыре месяца года он практически ничего не сочинил, не считая пяти стихотворений, два из которых – «Мой любимый персонаж» (тридцать первого января) и «Primavera» (двадцать седьмого марта) – предназначались для Клуба редакторов (участникам давали задание сочинить что-нибудь на определенную тему). «Мой любимый персонаж» – это легкое и остроумное стихотворение, затрагивающее целый список вымышленных персонажей, от классики («Эсмонд, Д. Копперфильд, или Гайавата, / Или кто угодно из авторов школьной программы») до дерзкой литературы («Юрген, церковник Николас, дамы Боккаччо, / И многое из Джойса, из „Улисса“») и любых героев детства («Идолы мальчишек, непонятные мудрецам, – Фрэнк Мерриуэлл, Ник Картер и Фред Фирнот!»). Завершается стихотворение такими строками:

Что до меня, я не ученый муж,

Чтоб знать, что мне нравится да почему,

От писем и истории голова идет кругом,

Пока не выберешь что-то одно!

Любимый персонаж? Тьфу на эти книги —

Я лучше выдвину себя как кандидата!

Очень странное предзнаменование будущего, тем более что Лавкрафт и сам стал своего рода персонажем. А вот «Primavera» («Весна»), напротив, задумчивое стихотворение о природе, в котором показаны как прелести, так и ужасы естественного мира без человека:

Из утренних рощ доносится шепот,

Зов крови, что страшно услышать,

Пока тихий хор вечерней звезды

Остается восторгом с примесью страха.

И ночью, когда слетаются духи холмов,

Пылает далекое Вальпургиево пламя,

Его видит одинокий пастух в долине,

Не решаясь дать ему имя.

Из оставшихся трех стихов два не представляют особого значения: это стандартное поздравление Джонатана Э. Хога, написанное в тот раз всего за день до его дня рождения (десятого февраля), и пустяковый стишок на день рождения Сони, «К Ксантиппе» (шестнадцатого марта). Соня объясняет, откуда взялось это прозвище: «Шло время, наша переписка становилась все более личной, и я увидела в Говарде – или начала приписывать ему – мудрость и гениальность Сократа, а себя в шутку называть Ксантиппой»49. Неизвестно, обладал ли Лавкрафт сократовской мудростью, а вот Ксантиппа, его жена, считалась женщиной сварливой – знай Соня об этом, вряд ли она решилась бы взять себе такое прозвище.

Совсем другое дело «Кошки» (пятнадцатого февраля) – последнее из этих пяти произведений. Стихотворение, состоящее из шести четверостиший, один из лучших образчиков «странной»[1] поэзии Лавкрафта. Это безумный демонический взрыв эмоций, раскрывающий страшные тайны кошачьих:

Легионы кошек в ночных аллеях

Бродят и воют в свете луны,

Возвещают о будущем криком своих демонических ртов,

Вопят о бремени красной руны Плутона.

Кстати, приятно отметить, что во всех этих стихотворениях Лавкрафт старается избегать стандартных героических двустиший.

Вот и все, что успел насочинять за то время Лавкрафт, писатель, поэт и эссеист. Он явно почувствовал, что настало время положить конец «ежедневному ничегонеделанию в гостях и кафе», к которому его вечно склоняли жившие поблизости друзья. Впрочем, Лавкрафт понимал, что безделье приведет к «смерти интеллектуальной жизни и творческих достижений»50. Он приноровился читать в нише для переодевания, чтобы можно было выключить свет в комнате и сделать вид, будто его нет дома. Не всех друзей удавалось надуть таким образом: к примеру, с жившим наверху Кирком Лавкрафт иногда общался посредством стука по батарее, и ему приходилось откликаться на сигнал, когда Кирк точно знал, что Говард никуда не уходил. Задействовал он и еще одну хитрость: встречал гостей в халате, предварительно разложив диван и раскидав повсюду бумаги и рукописи, чтобы у друзей не было возможности надолго задержаться. Ежедневные собрания «банды» Лавкрафт пока не отменял: такое поведение показалось бы чересчур странным, к тому же эти встречи ему действительно нравились.

О своем намерении Лавкрафт сообщил в письме к Лиллиан от двадцатого мая. Сокращению прогулок с друзьями поспособствовало и ограбление, случившееся двадцать пятого мая, ведь у него остался всего один выходной костюм, и он не хотел его изнашивать. Однако спустя месяц, если верить дневнику, его решимость ослабла, и Лавкрафт вновь принялся без конца бродить со своими «ребятами» по городу.

Любительскую журналистику Лавкрафт не забросил. В 1924 году не было съезда ассоциации и выборов, поэтому состав редколлегии не изменился, а Говард остался главным редактором. Во время приезда Сони (июнь – июль) он занимался подготовкой выпуска United Amateur за июль 1925 года, единственного при составе администрации 1924–1925 годов. Лавкрафт уже понимал, что этот журнал станет его прощанием с ОАЛП и с организованной любительской журналистикой в целом (пока в начале 1930-х годов его не привлекут к делам НАЛП), и уйти он хотел с шиком. В период с четвертого по шестое июня Лавкрафт написал несущественное хвалебное эссе «Поэзия Джона Рейвенора Буллена» о творчестве англо-канадского поэта и романиста, который, возможно, в 1920-х годах пригласил его в группу по переписке «Трансатлантический круг». Эссе, правда, вышло только в следующем номере United Amateur (сентябрь 1925 года), зато в выпуске за июль 1925 года полно материалов от членов «банды»: стихотворение «Apologia» Кларка Эштона Смита, небольшое эссе Фрэнка Лонга о поэзии Сэмюэла Лавмэна под названием «Пираты и гамадриады», рецензия Альфреда Галпина (под псевдонимом Консул Гастинг) на два сборника стихов Смита, а также два стихотворения Лонга, одно из которых, «Человек из Генуи», станет заглавным в сборнике, опубликованном год спустя, изящный короткий рассказ Сэмюэла Лавмэна «Нашедший сострадание» и уже привычные разделы: «Новостные заметки» (Лавкрафт), «Колонка редактора» (Лавкрафт) и «Послание председателя» (Соня).

В биографическом смысле самым интересным из этих материалов можно назвать «Послание председателя». Материал датирован шестнадцатым июня, но написан был, скорее всего, на день-два раньше, так как шестнадцатого (согласно дневнику Лавкрафта) его уже отправили в печать. Соня открыто рассказывает о том, с какими трудностями столкнулась за прошедший год:

«На меня свалились не только внешние обязанности непредвиденного масштаба, но и проблемы со здоровьем, из-за которых осенью я на некоторое время попала в больницу Бруклина, и все это безнадежно лишило меня возможности заниматься любительской журналистикой на протяжении лета 1924 года. Последствия такого перерыва оказались катастрофическими, и восстановить упущенное оказалось тяжело, особенно с учетом того, что сил и времени у меня с тех пор было не так уж много».

В колонке редактора Соня с Лавкрафтом вместе рассказывают о том, что все сообщество журналистов-любителей охватила апатия и что все чаще заходит речь об объединении ОАЛП и НАЛП с целью сохранения самого любительского движения. Оба они считали, что на такой шаг можно пойти лишь в самом крайнем случае, а по возможности ОАЛП должна оставаться отдельной организацией. В связи с этим Соня объявила, что пятнадцатого июля пройдет голосование по почте и участникам скоро разошлют бюллетени. Рассылкой, естественно, занимался Лавкрафт: третьего июля, как сообщалось в письме к Лиллиан, он разложил по конвертам и отправил двести бюллетеней (а также сам надписал все адреса)51.

Результаты голосования оказались следующими: председателем стал Эдгар Дж. Дэвис, первым заместителем председателя – Пол Ливингстон Кил, вторым заместителем – Грейс М. Бромли. Дэвис назначил главным редактором Виктора Э. Бейкона, а главой отдела общественной критики (несомненно, по рекомендации Лавкрафта) – Фрэнка Лонга. Лавкрафт тщетно надеялся, что тандем Дэвиса и Бейкона каким-то чудом спасет ОАЛП, и писал Моу:

«Не думаешь, что с такими двумя ангелами во главе у ОАЛП есть какой-никакой шанс на восстановление? У Дэвиса хорошо варит голова, а Бейкон с его неумной энергией и самомнением знает, как направить ум Дэвиса в нужное русло, – такую команду не стоит недооценивать… [У Бейкера] есть все шансы на то, чтобы растормошить и собрать вместе „выживших“ участников – и дать отпор нынешним упадочническим настроениям… быть может, нам удастся отложить смерть ассоциации еще на годик-другой»52.

Следующие несколько месяцев Лавкрафт пытался сдвинуть дело с мертвой точки и побудить новое руководство к действию, хотя и с переменным успехом: в 1925–1926 годах вышло несколько тоненьких номеров United Amateur, однако выборы в 1926 году не проводились, и деятельность ассоциации окончательно замерла. Неизвестно, выпускались ли за этот срок какие-либо еще любительские журналы, но Лавкрафт однозначно не собирался возрождать свой Conservative, даже если у него нашлись бы для этого средства.

Когда Соня надолго приехала в Нью-Йорк, Лавкрафт вместе с ней совершил несколько поездок. Тринадцатого июня они вдвоем отправились в парк Скотт в городе Элизабет, а двадцать восьмого числа – в парк Брин-Маур в Йонкерсе, где за год до того собирались приобрести участок под дом. В письмах к тетушкам Лавкрафт ничего не рассказывал об этой поездке, в дневнике же лишь лаконичная запись о городке: «все так же очарователен». Вместе с Лонгом Говард снова посетил музей Клойстерс в парке Форт-Трион, на северо-западной оконечности Манхэттена.

Второго июля Соня с Лавкрафтом побывали на Кони-Айленд, где он впервые попробовал сладкую вату. В тот раз некий афроамериканец по имени Перри нарисовал портрет Сони в виде силуэта, а Лавкрафт обзавелся таким портретом еще двадцать шестого марта. В последние годы это изображение стало очень популярным благодаря тому, что выглядит оно очень достоверно (возможно, лишь чуточку приукрашено), а вот о существовании подобного портрета Сони почти никому не известно.

Шестнадцатого июля супруги отправились на прогулку по Палисадам Нью-Джерси – холмистой, поросшей лесом территории по ту сторону реки Гудзон от северной части Манхэттена. Время они провели очень приятно:

«… Мы начали зигзагообразный подъем на величественную вершину по извилистой тропинке, которая смахивала то на проселочную дорогу, то на пешеходный маршрут среди зеленеющего сумрака лесных крон, то вдруг превращалась в каменную лестницу, туннелем проходящую под проезжей частью. С вершины, до которой мы добрались приблизительно через полчаса, открывается великолепнейший вид на Гудзон и его восточное побережье. Вот так мы и бродили, выходя то к лесочку, то к травянистому лугу, то к краю пропасти, огороженной выступающими породами самой возвышенности»53.

Лавкрафт попеременно читал пятицентовые брошюры Холдемана-Юлиуса и «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона. Говард с Соней пообедали (с собой они брали персики и сэндвичи с говяжьим языком и сыром, а уже в парке купили мороженое и лимонад), а затем направились домой – сначала на пароме, потом на метро.

Также Лавкрафт и Соня любили ходить в кино. Ее этот вид развлечений интересовал, пожалуй, больше, чем Говарда, но он тоже мог сильно увлечься фильмом, если тот соответствовал его вкусам в сфере старинного и ужасного. Тогда все фильмы еще были немыми. В сентябре Лавкрафт посмотрел «Призрака оперы»:

«…Какое зрелище! Это фильм о призраке, обитающем в здании Парижской оперы… действие развивалось так медленно, что на первой половине я пару раз задремал. Но потом началась вторая часть картины, появился истинный лик ужаса, и тут меня уже не усыпили бы никакими снотворными! Жуть! С призрака стащили маску, и нам показали его лицо… в конце толпа сбросила его в реку, а рядом с призраком появился безымянный легион туманных существ!»54

В его дневнике также есть запись от шестого октября о просмотре «Затерянного мира» (по мотивам романа Конана Дойла), но никакого соответствующего письма с рассказом об этом примечательном фильме (с выдающимися на тот момент спецэффектами, с помощью которых показали динозавров в Южной Америке) найти не удалось. Документальный фильм «По морю на кораблях» об охоте на китов в Нью-Бедфорде он ходил смотреть один. «Картина обладает невероятной исторической ценностью, поскольку в ней подробно и достоверно запечатлели отмирающий, но по-своему очаровательный этап американской жизни и приключений»55.

Двадцать четвертого июля Соня вернулась в Кливленд, взяв с Лавкрафта обещание посетить встречу Клуба редакторов, которая должна была состояться тем вечером в Бруклине. Утром он сочинил для собрания клуба стихотворение «Год долой» – еще один довольно удачный пример vers de société, так называемых альбомных стихов. В нем он размышляет, где можно провести отпуск длиной в год: «Посмотрю, сколько стоит паром по Нилу / И билет на автобус до Мекки», «Проеду через весь Тибет, / Чтоб поболтать с далай-ламой», однако в конце приходит к ожидаемому выводу, что после такой воображаемой подготовки ехать на самом деле никуда не надо!

Когда Соня уехала, а дел, связанных с любительской журналистикой, больше не предвиделось, Лавкрафт решил наконец-то всерьез вернуться к творчеству. В самом начале августа он за два дня написал рассказ «Кошмар в Ред-Хуке», о котором поведал в письме к Лонгу (тот уехал на отдых): «…в нем повествуется о страшных оккультных практиках среди шумных молодых бродяг, и лежащая в основе всего этого тайна произвела на меня сильное впечатление. Рассказ получился длинным, и немного путаным, и, как мне кажется, не очень хорошим, зато это своего рода попытка извлечь ужас из атмосферы, которой обычно присущи лишь грубость и банальность»56. Лавкрафт, к сожалению, дал верную оценку своему произведению, ведь это действительно один из самых неудачных его рассказов большого объема.

Ред-Хук – это небольшой полуостров в Бруклине примерно в трех километрах к юго-западу от Боро-Холл, выдающийся в сторону Губернаторского острова. От дома номер 169 на Клинтон-стрит туда легко можно было дойти пешком, и восьмого марта, когда Лавкрафт гулял по полуострову с Кляйнером, в его дневнике появилась лаконичная запись «Ред-Хук». Этот район трущоб до сих пор остается одним из самых гнетущих во всем Нью-Йорке. В рассказе Лавкрафт описывает его довольно точно, хотя и с ноткой предвзятости:

«Ред-Хук – это лабиринт разнородной нищеты неподалеку от старого порта, напротив Губернаторского острова. Рядом убогие дороги, берущие начало от пристаней, взбегают вверх по холму и в конце концов перетекают в обветшалые улицы Клинтон и Корт-стрит, которые ведут к Боро-Холл. Почти все дома здесь кирпичные, построенные еще в первой четверти или середине девятнадцатого века, а некоторые особенно мрачные проулки все еще хранят притягательную атмосферу, которую в литературе принято называть „диккенсовской“».

Лавкрафт, правда, немного приукрашивает район, поскольку сейчас там точно нет никаких «притягательных» проулков. Впрочем, интересует его не только материальный упадок: «Жильцы представляют собой безнадежно запутанный клубок из сирийцев, испанцев, итальянцев и негров, вторгающихся на территорию друг друга, с некоторой примесью скандинавов и американцев. Это нагромождение шума и грязи со странными воплями, раздающимися в ответ на плеск маслянистых волн у мрачных пристаней и жуткий протяжный вой портовых свистков». В этом и заключается вся суть рассказа, ведь «Кошмар в Ред-Хуке» – не что иное как крик ярости и ненависти в адрес «иностранцев», отобравших Нью-Йорк у белых людей, которым он якобы принадлежал. Упоминание сирийцев, возможно, связано с одним из соседей Лавкрафта по Клинтон-стрит, 169, от странной музыки которого Говарду снились причудливые сны. Два года спустя он так описывал соседа: «однажды рядом со мной жил сириец, извлекавший жуткие и заунывные звуки из какой-то необычной волынки – от этой музыки мне снились всякие невероятные мерзкие существа из усыпальниц под Багдадом и бесконечные коридоры Эблиса под проклятыми луной руинами Истахра»57. Как ни странно, такое стимулирующее воздействие на воображение пришлось Лавкрафту не по душе.

В мемуарах Соня утверждает, что ей известно, как зародилась идея рассказа: «В тот вечер он ужинал где-то в Коламбиа-Хайтс – по-моему, вместе с Мортоном, Сэмом Лавмэном и Рейнхардом Кляйнером, когда в ресторан зашли несколько грубых и буйных мужчин. Его так сильно разозлило их хамское поведение, что на основе той ситуации он и придумал „Кошмар в Ред-Хуке“»58. Быть может, Лавкрафт упоминал об этом в письме к супруге, однако я сомневаюсь, что к написанию этой истории его подтолкнул всего лишь один конкретный случай – скорее, то было общее угнетенное впечатление после полутора лет жизни в Нью-Йорке, полной нищеты и тщетности.

Сюжет «Кошмара в Ред-Хуке» довольно прост и представлен в виде обычного конфликта добра и зла между Томасом Малоуном, детективом ирландского происхождения, работающим в полицейском участке Боро-Холл, и Робертом Сайдемом, богачом из древнего голландского рода, на котором и сосредоточен весь ужас в рассказе. Поначалу Сайдем привлекает внимание тем, что «слоняется по Боро-Холл и заводит беседы со смуглыми незнакомцами опасного вида». Позже он осознает, что свою подпольную деятельность необходимо скрыть за фасадом пристойности, в связи с чем решает исправиться, перестает возиться с чужаками, чтобы родственники не признали его недееспособным, и, наконец, удачно женится на Корнелии Герритсен, «молодой женщине превосходного положения». Новость об их свадьбе занимает «целую страницу в журнале, посвященном представителям высшего общества». Во всем этом просматривается едкая сатира (непреднамеренная со стороны Лавкрафта) по поводу бессмысленности классового разделения. После церемонии гости отправляются отмечать свадьбу на борту парохода на пирсе Кунард, однако, ко всеобщему ужасу, молодоженов находят убитыми и полностью обескровленными. Представители властей следуют указаниям на листке бумаги, подписанном Сайдемом, и бездумно передают его тело подозрительной группе людей во главе с «арабом с отвратительным негритянским ртом».

Далее рассказ приобретает еще больший оттенок бульварного чтива, и мы оказываемся в подвале полуразрушенной церкви, который переделали в танцевальный зал, где отвратительного вида существа проводят страшные ритуалы в честь Лилит. Чудесным образом возрожденный Сайдем не хочет, чтобы его отдавали в жертву Лилит, и переворачивает пьедестал, на котором она лежала (в результате труп «всей своей мерзкой массой расплескивается по полу, точно разложившаяся медуза»). На этом все ужасы почему-то заканчиваются. Все это время детектив Малоун просто наблюдал за происходящим с удобной позиции, однако увиденное настолько травмировало его психику, что он еще долго восстанавливался в небольшой деревушке в Род-Айленде.

Этот рассказ поразителен не только банальным изображением сверхъестественного, но и тем, что написан он откровенно плохо. Здесь пылкие речи, безобидные и уместные в других историях, звучат вымученно и чересчур напыщенно: «Сюда проник вселенский грех и, растравленный нечестивыми обрядами, вызвал ухмыляющийся марш смерти, который был готов сгноить нас всех и превратить в таких страшных уродцев, которых не примет и могила. Сатана устроил здесь свой вавилонский двор, и прокаженные конечности фосфоресцирующей Лилит омывались в крови невинного детства». Интересно, чем бы Лавкрафт, будучи атеистом, мог объяснить упоминание «вселенского греха» и присутствие Сатаны? Основная мысль данного отрывка, как и всего рассказа в целом, заключается в ужасе перед заполонившими страну иностранцами, которые непонятно каким образом все сильнее вытесняют крепких англосаксов, основавших эту великую белую нацию. Лавкрафт не мог не закончить рассказ на строгой тяжеловесной ноте («Душа зверя вездесуща и победоносна»), вполне прозрачно намекая на то, что ужасы, которым полицейский рейд якобы положил конец, еще вернутся: в финальной сцене Малоун случайно услышал, как «смуглая косоглазая старуха» внушает что-то маленькому ребенку, произнося те же слова, которые он уже слышал ранее. Это банальная, но подходящая концовка для рассказа, в котором мы сталкиваемся с одними стереотипами – связанными как с расовыми предрассудками, так и с художественными приемами «странной» прозы.

На отсутствие оригинальности и самобытности в рассказе указывает еще и то, что всю колдовскую тарабарщину Лавкрафт позаимствовал из статей по «Магии» и «Демонологии» за авторством Э. Б. Тайлора, известного автора «Примитивной культуры» (1871) – основополагающей работы в области антропологии, – из девятого издания Британской энциклопедии, которое как раз имелось в его библиотеке. Лавкрафт сообщил об этом, не таясь, в письме к Кларку Эштону Смиту, отметив: «Хотел бы я использовать менее очевидные источники, если б знал, где их найти»59. Данный комментарий сам по себе представляет интерес, поскольку разом опровергает абсурдные домыслы различных оккультистов, считавших Лавкрафта человеком широкой эрудиции в области эзотерики. Для более поздних рассказов он брал информацию из «Энциклопедии оккультизма» Льюиса Спенсера (у Лавкрафта был экземпляр этой книги).

Из Британской энциклопедии в «Кошмаре в Ред-Хуке» позаимствована в том числе и латинская цитата из статьи «Демонология» средневекового автора Антуана Дельрио (или Дель Рио) «An sint unquam daemones incubi et succubae, et an ex tali congress proles nasci queat?» («Существовали ли когда-нибудь демоны, инкубы и суккубы, и может ли от такого союза появиться потомство?»). Вероятно, благодаря этому отрывку Лавкрафт и стал использовать слово «суккуб» в необычной для него форме множественного числа («succubae», правильно: «succubi»), хотя на самом деле под суккубом подразумевается демон в образе женщины (тогда как демон в образе мужчины зовется «инкубом»). Из статьи о «Магии» Лавкрафт взял и заклинание, которое произносится в начале и в конце истории («О друг и соратник ночи…»), а также странный греко-еврейский заговор, обнаруженный Малоуном на стене танцевального зала в церкви. В одном из более поздних писем он привел перевод заклинания, но со множеством досадных ошибок (в энциклопедической статье перевод цитаты не указывался): к примеру, известный греческий религиозный термин «homousion» («одной сущности», что обычно относится к верованию в единого с Богом Христа) Лавкрафт перевел как «устаревший вариант или сложное слово, включающее в себя греческий корень „Homou“, что значит „вместе“»60.

С автобиографической точки зрения интерес представляет и фигура Малоуна. Мы вовсе не утверждаем, что этот персонаж списан с самого Лавкрафта, – напротив, некоторые особенности (довольно поверхностные) взяты у его главных литературных наставников, а именно Мэкена и Дансени. По сюжету Малоун – ирландец, и одно это уже связывает его с Дансени, однако в рассказе также утверждается, что он «родился на вилле георгианской эпохи близ Феникс-парка», а Дансени появился на свет не в Ирландии, а в Лондоне – в доме номер 15 по Парк-сквер, неподалеку от Риджентс-парка. Зато вера Малоуна в мистицизм – это уже дань уважения Мэкену. Пожалуй, Лавкрафт воображал, будто наделяет Нью-Йорк той же жуткой атмосферой колдовства, которой Мэкен наделил Лондон в «Трех самозванцах» и других работах.

Малоун представляет интерес еще и по другой причине, связанной с вероятной задумкой или специфичной формой рассказа. Еще до написания «Кошмара в Ред-Хуке» Лавкрафт отправлял «Заброшенный дом» в журнал Detective Tales, основанный одновременно с Weird Tales. Редактором обоих изданий был Эдвин Бейрд. Возможно, Лавкрафту казалось, что Илайхью Уиппл, герой «Заброшенного дома», сойдет за детектива и рассказ опубликуют. И хотя в Detective Tales периодически появлялись рассказы в жанре ужасов и сверхъестественного, Лавкрафту Бейрд отказал^61. Ближе к концу июля Лавкрафт упоминал о том, что пишет «роман или повесть о салемских ужасах, которую я, пожалуй, смогу продать Эдвину Бейрду в Detective Tales, если добавлю в нее „детективности“»62, однако о начале работы над подобным произведением он далее не упоминает. Судя по всему, Лавкрафт пытался (правда, не очень удачно) освоить «альтернативный рынок» и надеялся, что в этом ему поможет редактор Weird Tales, принимавший все его работы в тот журнал. Разумеется, в начале августа Говард начал задумываться о том, чтобы отправить «Кошмар в Ред-Хуке» в Detective Tales^63, однако непонятно, осуществил ли он свой замысел. Если рассказ и был отправлен, его однозначно отвергли. Позже Лавкрафт отмечал, что писал «Кошмар в Ред-Хуке» специально для Weird Tales^64, и произведение все-таки вышло в январском номере журнала за 1927 год. При этом персонаж Малоуна, наиболее похожий на истинного детектива среди всех прежних – да и будущих тоже – героев Лавкрафта, вполне вероятно, отчасти создавался с прицелом на Detective Tales.

В остальном «Кошмар в Ред-Хуке» интересен лишь описаниями бруклинского колорита, знакомого Лавкрафту благодаря более близкому знакомству с районом. Танцевальный зал в церкви, скорее всего, списан с реально существовавшей церкви (уже снесенной) на набережной в Ред-Хуке. И в этой церкви, очевидно, некогда тоже располагался танцзал^65. Сайдем живет на улице Мартенс (совсем недалеко от Парк-авеню, 259), рядом с Нидерландской реформатской церковью (вдохновившей Говарда на рассказ «Пес»), где «за чугунной оградой торчали голландские надгробные камни». Трудно сказать, имел ли Лавкрафт в виду какой-то конкретный дом: по описанию мне не удалось найти ни одно подходящее здание на улице Мартенс. Еще одну отсылку, не связанную с топографией, можно найти в описании жутких обитателей Ред-Хука, монголоидной расы родом из Курдистана – «и Малоун не мог не вспомнить, что Курдистан – это родина езидов, единственных потомков персидских бесопоклонников». Полагаю, данная информация позаимствована из замечательного рассказа «Незнакомец из Курдистана» Э. Хоффмана Прайса, опубликованного в Weird Tales за июль 1925 года. В этом произведении как раз упоминаются сатанисты-езиды. Впрочем, до личного знакомства Лавкрафта с Прайсом на тот момент оставалось еще семь лет.

Анализируя «Кошмар в Ред-Хуке», неплохо было бы обсудить развитие (если так можно выразиться) расовых предрассудков Лавкрафта в данный период. В то время его расистские взгляды достигли апогея. Как я уже отмечал, брак антисемита Лавкрафта с еврейкой вовсе не парадоксален, так как Соня выполнила необходимое требование в соответствии с его представлениями о жизни иностранцев за рубежом – она ассимилировалась с местным населением и стала американкой, как и многие другие евреи, включая Сэмюэла Лавмэна. Тем не менее Соня подробно рассказывала о позиции Лавкрафта по этому вопросу. Вот одно из ее самых известных заявлений: «Хотя однажды он сказал, что любит Нью-Йорк и будет считать его „вторым родным штатом“, вскоре я узнала, что на самом деле он ненавидит этот город вместе с его „полчищами чужаков“. Когда я возразила, что тоже отношусь к этим чужакам, он ответил: „Теперь ты не одна из этих полукровок. Теперь ты миссис Г. Ф. Лавкрафт с Энджелл-стрит, 598, в Провиденсе, штат Род-Айленд!“66 И это при том, что Лавкрафт и Соня никогда вместе не проживали в его родном доме. Еще более показателен следующий комментарий, сделанный позднее: «Вскоре после бракосочетания он сказал, что, когда мы будем приглашать к себе гостей, большинство из них должны быть „арийцами“»67. По-видимому, эта фраза относится к 1924 году, поскольку в 1925-м гостей они практически не принимали. Последнее заявление Сони на эту тему и вовсе изобличительно. По ее словам, в 1922 году она стремилась познакомить Лавкрафта с Лавмэном, чтобы «излечить» Говарда от предубеждений против евреев с помощью личной встречи с одним из них. Далее она рассказывает:

«Жаль, что некоторые зачастую судят весь народ по характеру лишь одного его представителя. Однако Г. Ф. заверял меня, будто он „излечился“ и, так как я хорошо приспособилась к американскому образу жизни и обстановке, наш брак будет успешным. К несчастью (и сейчас я приведу пример, о котором никого не хотела ставить в известность), сталкиваясь с толпами людей, в основном рабочими из национальных меньшинств, будь то в метро или в обеденный час на улицах Бруклина, он каждый раз закипал от ярости»68.

В письме к Уинфилду Таунли Скотту Соня дает еще более подробный комментарий:

«Я повторяю и клятвенно заявляю, что он закипал от ярости при виде большого количества иностранцев, особенно когда в обеденный перерыв они высыпали на улицы Нью-Йорка. Стараясь унять вспышки его гнева, я говорила: „Ты не обязан их любить, но и в такой безумной ненависти нет ничего хорошего“. На что он отозвался так: „Знать, что ты ненавидишь, важнее, чем знать, что любишь“»69.

Опять же, в то время в его словах не было ничего удивительного, однако с учетом современных реалий такое отношение кажется пугающим. И все же несмотря на предположения Л. Спрэга де Кампа, прежнего биографа Лавкрафта, в письмах Говарда к его тетушкам за тот период крайне редко встречаются упоминания чужестранцев. В одном печально известном отрывке повествуется о приуроченной к четвертому июля поездке Сони и Лавкрафта в Пелем-Бей – огромный парк на северо-восточной оконечности Бронкса: «…мы возлагали большие надежды на этот парк, думая, что окажемся в уединенной сельской местности. Однако нас ждало разочарование. О Боги Пеганы, какое скопление людей! И это еще не самое страшное… готов поклясться – и пусть меня пристрелят, ежели я не прав, – что три четверти, нет, скорее, девяносто процентов присутствовавших составляли мерзкие тучные ниггеры, которые без конца ухмылялись и болтали!»70 Интересно отметить, что они оба решили побыстрее уйти из парка – возможно, на тот момент и сама Соня еще не освободилась от расовых предрассудков, хотя в мемуарах утверждает обратное. В длинном письме, которое относится к началу января, в подробностях рассказывается о невозможности евреев приспособиться к американской жизни, ведь «больше всего вреда наносят идеалисты, вселяющие в людей веру в подобное слияние, которому не суждено случиться». Добавив, что «большинство семитских наций чисто физически вызывают у нас отвращение до дрожи»71 («у нас» здесь звучит как интересная риторическая уловка), Лавкрафт косвенным образом взглянул в самую суть этой проблемы: самым неприятным в иностранцах (или, в более широком смысле, людях «неарийской» расы, поскольку многие представители меньшинств в Нью-Йорке были иммигрантами уже в первом или втором поколении) он считал их странный внешний вид.

В этой связи необходимо сказать пару слов в защиту Лавкрафта. Хотя подробнее о его расистских убеждениях мы поговорим немного позже (он попытался найти более универсальное философское и культурное оправдание конкретно своим взглядам лишь в начале 1930-х годов), стоит сообщить, что вышеупомянутое длинное письмо о евреях было единственным в своем роде среди всей переписки Говарда с Лиллиан и даже в поздние годы ничего подобного в корреспонденции не встречалось. К тому же Лиллиан, по-видимому, и сама высказывала по этому поводу некоторые замечания, опасаясь, вероятно, что Лавкрафт позволит себе словесные или физические нападки в адрес евреев или других ненордических рас, так как в конце марта Лавкрафт писал: «Между прочим, не волнуйся, что моя раздражительность по отношению к нью-йоркским чужестранцам способна принять форму оскорбительной беседы. Я прекрасно понимаю, когда и где можно обсуждать вопросы социального и этнического толка, и наша компания еще не была замечена в неподобающем поведении или чрезмерном высказывании своего мнения».72

Сторонники Лавкрафта выстраивают собственную защиту именно на основании этого последнего утверждения. Как утверждал Фрэнк Лонг: «Во время наших долгих прогулок по улицам Нью-Йорка и Провиденса я не слышал от него ни одной уничижительной ремарки о каком-либо представителе национальных меньшинств, проходивших мимо или вступавших с ним в беседу, даже если это был человек другой культуры и расы»73. Эти слова противоречат заявлениям Сони, хотя, пожалуй, данному факту можно найти простое объяснение: Лавкрафту казалось невежливым говорить о таком в присутствии Лонга. Впрочем, в январском письме к Лиллиан Говард сообщал:

«Составить компанию нормальному консервативному американцу могут лишь другие нормальные консервативные американцы – из хорошей семьи и традиционного воспитания. Поэтому Белнэп, наверное, единственный из всей банды, кто ничуть меня не раздражает. Он нормальный, он естественно реагирует на мои давние воспоминания и рассказы о жизни в Провиденсе и предстает вполне реальным человеком, а не двухмерной тенью-наваждением, что свойственно людям богемы»74.

Лонгу вряд ли было бы приятно услышать такой комплимент. В любом случае если обратиться к ошеломительному высказыванию, сделанному шесть лет спустя, то можно сделать вывод, что Лавкрафт не только осуждал иностранцев в письмах, но и задумывался о более серьезных действиях, направленных против них: «Население [Нью-Йорка] – это стадо полукровок, среди которых особенно выделяются численностью отвратительные монголоидные евреи, и со временем так невыносимо устаешь от этих грубых лиц и дурных манер, что хочется врезать каждому из чертовых ублюдков, что попадаются на глаза»75. Тем не менее именно предполагаемое отсутствие оскорбительного поведения, как словесного, так и физического, со стороны Лавкрафта по отношению к людям неарийской расы лежит в основе высказываний Дирка В. Мосига в защиту Говарда. Взяты они из письма Мосига к Лонгу и цитировались Лонгом в его мемуарах. Мосиг приводит три смягчающих обстоятельства:

1) «…в первой трети двадцатого века слово „расист“ имело совсем другой смысловой оттенок по сравнению с тем, что оно значит в наши дни»;

2) «Лавкрафта, как и многих других, стоит судить по его поведению, а не по личным заявлениям, которыми он никого не хотел задеть»;

3) «В переписке с разными людьми Г. Ф. Л. показывал разные стороны личности… Вполне возможно, что… перед тетушками он представал таким, каким те хотели его видеть, и что некоторые из его „расистских“ заявлений были сделаны лишь из желания угодить старшему поколению, а не потому что он действительно разделял подобные взгляды»76.

Боюсь, ни одно из этих рассуждений в защиту Лавкрафта не имеет большого значения. Конечно, после Второй мировой войны понятие «расизм» приобрело другие, более зловещие коннотации, однако позже я еще отмечу, что в интеллектуальном плане взгляды Лавкрафта, уверенного в биологической неполноценности черных, абсолютной неспособности различных этнических групп к культурной ассимиляции, а также в расово-культурном единстве разных рас, национальностей и культурных общностей, были отсталыми. Убеждения Лавкрафта стоит сравнивать не с общей массой его современников (откровенными расистами, коих много и наши дни), а с продвинутой интеллигенцией, для большинства представителей которой вопрос расы вообще считался несущественным. Несомненно, все мы понимаем, что поведение важнее высказываний, и все же Лавкрафт не перестает быть расистом лишь потому, что он ни разу не оскорбил еврея в личном разговоре и не ударил чернокожего бейсбольной битой. Концепция «частных высказываний» затрагивает и третье утверждение Мосига, согласно которому Говард писал тетушкам только то, что те хотели услышать, хотя и этот аргумент легко опровергнуть человеку, систематически изучающему переписку автора. На длинную тираду о евреях из письма за январь 1926 года Лавкрафта спровоцировали не слова Лиллиан, а присланная ею вырезка из газеты, посвященная расовому происхождению Иисуса. Скорее всего, и Лиллиан, и Энни, будучи старомодными уроженками Новой Англии, соглашались с заявлениями племянника и вообще разделяли его взгляды по этому вопросу, однако по замечаниям Лиллиан, на которые он откликнулся в конце марта, можно понять, что у нее расовые проблемы не вызывали такой яростной реакции.

И, конечно же, враждебность Лавкрафта лишь усиливалась из-за проблем с душевным здоровьем, вызванных тем, что он влачил существование в малознакомом недружелюбном городе, где был чужаком и не мог найти постоянную работу и комфортное жилье. Иностранцев удобно было считать козлами отпущения, тем более что Нью-Йорк, уже тогда считавшийся невероятно космополитичным и культурно разнообразным городом США, сильно отличался от единообразной и консервативной Новой Англии, где Говард прожил первые тридцать четыре года своей жизни. Город, прежде казавшийся таким источником магии и чудес в духе Дансени, превратился в грязное, шумное, перенаселенное местечко, постоянно наносившее удары по его самолюбию из-за отказов в работе, несмотря на его способности. Нью-Йорк заставлял Лавкрафта отсиживаться в убогой дыре, кишащей мышами и преступниками, поэтому неудивительно, что его гнев и отчаяние находили выход только в расистских историях наподобие «Кошмара в Ред-Хуке».

Однако Лавкрафт не переставал творить. Через восемь дней после написания этого рассказа, а именно десятого августа, он отправился на вечернюю прогулку, долгую и одинокую: через Гринвич-Виллидж к Бэттери и затем на паром до Элизабет, куда он прибыл в семь утра. В магазине он купил чистую тетрадь за десять центов, устроился в Скотт-Парке и сочинил рассказ:

«Идеи захлестнули меня, чего не случалось уже много лет, и солнечный пейзаж плавно перетек в страшную полуночную историю фиолетово-красных тонов, историю о таинственных ужасах на запутанных старинных улочках Гринвич-Виллидж, куда я добавил немало поэтических описаний, а также ощущение бесконечного ужаса человека, который приезжает в Нью-Йорк, желая увидеть сказочный цветок из камня и мрамора, но находит лишь изъеденный паразитами труп – чужой мертвый город, не имеющий ничего общего ни с собственным прошлым, ни с американской культурой в целом. Этот рассказ я назвал „Он“…»77

Интересно отметить, что Лавкрафту пришлось уехать из Нью-Йорка, чтобы о нем написать. Согласно записям в дневнике, впервые он побывал в Скотт-Парке тринадцатого июня и после этого стал часто туда наведываться. В вышеупомянутом описании заметны автобиографические детали (так оно и задумывалось), и рассказ «Он», значительно превосходящий «Кошмар в Ред-Хуке», общепризнанно считается не менее душераздирающим в своем отчаянии творением, чем его предшественник. Начало истории впечатляет:

«Я увидел его бессонной ночью, когда бродил по городу, безнадежно стремясь спасти свою душу и мечты. Приехать в Нью-Йорк было ошибкой. Среди переполненных лабиринтов старинных улочек, что, переплетаясь, выбегали из заброшенных дворов, площадей и причалов и терялись в таких же заброшенных дворах, площадях и причалах или меж громадных небоскребов, мрачно высящихся под луной, я надеялся найти необычайные чудеса и вдохновение. Вместо этого я обнаружил лишь ужас и подавленность, которые грозили подчинить, парализовать и уничтожить меня».

Даже не зная деталей биографии Лавкрафта, можно прочувствовать силу этого отрывка, однако мы видим, как в нем отражается душевное состояние самого автора. Далее рассказчик говорит о том, как блестящие башни Нью-Йорка поначалу пленили его, но:

«Там, где луна намекала на очарование и древнюю магию, ослепительные дневные лучи освещали только запустение, отчужденность и губительные размеры расползающихся ввысь каменных стен. Похожие на ущелья улицы охватывали толпы людей, коренастых смуглых незнакомцев с суровыми лицами и узкими глазами, злобных незнакомцев, лишенных мечтаний и ничем не связанных с происходящим вокруг. Они не имели никакого значения для голубоглазых представителей прежних поколений, всем сердцем обожавших зеленые тропинки и белые деревенские башенки Новой Англии».

Вот так Лавкрафт представлял социальный строй Нью-Йорка: наводнившие город иммигранты действительно никак с ним не связаны, так как основали его голландцы и англичане, а у чужестранцев совсем иное культурное наследие. С помощью данного софизма Лавкрафт приходит к выводу, что «этот город камней и свиста нельзя назвать продолжением старого Нью-Йорка, в отличие от Лондона и Парижа, многое унаследовавших от своих древних предшественников. На самом деле город просто мертв, а его распростертое тело неумело забальзамировано и заражено странными существами, которые не имеют с ним ничего общего, хотя при его жизни все было иначе». Получается, иммигрантов он считал кем-то вроде червей.

Так почему же рассказчик не уезжает подальше от этого города? Он немного успокаивается, бродя по старым районам, хотя оправдывает свою нерешимость по поводу отъезда лишь следующими словами: «Я… не приполз обратно домой, дабы никто не пристыдил меня за поражение». Трудно сказать, насколько точно в этих словах отражаются чувства самого Лавкрафта, но позже мы еще вернемся к этому отрывку и поговорим о том, как на него отреагировала Соня.

Рассказчик, как и Лавкрафт, тоже приезжает в Гринвич-Виллидж и именно здесь в августе, в два часа ночи, встречает «того самого человека» – тот изъясняется причудливыми устаревшими фразами, да и одет довольно старомодно, так что рассказчик принимает его за безобидного чудака. Чудак же тот сразу чувствует в своем собеседнике такого же любителя старины, как и он сам. Человек ведет его по старым улочкам и дворам, и наконец они приходят к «увитой плющом стене дома», где и живет незнакомец. Имел ли автор в виду какое-то конкретное место? В конце истории рассказчик стоит «у входа в маленький черный дворик близ Перри-стрит», и это сразу указывает, что данный отрывок вдохновлен схожей прогулкой Лавкрафта, которую он совершил двадцать девятого августа 1924 года. «Уединенная колониальная экскурсия» как раз привела его к Перри-стрит, «где я выискивал безымянный затаившийся дворик, восхвалявшийся в тот день в Evening Post… Я без труда его нашел и еще больше им восхитился, потому что уже видел в газете. Эти затерянные улочки древнего города просто очаровательны…»78 Лавкрафт имеет в виду статью из New York Evening Post за двадцать девятое августа, вышедшую в колонке «Городские зарисовки». В статье имелся карандашный рисунок «затерянного переулка» на Перри-стрит и его краткое описание: «Все связанное с ним теперь утеряно – и название, и страна, и все опознавательные знаки. Его самая выдающаяся черта, а именно старая масляная лампа, висящая над кривыми ступенями, выглядит здесь совершенно неуместно, будто попала сюда с Острова потерянных кораблей после давнего кораблекрушения»79. Описание и правда заманчивое – неудивительно, что Лавкрафт сразу же отправился на поиски местечка. По его словам, он легко обнаружил этот переулок. Благодаря рисунку и упомянутым в статье деталям (о том, что переулок находится на Перри-стрит за улицей Бликер) становится ясно, что речь идет о нынешнем доме номер 93 на Перри-стрит, арка в котором ведет к переулку между тремя зданиями, до сих пор очень похожему на описание из той статьи. Более того, согласно исторической монографии, посвященной Перри-стрит, когда-то этот район населяли индейцы (они назвали его Сапоханикан), а в период между 1726 и 1744 годами в квартале, ограниченном улицами Перри, Чарльз, Бликер и Западной Четвертой, был построен роскошный особняк, в котором обитали богатые жители города, пока в 1865 году его не снесли^80. Лавкрафт наверняка кое-что знал об истории этого района и умело включил детали в рассказ.

Однако для логики рассказа важно, что дом найти не так уж легко. Незнакомец специально запутывал рассказчика, водил его кругами, и в какой-то момент оба «ползли на четвереньках по низкому каменному проходу, такому длинному и извилистому, что я совершенно перестал ориентироваться в пространстве». Это действие важно для фантазийного элемента в истории, топография которой во всем остальном на редкость реалистична.

Есть здесь и поразительная автобиографическая деталь. В начале августа 1924 года во время поездки по колониальным достопримечательностям Гринвич-Виллидж Соня с Лавкрафтом действительно встретили пожилого мужчину, показавшего им некоторые скрытые от глаз места. Лавкрафт рассказывает об этом так:

«Завязав в процессе вышеупомянутой прогулки беседу с красноречивым джентльменом, мы многое узнали об истории района, например, что первые дома на Миллиган-Корт появились в конце восемнадцатого века и построила их методистская церковь для небогатых, но уважаемых семей прихода. Продолжая свой рассказ, наш дружелюбный Наставник привел нас к вроде бы ничем не примечательной двери в одном из двориков, а затем мы прошли через темный коридор к заднему входу. Мы даже не представляли, куда он нас ведет, но открывшаяся нам картина была поразительна. За той дверью, отрезанный от мира глухими стенами и фасадами домов, скрывался еще один то ли двор, то ли переулок, увитый растительностью, а с южной стороны тянулся ряд простых колониальных дверных проемов и окошек с мелкой расстекловкой!!.. Наслаждаешься этим захватывающим фрагментом прошлого, и в воображении всплывают бесконечные идеи для странных историй…»81

Поразительное сходство с блужданиями рассказчика, попавшего в истории «Он» в потайной дворик, пусть даже на четвереньках они и не ползали. А «идеи для странных историй» Лавкрафт, несомненно, унес оттуда с собой, хотя применение им нашел лишь спустя год.

В особняке мужчина начинает рассказывать об одном из своих «предков», который занимался неким колдовством, а научили его этому жившие в том районе индейцы. Позже он взял и отравил их, напоив испорченным ромом, так что добытой у них секретной информацией теперь владел только он. Какова же природа этих знаний? Мужчина подводит рассказчика к окну, сдвигает шторы, и взору волшебным образом открывается идиллический сельский пейзаж – естественно, это Гринвич образца восемнадцатого века. Рассказчик ошеломленно спрашивает: «И далеко ли вы можете – и осмеливаетесь – дойти?» Его собеседник с презрением задвигает шторы и на этот раз показывает ему картину будущего:

«Я увидел, как в небе летают непонятные существа, а внизу под ними раскинулся отвратительный мрачный город, где полно громадных каменных башен и нечестивых пирамид, яростно стремящихся ввысь, к луне. В бесконечных окнах сияли дьявольские огни. И, с ужасом глядя на все зависшее в воздухе, я заметил жителей этого города, желтокожих и косоглазых. Они были одеты в мерзкие оранжево-красные платья и безумно плясали под лихорадочный бой барабанов, непристойный грохот ударных и сумасшедший стон приглушенных труб, чьи неустанные завывания то нарастали, то спадали, будто грешные волны асфальтового океана».

Конечно, и здесь присутствует доля расизма – под «желтокожими и косоглазыми» жителями Лавкрафт, скорее всего, имел в виду азиатов, которые, вероятно, либо просто захватили город, либо (что, по мнению Лавкрафта, еще хуже) проникли в него путем кровосмешения с белыми, однако образ в любом случае получился мощным. Подозреваю, что эту идею он взял из плутовского романа Лорда Дансени «Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины» (1922), в котором Родригес вместе со спутником совершает нелегкий подъем в гору, чтобы добраться до дома волшебника, где в окнах попеременно показываются картины прошлых и будущих войн (в том числе и ужасы Первой мировой войны, далекие от средневекового периода, в котором происходят события романа)82.

Если бы на этом Лавкрафт и закончил, рассказ получился бы удачным, однако он опрометчиво добавил концовку в духе бульварных романов: духи убитых индейцев явились в виде черной слизи и унесли с собой старика (который, естественно, и оказался тем самым «предком»), а рассказчик нелепым образом провалился через несколько этажей здания и попал на Перри-стрит. Лишь спустя несколько лет Лавкрафт научится сдерживать себя и не «украшать» произведения подобными банальностями.

Заключительные строки рассказа также интересны с автобиографической точки зрения: «Куда он исчез, мне неизвестно, а сам я отправился домой к чистым новоанглийским улочкам, где по вечерам дует ароматный ветер с моря». Томаса Малоуна из «Кошмара в Ред-Хуке» послали в отпуск в Чепачет, штат Род-Айленд, чтобы он оправился от перенесенного шока, здесь же рассказчик навсегда возвращается в собственный дом, и это крайне жалкий пример счастливого конца. Тем не менее рассказ «Он» нельзя не считать очень мощной историей – тут и мрачная задумчивая проза, и апокалиптические видения безумного будущего, и мучительный крик души самого Лавкрафта.

В начале октября Фарнсуорт Райт взял рассказ в журнал (вместе с «Кошками Ултара»), и «Он» появился в Weird Tales за сентябрь 1926 года. Как ни странно, на тот момент Лавкрафт еще не отправил Райту «Заброшенный дом», а когда это все-таки произошло (вероятнее всего, в начале сентября), в публикации было отказано: Райт считал, что завязка истории слишком затянута^83. Лавкрафт никак не прокомментировал случившееся, хотя до этого в Weird Tales принимали все его произведения, да и Фарнсуорт отказал ему в первый раз (правда, далеко не в последний). Говард упоминал о том, что перепечатал для Райта несколько более ранних рассказов и отправил одну партию в конце сентября, а вторую – в начале октября. Райт также хотел издать сборник историй из Weird Tales, куда вошел бы рассказ «Крысы в стенах»84, но из этой затеи ничего не вышло. Одна книга все же увидела свет – это был сборник «Лунный ужас» с произведениями А. Г. Бирча, Энтони М. Рада, Винсента Старретта и самого Райта (из ранних номеров Weird Tales), опубликованный издательством «Попьюлар фикшн». С коммерческой точки зрения задумка провалилась, поэтому больше никто не брался издавать подобные книги.

На одном только рассказе «Он» Лавкрафт не остановился. В среду, двенадцатого августа, встреча Клуба Калем продлилась до четырех утра, после чего Лавкрафт сразу отправился домой и набросал «сюжет для нового рассказа… или, возможно, повести» под заголовком «Зов Ктулху»85. Хотя он с уверенностью заявлял, что «написать саму историю теперь уже будет нетрудно», одно из важнейших в его творчестве произведений появится лишь через год. Немного грустно наблюдать за попытками Лавкрафта оправдаться перед Лиллиан за постоянное отсутствие работы: он предполагал, что такой длинный рассказ «обязательно принесет ему достойную оплату»; прежде почти то же самое он говорил про задумку повести или романа о Салеме: «Если его примут, то я получу неплохую сумму»86. Складывается впечатление, что Лавкрафт отчаянно старался убедить Лиллиан в том, что не проматывает ее (и Сонины) деньги, несмотря на безработицу и регулярные посиделки в кафе с «ребятами».

В августе Ч. У. Смит, редактор Tryout, подкинул Лавкрафту еще одну идею для сюжета, которую Говард изложил в письме к Кларку Эштону Смиту: «…гробовщик оказывается заперт в деревенском склепе, когда по весне начинает выносить накопившиеся за зиму гробы для захоронения, и чтобы дотянуться до окошка и выбраться, он ставит гробы один поверх другого»87. Звучит не очень многообещающе, и поскольку в тот период Лавкрафт все же решился написать этот рассказ, пусть даже с добавлением элемента сверхъестественного, можно сделать вывод о том, что в атмосфере Нью-Йорка его воображение отчасти истощилось. Написанный восемнадцатого сентября «В склепе» уступает рассказу «Он», но при этом он не так плох, как «Кошмар в Ред-Хуке». Он просто посредственный.

Джордж Берч – небрежный и толстокожий гробовщик из Пек-Вэлли, вымышленного городка где-то в Новой Англии. Однажды он оказывается заперт в склепе, где хранятся гробы для весеннего погребения (зимой земля слишком твердая): дверь захлопнулась от ветра, и ржавую щеколду заклинило. Берч понимает, что есть только один способ выбраться из склепа – сложить восемь гробов друг на друга пирамидой и вылезти через фрамугу. Хотя двигаться он вынужден в темноте, Берч уверен, что поставил гробы как можно более устойчиво и что на самый верх он поместил крепкий гроб низкорослого Мэтью Феннера, а не тот хлипкий, что предназначался для Феннера, но куда он все-таки положил высокого мужчину по имени Асаф Сойер – мстительного человека, который при жизни никогда Берчу не нравился. Поднявшись на «миниатюрную Вавилонскую башню», Берч видит, что ему нужно выбить несколько кирпичей вокруг фрамуги, иначе не пролезть. В процессе он проваливается ногами внутрь верхнего гроба с его гниющим содержимым. Берч вдруг чувствует сильную боль в лодыжках и думает, что, скорее всего, зацепился за расшатанные гвозди или посадил занозу, но ему все же удается выбраться наружу. Идти он не в силах, так как его пяточные сухожилия перерезаны. Берч доползает до кладбищенской сторожки, и его спасают.

Позже доктор Дэвис с тревогой осматривает его повреждения и отправляется в склеп, где узнает всю правду: Асаф Сойер не умещался в гроб Мэтью Феннера, поэтому Берч, недолго думая, отрезал ему стопы. Правда, он не ожидал, что Асаф сумеет отомстить. Раны на щиколотках Берча – это следы от зубов.

Получилась банальная история о сверхъестественной мести в духе «око за око». Кларк Эштон Смит доброжелательно отмечал, что «В рассказе „В склепе“… чувствуется реалистичная мрачность Бирса»88. Да, возможно, он и написан под влиянием этого автора, однако сам Бирс ничего настолько простого не сочинял. Лавкрафт пытается работать в более грубом, разговорном стиле и даже хитроумно заявляет: «Даже не знаю, с чего начать повествование о Берче, ведь я не мастер рассказывать истории», но успеха не добивается. И все же этот рассказ очень нравился Августу Дерлету, поэтому его можно найти во многих сборниках «лучших» произведений Лавкрафта.

Сразу после написания рассказ ждала не самая приятная судьба. Лавкрафт посвятил его Ч. У. Смиту, «который подсказал основную задумку», и история появилась в журнале Смита Tryout за ноябрь 1925 года. Тогда он в последний раз разрешил опубликовать новый рассказ (еще не получивший отказ в профессиональных изданиях) в любительском журнале. Лавкрафт, конечно, пытался пристроить «В склепе» в тот же Weird Tales, куда он в принципе неплохо подходил благодаря малому объему и мрачной атмосфере, однако в ноябре Райт его отверг. Причину отказа Лавкрафт посчитал довольно любопытной: «настолько жуткий, что не пройдет цензуру в Индиане»89. Как поясняет Лавкрафт в более позднем письме, редактор намекает на рассказ Эдди «Возлюбленные мертвецы», который был запрещен: «Отказ Райта [напечатать „В склепе“] был полной бессмыслицей – сомневаюсь, что он вызвал бы возражения каких-либо цензоров, но после того, как сенат штата Индиана запретил „Возлюбленных мертвецов“ бедняги Эдди, Райт без конца паникует по поводу цензуры»90. Тогда шумиха вокруг рассказа «Возлюбленные мертвецы» (которая, возможно, в 1924 году помогла «спасти» Weird Tales) в первый, но отнюдь не в последний раз негативно сказалась на Лавкрафте.

Впрочем, Говард получил от Райта и хорошую новость. Судя по всему, Лавкрафт прислал ему на оценку рассказ «Изгой», который уже пообещал для журнала У. Пола Кука Recluse, задуманного примерно в сентябре^91. Это произведение так сильно понравилось Райту, что он начал выпрашивать у Лавкрафта разрешение на ее публикацию. Говард сумел договориться с Куком, и где-то к концу года Райт принял рассказ в Weird Tales. «Изгой» вышел в номере за апрель 1926 год и стал знаковым событием.

Остаток года Лавкрафт занимался различными мероприятиями, связанными с Клубом Калем, принимал гостей из других городов и в поисках чудесных старинных местечек совершал поездки в одиночку. К тому времени он уже успел повидаться с некоторыми знакомыми: в апреле на несколько дней приезжал Джон Рассел, его бывший враг по Argosy, ставший близким другом, а в начале июня на пару дней заглянул Альберт А. Сэндаски. Восемнадцатого августа приехала супруга Альфреда Галпина, француженка, на которой тот женился годом ранее, пока жил в Париже и изучал музыку. Уже двадцатого числа она направилась в Кливленд. Соня на тот момент тоже была в Нью-Йорке, так что вместе с Говардом они сводили гостью в ресторан и в театр, после чего вернулись на Клинтон-стрит, 169, где миссис Галпин согласилась снять комнату на время пребывания в городе. Однако на следующее утро она пожаловалась на клопов и к вечеру перебралась в гостиницу Броссерт на улице Монтегю. Правда, в тот день она вместе с Соней пришла на встречу Клуба Калем: видимо, ради присутствия иностранной гостьи пришлось пожертвовать правилом «никаких женщин в клубе».

От случая к случаю Лавкрафт продолжал добросовестно выступать в качестве хозяина на собраниях Клуба Калем, и из его писем можно узнать, что ему очень нравилось угощать друзей кофе, тортом и другими вкусностями, которые он подавал на красивейшем голубом фарфоре. Макнил однажды пожаловался, что никто, кроме него самого, не приносит гостям напитки и закуски, вот Лавкрафт и решил наверстать упущенное. Двадцать девятого июля он за 49 центов купил алюминиевое ведерко, чтобы приносить в нем горячий кофе из кулинарии на углу улиц Стейт и Корт. Он был вынужден пойти на такие меры, поскольку не мог варить кофе дома – либо не умел, либо в квартире не имелось необходимого нагревательного прибора. Также для встреч он покупал яблочные пироги, пирог из песочной крошки (который нравился Кляйнеру) и другие съестные припасы. Как-то раз Кляйнер не пришел на собрание, и Лавкрафт печально отметил: «Количество нетронутого пирога из крошки просто поразительно! Добавить к этому четыре оставшихся яблочных – и мои обеды на ближайшие пару дней, считай, расписаны!! По иронии, пирог из крошки я приобретал специально для Кляйнера, он его обожает, а он взял и не явился. Мне такая выпечка особо не нравится, но в целях экономии придется поглощать ее в огромных количествах!»92 Данный комментарий вновь указывает на бедственное положение Лавкрафта в тот период.

Примерно в это же время в жизни Лавкрафта появились новые коллеги. Уилфред Бланш Талман (1904–1986), журналист-любитель, учившийся в Университете Брауна, на собственные деньги выпустил небольшой поэтический сборник под названием «Клуазонне и другие стихи» (1923)93 и в июле отправил его Лавкрафту. (Насколько мне известно, ни один экземпляр этой книги не сохранился.) В конце августа они встретились лично, и Талман сразу расположил к себе Лавкрафта: «Отличный парень – высокий и стройный, по-аристократически чисто выбрит, со светло-каштановыми волосами и отличным вкусом в одежде… Родом он из древних голландских семей с юга штата Нью-Йорк, недавно стал интересоваться генеалогией»94. Талман стал репортером в New York Times, а затем – редактором газеты Texaco Star, которую выпускала нефтяная компания. На основе различных историй из делового мира он сочинял профессиональные художественные произведения, а один из его рассказов позже был подвергнут вычитке Лавкрафтом (возможно, непрошеной). Талман, пожалуй, стал первым, кто присоединился к уже сложившемуся составу Клуба Калем, хотя регулярно посещать встречи начал только после отъезда Говарда из Нью-Йорка.

Еще ближе он сдружился с коллегой по имени Врест Тичаут Ортон (1897–1986), другом У. Пола Кука, который в то время работал в рекламном отделе журнала American Mercury. Позже он добьется успехов в качестве редактора Saturday Review of Literature, а затем и как основатель компании «Вермонт кантри стор». На тот момент Ортон жил в Йонкерсе, но вскоре после возвращения Лавкрафта в Провиденс вернулся обратно в родной штат Вермонт. Двадцать второго декабря он зашел в гости к Лавкрафту на Клинтон-стрит, 169, и они провели вместе весь остаток дня: поужинали в бруклинском ресторане «У Джона», куда часто наведывался Лавкрафт, прошлись по Бруклинскому мосту и после этого направились к Центральному вокзалу, где в 23:40 Ортон сел на поезд до Йонкерса. Лавкрафта он по-настоящему очаровал:

«Нет на свете более приятного, оживленного и привлекательного человека. Телосложения он некрупного, темноволосый, стройный, красивый и энергичный, чисто выбрит и очень придирчив в плане одежды… Сказал, что ему тридцать лет, но выглядит не старше двадцати двух или двадцати трех. Голос густой и приятный… манера речи бодрая и мужественная, говорит с беззаботной открытостью благовоспитанного молодого человека… Истинный уроженец Новой Англии, родом из центральной части Вермонта, свой родной штат обожает и намерен вернуться туда через год, поскольку ненавидит Нью-Йорк не меньше меня. Все его предки – настоящие аристократы, из старого новоанглийского рода по линии отца и из жителей Новой Англии, голландских поселенцев и французских гугенотов со стороны матери»95.

Создается впечатление, что Ортон оправдал все надежды Лавкрафта. Он стал вторым почетным членом Клуба Калем, хотя вплоть до отъезда Лавкрафта из Нью-Йорка посещал встречи довольно нерегулярно. Ортон тоже немного занимался литературным творчеством: составил библиографию Теодора Драйзера под названием «Дрейзерана» (1929), основал журнал для библиофилов Colophon, а позже в Вермонте открыл издательство «Стивен Дэй пресс», для которого Лавкрафт иногда выполнял внештатные заказы, но к странному жанру Ортон интереса не проявлял. Впрочем, Лавкрафту и Ортону было о чем поговорить: их объединяло происхождение из Новой Англии и ненависть к Нью-Йорку.

Во второй половине 1925 года Лавкрафт не только виделся с друзьями, но и много путешествовал в одиночку. Всего через три дня после ночной прогулки, в результате которой десятого-одиннадцатого августа он оказался в городе Элизабет, где написал рассказ «Он», Говард снова отправился туда в ночь с четырнадцатое на пятнадцатое августа. На этот раз он дошел пешком до Юнион-сентр (сейчас городок называется просто Юнион) и Спрингфилда, что в нескольких милях к северо-западу от Элизабет, а возвращался через Гэллопинг-Хилл-Парк, Розл-Парк и Рэуэй. (Лавкрафт также отмечал, что, снова попав в Скотт-Парк в Элизабет, он задумал еще одну страшную историю^96, но она, скорее всего, так и не была написана либо не сохранилась.) В неустанном поиске древностей он преодолел пешком огромное расстояние.

Тридцатого августа Лавкрафт впервые съездил в Патерсон и в рамках встречи «Пешего клуба Патерсона» отправился в поход вместе с Мортоном, Кляйнером и Эрнестом А. Денчем. Город произвел на него не самое приятное впечатление:

«Чтобы сказать пару слов о „красоте“ города, необходимо всерьез напрячь воображение, ведь более тоскливого, убогого и невзрачного местечка мне не приходилось видеть… Живут здесь в основном янки и немцы, хотя среди толп фабричных работников попадаются и отвратительные итальяно-славянские помеси… Говорят, что тут есть красивые парки, но я ни одного не увидел. Мерзкий участок с фабрикой, к счастью, находится в отдалении, на другом берегу реки»97.

Сомневаюсь, что с тех пор в городе произошли какие-либо изменения. Впрочем, главной целью поездки был парк Баттермилк-Фолс, известный своими водопадами, и он Лавкрафта не разочаровал:

«Зрелище оказалось невыразимо живописным и величественным – отвесная скала с расщелинами, прозрачный поток воды и гигантские уступы, окруженные мощными колоннами из древних камней, и все это залито абсолютной тишиной и волшебными зеленоватыми сумерками дремучих лесов, где солнечный свет испещряет усеянную листвой землю, придавая громадным стволам тысячи разных мимолетных форм».

И снова Лавкрафт очень чутко реагирует на окружающую его топографию, будь то город или деревня, пригород или лес, остров или океан. Уже через шесть дней, пятого сентября, Лавкрафт в компании Лавмэна и Кляйнера отправился на позднюю прогулку по Бруклину недалеко от дома номер 169 по Клинтон-стрит – на Юнион-плейс, небольшую мощеную улочку (к сожалению, в наши дни не существующую), которую Говард описал следующим образом:

«Залитый светом горбатой луны и одиноким, произвольно мигающим фонарем, за деревянным туннелем открывался другой мирок – мрачные задворки 1850-х годов, где в четырехугольнике, выходящем на центральную огороженную часть парка, бок о бок теснились старинные дома, при каждом – свой отдельный дворик с садом или лужайкой за забором; этих домов не коснулась неблагоразумная рука вандалов-реставраторов. Со всех сторон нас окружала успокаивающая тишина, и весь остальной мир, исчезнув из поля зрения, забылся. Здесь дремало нетронутое прошлое – неспешно, изящно и невозмутимо, бросая вызов всему, что творится в адском котле жизни за пределами этой арки»98.

Передышку от Нью-Йорка, как оказалось, можно найти в совершенно неожиданных местах и совсем недалеко от дома.

Девятого сентября Лавкрафт и Лавмэн вместе с семьей Лонгов отправились на речную прогулку по реке Гудзон до Ньюберга, что примерно в двадцати милях к северу от Нью-Йорка. Они проплыли мимо Йонкерса, Тарритауна и Хейверстро, городков из рассказа Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной Лощине» и других его произведений. На Ньюберг («где колониальные фронтоны и извилистые улочки создают неповторимую по эту сторону Марблхеда атмосферу»99) им выделили всего сорок минут, и компания постаралась не терять ни секунды. Двадцатого сентября Лавкрафт устроил Лавмэну экскурсию по городу Элизабет.

Одним из самых продолжительных путешествий того периода стала трехдневная поездка, охватившая Джамейку, Минеолу, Хемпстед, Гарден-Сити и Фрипорт на Лонг-Айленде. Джамейка тогда считалась отдельным населенным пунктом, но сейчас является частью района Куинс, остальные же города принадлежат к округу Нассо, что к востоку от Куинса. Двадцать седьмого сентября Лавкрафт отправился в Джамейку, которая его «необычайно покорила»: «Я оказался в настоящем новоанглийском поселке с деревянными колониальными домами, георгианскими церквями и восхитительно спокойными тенистыми улочками, где густыми рядами выстроились роскошные гигантские вязы и клены»100. К сожалению, в наши дни эта местность сильно изменилась. После этого Лавкрафт отправился на север, в Флашинг, тоже некогда отдельное поселение, а теперь часть Куинса. Поселение было голландским (его оригинальное название Флиссинген переделали на английский манер), и в его пределах также сохранились приятные детали колониальной эпохи. (Жаль, сейчас территория застроена бесконечными кирпичными многоэтажками.) Больше всего Лавкрафта интересовал дом Боуна (1661) на пересечении Боун-стрит и 37-й авеню, и чтобы найти это здание, ему пришлось несколько раз спрашивать дорогу у местных полицейских (которые «оказались не самыми большими знатоками древности, так как никто из них не видел и даже не слышал про этот дом»). Внешний вид строения привел Лавкрафта в восторг, однако неизвестно, сумел ли он побывать внутри. Сейчас в доме Боуна открыт музей, но на тот момент посетителей, возможно, еще не пускали. Говард оставался во Флашинге до наступления темноты, после чего вернулся домой.

На следующий день он вновь поехал во Флашинг и Джамейку, чтобы внимательнее изучить эти места, а на двадцать девятое число пришлось его великое путешествие по Лонг-Айленду. Сначала он отправился в Джамейку, там сел на трамвай до Минеолы. Добраться он хотел до Хантингтона, но не знал, как именно нужно ехать, поскольку у него с собой не было карты и он плохо разбирался в трамвайных маршрутах. Дорога до Минеолы показалась Лавкрафту довольно унылой (за окном «без конца проплывали одни лишь современные постройки, угрюмо свидетельствующие как о росте города вширь, так и об отсутствии вкуса и мастерства у архитекторов»101), впрочем, как и сама Минеола. Далее он двинулся пешком на юг, в сторону Гарден-Сити, где увидел огромный комплекс кирпичных зданий издательской компании «Даблдэй, Пейдж и др.», которая в наше время называется просто «Даблдэй» (а до этого долгое время была известна как «Даблдэй, Доран». Редакция издательства перебралась на Манхэттен, но некоторые отделы компании до сих пор работают в родном городке. Шагая дальше на юг, Лавкрафт добрался до Хемпстеда, который моментально его пленил: «Очарование безраздельно царит в этом городе, ибо здесь во всей своей полноте обитает дух старинной Новой Англии, не затронутой присутствием чужеземного Вавилона в двадцати милях к востоку»102. Говард снова восхищался церквями: Епископальной церковью Святого Георгия, Методистской, Первой пресвитерианской и другими. Довольно долго пробыв в Хемпстеде (увы, с тех пор город тоже значительно переменился – и не в лучшую сторону), он двинулся дальше на юг и дошел пешком до Фрипорта – эта деревушка показалась Лавкрафту симпатичной, но не особенно примечательной с точки зрения старины. Всего он прошел пешком около десяти миль. Только после всего этого Лавкрафт сел на трамвай до Джамейки, а потом надземкой добрался обратно в Бруклин. Через пять дней, четвертого октября, он повез в Флашинг и Хемпстед Лавмэна (на трамвае).

С приближением зимы Лавкрафт стал путешествовать реже, хотя тринадцатого ноября все же съездил в Канарси, Джамейку (где полюбовался великолепным особняком Руфуса Кинга – кстати, дом постройки 1750 года с мансардной крышей и двумя флигелями сохранился до наших дней) и Кью-Гарденс (современную и по-прежнему очаровательную часть Квинса с красивой архитектурой в неоелизаветинском стиле), четырнадцатого опять наведался в Джамейку, а пятнадцатого вновь свозил Лавмэна в Флашинг.

Эти вылазки значительно повлияли на душевное состояние Лавкрафта. Сверкающие небоскребы Манхэттена при ближайшем рассмотрении стали для него гнетущим ужасом. Отказавшись от должности редактора Weird Tales в Чикаго, он заявлял: «для жизни мне как воздух необходима колониальная атмосфера»103. У Лавкрафта развилось необыкновенное чутье на древности в самых разных местах, включая Манхэттен, Бруклин и дальние уголки Нью-Йорка. Неудивительно, что он часто сравнивает увиденное с Новой Англией, ведь родной регион всегда оставался основой его мировоззрения в этих и многих других вопросах, но не кроется ли за этими сравнениями мольба к Лиллиан? Лавкрафт послушно отправил тетушке три рассказа, написанные в конце лета, и в одном из них («В склепе») действие происходит в Новой Англии, а герои двух других – «Кошмара в Ред-Хуке» и «Он» – попадают туда либо на какое-то время, либо насовсем.

У Сони дела тоже шли не очень хорошо. В октябре она потеряла работу в Кливленде – то ли ушла сама, то ли ее уволили, – однако довольно быстро нашла новую должность. Правда, новое место все равно ее не устраивало, поскольку, как и предыдущее, оно подразумевало оплату на комиссионной основе и порождало агрессивное соперничество между продавцами^104. В ноябре Лавкрафт почти четыре дня потратил на написание или редактирование статьи для Сони о навыках торговли. После этого он сообщал, что на новой работе ситуация наладилась и Соня добилась «определенного успеха в образовательном отделе магазина» с той самой статьей^105. О каком же магазине идет речь? В более позднем письме Лавкрафт уточнял, что это «Халле» – крупнейший универмаг в Кливленде. Компанию «Халле бразерс» в 1891 году основали Сэлмон П. и Сэмюэль Х. Халле. Изначально они занимались производством шляп, шапок и меховых изделий, но позже превратились в универсальный магазин, где эти товары продавались. В 1910 году построили огромное здание на пересечении Юклид-стрит и Восточной 12-й улицы, где, вероятно, и работала Соня. Она надеялась, что удастся приехать домой на Рождество, но была так загружена на работе, что в период с восемнадцатого октября 1925 года до середины января 1926 года ни разу не возвращалась в Нью-Йорк.

Лавкрафт же провел День благодарения в Шипсхед-Бей (Бруклин) в приятной компании Эрнеста А. Денча и его родных. В конце августа он ездил туда на собрание Клуба редакторов, а предлагаемой темой для сочинений стал новорожденный сын Денча, так что Лавкрафт, к тому времени уже уставший от искусственных поводов для творчества, написал необычайно мрачное и задумчивое стихотворение «К младенцу»: в длинных александрийских строках в стиле Суинберна он повествует об ужасах реальной жизни и силе снов, которая помогает их преодолеть. В День благодарения от гостей не требовалось ни прозаических, ни поэтических сочинений, так что Лавкрафт просто увлекательно провел время с Макнилом, Кляйнером, Мортоном и Перл К. Мерритт, журналисткой-любительницей и будущей супругой Мортона.

Рождество он провел с семейством Лонгов. Лавкрафт приехал к ним в 13:30 в своем выходном сером костюме (который он называл «триумфом»), Макнил и Лавмэн уже были на месте. Родители Лонга подарили всем по шелковому носовому платку, подобранному в соответствии с предпочтениями каждого: Лавкрафту достался светло-серый, а Лонгу – ярко-фиолетовый. После обильного ужина с индейкой друг другу передавали мешочек с разными полезными предметами из магазина «Вулвортс», чтобы все взяли себе по одной вещи – например, пену для бритья, тальк и тому подобное. Лавкрафту попалась зубная щетка, оказавшаяся чересчур твердой для его десен. Затем провели конкурс, в котором гости определяли рекламируемого производителя по иллюстрации из журнала. Хотя Лавкрафт признался, что не читает популярные журналы, конкурс выиграл именно он, угадав шесть из двадцати пяти компаний (Лавмэн и Макнил назвали пять, а Лонг всего три). Говарду, как победителю, досталась коробка шоколадных конфет. По описанию все это похоже на день рождения маленького мальчика, однако гостям понравилось. После скучного двойного сеанса в местном кинотеатре последовал легкий ужин (у каждого на тарелке был леденец!). Домой Лавкрафт вернулся в полночь.

После сентября в литературном творчестве Лавкрафта снова наступило затишье. За последние три месяца того года он написал только яркое стихотворение в «странном» стиле «Октябрь» (восемнадцатого октября) и симпатичное поэтическое поздравление с днем рождения «К Джорджу Уилларду Кирку» (двадцать четвертого ноября). Затем в середине ноября Лавкрафт заявил, что «У. Пол Кук требует от меня статью, посвященную ужасному и странному в литературе»106 для нового журнала Recluse. «Я подготовлю ее не спеша», – добавил Говард. И действительно, спустя почти полтора года он все еще добавлял финальные штрихи к эссе «Сверхъестественный ужас в литературе».

К написанию статьи он приступил в конце декабря, а к началу января уже были готовы первые четыре главы (о готической литературе, вплоть до «Мельмота Скитальца» Метьюрина). В то время Лавкрафт как раз читал «Грозовой перевал» Эмили Бронте, о котором впоследствии написал в конце пятой главы эссе^107. К марту он успел подготовить седьмую главу, посвященную Э. По^108, а к середине апреля «наполовину одолел Артура Мэкена» (глава 10)109. Работа была организована довольно специфичным образом: Лавкрафт попеременно то читал, то писал о конкретном авторе или периоде. Из первоначального упоминания данного проекта не сразу становится ясно, что Куку требовалась историческая монография, ведь статья «об ужасном и странном в литературе» вполне могла быть теоретической или тематической, но Лавкрафт истолковал его задумку именно таким образом. Вынужденный выбор подхода он объясняет Мортону так:

«С моей никудышной памятью я быстро забываю подробности всего, что читал за последние полгода или год, поэтому, чтобы со знанием дела прокомментировать выбранные мною отрывки, для начала мне пришлось внимательно их перечитать. Добрался я до „Отранто“ [„Замок Отранто“ Хораса Уолпола] и начал выискивать все необходимое, чтобы понять, какой же там, черт возьми, сюжет. Со „Старым английским бароном“ та же ситуация. А когда дело дошло до „Мельмота“, я тщательно изучил два фрагмента из антологий, других вариантов у меня и не было – глупо ведь пускаться в хвалебные речи, даже не прочитав творение целиком! „Ватека“ и „Истории Ватека“ я тоже был вынужден перечитать, а позапрошлым вечером я снова от корки от корки изучил „Грозовой перевал“»110.

Временами Лавкрафт был чересчур скрупулезным. Он потратил целых три дня на чтение произведений Э. Т. А. Гофмана в Нью-Йоркской библиотеке, хотя в итоге посчитал его занудным и в эссе посвятил ему всего лишь половину абзаца, сказав, что Гофмана, скорее, можно отнести к гротескному, а не к «странному» жанру. Впрочем, иногда Лавкрафт шел и более коротким путем: например, два «отрывка из антологий», по которым он изучал «Мельмота Скитальца» Метьюрина, можно найти в сборнике Джорджа Сейнтсбери «Таинственные рассказы» (1891), где также приводились отрывки из книг Анны Радклиф, М. Г. Льюиса и Метьюрина, и в потрясающей десятитомной антологии Джулиана Готорна «Запертая библиотека» (1909), которую Лавкрафт приобрел в 1922 году во время одной из поездок в Нью-Йорк. Он во многом опирался на сборник Готорна, именно по нему цитировал греко-римскую «странную» литературу (историю о привидениях Апулея и письмо Плиния к Суре) и четыре рассказа французских соавторов, писавших под общим именем Эркманн-Шатриан.

К тому времени Лавкрафт, естественно, прочитал большинство значительных работ «странного» жанра, однако продолжал открывать для себя что-то новое, например, двух высоко оцененных им авторов, о которых он впервые узнал в то время. Сначала, еще в 1920 году, по рекомендации Джеймса Ф. Мортона Говард почитал Алджернона Блэквуда (1869–1951), но тогда, что любопытно, писатель не очень-то его заинтересовал: «Не могу сказать, что я в восторге, потому что Блэквуду чего-то недостает для создания по-настоящему пугающей атмосферы. Во-первых, он излишне многословен, а во-вторых, описываемые им ужасы и странности слишком уж символичны – именно что символичны, а не убедительно шокирующие. И символизм его далек от вычурности, которая делает Дансени таким выдающимся рассказчиком»111. Лавкрафт снова упомянул Блэквуда в конце сентября 1924 года, когда сообщил, что читает его сборник «Слушатель и другие рассказы» (1907), где в том числе содержался рассказ «Ивы» – по словам Лавкрафта, «пожалуй, самое поразительное творение сверхъестественного толка из прочитанных мной за последнее десятилетие»112. В дальнейшие годы Лавкрафт, не задумываясь, называл (и, думаю, был прав) «Ивы» величайшим из «странных» рассказов, а на второе место ставил «Белых людей» Мэкена. Потом Блэквуд упоминается лишь в начале января 1926 года, но к тому времени Лавкрафт прочитал уже несколько его ранних сборников, в том числе «Затерянную долину и другие истории» (1910) и «Невероятные приключения» (1914). Он еще не читал «Джона Сайленса, необычайного врача» (1908), однако вскоре ознакомится с этим сборником, и некоторые рассказы покажутся Лавкрафту очень сильными, хотя другие, на его взгляд, будут подпорчены повальным использованием «детектива-ясновидца».

Странно, что Лавкрафт не узнал о существовании Блэквуда (как и Мэкена с Дансени) раньше. Его первый сборник «Пустой дом и другие рассказы» (1906) считается довольно слабым, хотя там есть несколько примечательных вещей. «Джон Сайленс» стал бестселлером, благодаря которому период с 1908 по 1914 год Блэквуд смог провести в Швейцарии, где написал самые успешные работы. «Невероятные приключения» (тот самый сборник, к которому Лавкрафт в 1920 году отнесся очень равнодушно) можно назвать одной из лучших подборок в «странном» жанре с «серьезным и благожелательным пониманием процесса создания человеческих иллюзий, в связи с чем Блэквуд как творец занимает более высокое место по сравнению с любым другим невероятным мастером слова и писательской техники…»113

Блэквуд был мистиком и в своей прекрасной автобиографии «Эпизоды из жизни до тридцати» (1923), составляющей наряду с «Далекими годами» Мэкена (1922) и «Проблесками солнца» Дансени (1938) любопытную трилогию великих автобиографий «странных» авторов, признался, что освободился от давящей традиционной религиозности семьи с помощью буддистской философии. Со временем Блэквуд пришел к пантеизму – важной и глубоко прочувствованной системе, которая наиболее отчетливо проявляется в его романе «Кентавр» (1911), главном произведении автора и подобии духовной автобиографии. В каком-то смысле Блэквуд, как и Дансени, стремился к возвращению в природный мир. Однако поскольку он, в отличие от Дансени, был мистиком (а впоследствии заинтересовался еще и оккультизмом), в слиянии с Природой, по его мнению, человек мог отбросить моральные и духовные шоры современной городской цивилизации, поэтому конечной целью для него было расширение сознания, открывающее нашему восприятию безграничную вселенную. В некоторых романах Блэквуда, включая «Юлиуса Леваллона» (1916), «Волну» (1916) и «Смышленного посланника» (1921), открыто говорится о реинкарнации таким образом, что напрашивается вывод: автор и сам в это верил.

Таким образом, с философской точки зрения Блэквуд и Лавкрафт были противоположностями, хотя Говарда сей факт ничуть не беспокоил (не менее враждебно он был настроен и по отношению к взглядам Мэкена), и в произведениях Блэквуда можно найти много привлекательного, даже если не разделять его картину мира. Впрочем, данным философским расхождением можно объяснить тот факт, что Лавкрафт недооценивал некоторые из менее популярных работ Блэквуда. В «Волне», «Саду вечности» (1918) и других произведениях много внимания уделяется любви, поэтому Лавкрафта они не впечатлили, что вполне ожидаемо. Несмотря на то что Блэквуд всю жизнь оставался холостяком, в таких трогательных работах, как «Джимбо» (1909), «Обучение дяди Пола» (1909) и некоторых других, проявляется его интерес к детям. Лавкрафту очень приглянулся роман «Джимбо», а вот остальные труды Блэквуда на эту тему казались ему нестерпимо слащавыми. Возможно, такое обвинение и справедливо в адрес слабых романов вроде «Узника сказочной страны» (1913) или «Еще один день» (1915), но не соотносится с его лучшими работами в этом ключе. Блэквуд чаще всего стремится вызвать у читателя не ужас, а благоговение, и в «Невероятных приключениях» он умело этого добивается. Лавкрафт постарается проделать то же самое в своих более поздних работах и, пожалуй, преуспеет. Вскоре Говард назовет Блэквуда главным «странным» автором той эпохи, поставив его даже выше Мэкена.

Монтегю Родс Джеймс (1862–1936) – совсем другое дело. Лишь малая часть его творчества относится к «странному» стилю, а основным его занятием было изучение средневековых манускриптов и Библии. Его издание «Апокрифического Нового Завета» (1924) долгое время считалось образцовым. Джеймс начал рассказывать истории о привидениях, когда учился в Кембридже, и первые свои рассказы прочитал на собрании Общества болтунов в 1893 году. Позже он стал ректором в Итонском колледже, а собственные истории пересказывал подопечным на Рождество. Со временем они были изданы в четырех томах: «Рассказы антиквария о привидениях» (1904), «Новые рассказы антиквария о привидениях» (1911); «Кривая тень и другие истории» (1919) и «В назидание любопытным» (1925). Собранные в одном томе под названием «Истории о привидениях М. Р. Джеймса» (1931), все его рассказы занимают не более шестисот пятидесяти страниц, однако считаются вехой «странной» литературы. Во всяком случае, в этом сборнике представлены традиционные истории о привидениях в крайне изысканной форме, и именно совершенствование этой формы Джеймсом и привело к эволюции психологического рассказа о призраках благодаря Уолтеру де ла Мару, Оливеру Онионсу и Л. П. Хартли. Джеймс мастерски выстраивал короткие рассказы, тогда как структура его более длинных историй бывает иногда настолько сложна, что возникает серьезное расхождение между хронологической последовательностью сюжета и порядком повествования. Джеймсу, одному из немногих, также удавалось писать в разговорном, причудливом и шутливом стиле, не разрушая при этом атмосферу ужаса. Лавкрафт восхищался этим его умением, но молодым коллегам советовал даже не пытаться копировать подобную манеру. У Джеймса, как и у Лавкрафта с Мэкеном, есть своя «армия» верных поклонников. Впрочем, если говорить честно, то большинство работ Джеймса слабы и неубедительны: у него не было собственного видения мира, который он старался бы донести до читателей, как это делали Мэкен, Дансени, Блэквуд и Лавкрафт, и многие его рассказы словно преследуют только одну цель – вызывать дрожь у читателя. Вероятнее всего, Лавкрафт впервые прочитал что-то из Джеймса в Нью-Йоркской библиотеке в середине декабря 1925 года114. К концу января 1926 года он уже ознакомился с первыми тремя сборниками рассказов и планировал как можно скорее достать только что вышедший сборник «В назидание любопытствующим». Хотя на тот момент Лавкрафт был в восторге от автора и говорил, что «в жанре ужасов Джеймса практически невозможно превзойти»115, а со временем в «Сверхъестественном ужасе в литературе» назовет Джеймса «современным мастером», уже в 1932 году Лавкрафт скажет, что «на самом деле он не стоит в одном ряду с Мэкеном, Блэквудом и Дансени. Он самый приземленный представитель „большой четверки“»116.

Эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» отличается превосходной структурой и включает в себя следующие десять глав:

I. Введение

II. Зарождение литературы ужаса

III. Ранний готический роман

IV. Расцвет готического романа

V. Второй урожай готического романа

VI. Литература о сверхъестественном в континентальной Европе

VII. Эдгар Аллан По

VIII. Традиция сверхъестественного в Америке

IX. Традиция сверхъестественного на Британских островах

X. Современные мастера

Во вступительной главе Лавкрафт излагает свой взгляд на теорию «странного» рассказа, а в следующих четырех главах прослеживает его развитие от античности до окончания готического периода в начале девятнадцатого века, затем одну главу посвящает иностранной литературе о сверхъестественном. Центральное место в этой исторической последовательности занимает Э. По, чье влияние на литературу отмечается в заключительных трех главах.

Как я уже отмечал, на тот момент имелось не очень много критических работ, посвященных «странному» жанру. В конце ноября Лавкрафт читал «Историю ужаса» Эдит Биркхед (1921), знаковое исследование готической литературы, и, хотя Август Дерлет не соглашался с этим утверждением^117, в эссе Говарда – как в структуре анализа, так и в некоторых рассуждениях – отчетливо видны заимствования из работы Биркхед, особенно в разделе о готической литературе (главы II–V). В конце четвертой главы Лавкрафт упоминает Биркхед и Сейнтсбери. Приблизительно в одно время с эссе Лавкрафта вышла глубокая историко-тематическая работа Эйно Райло под заголовком «Замок с привидениями» (1927), и Говард с удовольствием ее прочитал.

Единственным всесторонним исследованием современной «странной» прозы тогда была монография Дороти Скарборо «Сверхъестественное в современной английской художественной литературе» (1917), с которой Лавкрафт ознакомился только в 1932 году. Прочитав эту работу, он справедливо раскритиковал ее за чрезмерную схематичность тематического анализа и брезгливое отношение к откровенно пугающим произведениям Стокера, Мэкена и других. Эссе Лавкрафта же отличается оригинальностью как историческое исследование, что особенно заметно в последних шести главах. Даже по сей день крайне малое количество работ на английском языке посвящено зарубежным «странным» произведениям, а Лавкрафт одним из первых высоко оценил таких авторов, как Мопассан, Бальзак, Эркман-Шатриан, Готье, Эверс и т. д. Большая глава, в которой рассказывается об Э. По, несмотря на излишне витиеватый язык, остается, пожалуй, одним из примеров наиболее проницательного краткого анализа. Представители поздней Викторианской эпохи в Англии не вызывали у него большого энтузиазма, однако его рассуждения о Готорне и Бирсе в восьмой главе весьма занимательны. А величайшим его достижением, пожалуй, стало то, что Лавкрафт причислил Мэкена, Дансени, Блэквуда и М. Р. Джеймса к четверке «современных мастеров» «странного» жанра, и данное утверждение, несмотря на придирки Эдмунда Уилсона и других, подтвердилось дальнейшими исследователями. Не хватает в этом списке только одного мастера – самого Лавкрафта.

Настало время поговорить о том, насколько цельным получилось эссе Лавкрафта. Критики не склонны соглашаться с Фредом Льюисом Патти, который заявлял, что Лавкрафт «не упустил ничего важного»118. Питер Пенцольдт упрекал автора за отсутствие в его трактате таких имен, как Оливер Онионс и Роберт Хиченс^119, а Джек Салливан раскритиковал Говарда за то, что Ле Фаню удостоился в эссе лишь краткого упоминания^120. Недавно я перечитал произведения Ле Фаню, зачастую очень многословные и незамысловатые, поэтому не стану вписывать это в промахи Лавкрафту. Дело, однако, в том, что он даже не читал Ле Фаню на момент работы над первой версией эссе и знал автора только по его репутации. Позже он прочитал довольно посредственный роман Ле Фаню «Дом у кладбища» (1863) и, что не удивительно, составил о нем не самое высокое мнение. Что по-настоящему заслуживает внимания среди трудов Ле Фаню, так это его рассказы и повести, а в начале двадцатого века достать их было уже сложно. Когда в 1932 году в «Антологии детективных историй» Дороти Л. Сэйерс (1928) Лавкрафт прочитал шедевральный рассказ Ле Фаню «Зеленый чай», он все равно не сильно изменил свое мнение о писателе: «Я наконец-то достал „Антологию“ и прочитал „Зеленый чай“. Это, однозначно, лучшее, что я знаю у Ле Фаню, хотя в один ряд с По, Блэквудом и Мэкеном я бы его все же не поставил»121.

Но самое главное в эссе – это даже не проницательные рассуждения об авторах и неуверенное понимание того, как на протяжении лет развивалась эта область литературы (не стоит забывать, что историческое исследование Лавкрафта стало первым в своем роде, так как работа Скарборо была тематической). Больше всего «Сверхъестественный ужас в литературе» примечателен введением, в котором Лавкрафт одновременно отстаивает серьезность «странного» рассказа и, продолжая развивать мысль, начатую в таких трудах, как «В защиту Дагона», старается объяснить, что собой представляет «странный» рассказ. В самом первом предложении он безоговорочно заявляет: «Самая древняя и самая сильная эмоция, которую испытывает человек, – это страх, а самый древний и самый сильный вид страха – это страх неизвестного», и данный «факт должен навсегда подтвердить истинность и высокое положение литературной формы „странного“ рассказа в жанре ужасов». С язвительным сарказмом Лавкрафт добавляет, что «странному» жанру приходится бороться против «вялого наивного идеализма, обесценивающего эстетические мотивы и призывающего поучительную литературу „поднять“ читателя до определенного уровня самодовольного оптимизма». Как и в эссе «В защиту Дагона», все это приводит к выводу о том, что «странный» жанр способны оценить лишь «наиболее чувствительные умы» или, как Говард утверждает в конце: «Это небольшая, но важная часть человеческого самовыражения, которая всегда будет нравиться ограниченной аудитории с особо высокой чувствительностью».

Лавкрафт внес значительный вклад в определение «странного» рассказа. В одном из существенных отрывков из «Сверхъестественного ужаса в литературе» он пытается показать различия между странным и просто пугающим: «Этот вид страшной литературы не следует путать с другим, внешне схожим, но отличающимся в плане психологии, то есть с литературой обычного физического страха и обыденных ужасов». Упоминание психологии здесь крайне важно, поскольку оно приводит нас непосредственно к каноническому определению «странного» рассказа, сформулированному Лавкрафтом:

«В настоящем „странном“ рассказе есть не только загадочное убийство, окровавленные кости или стандартное привидение в простыне с лязгающими цепями. В нем также должна присутствовать определенная атмосфера необъяснимого страха перед внешними, неведомыми силами, от которого захватывает дух, должен быть и серьезный и многозначительный намек на ужасную идею, зарождающуюся в голове, – что действие незыблемых законов природы, которые являются нашим единственным спасением от хаоса и неизвестных демонов, вдруг приостановится или вовсе прекратится».

Да, можно сказать, что Лавкрафт всего лишь оправдывает использование собственного подвида космического ужаса, однако мне кажется, что его слова имеют более широкое применение. По сути, он утверждает, что главным элементом «странного» рассказа является сверхъестественность, ведь именно этим «странный» жанр и отличается от всех других литературных форм, которые повествуют лишь о возможных в реальности событиях и поэтому несут в себе иные метафизические, эпистемологические и психологические оттенки. В «Сверхъестественном ужасе в литературе» Лавкрафт упоминает несколько примеров произведений в жанре ужасов без сверхъестественного элемента – «Человек толпы» Э. По и мрачные, полные психологизма рассказы Бирса, но таких не очень много, и он относит их к «жестоким рассказам», так называемым conte cruel – историям, «в которых сильные эмоции достигаются за счет мучений, разочарований и страшных физических ужасов». Сам Лавкрафт, кстати, восхищался многими образцами этого направления, например рассказами Мориса Левела, «получившими адаптацию на сцене в виде „триллеров“ театра „Гран-Гиньоль“».

В последние годы большая часть материалов, публикуемых под видом «странной» прозы, попадает в категорию психологического саспенса (когда-то в моде были не самые правильные термины «темный саспенс» и «темная мистика»). Толчком для этого стал роман Роберта Блоха «Психоз» (1959), несомненно, очень талантливая работа, а вот его современные последователи – особенно те, что обращаются к избитой теме серийных убийц, – похоже, никак не могут определиться ни с жанром, ни с онтологическим статусом. Стараются ли авторы таких произведений уходить в крайности «страшного физического ужаса», чтобы соответствовать сверхъестественному ужасу в эмоциональном и метафизическом плане? Чем их работы отличаются от обычного саспенса? Ответов на эти вопросы у нас пока нет, поэтому определение «странного» рассказа, сформулированное Лавкрафтом, остается в силе.

Лавкрафт признавал, что написание этого эссе благотворно повлияло на него в двух смыслах. Во-первых: «Это хорошая подготовка к новой серии моих собственных „странных историй“»122, а во-вторых: «Чтобы написать статью для Кука, я прохожу целый курс чтения и письма – и это превосходная тренировка для ума и отличный повод провести границу между моим бесцельным существованием на протяжении последних двух лет и уединенным, как когда-то в Провиденсе, проживанием, которое, я надеюсь, поможет мне вымучить несколько достойных рассказов»123. Лавкрафт уже не раз давал себе обещание перестать днями и ночами шляться со своей «бандой» и взяться, наконец, за работу. Трудно сказать, выполнил ли он свое обещание, так как дневник за 1926 год отсутствует. А новый рассказ он действительно написал. В конце февраля появился «Холодный воздух».

Это последний и, пожалуй, лучший из нью-йоркских рассказов Лавкрафта. В компактной форме здесь изложена настоящая физическая омерзительность. Весной 1923 года безымянный рассказчик, «получивший нудную и низкооплачиваемую работенку в журнале», оказывается в ветхом пансионате, где хозяйничает «неопрятная и чуть ли не бородатая испанка по имени Эрреро». В основном в пансионате обитают представители низших слоев, за исключением некоего доктора Муньоса, образованного и интеллигентного врача на пенсии, который регулярно экспериментирует с химическими веществами и поддерживает в своей комнате температуру около тринадцати градусов с помощью аммиачной системы охлаждения. Муньос заметно впечатлил рассказчика:

«Представший передо мной человек был невысок, но изящно сложен и одет в довольно строгий костюм идеального кроя и посадки. Чистокровное лицо с властным, хотя и не сказать чтобы надменным выражением лица украшала короткая седая окладистая борода, а за старомодным пенсне скрывались большие темные глаза, разделенные орлиным носом, который придавал его кельтиберским чертам лица некий мавританский оттенок. Густые, аккуратно подстриженные волосы, свидетельствовавшие о регулярном посещении парикмахера, были элегантно разделены над высоким лбом. В общем и целом, он производил впечатление поразительно умного человека превосходного рода и воспитания».

В представлении Лавкрафта именно так выглядит идеальный человек: аристократ одновременно по крови и по интеллекту, хорошо одетый и образованный. Как тут не вспомнить гневные тирады Лавкрафта, лишившегося своих костюмов? Следовательно, мы должны сочувствовать положению Муньоса, страдающего к тому же от последствий какой-то страшной болезни, поразившей его восемнадцать лет назад. Несколько недель спустя его система охлаждения выходит из строя, и рассказчик изо всех сил старается ее починить, нанимая при этом «какого-то убогого бродягу», чтобы постоянно снабжать доктора льдом, которого тот требует все больше и больше. Но все напрасно: когда рассказчик, искавший специалистов по ремонту кондиционеров, наконец возвращается обратно, в пансионате суматоха. Зайдя в комнату, он видит «темный липкий след, тянущийся от открытой двери ванной ко входу» и «ведущий к чему-то неописуемому». Выясняется, что на самом деле Муньос умер восемнадцать лет назад и пытался искусственными способами поддерживать жизненные функции своего тела.

В «Холодном воздухе» не затрагиваются никакие трансцендентные философские вопросы, однако некоторые жуткие детали получились необычайно удачными. Когда Муньос испытывает «спазм, [из-за которого] он начал шлепать себя ладонями по глазам и побежал в ванную», автор намекает, что от перевозбуждения у героя глаза чуть не вылезли из орбит. Конечно, во всей истории прослеживается тонкий оттенок комичности, особенно когда лежащий в наполненной льдом ванне Муньос кричит через дверь: «Еще! Еще!» Что интересно, позже Лавкрафт признавал, что при написании этого рассказа в основном вдохновлялся не «Правдой о том, что случилось с мсье Вальдемаром» Э. По, а «Повестью о белом порошке»124 Мэкена (где студент-неудачник случайно принимает не то лекарство и превращается в «в грязную темную массу, бурлящую разложением и мерзкой гнилью, массу не жидкую и не твердую, а тающую и меняющуюся прямо на глазах, с маслянистыми пузырьками, похожими на кипящую смолу»125. И все же, сочиняя «Холодный воздух», Лавкрафт не мог не вспомнить о мсье Вальдемаре, в котором после предполагаемой смерти некоторым образом на протяжении месяцев поддерживают жизнь с помощью гипноза, а в конце он превращается в «практически жидкую массу – массу отвратительной гнили»126. В этой истории, по сравнению с «Кошмаром в Ред-Хуке», Лавкрафт сумел намного удачнее показать ужас, обитающий среди грохота единственного настоящего мегаполиса Америки.

Действие происходит в типичном для США доме из бурого песчаника, где жил и держал книжный магазин «Челси» Джордж Кирк – по адресу Западная 14-я улица, 317 (на Манхэттене, между Восьмой и Девятой авеню). Кирк съехал с Клинтон-стрит, 169, еще в июне 1925 года, прожив там меньше пяти месяцев. Сначала он поселился вместе со своими коллегами, Мартином и Сарой Камин, на Западной 115-й улице, 617 (тоже на Манхэттене), затем ненадолго вернулся в Кливленд, а уже после этого, в августе, стал жить в пансионе на 14-й улице. Впрочем, и там Кирк надолго не задержался – в октябре он вместе с магазином перебрался на Западную 15-ю улицу, 365, где и оставался вплоть до вступления в брак с Люсиль Дворак пятого марта 1927 года. После свадьбы он открыл «Челси» уже на Западной 8-й улице, 58, где магазин продержался более десяти лет^127.

Таким образом, в пансионе на 14-й улице Лавкрафт бывал лишь на протяжении двух месяцев, но этого времени ему хватило, чтобы внимательно ознакомиться с домом. Вот как он описывал его вскоре после того, как там поселился Кирк:

«…Кирк снял громадных размеров викторианские комнаты в качестве жилья и рабочего места… Это типичная для Нью-Йорка викторианская постройка „Эпохи невинности“ с выложенным плиткой холлом, резными каминными полками из мрамора, широкими трюмо и зеркалами в массивных позолоченных рамах, необыкновенно высокими потолками с лепниной, арочными дверными проемами с замысловатыми фронтонами в стиле рококо и другими признаками нью-йоркского периода, славящегося безграничным богатством и немыслимым вкусом. Комнаты Кирка расположены на первом этаже и соединяются между собой открытой аркой, окна есть только в передней комнате. Эти два окна выходят на юг на 14-ю улицу и, к сожалению, пропускают бесконечный грохот и галдеж оживленной улицы с интенсивным движением и шумом трамваев»128.

Из последнего предложения как раз и родилось громогласное высказывание, которое можно найти в начале рассказа «Холодный воздух»: «Ошибочно предполагать, что ужас неразрывно связан с темнотой, тишиной и одиночеством. Я нашел его в ослепительном свете дня, лязге большого города и среди обшарпанной и банальной обстановки меблированных комнат…»

Даже аммиачная система охлаждения взята из реальной жизни. В августе 1925 года Лиллиан рассказала Лавкрафту о походе в театр Провиденса, на что он ответил: «Рад, что ты не упустила постановку Олби. Странно только, что в театре было жарко. У них установлена отличная аммиачная система охлаждения – возможно, они просто жадничают и не используют ее в целях экономии»129.

Фарнсуорт Райт, как ни странно, отверг рассказ «Холодный воздух», хотя именно такие мрачные истории ему обычно и нравились – цензуре было не к чему прицепиться. Возможно, как и в случае с рассказом «В склепе», ему не пришлась по вкусу довольно неприятная концовка. Лавкрафт был вынужден продать историю за смехотворные деньги в недолго просуществовавший журнал Tales of Magic and Mystery – она вышла в номере за март 1928 года.

За первые три месяца 1926 года Соня пробыла в Нью-Йорк примерно между пятнадцатым февраля и пятым марта. Раньше ее не отпускали из «Халле» на такой долгий срок, и после отъезда супруги Лавкрафт говорил, что, если дела в магазине пойдут хорошо, вернется она не раньше июня^130. Тем временем сам Говард тоже нашел работу, правда временную и откровенно унизительную. В сентябре Лавмэн устроился в престижный магазин «Добер энд Пайн» на пересечении Пятой авеню и 12-й улицы и уговорил начальство взять Лавкрафта на должность подписчика конвертов на три недели, начиная приблизительно с седьмого марта. В 1925 году Лавкрафт не раз помогал с этим Кирку и не взял с него за работу ни цента, так как Кирк всегда был к нему очень добр. Бывало, члены Клуба Калем вместе подписывали конверты, одновременно разговаривая, напевая старые песни и устраивая из этого настоящее развлечение. В «Добер энд Пайн» за такую работу платили по семнадцать с половиной долларов в неделю. Лавкрафт весело отзывался о данной затее («Moriturus te saluto![2] Перед окончательным погружением в бездну я расплачусь за все свои долги перед человечеством и кратко отвечу на твое драгоценное послание…»131). В более позднем письме к Лавмэну Соня писала: «Пока я была в Кливленде, вы устроили Г. Ф. Л. подписывать письма для каталогов „Добер энд Пайн“. Он проработал всего две недели по семнадцать долларов за каждую, и эта работа была ему ненавистна»132. Думаю, насчет длительности трудоустройства Соня ошибается, поскольку в период с шестого по двадцать седьмое марта Говард не отправил ни одного письма Лиллиан. А вот насчет его реакции она, скорее всего, права, ведь Лавкрафт всегда терпеть не мог монотонные занятия такого рода.

В письмах к Лиллиан он ничего не сказал о своем отношении к этой работе. Возможно, ему не хотелось предстать перед тетей человеком, который не желает зарабатывать на жизнь. В любом случае двадцать седьмого марта его мысли уже занимали другие идеи. Ответное письмо к Лиллиан в тот день начиналось так:

«Ну и ну!!! Я с удовольствием прочитал все твои послания, но третье стало наивысшей точкой, по сравнению с которой меркнет все остальное!! Ура! Я немедленно принялся праздновать… и вот теперь наконец-то взялся за ответное письмо. Послание от Э. Э. П. Г. тоже пришло – настоящее пиршество!!..

А теперь по поводу твоего приглашения. Ура!! Да здравствует штат Род-Айленд и плантации Провиденса!!!»133

Другими словами, Лавкрафту в конце концов предложили вернуться домой, в Провиденс.

Глава 17. Возвращенный Рай (1926)

В конце июля 1924 года Лавкрафт писал Артуру Харрису: «Сейчас я нахожусь в Нью-Йорке, хотя однажды надеюсь все-таки вернуться в Провиденс – этот город обладает тихой гордостью, которой я нигде больше не встречал, не считая некоторых прибрежных поселений Массачусетса»1. Такой ранний комментарий о желании уехать домой, вероятно, опровергает традиционное утверждение о том, будто «медовый месяц» Лавкрафта в Нью-Йорке длился как минимум полгода. Его возвращение в родной город предположительно подразумевало и переезд Сони. Первые намеки можно увидеть в его письме к Лиллиан за апрель 1925 года:

«Что касается поездок… Мне невыносимо будет снова видеть Провиденс, если я не смогу остаться там навсегда. Когда я все-таки приеду домой, я уже буду сомневаться, ехать ли мне в Потакет или Ист-Провиденс, а от мысли о том, чтобы пересечь границу Массачусетса и отправиться в Хантс-Миллс, мне и вовсе поплохеет! Но оказаться дома лишь на время – это все равно что моряку попасть в шторм неподалеку от родной бухты и быть смытым бесконечными черными волнами чуждого моря»2.

Лиллиан однозначно приглашала Лавкрафта в гости, возможно желая развеять его скуку и подавленность из-за отсутствия работы, убогой квартирки на Клинтон-стрит и нестабильности брака. Обратите внимание на ответ Говарда: он пишет не «если я приеду домой», а «когда я приеду домой», хотя он прекрасно понимал, что на тот момент его возвращение было невозможно по финансовым соображениям. Примечательно и упоминание «чуждого моря»: под этой метафорой он наверняка имел в виду Нью-Йорк. Несмотря на его постоянные жалобы о «чужаках» в городе, в обстановку не вписывался именно сам Лавкрафт. «Я был там неприспособленным чужаком»3, – писал он в 1927 году, даже не подозревая, что заглянул в самую суть проблемы.

Лавкрафт вовсе не преувеличивал, когда в ноябре 1925 года заявлял: «Мыслями своими я на самом деле живу в Провиденсе»4. На протяжении всего периода жизни в Нью-Йорке он был подписан на Providence Evening Bulletin, а по воскресеньям читал Providence Sunday Journal и New York Times (у Bulletin не было воскресного приложения). Однажды он даже сказал Лиллиан, что Bulletin – «единственная достойная чтения газета из всех мне известных»5. Лавкрафт старался поддерживать мысленную связь с Провиденсом и другими способами, например без конца читая книги по истории родного города. В феврале 1925 года он приобрел «Провиденс: современный город» (1909) под редакцией Уильяма Кирка, а также новый экземпляр книги Генри Манна «Наша полиция: история полиции Провиденса от первого стража до последнего новобранца» (1889) – более раннее издание из его коллекции было утеряно. Примерно с конца июля Лавкрафт почти полтора месяца регулярно посещал читальный зал Нью-Йоркской библиотеки, посвященной литературе по генеалогии, и изучал «Провиденс в колониальные времена» Гертруд Селвин Кимбал (1912), всестороннее за семнадцатый и восемнадцатый века, написанное знакомой Энни Гэмвелл, которая умерла в 1910 году.

Впрочем, одного только чтения книг ему явно не хватало. Я уже приводил здесь недовольное высказывание Сони о том, что Лавкрафт не желал расставаться со своей мебелью из Провиденса и держался за нее «с ненормальным упорством». Именно эту тему затрагивает один из наиболее примечательных отрывков из писем Говарда к тетушкам, в котором отчетливо прорисовывается его характер в худшие дни пребывания в Нью-Йорке. Лиллиан писала (возможно, в ответ на многословный рассказ Лавкрафта про покупку его выходного костюма), что «наши вещи – это бремя», и в августе 1925 года он использовал против тетушки ее же слова:

«У каждого человека свой смысл жизни… поэтому для каждого есть какая-то своя вещь или группа вещей, на которой сосредоточены все его интересы и эмоции. Без этой вещи сам процесс выживания окажется не только бессмысленным, но просто невыносимым и мучительным. Те же, для кого старые вещи и воспоминания не представляют такого необычайного интереса и жизненной необходимости, вполне могут заявлять о безрассудстве „рабства земных благ“ – лишь бы не навязывали свои взгляды другим».

Каково же мнение самого Лавкрафта по этому вопросу?

«Так получилось, что я не способен получать удовольствие или проявлять интерес к чему-либо, кроме мысленного воссоздания старых добрых деньков, ведь, честно говоря, я и не надеюсь когда-либо очутиться в соответствующей моему духу обстановке или пожить среди цивилизованных людей, которые помнят историю Новой Англии, поэтому, чтобы избежать безумия, которое ведет к насилию и самоубийству, я вынужден цепляться за немногие оставшиеся обрывки давних лет и традиций. Так что пусть никто даже не надеется, что я избавлюсь от громоздкой мебели, картины, часов и книг, помогающих мне оживить в памяти дом номер 454. Когда они исчезнут, не станет и меня, поскольку именно благодаря им я нахожу силы открывать глаза по утрам или с нетерпением встречаю новый день бодрствования, а не бьюсь в истерике и не стучусь головой о стены и пол, желая поскорее очнуться от кошмара „реальности“ и моей комнаты в Провиденсе. Да, подобная чувствительность причиняет немало беспокойства, когда у тебя нет денег, но критиковать ее легче, чем как-то помочь. Когда несчастный дурак, владеющий этими вещами, позволяет на время отвлечь себя посредством ложной перспективы и невежества всего мира, остается только один выход – пусть цепляется себе за жалкие обрывки, пока еще может их уберечь. Для него в этом и заключается вся его жизнь»6.

На основе этого невероятно трогательного отрывка можно было бы написать целый трактат. Здесь уже не встречаются уверенные фразы вроде «когда я приеду домой», напротив, теперь Лавкрафт «и не надеется» вернуться домой. Как Лиллиан отреагировала на такое серьезное и полное горечи послание единственного племянника – неизвестно. В последующих письмах данная тема, как ни странно, больше не поднималась.

Настало время обратиться к одному любопытному факту, касающемуся этой проблемы. По словам Уинфилда Таунли Скотта, ссылавшегося на Сэмюэла Лавмэна, во время проживания в Нью-Йорке Лавкрафт «носил с собой пузырек с ядом» (как утверждал Лавмэн), чтобы в любой момент положить конец собственному существованию, если жизнь станет совсем уж невыносимой^7. Если честно, мне эта история кажется совершенно нелепой, и я более чем уверен, что Лавмэн все это выдумал – то ли с целью испортить репутацию Лавкрафта, то ли по какой-то другой причине. Спустя многие годы Лавмэн обрушился с критикой на наследие Лавкрафта, в основном по причине антисемитских взглядов Говарда (о них он узнал от Сони еще в 1948 году, а из других источников, вероятно, и ранее), из-за которых в глазах Лавмэна он представал лицемером. Могло быть и так, что Лавмэн просто неправильно понял какие-то слова Лавкрафта – например, некую циничную шутку. Никакого независимого подтверждения данного факта, естественно, не существует, и никто из остальных друзей или знакомых Лавкрафта по переписке о нем не упоминал. Когда речь шла о таком деликатном вопросе, Лавкрафт скорее признался бы в своих намерениях Лонгу, а не Лавмэну. Даже в те нелегкие времена мысли о самоубийстве были несвойственны его характеру, да и общий тон его писем к тетушкам за тот период, даже с учетом приведенных выше отрывков, нельзя назвать абсолютно мрачным и подавленным. Лавкрафт изо всех сил старался приспособиться к обстоятельствам жизни и находил отдушину в поездках по старинным городкам и общении с близкими друзьями.

А что же Соня? Слова о «ложной перспективе и невежестве всего мира» из процитированного выше письма почти наверняка относятся к браку Лавкрафта, который он к тому моменту практически признал неудачным. Как раз в то время (или, быть может, чуть позже) Джордж Кирк как бы между делом упомянул в письме к невесте шокирующую новость: «Не стоит относиться к миссис Л. с неприязнью. Она ведь, как я сказал, лежит в больнице. Г. открыто намекал на скорое расставание»8. Письмо не датировано, но предположительно было написано осенью 1925 года. Никакой другой информации о пребывании Сони в больнице в то время нет. В посланиях к тетушкам Лавкрафт ни словом не обмолвился о проблемах в браке, даже перед самым отъездом из Нью-Йорка. Заговаривая о возможном возвращении в Новую Англию, он почти всегда подразумевал, что уедет домой вместе с супругой. В июне Лавкрафт писал Моу: «Суматоха Нью-Йорка и толпы людей ее угнетают, как и меня, поэтому со временем мы надеемся навсегда вырваться из этого вавилонского столпотворения. Мне… хотелось бы вернуться в Новую Англию и прожить там всю жизнь…»9

В сохранившихся письма к Лиллиан эта тема не затрагивалась вплоть до декабря:

«Что до постоянного места жительства – черт бы его побрал! СХ с удовольствием помогла бы мне устроиться там, где мне было бы спокойно и эффективно работалось! Под „угрозой возвращения в Нью-Йорк“ я имел в виду вопрос промышленных возможностей, как, например, в Патерсоне, ведь при моем скромном финансовом положении разумно будет ухватиться за любую прибыльную должность. Если б я по-прежнему находился в Нью-Йорке, то, пожалуй, мог бы отнестись к этому по-философски смиренно, но если бы я вернулся домой, то даже не стал обдумывать вероятность очередного отъезда. Попав в Новую Англию, я должен суметь там остаться – поэтому теперь я просматриваю вакансии в Бостоне, Провиденсе, Салеме и Портсмуте, игнорируя Манхэттен, Бруклин, Патерсон и другие далекие и малознакомые места»10.

Судя по этому отрывку, данный вопрос уже обсуждался, хотя ни в одном из дошедших до нас писем не упоминается «угроза возвращения в Нью-Йорк». Вероятно, Лиллиан предложила Говарду на время перебраться в Новую Англию, однако временного переезда он бы не выдержал. Далее Лавкрафт добавляет: «СХ полностью поддерживает мою задумку насчет окончательного переезда в Новую Англию и сама планирует заняться поиском вакансий в Бостоне в промышленной сфере» – и трогательным образом продолжает восхвалять Соню, хотя и делает это с излишней напыщенностью:

«СХ очень доброжелательно и великодушно относится ко всем вопросам такого рода, поэтому любые мысли о временном уединении с моей стороны покажутся чуть ли не грубостью и пойдут вразрез с принципами, которые заставляют нас признавать и уважать такую бескорыстную преданность и необычайную силу чувств. Я никогда не встречал более достойной восхищения позиции, лишенной эгоизма, зато полной заботы. Она смиряется со всеми моими неизбежными финансовыми неудачами, она высказывает согласие даже с моими утверждениями… о том, что одна из важнейших составляющих моей жизни – это определенная доля спокойствия и свободы для литературного творчества… Преданность, с которой вопреки всем ожиданиям безропотно принимают такое сочетание деловой непригодности и эстетического себялюбия, – это явление столь редкое и столь похожее на святость, что человек, обладающий хоть каплей таланта, обязательно откликнется взаимным почтением, уважением, восхищением и привязанностью…»

Полагаю, что эти многословные заявления родились в ответ на предложение Лиллиан не волноваться о Соне и просто вернуться домой, из-за чего Лавкрафт и возражал, что не может позволить себе «временное уединение» от супруги, которая проявляла по отношению к нему такое безграничное терпение и понимание. Если данное предположение верно, значит, Лиллиан действительно с самого начала была настроена против брака племянника.

Правда, после декабря вопрос о возвращении Лавкрафта домой на время отложили, поскольку все вовлеченные стороны ждали решения насчет его возможного трудоустройства в музей Мортона в Патерсоне. За следующие три месяца ему так и не удалось найти работу, не считая временной должности подписчика конвертов, так что двадцать седьмого марта Лавкрафт наконец-то получил письмо с приглашением вернуться в Провиденс.

Кто стал инициатором возвращения Говарда и по какой причине? Было ли это единоличное решение Лиллиан? Или Энни тоже высказалась в пользу подобной идеи? Может, к этому причастен кто-то еще? Вот что по этому поводу писал Уинфилд Таунли Скотт после разговора с Фрэнком Лонгом:

«Как утверждает мистер Лонг, “Говард становился все более несчастным, и я опасался, что он потеряет контроль над собой… Вот я и отправил длинное послание миссис Гэмвелл, в котором убеждал ее как можно скорее организовать переезд Говарда обратно в Провиденс… в Нью-Йорке ему было очень плохо, и у меня гора свалилась с плеч, когда двумя неделями позже он садился в поезд до Провиденса»11.

Пятнадцать лет спустя Лонг поведал то же самое Артуру Коки^12, однако в его мемуарах 1975 года мы находим немного другую историю:

«Моя мать быстро осознала, что, если еще хоть месяц он протянет в таких мучениях без надежды на спасение, его рассудок помутится, и отослала теткам Говарда длинное письмо, подробно описав всю ситуацию. Соня, полагаю, совсем ничего не знала об этом письме. По крайней мере, она никогда о нем не говорила, вспоминая тот период жизни. Через два дня в бруклинский пансионат с утренней почтой прибыло письмо от миссис Кларк вместе с билетом на поезд и чеком на небольшую сумму»13.

Так кто же все-таки написал тетушкам, Лонг или его мать? Второй вариант тоже вполне возможен, ведь пока в декабре 1924 и январе 1925 года Лиллиан гостила в Нью-Йорке, вместе с Лавкрафтом она частенько бывала в гостях у Лонгов, и между двумя женщинами в возрасте, чьи сын и племянник так близко дружили, установилась некая связь. При этом первый вариант рассказа Лонга кажется, пожалуй, более правдоподобным, хотя на самом деле они оба – и Лонг, и его мать – могли отправить Лиллиан по письму.

Впрочем, в одной детали из мемуаров Лонг явно ошибается: в мартовском письме от Лиллиан к Лавкрафту не мог лежать билет на поезд, поскольку понадобилось еще около недели, чтобы решить, куда именно переедет Говард. С первоначальным приглашением Лиллиан, судя по всему, предлагала рассмотреть не только Провиденс, но и Бостон или Кембридж, ведь там у Лавкрафта было больше шансов найти работу в литературной сфере. Лавкрафт неохотно признал, что в ее словах есть здравый смысл («Человеку из литературной среды, естественно, больше подойдет Кембридж, так как Провиденс – это торговый порт, а Кембридж – культурный центр»), но продолжал утверждать: «Будучи отшельником, я в любом месте не стану много общаться с людьми», а затем изложил трогательную и немного печальную просьбу устроиться в Провиденсе:

«По большому счету я изолирован от всего человечества даже больше, чем Натаниэль Готорн, который был одинок среди толпы и о котором узнали в Салеме только после его смерти. Поэтому очевидно, что люди какого-то города не имеют для меня никакого значения, они лишь являются элементами ландшафта… Жизнь моя протекает не среди людей, а среди мест – и интерес я проявляю не к личным отношениям, а к топографии и архитектуре… Я всегда остаюсь изгоем – для всех мест и людей, – однако и у изгоев имеются свои сентиментальные предпочтения к окружающей обстановке. Категорически заявляю только одно: в той или иной форме я должен заполучить Новую Англию. Провиденс – это часть меня, а я есть Провиденс… В Провиденсе мой дом, и именно там я окончу свои дни, если сумею создать видимость мира, достоинства и уместности… Провиденс всегда будет целью, к которой я стремлюсь, раем, куда наконец-то необходимо вернуться»14.

Не знаю, помогло ли именно это письмо добиться желаемого эффекта, но вскоре Лиллиан решила, что племянник должен переехать не в Бостон или Кембридж, а в Провиденс. Когда в конце марта она впервые предложила ему вернуться, Лавкрафт предполагал, что сможет поселиться в одной из комнат пансионата Лиллиан на Уотерман-стрит, 115, однако Лиллиан сообщила, что нашла для себя и Говарда отдельное жилье на Барнс-стрит, 10, к северу от кампуса Брауновского университета, и спрашивала у племянника совета – стоит ли им там поселиться. В ответ еще одно необыкновенно радостное, чуть ли не истеричное письмо:

«Ого!! Бам!! Ура!! Ради всего святого, скорей хватайся за эту комнату без лишних раздумываний!! Прямо не верится!.. Разбудите меня кто-нибудь, пока сон не стал таким волшебным, что я не захочу просыпаться!!!

Брать ли? Конечно!! Не могу даже связно писать, но немедленно начну собирать вещи. На Барнс, рядом с университетом! Наконец-то я вздохну полной грудью после адской убогости Нью-Йорка!!»15

Я уже приводил подробные цитаты из такого рода писем – в некоторых Лавкрафт не унимался на протяжении многих страниц, и это еще раз доказывает, что на тот момент он был на пределе. Два года он старался делать вид, будто все нормально, старался убедить Лиллиан и, пожалуй, себя самого, что приезд в Нью-Йорк не был ошибкой, но как только появилась возможность вернуться домой, Лавкрафт ухватился за нее с необычайным рвением, за которым скрывалась безысходность.

Оставалось решить главный вопрос – а как же Соня? В письме от первого апреля Лавкрафт между делом заметил: «СХ полностью одобряет переезд – вчера получил от нее невероятно великодушное письмо», а пять дней спустя коротко добавлял: «Надеюсь, она не станет рассматривать мой переезд в меланхоличном свете и не будет критиковать его с точки зрения преданности и хороших манер»16. Точный контекст и смысл этого комментария мне не очень ясен. Примерно через неделю Лавкрафт сообщил Лиллиан, что «СХ отказалась от идеи с Бостоном, но наверняка составит мне компанию в Провиденсе»17 – правда, это означало, что Соня просто приедет в Бруклин и поможет Говарду упаковать вещи, а затем доберется вместе с ним до его нового места жительства и проследит за тем, как он устроился. О том, чтобы она осталась жить и работать в Провиденсе, речи не шло.

И тем не менее в какой-то момент такой вариант развития событий точно рассматривался как минимум самой Соней, а может быть, и Лавкрафтом. Она приводит цитату из рассказа «Он» – «Я… не приполз обратно домой, дабы никто не пристыдил меня за поражение», – которую Кук процитировал в своих мемуарах, и с сарказмом добавляет: «Это лишь часть правды. Больше всего на свете ему хотелось вернуться в Провиденс, но чтобы при этом я поехала с ним, а это было невозможно, поскольку там я не смогла бы найти должность, соответствующую моим способностям и потребностям»18. Именно к этому переломному периоду относится, пожалуй, самый драматичный отрывок из воспоминаний Сони:

«Когда жизнь в Бруклине стала для него невыносимой, я сама предложила ему вернуться в Провиденс. „Если б только мы вместе могли жить в Провиденсе, благословенном городе, где я родился и вырос, я непременно был бы счастлив“, – сказал он. Я согласилась и ответила: „Я бы тоже с удовольствием поселилась в Провиденсе, если б могла найти там работу, однако моя сфера деятельности там совершенно не представлена“. Он отправился домой один, а я приехала намного позже.

Г. Ф. тогда жил в большой комнате-студии, кухню делил с двумя другими жильцами. Его тетя, миссис Кларк, снимала комнату в том же доме, а миссис Гэмвелл, младшая тетушка, жила где-то в другом месте. Потом я с ними встретилась и предложила снять просторный дом, найти хорошую горничную, оплатить все расходы – пусть тетушки живут с нами, в хороших условиях, и им это ничего не будет стоить. Мы с Г. Ф. обсуждали такую возможность: думали снять дом и впоследствии купить его, если он нам понравится. Одну половину дома Г. Ф. взял бы под кабинет и библиотеку, а в другой половине я могла бы открыть свое деловое предприятие. На этот раз тетушки деликатно, но твердо отказали, заявив, что ни они, ни Говард, проживая в Провиденсе, не могут себе позволить, чтобы его жена зарабатывала на жизнь. Вот и все. После этого я поняла, как обстоят дела. И моя гордость, и их тоже предпочитала молча страдать»19.

В рассказе Сони многое не сходится. Во-первых, «предложила ему вернуться в Провиденс» точно не она, иначе Лавкрафт не повторял бы в письмах к Лиллиан, что Соня «одобряет» его решение. Во-вторых, трудно сказать, когда именно состоялась ее «встреча» с тетками Лавкрафта в Провиденсе. Соня добавляет, что сначала согласилась на должность в Нью-Йорке (отказавшись, вероятно, от места в «Халле» в Кливленде), чтобы быть поближе к Лавкрафту и приезжать в Провиденс на выходные, но затем ей предложили отличную работу в Чикаго, от которой она не могла отказаться. В связи с этим она попросила Лавкрафта приехать на пару дней в Нью-Йорк и проводить ее, и в сентябре он действительно ненадолго возвращался туда, хотя, по словам Сони, в Чикаго она уехала еще в июле. Тогда встреча в Провиденсе могла состояться в начале лета. Разумеется, Сонины слова о том, что она приехала в Провиденс «намного позже», могли относиться к более позднему периоду, например к 1929 году, когда по настоянию Сони начался бракоразводный процесс.

Важно отметить упомянутую Соней «гордость». Здесь отчетливо прослеживается столкновение культур и поколений: с одной стороны выступает динамичная и, возможно, отчасти властная деловая женщина, желающая взять все в свои руки и спасти собственный брак, а с другой стороны мы видим благородных викторианских матрон, которые не могут «позволить себе», чтобы супруга их единственного племянника открыла магазин и содержала их в городе, где фамилия Филлипс по-прежнему намекала на принадлежность к аристократии, – для них это стало бы настоящей социальной катастрофой. Обратите внимание на слова Сони: судя по всему, реши она открыть свое дело где-то за пределами Провиденса, тетушки вполне бы ее поддержали.

Стоит ли критиковать Лиллиан и Энни за такую позицию? В наши дни многие люди, считающие, что деньги – это высшее благо человечества, несомненно, назовут поступок тетушек абсурдным, непостижимым и даже оскорбительным с классовой точки зрения, однако в Новой Англии 1920-х годов моральные стандарты были весомее дохода, так что Лиллиан и Энни всего лишь следовали привычным нормам поведения. Если кого и стоит критиковать, так это самого Лавкрафта. Неважно, соглашался он в этом вопросе со своими тетками или нет (полагаю, что, несмотря на викторианское воспитание, Говард все же придерживался другого мнения): ему следовало высказать свою точку зрения и выступить в качестве посредника между тетушками и Соней, чтобы найти какой-то компромисс. Вместо этого Лавкрафт просто пассивно наблюдал за происходящим и предоставил тетушкам возможность принимать за него все решения. Если честно, я сомневаюсь, что уже тогда он хотел закончить отношения с Соней или желал поддерживать их лишь в переписке, как на самом деле и происходило в течение следующих нескольких лет. Ему просто не терпелось вернуться домой, а Соня могла сама о себе позаботиться.

Что можно сказать о двухлетнем опыте жизни Лавкрафта в браке? Отчасти в его крахе виноваты все вовлеченные стороны: тетушки вообще довольно холодно отнеслись к этой затее и в трудный период не смогли поддержать пару ни финансово, ни морально; Соня старалась изменить Лавкрафта на свой лад, а Говард в целом вел себя безрассудно и оказался человеком безвольным, эмоционально замкнутым и несведущим в финансах. Поведение тетушек подтверждается лишь косвенными доказательствами, поэтому давайте подробнее рассмотрим поступки самих супругов.

Из воспоминаний Сони становится ясно, что в Лавкрафте она нашла своего рода «сырой материал», из которого можно вылепить мужчину в соответствии с собственными желаниями. Да, многие женщины вступают в брак с такими же намерениями, но не думаю, что стоит считать это смягчающим фактором. Я уже приводил в пример трагикомическую ситуацию, связанную с одеждой Лавкрафта: Соня заставила его купить новый костюм, потому что прежние ей не нравились – мол, покрой у них чересчур старомодный. Вспомним также, что она усердно пыталась откормить Говарда, так как, по ее мнению, он выглядел слишком худым и казался вечно голодным. В более широком смысле Соня стремилась переделать его и как личность – якобы из добрых побуждений, хотя на самом деле с целью удовлетворения своих запросов. Она откровенно заявляла, что решила познакомить Лавкрафта с Лавмэном, чтобы «исцелить» Говарда от расовых предрассудков. Намерения, разумеется, похвальные, однако Соне такое оказалось не по плечу. Рассказывая о происхождении прозвищ Сократ и Ксантиппа, она говорит, что приписывала Лавкрафту «мудрость и гениальность Сократа», после чего добавляет:

«Именно это я в нем и почувствовала и надеялась со временем его очеловечить, особенно если он ступит на путь истинной любви посредством супружества. Боюсь, мой оптимизм и излишняя самоуверенность сбили с толку и меня, и его, наверное, тоже. В людях я всегда больше всего восхищалась высокой интеллектуальностью (которой мне, видимо, недоставало) и думала, что сумею вытащить Г. Ф. из бездонных глубин его одиночества и психологических комплексов»20.

Здесь Соня практически признает, что в неудачно сложившемся браке отчасти есть и ее вина. Не решусь судить, насколько верен ее импровизированный психоанализ Лавкрафта – возможно, она и права, говоря о его склонности к уединенности и неспособности (или нежелании, если выражаться иначе) выстроить тесные отношения с кем-либо, кроме близких родственников.

И все же Соня наверняка знала, с кем связывается. По ее словам, «в самом начале нашего романа»21 Лавкрафт прислал ей книгу Джорджа Гиссинга «Личные бумаги Генри Райкрофта» (1903). Соня не рассказывает, почему он выбрал эту книгу, хотя можно предположить, что Говард таким образом пытался намекнуть ей на свой характер и темперамент. Насколько мне известно, Лавкрафт, как ни странно, не обсуждал эту книгу ни в одной переписке, однако она, несомненно, содержит множество намеков.

В романе Гиссинга повествование ведется от первого лица бедствующего писателя, который уже в пожилом возрасте неожиданно получает наследство и уезжает жить в деревню. Время от времени он делает записи в дневнике, и Гиссинг в качестве «редактора» представляет читателям тщательно отобранные отрывки, соответствующие смене четырех времен года. Книга получилась и правда очень трогательной, но только для тех, кто согласен с высказываемыми Райкрофтом мнениями. Многим современным читателям его убеждения, скорее всего, показались бы отвратительными или как минимум устаревшими. Сама Соня утверждала, что в этом романе описывается такое же отношение к меньшинствам, которое выражал и Лавкрафт, хотя суть книги не в этом. Взгляды Райкрофта на искусство и, как следствие, общество достойны куда больше внимания.

Райкрофт долгое время зарабатывал на жизнь написанием статей, однако ненавидел такое положение вещей и теперь начал относиться к этой работе с презрением. Писательство не должно быть «профессией»: «Ах ты, уставший бедняга, что в такой час мучительно садится за проклятое перо и пишет не ради того, чтобы сбросить груз с души, чтобы поделиться мыслями или что-то выразить. Пишет он лишь потому, что перо – единственный инструмент, которым он владеет, единственный способ заработать на хлеб!»22 В результате герой начинает испытывать отвращение и к аудитории, которая читает такие безжизненные творения, и откровенно заявляет: «Я людям не друг», – эту строчку как раз цитирует Соня в своих мемуарах^23. «В демократии полно угроз для самых высоких надежд цивилизации…»24, – заявляет Райкрофт в отрывке, который наверняка нравился Лавкрафту.

Размышляет Райкрофт также о самом себе и своей способности испытывать чувства. Будучи вдовцом, у которого есть взрослая дочь, он тем не менее говорит: «Считаю ли я себя человеком, хоть когда-нибудь заслуживавшим любви? Вряд ли. Я всегда был слишком погружен в себя, слишком требователен ко всему окружающему, слишком горд без причины»25. Далее встречается еще один отрывок, где Райкрофт высказывается в защиту чопорности, – Лавкрафту, думаю, он тоже приглянулся:

«Если чопорным называть порочного втайне человека, который старается сохранять внешние приличия, такая чопорность нам не нужна, пусть уж лучше будет бесстыдство. Если же чопорным считать того, кто живет порядочной жизнью и развивает в себе, в соответствии либо со вкусом, либо с принципами, немного излишнюю деликатность мысли и речи по отношению к основам человеческой природы, то это решительно хороший недостаток, и я не желаю, чтобы он искоренялся»26.

Как тут не вспомнить о письме Лавкрафта к Соне, где он называл секс кратковременной и иррациональной страстью молодости, от которой «взрослым людям» следует отказываться? Как не подумать о его щепетильной реакции на само слово «секс»? Как справедливо заявляла Соня, роман «Личные бумаги Генри Райкрофта» отлично помогает понять Говарда, ведь главный герой – привязанный к дому и презирающий общество любитель книг – поразительно напоминает самого Лавкрафта. Можно представить, с каким удивлением Говард читал произведение, в котором высказываются его самые сокровенные мысли.

Суть в том, что Соня тоже читала «Райкрофта» и заранее знала о непригодности Лавкрафта в мужья. Она, если верить ее собственным словам, переоценила свою «самоуверенность» и не сомневалась в том, что поможет Говарду избавиться от «комплексов» и сделает из него пусть не традиционного добытчика и кормильца (на такое и не стоило надеяться), а хотя бы более общительного и любящего супруга, а также более талантливого писателя. Соня искренне любила Лавкрафта, в этом я не сомневаюсь, и выходила за него замуж с наилучшими намерениями, желая вытащить наружу все то прекрасное, что она нашла в Говарде, однако тот оказался куда менее податливым.

При таком стечении обстоятельств, думаю, нет смысла винить Лавкрафта в том, что муж из него получился неважный, – поучениями все равно ничего не добиться, – однако многие его поступки не имеют оправдания. И самым непростительным из них можно назвать само решение жениться, которое он с легкостью принял, совершенно не подозревая о возможных трудностях (не считая неожиданно возникших финансовых проблем) и не осознавая, что он абсолютно не подходит на роль супруга. Будучи человеком с пониженным сексуальным влечением, глубоко заложенной в него любовью к родным местам и серьезными расовыми предрассудками, он вдруг надумал вступить в брак с женщиной на несколько лет старше, которая стремилась к физическому и интеллектуальному союзу, и сорваться с места, променяв родной город на суету расово неоднородного мегаполиса, где он не мог найти работу и, казалось, вполне довольствовался жизнью на обеспечении супруги.

Женившись, Лавкрафт стал уделять Соне на редкость мало внимания. Почти все вечера и даже ночи ему было намного интереснее проводить с «ребятами», и он довольно скоро перестал волноваться о том, чтобы прийти домой пораньше и лечь спать вместе с женой. В 1924 году Говард все же пробовал найти работу, хотя попытки его были довольно неумелыми, но уже в 1925–1926 годах он забросил эту затею. Как только Лавкрафт осознал, что жизнь в браке ему не подходит, он был рад довольствоваться перепиской и поддерживать отношения на расстоянии, когда в 1925 году Соне пришлось уехать на Средний Запад. Конечно, необходимо учитывать и некоторые смягчающие обстоятельства. Едва очарование Нью-Йорка рассеялось, как душевное состояние Лавкрафта начало стремительно ухудшаться. В какой момент он понял, что совершил ошибку? Возможно, стал считать Соню виновницей своего затруднительного состояния? Неудивительно, что в подобной ситуации Лавкрафт находил утешение в компании друзей, а не жены.

Три года спустя Лавкрафт размышлял об этой неудаче, и к его словам мало что можно добавить. Хотя позже он заявлял, что конец супружеской жизни «на 98 % зависел от финансовых проблем»27, здесь он открыто признает, что разлад был вызван существенными различиями в характере:

«Не сомневаюсь, что брак может стать очень полезной и приятной договоренностью между двумя людьми, когда обе стороны питают надежды на параллельную интеллектуальную и творческую жизнь – и одинаково или, по крайней мере, понятно друг другу реагируют на одни и те же основные моменты в обстановке, чтении, исторических и философским размышлениях и так далее, а также имеют схожие потребности и стремления в географической, социальной и умственной среде… С женой такого же темперамента, которым обладала моя мать и тетушки, я, пожалуй, сумел бы воссоздать что-то вроде семейной жизни на Энджелл-стрит, хотя имел бы совершенно иной статус в домашней иерархии. Однако с годами выявились существенные различия в отклике на основные вехи временного потока, а также противоположные стремления и понятия о ценностях при планировании постоянного совместного проживания. Абстрактно-традиционно-индивидуально-ретроспективно-уравновешенные взгляды столкнулись с реально-эмоционально-современно-жилищно-социально-этико-чувственными, и поэтому изначально воображаемому сходству, основанному на совместных иллюзиях, философском уклоне и восприимчивости к красоте, не суждено было выиграть эту битву»28.

Хотя его рассуждения звучат очень абстрактно, из них мы можем понять основную суть проблемы: Соня и Лавкрафт не сошлись характерами. Теоретически Говард мог представить себя рядом с супругой, более похожей на него самого или же на его мать или тетушек, правда, в том же письме, высказываясь в пользу института брака, он практически счел себя для него неподходящим:

«…Я не нахожу в этом ничего плохого, однако считаю, что шансы на успех в браке чертовски малы, если речь идет об индивидуалисте, человеке упрямом и оригинальном. Я уверен на сто процентов, что сколько бы он ни погружался в эту жизнь – четыре, пять раз подряд, – каждый раз его ждет провал, угнетающий как его самого, так и товарища по несчастью, поэтому если он не дурак, то уймется уже после первой неудачи… а если он по-настоящему мудр, то изначально не станет во все это ввязываться! Супружеская жизнь может оказаться более или менее нормальной и в принципе важной с социальной точки зрения, но для творческого и духовного человека нет ничего важнее ни на земле, ни на небесах, чем нетронутость его интеллектуальной жизни, а именно его чувства абсолютной вовлеченности и дерзкой независимости в качестве гордого и одинокого лица наедине с бескрайней вселенной».

Вот и все, что Лавкрафт мог сказать по этому вопросу.

Соня же, что примечательно, не особенно распространялась насчет причин неудавшегося брака – по крайней мере, на публике. В изданных мемуарах она в некотором смысле перекладывает вину на Лиллиан и Энни, которые возражали против открытия Соней собственного магазина в Провиденсе, но в приложении к книге есть отрывок под заголовком «Касательно Сэмюэла Лавмэна», где подробно рассказывается о том, что в Нью-Йорке расовые предрассудки Лавкрафта обострились еще сильнее. «По правде говоря, как раз из-за такого отношения к меньшинствам и желания избегать встречи с ними он и вернулся в Провиденс»29, – делает вывод Соня. Эта мысль получила развитие в письме к Сэмюэлу Лавмэну, где она опровергает утверждение (неизвестно, высказал ли его Лавмэн или кто-либо другой), что брак распался из-за неспособности Лавкрафта зарабатывать на жизнь. «Мой уход был связан вовсе не с тем, что он не мог содержать семью. Он постоянно твердил о своей ненависти к ев-ям, и именно это стало истинной и единственной причиной»30. Соня выразилась вполне ясно, и, полагаю, мы должны учитывать ее слова и принять данное объяснение как одну из причин – возможно, главнейшую – разлада супругов. У них были финансовые проблемы, и они не сходились характерами, и все это лишь осложнялось тем, что ненависть Лавкрафта к Нью-Йорку и его жителям все росла, а Соня никак не могла избавить его от укоренившихся предрассудков.

В дальнейшие годы, что примечательно, Лавкрафт зачастую вообще умалчивал о том, что был женат. Рассказывая новым друзьям по переписке о своей жизни, он упоминал о нью-йоркском периоде, однако ни слова не говорил о Соне – и признавался, что состоял в браке с ней, лишь когда кто-то из любопытствующих спрашивал его об этом напрямик. Вот, к примеру, отрывок из письма к Дональду Уондри (февраль 1927 года): «Около девяноста процентов моих лучших друзей попали в Нью-Йорк случайно или вынужденно, и три года назад я тоже подумал, что будет логично обосноваться в этом городе хотя бы на несколько лет. В марте 1924 года я перевез в Нью-Йорк все свои вещи и прожил там до апреля 1926 года. Под конец я уже с трудом выносил это отвратительное место»31. Лавкрафт начал утверждать, будто переехал в Нью-Йорк, чтобы жить поближе к «друзьям»! И если подобную скрытность в личной переписке с новыми коллегами, пожалуй, еще можно оправдать (Лавкрафт не был обязан рассказывать им все подробности своих частных дел), то в официальных автобиографических эссе, написанных в последние десять лет жизни, подобное уже непростительно. Складывалось впечатление, что его брака, как и периода пребывания в Нью-Йорке, вообще не существовало.

Лавкрафт не уставал от рассуждений на тему его несчастной жизни в Нью-Йорке, особенно на Клинтон-стрит, и отвращения к мегаполису и всему, что с ним связано. Что касается первого пункта:

«Хуже всего было с обстановкой – и дом, и район, и магазины пребывали в состоянии полнейшего упадка, хотя и старались это скрыть под былым великолепием и красотой, что добавляло ужаса, таинственности и очарования в остальном довольно статичному и прозаичному однообразию и тусклости. Мне казалось, что этот большой коричневый дом на самом деле является разумным существом – злобным и безжизненным созданием наподобие вампира, который высасывает энергию из всех жителей и наделяет их зачатками некой страшной бестелесной культуры. За каждой закрытой дверью, казалось, скрывается некое мрачное преступление или кощунство настолько глубинное, что в простых и поверхностных земных законах его даже не считают проступком. Я так до конца и не изучил устройство этого огромного хаотичного строения. Я знал, где находится моя комната, где живет Кирк и где искать хозяйку дома, чтобы заплатить за квартиру или спросить об отоплении (со временем я приобрел себе керосинку), однако некоторые части здания, в том числе лестницы, постоянно были закрыты. На верхних этажах имелись комнаты без окон, поэтому остается лишь воображать, что могло находиться ниже уровня земли»32.

Если в предыдущем отрывке Лавкрафт, возможно, немного преувеличивал, то в следующем он говорит со всей серьезностью:

«…жить в Нью-Йорке было невыносимо. Все вокруг становилось нереальным и плоским, все мои мысли и поступки казались банальными и бессмысленными, мне было не за что зацепиться, так как я потерял все ориентиры. Этот кошмар душил, отравлял и лишал меня свободы, и теперь даже под угрозой проклятия я ни за что не вернусь в этот мерзкий город»33.

Эти строки очень похожи на первые страницы рассказа «Он», но здесь они сильнее трогают за душу, поскольку представлены в документальной форме письма, без каких-либо художественных прикрас. Лавкрафт до последнего скрывал свои чувства от Лиллиан, и это говорит о многом: по всей видимости, он не хотел «приползти обратно домой, дабы никто не пристыдил меня за поражение».

Ничто, конечно, не мешало Лавкрафту ненавидеть Нью-Йорк, однако с его стороны нелогично было заявлять, что все «нормальные» и здравомыслящие люди должны считать этот город невыносимым. В своих разглагольствованиях он, естественно, чаще всего жаловался на заполонивших Нью-Йорк иностранцев, хотя, полагаю, его негативное отношение к городу вызвано не только расизмом, просто «чужаки» стали для Лавкрафта главным признаком отступления Нью-Йорка от стандартов, которым Говард следовал всю жизнь:

«В убогой и однообразной среде моя душа истощается – Нью-Йорк едва меня не прикончил! Как оказалось, наибольшее удовольствие мне приносят красота и спокойствие старомодных городков и пейзажи традиционных аграрных регионов с лесистой местностью. Постоянное развитие на основе прошлого – это sine qua non[3], и я давным-давно понял, что архаичность является главной движущей силой моего существования»34.

Даже здесь, применяя свое мировоззрение к рассуждениям о Нью-Йорке, Лавкрафт делает ошибочные выводы, ведь, согласно его представлению, это иммигранты одним своим присутствием виноваты в том, что город отклонился от «естественного» развития (примечательно, что он постоянно сравнивает Нью-Йорк с Бостоном и Филадельфией, в которых тогда преобладали жители англо-саксонского происхождения). Иногда его абсурд доходит до комичности: «Нью-Йорк олицетворяет страшное разорение и упадок… вороватые раболепствующие отбросы и омерзительные ничтожества вытеснили крепких и здоровых людей – и как теперь жить в этом отвратительном городе?»35 Если эти отбросы и правда настолько ничтожны, как же им удалось вытеснить крепких арийцев?

Такого рода тирады в основном действовали с психологической точки зрения: Нью-Йорк стал «другим», он представлял собой все ошибки современной американской цивилизации. Неудивительно, что в конце 1920-х Лавкрафт, вернувшийся в комфорт знакомого и родного Провиденса, начал размышлять об упадке Запада. Чтение знаменитой работы Освальда Шпенглера лишь поспособствовало развитию его идей.

Итак, Лавкрафту предстояло переехать из Бруклина обратно в Провиденс. В письмах к тетушкам за первую половину апреля полно мелких деталей, связанных с этим вопросом: какую компанию нанять для перевозки, как упаковать книги и другие вещи, когда именно он приедет и так далее. Как я уже говорил, Соня собиралась помочь Говарду с переездом. В ее мемуарах этому событию посвящен еще один отрывок, написанный в раздраженном тоне. Она приводит слова Кука, согласно которому тетки «отправили за Лавкрафтом грузовую машину, на которой он добрался в Провиденс вместе со всем багажом», а затем рассказывает, что «специально выбралась в Нью-Йорк, чтобы помочь ему собрать вещи и отправить домой. За все, в том числе за проезд и перевозку багажа, я заплатила из собственных средств»36. Соня приехала к Говарду воскресным утром одиннадцатого апреля, а вечером того дня они гуляли по Флэтбушу, ели мороженое, сходили в кино и домой вернулись поздно. Понедельник супруги тоже посвятили развлечениям: посмотрели фильм «Сирано де Бержерак» и пообедали в ресторане «Элизе» на Восточной 56-й улице. Как признавался Лавкрафт, Соня специально старалась «в некоторой степени избавить меня от крайнего отвращения к Нью-Йорку и подарить мне приятные впечатления перед отъездом»37. Все это было уже бесполезно, зато Лавкрафту довелось хорошенько поесть (фруктовый коктейль, суп, баранья отбивная, картошка фри, горошек, кофе и вишневый пирог).

Ко вторнику, тринадцатому апреля, все вещи были собраны, и у Лавкрафта оставалось время на последнюю встречу Клуба Калем, которая состоялась у Лонга в среду. Пришли Мортон, Лавмэн, Кирк, Кляйнер, Ортон и Лидс, мать Лонга приготовила ужин, и, как всегда, завязалась оживленная беседа. Разошлись в 23:30, после чего Лавкрафт с Кирком решили напоследок устроить еще одну ночную прогулку по городу. Они дошли пешком от дома Лонга (пересечение Вест-Энд-авеню и 100-й улицы) до самого Бэттери. К себе Говард вернулся только в шесть утра, а в десять уже встал, чтобы встретить грузчиков.

Последнее письмо Лиллиан до переезда он отправил пятнадцатого числа, поэтому о событиях следующих двух дней нам известно не так уж много. Утром в субботу семнадцатого апреля Лавкрафт сел в поезд (скорее всего, на Центральном вокзале Нью-Йорка) и во второй половине дня приехал в Провиденс. В письме к Лонгу непревзойденно переданы все его чувства:

«Поезд набирал скорость, а меня чуть ли не трясло от радости, что я понемногу приближался к трехмерной жизни. Нью-Хейвен, Нью-Лондон, затем старомодный Мистик с колониальной застройкой на склоне холма и горным проходом. Потом воздух заполонила неуловимая магия – все более величественные крыши и башни проплывали за окном, когда поезд мчался по высокому виадуку… и наконец-то Уэстерли, Его Величество ШТАТ РОД-АЙЛЕНД И ПЛАНТАЦИИ ПРОВИДЕНСА! БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЯ!! Какое упоение – Кингстон, Ист-Гринвич, высоко вверх от железной дороги бегут георгианские улочки… Старинные крыши Аппонауга… Оберн, мы все ближе к городу, я верчу в руках сумки и свертки, отчаянно пытаясь сохранять внешнее спокойствие, и вот за окном появился невероятный мраморный купол, зашипели воздушные тормоза, поезд сбросил скорость, и в мой разум хлынули волны восторга, с глаз будто упала пелена – я ДОМА, на вокзале ЮНИОН-СТЕЙШН, в ПРОВИДЕНСЕ!!!!»38

В печатном тексте не передать всех эмоций: ближе к восторженному концу писал он все крупнее, и последнее слово сильно выделяется на фоне остальных, поскольку буквы достигают около двух с половиной сантиметров в высоту. Слово «Провиденс» подчеркнуто четыре раза и после него стоят четыре восклицательных знака. «В этом рассказе об идеализированном возвращении домой есть что-то трогательное, в нем чувствуется фундаментальный жизненный опыт»39, – справедливо замечал Морис Леви.

В этом письме к Лонгу, отправленном через две недели после того, как Лавкрафт попал домой, можно найти немало поразительных утверждений. Лавкрафт фактически заявлял, что два года в Нью-Йорке прошли «как во сне» и теперь он наконец-то проснулся. Конечно, он говорил с иронией, хотя в этой шутке есть и определенная доля правды: «…1923, 1924, 1925, 1926 – и назад, 1925, 1924, 1923 – бам! Я потерял два года, но кому, черт возьми, до этого дело? 1923 год заканчивается, и начинается 1926-й!.. Пара белых пятен в жизни не имеет никакого значения». Лавкрафт немного размечтался, и ничего плохого в этом не было, однако вскоре он понял: два года жизни в Нью-Йорке действительно существовали, поэтому с ними надо как-то смириться и соответствующим образом изменить свою жизнь. Лавкрафту очень хотелось вернуться к беззаботному существованию, которым он наслаждался до вступления в брак, но, возможно, это было лишь в фантазиях. Следующие одиннадцать лет жизни подтверждают, что в своем знаменитом высказывании У. Пол Кук не ошибался: «Он прошел огонь и воду и вернулся в Провиденс человеком – золотым человеком!»40

Сопровождала ли Соня Лавкрафта во время переезда в Провиденс? В письме к Лонгу ничто на это не указывает: за все десять страниц Говард ни разу не упомянул супругу, а в самом начале и вовсе ведет рассказ исключительно от первого лица единственного числа. Впрочем, Лонг, возможно, был так хорошо осведомлен о сложившейся ситуации, что Лавкрафту не требовалось вдаваться в детали. Насколько я понимаю, в поезде он все-таки был один, а Соня приехала через несколько дней, чтобы помочь ему устроиться. Данное предположение косвенно подтверждается самим Говардом, так как ближе к концу письма он переходит на множественное число первого лица^41. Несколько дней ушло на то, чтобы распаковать вещи, и после этого в четверг, двадцать второго апреля, Лавкрафт и Соня отправились в Бостон, а на следующий день гуляли по парку Ньютаконканат-Хилл на западе Провиденса – Лавкрафт уже бывал там в октябре 1923 года. Неизвестно, когда именно Соня вернулась в Нью-Йорк, но вряд ли она оставалась в Провиденсе дольше недели.

Еще один удивительный рассказ о переезде Лавкрафта сохранился со слов Кука:

«Я встретил его в Провиденсе по возвращении из Нью-Йорка, еще до того, как он успел устроиться на новом месте и разобрать вещи. Могу с уверенностью заявить, что более счастливого человека я в жизни не видел – с таким лицом только сниматься в рекламе какого-нибудь лекарства, где показывают результат после его приема. Он принял «таблетку», он доказал, что способен ее принять. Он с нежностью раскладывал вещи, с любовью глядел на город из окна. От радости Говард даже напевал что-то себе под нос, а если б мог, то, наверное, и замурчал бы, как кошка»42.

В письме к Лонгу Лавкрафт нарисовал подробный план своей большой однокомнатной квартиры с кухонной нишей (см. схему 2 на вкладке).

В дополнительных схемах Лавкрафт показывает, чем украшена комната: на восточной стене висит картина с розами, которую нарисовала его мать, и несколько других, возможно авторства Лиллиан (с оленем и фермерским домом), в этой же стене находится входная дверь; южная полностью заставлена книжными шкафами, западную стену занимает камин и каминная полка. Здание было построено приблизительно в 1880 году, так что к колониальной эпохе оно не имеет никакого отношения, зато квартира оказалась приятной и просторной. Дом, как и тот, что стоял на Энджелл-стрит, 598, был сдвоенным, западная его сторона имела адрес Барнс-стрит, 10, а восточная относилась к Барнс, 12. Вот еще несколько деталей от Лавкрафта:

«В доме безупречная чистота, живут здесь лишь избранные представили хороших старинных родов… Район идеальный, вокруг сплошь коренные жители Провиденса, причем постройки в основном колониальные… Из моего закутка с письменным столом открывается восхитительный вид – старинные дома, величавые деревья, белый забор в георгианском стиле, украшенный вазонами, и потрясающий старомодный сад, который через пару месяцев будет весь в цвету»43.

Со времен Лавкрафта вид из окна практически не изменился, а дом по-прежнему разбит на несколько квартир.

Крайне мало известно о том, чем Лавкрафт занимался в первые несколько месяцев после возвращения в Провиденс. В апреле, мае и июне, по его же словам, он исследовал неизвестные ему прежде районы города, один раз даже в компании Энни Гэмвелл, которая на тот момент жила в доме Трумана Беквита на пересечении улиц Колледж и Бенефит. Говарду хотелось тщательнее изучить историю Род-Айленда, больше читать на эту тему и собирать связанные со штатом предметы, поэтому он собирался частенько наведываться в читальный зал библиотеки Провиденса.

Провиденс упоминается в нескольких рассказах, сочиненных Лавкрафтом в период с лета 1926 по весну 1927 года – пожалуй, наиболее плодовитый за всю его писательскую карьеру. Всего через месяц после отъезда из Нью-Йорка он написал Мортону: «Поразительно, насколько лучше стала работать моя голова с тех пор, как вернулась в родную обстановку, где ей и место. Во время ссылки даже чтение и сочинительство давалось мне с трудом и шло очень медленно…»44 Теперь ситуация полностью изменилась: за указанный период Лавкрафт написал два небольших романа, две повести и три рассказа общим объемом в сто пятьдесят тысяч слов, и это не считая разнообразных стихотворений и эссе. Во всех историях как минимум часть действия происходит в Новой Англии.

Первым в этом списке числится «Зов Ктулху», написанный, скорее всего, в августе или сентябре того года. Идея рассказа появилась еще годом ранее, о чем свидетельствует запись в дневнике за двенадцатое-тринадцатое августа 1925 года: «Развить сюжет – „Зов Ктулху“». Полагаю, произведение это настолько известно, что подробный пересказ не понадобится. В подзаголовке («Обнаружено в бумагах покойного Френсиса Виланда Терстона, город Бостон») сообщается, что представленный текст написан Терстоном (чье имя нигде в тексте больше не упомянуто), который собрал эти странные факты из документов недавно умершего двоюродного деда, Джорджа Гэммела Энджелла, и путем собственного расследования. Профессор Энджелл, специалист по семитским языкам из Брауновского университета, создал необычную подборку данных. Во-первых, он детально описал сны и художественные творения Генри Энтони Уилкокса – молодого скульптора, который принес ему барельеф, созданный им ночью первого марта 1925 года. Скульптура представляет собой изображение жуткого неземного существа, и, по словам Уилкокса, во сне, вдохновившем его на создание барельефа, кто-то все время повторял одни и те же слова: «Ктулху фхтагн». Именно поэтому Энджелл и заинтересовался случившимся, ведь подобные слова или звуки он уже слышал много лет назад на встрече Американского археологического общества, куда Джон Реймонд Леграсс, полицейский инспектор из Нового Орлеана, привез очень похожую статуэтку и утверждал, будто на болотах Луизианы существовал целый культ, представители которого поклонялись этому идолу, произнося фразу: «Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн». Один из членов культа сказал, что эти причудливые слова переводятся следующим образом: «В своей обители в Р’льехе мертвый Ктулху ждет, погрузившись в сон». На допросе другой сектант, метис по имени Кастро, поведал Леграссу, что Ктулху – это гигантское существо, попавшее на едва зародившуюся землю с далеких звезд вместе с другими созданиями, Великими Древними. Он захоронен в затонувшем городе Р’льехе и выйдет на поверхность, когда «звезды будут готовы» снова управлять землей. Представители культа «не перестанут ждать момента, когда появится возможность его освободить». По словам Кастро, все это упоминается в «Некрономиконе» безумного араба Абдула Альхазреда.

Терстон почти ничего не может разобрать в этих необычных материалах, но тут ему вдруг попадается вырезка из газеты, в которой речь идет о странных событиях, случившихся на корабле во время плавания по Тихому океану. К статье приложен снимок барельефа – очень похожего на те, что изготовил Уилкокс и обнаружил Леграсс. Терстон отправляется в Осло, чтобы расспросить Густава Йохансена, моряка из Норвегии, который был на борту того корабля, однако вскоре выясняется, что Густав умер. Терстон забирает бумаги моряка, из которых становится ясно: во время происшествия, когда в результате землетрясения город Р’льех поднялся на поверхность со дна моря, Йохансен действительно повстречался с ужасным Ктулху. Однако звезды были «не готовы», и город вновь ушел под воду, унося вместе с собой и Ктулху. Впрочем, сам факт существования этого исполина не перестает пугать Густава, показывая, как незначительны на самом деле люди, возомнившие себя хозяевами земли.

По такому краткому пересказу трудно оценить мощную структуру этой значительной работы, включающую намеки на угрозу вселенского масштаба, постепенно нарастающую кульминацию, многослойную организацию с большим количеством рассказчиков, а также совершенство стиля, поначалу спокойного и даже бесстрастного, однако достигающего истинных вершин и поэтического величия в прозе к концу. Это лучший рассказ Лавкрафта со времен «Крыс в стенах», здесь чувствуются присущие его поздним произведениям (написанным за последние десять лет жизни) уверенность и зрелость, которых так не хватало в его ранних работах.

Запись от 1925 года – вовсе не первое упоминание идеи этого рассказа. Задумка описывается еще в тетради для заметок (под номером 25) и относится примерно к 1920 году:

«Мужчина идет в музей древностей – предлагает взять барельеф, который он сам только что сделал, – старик-смотритель, знаток своего дела, смеется и говорит, что современные предметы его не интересуют. „Сны древнее мрачного Египта, задумчивого Сфинкса и окруженного садами Вавилона“, – заявляет мужчина и добавляет, что создал скульптуру во сне. Смотритель просит показать статуэтку, а увидев ее, с ужасом спрашивает у человека, кто он такой. Тот называет свое нынешнее имя. „А прежнее?“ – интересуется старик. Мужчина не помнит ничего, кроме снов. Смотритель предлагает высокую цену, но вдруг он хочет уничтожить барельеф? Мужчина называет запредельную сумму – старик хочет посоветоваться с директорами музея. Добавить развитие событий, описать, что собой представляет барельеф».

В этой записи, естественно, описывается сон, который приснился Лавкрафту в начале 1920 года, он рассказывал о нем в подробностях в двух письмах того периода^45. Данная запись приведена целиком, чтобы показать, как далеко иногда уходил Лавкрафт от первоначальной идеи произведения. В рассказе можно обнаружить лишь самую основу данной задумки, а именно то, что современный скульптор приносит в музей странный барельеф, созданный им под влиянием сновидений. И хотя Уилкокс действительно обращается к Энджеллу с той фразой про древние сны, рассказчик не придает его словам особого значения, считая их «причудливым поэтическим выражением, свойственным всей речи юноши».

Уилкокс изваял барельеф во сне, и это своего рода дань уважения рассказу Ги де Мопассана «Орля», вдохновившему Лавкрафта на написание «Зова Ктулху». В 1920 году, когда Говарду приснился тот сон, он, скорее всего, еще не был знаком с данным произведением, но наверняка прочитал его еще задолго до того, как взялся за работу над «Зовом Ктулху», так как «Орля» был напечатан и в «Запертой библиотеке» (эту книгу он приобрел в 1922 году во время поездки в Нью-Йорк) Готорна (1909) и в «Шедеврах мистики» Френча (1920). В «Сверхъестественном ужасе в литературе» он называл «Орля» образцовым рассказом Мопассана в жанре ужасов и писал о нем следующее: «Весьма вероятно, что у этой напряженной истории о пришествии во Францию невидимого существа, питающегося водой и молоком, которое способно контролировать разум людей и является предводителем целого полчища внеземных созданий, прибывших на землю с целью поработить и сокрушить человечество, нет равных в своей области…» Ктулху, конечно, не является существом невидимым, однако остальные детали поразительно схожи с рассказом Мопассана. Некоторые размышления рассказчика «Орля», особенно после прочтения книги, посвященной «истории всех невидимых созданий, терзающих людей и появляющихся во сне», можно отнести к космизму:

«Прочитав эту книгу, я пришел к мнению, что, едва научившись мыслить, человек осознал, что однажды на земле появится и будет править существо куда более сильное…

…Кто населяет далекие миры? Какие формы жизни там есть, какие существа, животные и растения там обитают? И если в этих далеких вселенных можно обнаружить разумные создания, насколько они умнее нас? Насколько способнее? Могут ли они видеть нечто такое, о чем мы даже не подозреваем? Только представьте, что будет, если кто-то из них должен решить отправиться в путешествие по космосу к Земле, желая завоевать ее, подобно норманнам, в далеком прошлом пересекавшим море, чтобы подчинить себе более слабые расы!

Мы, существа, населяющие кружащуюся точку из грязи и воды, мы настолько слабы и беспомощны, настолько невежественны и малозначимы…

…

Теперь я понял. Я все понял. Господство человека подошло к концу»46.

Неудивительно, что этот рассказ сильно впечатлил Лавкрафта, хотя сам он, если честно признать, проработал данную тему намного искуснее и разнообразнее Мопассана.

Как указывает Роберт М. Прайс, рассказ «Зов Ктулху» также написан под серьезным влиянием теософии^47. Основоположницей теософского учения стала Елена Петровна Блаватская, в чьих работах «Разоблаченная Изида» (1877) и «Тайная доктрина» (1888–1897) Западу впервые была представлена данная комбинация науки, мистицизма и религии. Не стану приводить здесь громоздких разъяснений о том, что представляет собой это учение, скажу лишь, что теософские рассказы о затерянных землях вроде Атлантиды и Лемурии (взятые из якобы древней «Книги Дзиан», громадным комментарием к которой и является «Тайная доктрина») взбудоражили воображение Лавкрафта. Он читал «Историю Атлантиды и затерянной Лемурии» У. Скотта-Эллиота (1925) – в издании объединили две книги Скотта-Эллиота: «Историю Атлантиды» (1896) и «Затерянную Лемурию» (1904) летом 1926 года^48; и эта книга даже упоминается в самом рассказе, где уже во втором абзаце говорится о теософах. Безумная история Кастро о Великих Древних отсылает нас к загадочным тайнам, о которых он узнал от «бессмертных китайцев» – и это снова намек на теософские истории о Шамбале, священном городе Тибета (ставшем прообразом вымышленной страны Шангри-Ла). На их основе, предположительно, и зародились доктрины теософии. Лавкрафт, естественно, не верил в подобный вздор и даже позволил себе немного позабавиться, написав: «Старик Кастро помнил обрывки страшных легенд, на фоне которых меркли рассуждения теософов, а человечество и весь мир казались совсем юными и мимолетными».

Еще одним источником влияния стала повесть А. Меррита (1884–1943) «Лунная заводь». Лавкрафт неоднократно восхищался этим произведением, впервые опубликованным в All-Story за двадцать второе июня 1918 года. Действие в повести происходит на Каролинских островах, а именно на острове Понапе или где-то близ него. У Меррита упоминается «лунная дверь» – если ее наклонить, герои попадают в подземное царство чудес и ужаса, у Лавкрафта же была очень похожая огромная дверь, случайно открыв которую моряки спровоцировали появление Ктулху из Р’льеха.

Прежде чем переходить к серьезным вопросам, которые затрагиваются в рассказе, стоит вкратце поговорить и о встречающихся в нем автобиографических деталях. Некоторые из них можно найти на поверхности, не выше уровня шуток для посвященных: например, имя рассказчика, Фрэнсиса Уэйленда Терстона, явно взято у Фрэнсиса Вейланда (1796–1865), служившего ректором Брауновского университета с 1827 по 1855 год; Гэммелл отсылает к фамилии Гэмвелл, а Энджелл – это название одной из главных улиц Провиденса, а также фамилия выдающейся семьи. Уилкоксом звали одного из предков Лавкрафта^49, а когда Терстон находит газетную вырезку о Йохансене, «навещая друга-ученого в Патерсоне, штат Нью-Джерси, хранителя местного музея и знаменитого минералога», можно догадаться, что речь идет о Джеймсе Ф. Мортоне. (К ложным автобиографическим деталям относится метис Кастро, чье имя, как считалось, было позаимствовано у Адольфа Данцигера де Кастро, друга Бирса, который нанимал Лавкрафта в качестве редактора, однако Говард познакомился с ним только в конце 1927 года.50)

Дом с геральдическими лилиями по адресу Томас-стрит, 7, где проживал Уилкокс, существует в реальности и до сих пор сохранился. «Жуткая викторианская имитация бретонской архитектуры семнадцатого века, выставляющая напоказ свой фасад с лепниной среди чудесных колониальных домов на холме, в тени прекраснейшего георгианского шпиля всей Америки» (то есть Первой баптистской церкви), – с презрением (и довольно точно) описывает Лавкрафт это здание. Несколько лет спустя связь Уилкокса с этим домом получит интересное продолжение.

Упомянутое в рассказе землетрясение тоже относится к реальным событиям. Письма к Лиллиан за те даты не сохранилось, однако в дневнике Лавкрафта за двадцать восьмое февраля 1925 года находим следующую запись: «Дж[ордж] К[ирк] и С[эмюэл] Л[авмэн] сообщили – в 21:30 дом затрясло…» Стивен Дж. Мариконда, автор обстоятельной работы о создании «Зова Ктулху», замечает: «В Нью-Йорке на пол падали лампы и зеркала, трескались стены и разбивались окна, люди выбегали на улицы»51. Интересно отметить, что первоначально знаменитый подводный город Р’льех, вышедший на поверхность в результате землетрясения, был назван Лавкрафтом Л’ьех^52.

«Зов Ктулху», без сомнения, является переработкой одного из первых рассказов Лавкрафта, «Дагона» (1917), из которого многое взято для более поздней работы, в том числе идеи о землетрясении, вызвавшем появление подводного города, и существовании громадного морского чудовища, а также (хотя в «Дагоне» есть лишь едва заметный намек на это) упоминание целой цивилизации, обитающей на дне моря и настроенной по отношению к человеку то ли враждебно, то ли в лучшем случае безразлично. Данная мысль лежит и в основе рассказов Артура Мэкена о «маленьких людях», а в «Зове Ктулху» в общем заметно влияние этого автора и особенно его «Повести о черной печати» (входящей в роман «Три самозванца», где профессор Грегг, как и Терстон, по кусочкам собирает информацию о страшных ужасах, грозящих человечеству в будущем.

В «Зове Ктулху» Лавкрафт использует невероятно сложную структуру, которая на тот момент не встречалась еще ни в одном его рассказе. Здесь он впервые прибегает к приему повествования внутри повествования, для надлежащего исполнения которого требуется как минимум роман, однако у Лавкрафта благодаря чрезвычайному сжатию текста он тоже эффективно работает. Будучи литературным критиком, он понимал, с какими художественными проблемами можно столкнуться при неверном или неумелом использовании такого приема: например, если второстепенное повествование будет превосходить основную линию, тем самым нарушая единство всей истории. В «Сверхъестественном ужасе в литературе» Лавкрафт отмечал, говоря про «Мельмота Скитальца» Метьюрина, что внутреннее повествование Джона и Монкады «занимает бо́льшую часть четырехтомного романа Мэтьюрина, и подобная несоразмерность считается одной из главных ошибок книги, связанных с техникой написания». (Лавкрафт высказывается не очень уверенно, ведь, как нам уже известно, целиком он «Мельмота» никогда не читал, а ознакомился с произведением только по отрывкам в двух антологиях.) Чтобы избежать структурной неповоротливости, необходимо объединить второстепенное повествование с основным так, чтобы главный герой основной линии тем или иным образом был задействован и во второстепенных событиях. В «Зове Ктулху» протагонист (Фрэнсис Уэйленд Терстон) повествует о заметках второстепенного рассказчика (Джордж Гэммел Энджелл), от которого мы узнаем историю скульптора Уилкокса и инспектора Леграсса, а инспектор, в свою очередь, излагает нам услышанное от старика Кастро, после чего Терстону попадается статья в газете и записи Йохансена, подтверждающие слова Энджелла. Всю эту последовательность рассказчиков можно изобразить в виде следующей схемы:

Подобная структура не может стать «неуклюжей», поскольку мы всегда ощущаем присутствие главного рассказчика, который собрал все остальные истории воедино и неоднократно их комментирует. Следует отметить, что наиболее «шокирующая» часть повествования, а именно безумная легенда Кастро о Великих Древних, находится в тройном отдалении от основного повествования: Терстон – Энджелл – Леграсс – Кастро. Вот так повествовательная «дистанция»! Когда в более поздние годы Лавкрафт отмечал, что этот рассказ, по его мнению, получился «громоздким»53, возможно, он как раз имел в виду такого рода сложную структуру, однако сложность эта, несомненно, удачно передала всю мощь истории и сделала ее правдоподобной.

Впрочем, никакой литературный анализ не передаст глубокое удовлетворение, которое ощущается при прочтении рассказа «Зов Ктулху». От знаменитого первого абзаца, полного размышлений (представляющего собой радикально переработанные начальные строки «Некоторых фактов о покойном Артуре Джермине и его семье»)…

«Самая великая милость в мире, как я считаю, – это неспособность человеческого разума соотнести все то, что он в себя вмещает. Мы живем на мирном островке неведения посреди черных морей бесконечности, и мы не предназначены для дальних плаваний. Науки, усердно познающие мир каждая в своем направлении, пока что нам особенно не навредили, но однажды все кусочки разобщенных знаний сойдутся воедино и откроют реальность настолько ужасную, что мы, осознав свое пугающее положение, либо сойдем с ума от таких откровений, либо сбежим от смертельного света в покой и безопасность очередного средневековья».

…И до захватывающей встречи Йохансена с Ктулху…

«Отвратительная пучина вспенилась, закружилась мощным водоворотом, пар вздымался все выше и выше, а отважный норвежец направил судно прямиком на желейную массу, поднимавшуюся над грязной пеной будто корма дьявольского галеона. Хотя жуткая кальмароподобная голова и извивающиеся щупальца уже почти поравнялись с бушпритом прочной яхты, Йохансен непреклонно двигался вперед. Послышался звук, о котором никто не осмелится написать, звук лопающегося пузыря, мерзкое хлюпанье разрезанной пополам рыбы, сопровождавшееся зловонием тысячи вскрытых могил».

…В этом рассказе мастерски выстраивается темп повествования и накапливается ощущение ужаса. История объемом в двенадцать тысяч слов обладает сложностью и насыщенностью целого романа.

Однако истинная важность «Зова Ктулху» заключается не в автобиографических деталях и даже не в его естественном совершенстве, а в том, что именно благодаря этому рассказу зародились так называемые «Мифы Ктулху». В этой истории содержатся многие элементы, которые будут использоваться в последующих «Мифах Ктулху» как самим Лавкрафтом, так и другими авторами. Конечно, что-то похожее можно найти и в большинстве рассказов, созданных Лавкрафтом за последние десять лет творчества: многие из них взаимосвязаны целой серией сложных перекрестных ссылок на постоянно развивающуюся базу вымышленного мифа, и произведения зачастую строятся на основе идей из предыдущих историй, иногда поверхностных, а иногда и глубоких. Впрочем, теперь можно перечислить некоторые главные выводы, хотя некоторые из них довольно противоречивы: 1) термин «Мифы Ктулху» не был придуман Лавкрафтом; 2) Лавкрафт считал, что во всех его рассказах отражаются его основные философские принципы; 3) сама мифология, если ее вообще можно так назвать, относится не к рассказам и даже не к стоящим за ними философским идеям, а к ряду сюжетных приемов, которые используются для передачи данных идей. Давайте подробнее рассмотрим каждый из этих пунктов.

1) Термин «Мифы Ктулху» придумал Август Дерлет уже после смерти Лавкрафта, в этом нет никаких сомнений. Возможно, Говард и пытался придумать название для своего вымышленного пантеона и связанного с ним явлений, между делом упоминая «Ктулхизм и Йог-Сототство»54, однако непонятно, что именно обозначали эти термины.

2) Когда в 1931 году в письме к Фрэнку Белнэпу Лонгу Лавкрафт заявил, что «„Йог-Сотот“ – концепция, по сути, незрелая и неподходящая для по-настоящему серьезной литературы»55, быть может, он выражался чересчур робко, что бы он ни имел в виду в данном контексте под «Йог-Сототом». Однако из продолжения письма становится ясно, что Лавкрафт применял свою псевдомифологию в качестве одного из (множества) способов передачи фундаментального философского послания, в основе которого лежал космизм. Это разъясняется в письме к Фарнсуорту Райту, написанном в июле 1927 года после повторной отправки «Зова Ктулху» в Weird Tales (сначала рассказ не приняли):

«Теперь все мои рассказы основываются на предположении о том, что обычные человеческие законы, интересы и эмоции не действительны и не значимы в масштабах огромного космоса в целом. Для меня произведения, где люди вместе с их страстями, условиями жизни и стандартами описываются как коренные народы других миров или вселенных, кажутся полнейшим ребячеством. Чтобы добиться правдоподобного отображения чужого времени, пространства или измерения, необходимо окончательно забыть о существовании таких понятий, как органическая жизнь, добро и зло, любовь и ненависть, и иных признаков ничтожной расы под названием человечество»56.

Возможно, данное утверждение несет не такую уж серьезную философскую нагрузку, которую некоторые (и я в том числе) ему придают: несмотря на то, что первое предложение имеет довольно общий характер, весь остальной отрывок (и само письмо) посвящен очень конкретному аспекту писательства, связанному с рассказами в «странном» или научно-фантастическом жанре, а именно с изображением внеземных существ. Лавкрафт выступал против устоявшейся традиции (свойственной Эдгару Райсу Берроузу, Рэю Каммингсу и др.) изображать инопланетян не просто похожими на людей внешне, но и имеющими подобный нашему язык, привычки и эмоционально-психологический склад. Поэтому Лавкрафт и придумал такое необычное имя – «Ктулху» – для существа, пришедшего из глубин космоса.

И все же, как утверждается в приведенном выше отрывке, Лавкрафт в той или иной мере во всех рассказах делает упор на космизм. Сейчас неважно, так ли это на самом деле, однако сам Лавкрафт был в этом уверен. Если мы и выделим некоторые его истории, в которых используется структура «вымышленного пантеона и мифоподобная основа» (как он пишет в «Кое-каких заметках о ничтожестве»), то это будет сделано исключительно для удобства, поскольку мы прекрасно понимаем, что произведения Лавкрафта нельзя строго разделять на категории без достаточных оснований (например, «истории Новой Англии», «рассказы в стиле Дансени» и «Мифы Ктулху», как предлагал Дерлет), ведь данные (или любые другие) категории не имеют четкого определения и не являются взаимоисключающими.

3) Было бы неверно и легкомысленно заявлять, что мифология Лавкрафта – это и есть его философия. Нет, его философским принципом был механистический материализм со всеми его вариациями, а мифология Лавкрафта – это, скорее, набор сюжетных приемов, предназначенных для более удобного выражения этой философии. Не станем сильно отвлекаться на такого рода приемы, за исключением самых общих их черт. Они разделяются на три группы: а) выдуманные «боги» и сложившиеся вокруг них культы и идолопоклонники; б) библиотека мифических книг по оккультным знаниям, которых становится все больше и больше, и в) вымышленная топография Новой Англии (Аркхэм, Данвич, Инсмут и т. д.). Несложно заметить, что последние два пункта уже присутствовали во многих ранних рассказах, правда в более размытой форме, а все три вместе появляются только в более позднем творчестве Лавкрафта. Последний, третий, пункт, возможно, и не передает космическую идею Лавкрафта во всей полноте, и этот прием можно обнаружить в историях, которые вовсе не относятся к космизму (например, «Картина в доме»), и все-таки данное явление привлекает много внимания и до сих пор считается важным компонентом мифологии Лавкрафта. К сожалению, именно эти поверхностные черты, а не философские идеи, которые они символизируют, зачастую имеют наибольшее значение для читателей, писателей и даже критиков.

Не думаю, что на данном этапе есть смысл рассматривать некоторые неверные толкования лавкрафтовской мифологии, предложенные Августом Дерлетом. Упомянуть их стоит лишь в качестве предварительной информации, когда мы перейдем к изучению истинного значения мифов Лавкрафта. Все эти ошибки можно разделить на три группы: 1) «боги» Лавкрафта – это стихии; 2) «боги» делятся на «Старших богов», представляющих силы добра, и «Древних», олицетворяющих силы зла; и 3) с философской точки зрения его мифология схожа с христианством.

Даже без лишних размышлений можно признать все эти пункты абсурдными и нелепыми. Идея о том, что «боги» являются стихиями, вероятно, во многом основана на Ктулху: он заточен под водой, внешне он напоминает осьминога, поэтому его предположительно относят к водной стихии. Однако Ктулху, заключенный в затонувшем Р’льехе, явно прибыл на землю из космоса, так что его сходство с осьминогом случайно, а вода не является его естественной средой. Дерлет пытался отнести к разным стихиям и других «богов», что кажется еще более нелепым: Ньярлатхотепа он почему-то счел представителем земной стихии, а Хастур (это имя лишь однажды упоминается в «Шепчущем во тьме») якобы относится к воздуху. Таким образом Дерлет не только упускает двух главных божеств из пантеона Лавкрафта – Азатота и Йог-Сотота, – но и вынужден заявить, что Лавкрафт по какой-то необъяснимой причине «не сумел» придумать бога, олицетворяющего огонь, хотя (по мнению Дерлета) беспрестанно работал над «Мифами Ктулху» на протяжении последних десяти лет жизни. (Дерлет выручил Лавкрафта, создав якобы недостающее огненное божество по имени Ктуга.)

Сам Дерлет, будучи католиком, не выносил суровых атеистических взглядов Лавкрафта, поэтому взял и придумал «Старших богов» (с британско-римским богом Ноденсом во главе) в противовес «злым» Древним, которые хоть и были «изгнаны» с земли, но все равно готовятся однажды вернуться и уничтожить человечество. Идею Дерлет, похоже, взял из «Сомнамбулического поиска неведомого Кадата» (а эту историю, как ни парадоксально, он даже не причислял к «рассказам о мифах Ктулху»), в связи с чем Ноденс, судя по всему, встает на сторону Рэндольфа Картера (правда, Картеру он ничем не помогает) в борьбе против интриг Ньярлатхотепа. Так или иначе, выдуманные «Старшие боги» позволили Дерлету утверждать, что «Мифология Ктулху» обладает сильным сходством с христианством, поэтому людям его веры можно такое читать. В поддержку своих слов Дерлет неоднократно приводил следующее важное «доказательство», взятое, предположительно, из письма Лавкрафта: «Пусть все мои рассказы кажутся не связанными между собой, в их основе все-таки лежат знания и легенды о том, что когда-то наш мир населяла другая раса. Раса эта занималась черной магией и однажды лишилась своего положения и была изгнана, но ее представители продолжают жить за пределами Земли и готовятся однажды снова ею завладеть». Несмотря на сходство с приведенной ранее цитатой (которая была известна Дерлету), в этом отрывке нет ничего от Лавкрафта – по крайней мере, эти слова полностью противоречат сути его философии. В последующие годы Дерлета просили показать письмо, из которого якобы взята данная цитата, но он не смог его найти, и тому есть очень веская причина: на самом деле ни в одном письме Лавкрафта этого отрывка не было. А взят он из письма к Дерлету от композитора Гарольда С. Фарнезе, который недолго переписывался с Лавкрафтом и истолковал основную мысль произведений Лавкрафта так же неверно, как и Дерлет^57. Однако для Дерлета эта «цитата» была настоящим козырем в подтверждении его ошибочных взглядов, и он крепко за нее держался.

Сейчас уже нет необходимости заново поднимать этот спор, поскольку работы современных критиков, в том числе Ричарда Л. Тирни, Дирка В. Мосига и других, получились настолько убедительными, что не стоит даже пытаться их опровергнуть. В рассказах Лавкрафта нет никакой вселенской борьбы «добра против зла». Сражаются друг с другом только отдельные внеземные создания, но это просто часть истории вселенной без какого-либо морального подтекста. Нет никаких «Старших богов», защищающих человечество от «злых» Древних, и Древних никто никуда не «изгонял», и ни один из них (кроме Ктулху) не «заточен» на Земле или где-то еще. Взгляд Лавкрафта на ситуацию довольно мрачен: человечество вовсе не является центром вселенной, и никто не поможет нам в борьбе против сущностей, которые иногда спускаются на Землю и приносят с собой хаос. На самом деле «боги» из мифологии Лавкрафта даже не боги, а просто внеземные создания, которые иногда используют своих человеческих последователей для собственной выгоды.

Последнее утверждение стоит рассмотреть именно в связи с «Зовом Ктулху», к которому мы наконец-то можем вернуться. Из причудливой истории о Великих Древних, рассказанной Леграсу стариком Кастро, мы узнаем о тесной связи между человеческим культом Ктулху и объектами их поклонения: «Этот культ не умрет, пока вновь не сойдутся звезды и тайные жрецы не заберут великого Ктулху из Его гробницы, чтобы воскресить Его подданных и восстановить Его правление на Земле». Главный вопрос заключается в следующем: прав ли Кастро? Весь рассказ в целом намекает на то, что это не так, что культ никак не связан с возвращением Ктулху (и точно не имел к этому никакого отношения в марте 1925 года, когда он появился в результате землетрясения) и вообще никак не влияет на Ктулху и какие-либо его задумки. Вот здесь в дело и вступает замечание Лавкрафта о том, что необходимо избегать человеческих эмоций при описании внеземных существ: нам почти ничего не известно об истинных мотивах Ктулху, тогда как его жалкие невежественные поклонники среди людей, желая удовлетворить чувство собственной важности, считают, будто они каким-то образом повлияли на его возвращение и что теперь они вместе с ним буду править миром (если, конечно, такова была конечная цель Ктулху).

Тут мы подбираемся к самой сути мифологии Лавкрафта. В «Кое-каких заметках о ничтожестве» он говорил, что именно у Лорда Дансени «я позаимствовал идею вымышленного пантеона и мифоподобной основы, представленной посредством „Ктулху“, „Йог-Сотота“, „Юггота“ и т. д.», однако это утверждение либо неправильно истолковали, либо вовсе проигнорировали, а ведь оно играет важнейшую роль в понимании значения псевдомифологии для Лавкрафта. Выдуманный пантеон Дансени представлен в двух его первых книгах (и только в них), «Боги Пеганы» (1905) и «Время и боги» (1906).

Сам процесс создания вымышленной религии нуждается в комментарии: здесь явно чувствуется неудовлетворенность религией (христианством), в которой воспитывали автора. Дансени, судя по всему, тоже был атеистом, хотя и не таким ярым, как Лавкрафт, а описанные им боги олицетворяли его основные философские убеждения – то же самое мы видим и в произведениях Лавкрафта. В случае Дансени речь шла о необходимости воссоединения человека с природой и отказе от множества явлений нынешней цивилизации (включая бизнес, рекламу и отсутствие красоты и поэзии в современной жизни). Лавкрафт, желая передать собственный философский посыл, использовал вымышленный пантеон для тех же целей, однако внес в него важное изменение: он перенес этот пантеон из воображаемой неизвестной страны в объективно реальный мир, совершив переход от чистой фантазии к сверхъестественному ужасу, в результате чего описанные им сущности стали намного более опасными по сравнению с обитателями Пеганы.

Иными словами, на самом деле Лавкрафт создавал (как удачно выразился Дэвид Э. Шульц^58) антимифологию. Какова цель большинства религий и мифологий? Они стремятся «оправдать пути Господни перед людьми»59. Люди всегда считали себя центром вселенной и населили ее всяческими богами с различными способностями, чтобы объяснить природные явления и собственное существование, а также защитить себя от мрачной перспективы забытья после смерти. В каждой религии и мифологии установлена некая важная связь между богами и людьми, и как раз ее Лавкрафт и пытается разрушить с помощью псевдомифологии. При этом он достаточно хорошо разбирался в антропологии и психологии, чтобы понять – большинство людей, как примитивных, так и цивилизованных, не способны принять атеистический взгляд на существование, и поэтому Лавкрафт описал в рассказах культы, которые своим извращенным способом пытаются восстановить эту связь между богами и людьми. Правда, последователи этих культов не понимают, что их так называемые «боги» в действительности являются внеземными существами, не имеющими никакой тесной связи с людьми или нашей планетой в целом. Появляясь на Земле, они лишь преследуют некие собственные цели.

«Зов Ктулху» – это во многих смыслах огромный шаг вперед для Лавкрафта. Это однозначно первый его рассказ, который можно назвать истинно «космическим». В «Дагоне», «По ту сторону сна» и других произведениях встречаются некоторые намеки на космизм, но именно в «Зове Ктулху» данная тема раскрывается наиболее полно. Связывая воедино различные явления, случающиеся по всему миру, – барельефы, найденные в Новом Орлеане, Гренландии и южной части Тихого океана, и созданные художником из Провиденса необычайно похожие сны, которые видят разные люди, которые приводят нас к Ктулху, Терстон осознает, что опасность грозит не только ему, но и всем жителям планеты. Мысль о том, что Ктулху по-прежнему обитает на дне океана, хотя, возможно, никак не проявит себя на протяжении многих лет, десятилетий, столетий или тысячелетий, приводит Терстона к мучительным размышлениям: «Я узрел весь ужас Вселенной, и даже весеннее небо и летние цветы теперь всегда будут казаться мне отравленными». Такие чувства овладеют еще многими рассказчиками в последующих произведениях Лавкрафта.

Довольно банальная деталь, не перестающая вызывать интерес и у читателей, и у исследователей, – это правильное произношение слова «Ктулху». В письмах Лавкрафт приводил разные варианты, однако каноничный относится к посланию от 1934 года:

«…в имени должна отразиться неуклюжая попытка человека уловить фонетику совершенно нечеловеческого слова. Имя этому адскому существу придумали создания, чьи голосовые органы совсем не похожи на человеческие, а значит, оно никак не связано с речевым аппаратом людей. Эти слоги произносились физиологическим аппаратом, который абсолютно не похож на человеческий, поэтому человек никогда не сумеет воспроизвести его в совершенстве… В действительности наиболее близкое произношение и запись данного слова нашими буквами можно передать как что-то вроде Кхлул-хлу, при этом первый слог звучит гортанно и низко. Первая „у“ как в английском слове full („фул“), и весь первый слог произносится практически как „клул“, а буква „х“ прибавляет ему гортанности и хриплости»60.

Существуют и противоречащие данной информации свидетельства (однозначно ошибочные) некоторых коллег, утверждающих, будто слышали, как Лавкрафт произносит это слово. Дональд Уондри передавал его на письме как «К-Лутл-Лутл»61, а Р. Х. Барлоу – как «Кут-у-лу»62. Хотя многие продолжают без зазрения совести использовать вариант «Ка-тул-ху», его точно стоит вычеркнуть, поскольку, по словам Уондри, именно так он изначально произнес это слово в присутствии Лавкрафта, который в ответ удостоил его непонимающим взглядом.

Уход от космизма «Зова Ктулху» к внешней приземленности «Модели Пикмана», написанной, скорее всего, в начале сентября, кажется шагом в неверном направлении, и хотя этот рассказ никак нельзя отнести к лучшим произведениям Лавкрафта, он все-таки обладает некоторыми интересными особенностями. Турбер, рассказчик, изъясняющийся нетипичным для Лавкрафта разговорным языком, хочет поведать, почему он перестал общаться с недавно пропавшим художником Ричардом Аптоном Пикманом из Бостона. Турбер продолжал поддерживать отношения с Пикманом, когда многие другие знакомые уже отказались от контактов с ним из-за его жутких картин. Однажды Пикман отвел Турбера в подвал одного дома в Норт-Энде, обнищавшем районе Бостона, где неподалеку от древнего кладбища Коппс-Хилл располагалась его потайная студия. Там Пикман хранил свои самые страшные картины. К примеру, на одной из них было изображено «громадное безымянное кощунственное существо с горящими красными глазами», обгрызающее человеческую голову, будто ребенок с леденцом. Слышится странный шум, и Пикман торопливо объясняет, что это, наверное, крысы шуршат в подземных туннелях, которыми пронизан весь район. Пикман уходит в другую комнату и делает шесть выстрелов из револьвера – довольно странный способ расправиться с крысами, правда? Уже выйдя из студии, Терстон понимает, что случайно забрал прикрепленный к холсту снимок. Сначала ему показалось, будто на фотографии изображен какой-то живописный фон, но, приглядевшись, он с ужасом обнаруживает, что это и есть монстр с картины – «на настоящей фотографии».

Думаю, каждый читатель сумеет догадаться о концовке рассказа, хотя интересен он не столько сюжетом, сколько местом действиям и эстетикой. Норт-Энд описан довольно точно, вплоть до названий улиц, правда, не прошло и года после написания рассказа, как Лавкрафт с разочарованием обнаружил, что почти весь район был снесен под новую застройку. Упомянутые в рассказе туннели действительно существуют и относятся, скорее всего, к колониальному периоду (возможно, их когда-то использовали для контрабанды)64. Лавкрафт живо передает атмосферу упадка, излагая таким образом (через Пикмана) свои взгляды на необходимость сохранения культурного наследия:

«Боже! Как ты не понимаешь – подобные места [Норт-Энд] не просто создавались, а развивались! Здесь жили, испытывали чувства и умирали многие поколения – еще в те времена, когда люди не боялись жить, чувствовать и умирать… Нет, Турбер, такие старинные места пребывают в великолепной дреме, они полны чудес и ужасов, которые ни за что не встретишь в обычной жизни, и при этом ни одна живая душа их не понимает и не видит в них пользы».

В «Модели Пикмана» излагаются и другие близкие Лавкрафту взгляды. По сути здесь в прозаической форме представлены многие художественные принципы «странной» литературы, которые Лавкрафт кратко описал в «Сверхъестественном ужасе в литературе». Когда Турбер заявляет, что «любой журнальный художник может разбрызгать краску и назвать свое произведением кошмаром, шабашем ведьм или портретом дьявола», в его словах отображаются многочисленные порицания из писем о том, что при создании «странного» искусства требуется художественная искренность и знание истинных основ страха. «…Только настоящий художник знает достоверную структуру ужасного, знает физиологию страха, а именно точные линии и пропорции, связанные со скрытыми инстинктами или наследственными воспоминаниями о страхе, он добавляет подходящие цветовые контрасты и световые эффекты, чтобы пробудить дремлющее ощущение странности», – добавляет Турбер. Данное утверждение с учетом некоторых изменений и можно считать идеалом Лавкрафта в «странной» литературе. И когда Турбер признается, что «Пикман во всем был, как в замысле, так и в исполнении, совершенным, почти научного уровня реалистом», кажется, будто это сам Лавкрафт снова заявляет о недавнем отказе от прозаико-поэтической техники Дансени в пользу «прозаического реализма», который станет главным признаком его более поздних работ.

Правда, в «Модели Пикмана», помимо банального сюжета, есть еще несколько недостатков. Картины Пикмана вызывают у Турбера, прошедшего через мировую войну и вроде бы считавшегося «крутым» парнем, невероятный ужас и шок, его реакции неправдоподобными и чересчур эмоциональными, в связи с чем у читателя складывается впечатление, что герой вовсе не такой уж закаленный, как сам утверждает. А разговорный стиль, как и в случае с рассказом «В склепе», просто не подходит Лавкрафту. Хорошо, что впоследствии он перестал его использовать, не считая употребления диалекта Новой Англии.

Я уже упоминал, что изначально Фарнсуорт Райт отказался публиковать «Зов Ктулху» в Weird Tales, но по каким причинам, Лавкрафт не указывает, отмечая между делом лишь, что Райту история показалась «медлительной»64. Нигде не говорится, что редактор счел рассказ излишне дерзким или шокирующим для своей читательской аудитории. А вот более традиционную «Модель Пикмана» Райт ожидаемо принял без промедлений и напечатал уже в октябре 1927 года.

Любопытно, что в конце августа 1926 года Лавкрафт отправил три рассказа в журнал Ghost Stories, среди них был «В склепе», а названия двух других он не указал (вероятно, речь идет о «Холодном воздухе» и «Безымянном городе»)65. Как и в случае с Detective Tales, куда он тоже посылал свои произведения, Лавкрафт пытался выйти на еще один профессиональный рынок помимо Weird Tales, где уже отказались публиковать «Заброшенный дом» и «Холодный воздух» («Зов Ктулху» отвергли только в октябре), что не могло его не раздражать. Однако Ghost Stories (1926–1932) был очень своеобразным изданием: да, здесь платили по два цента за слово^66, но печатали в основном сфабрикованные «правдивые истории» людей, якобы видевших привидения, и рассказы эти сопровождались поддельными снимками. Со временем в журнале все-таки опубликовали несколько рассказов Агаты Кристи, Карла Якоби и других известных авторов, а Фрэнку Лонгу даже удалось продать в журнал свою историю («Дважды умерший» появился в выпуске за январь 1927 года), как и Роберту И. Говарду, который в дальнейшем стал коллегой Лавкрафта. На тот момент издание уже не относилось к бульварным и выходило в большом формате на глянцевой бумаге. Прочитав несколько номеров, Лавкрафт справедливо заметил: «Лучше не стало – как был плохим журналом, так и остался»67. Зато платили по два цента за слово! Увы, все три рассказа Лавкрафту вернули, хотя это было вполне ожидаемо.

Лавкрафт не только сочинял прозу, но и продолжал зарабатывать скромные суммы на редактировании, понемногу привлекая к себе будущих авторов «странного» жанра, которым требовалась вычитка рассказов. Последний раз он выполнял подобную работу еще в 1923–1924 годах, когда отредактировал четыре рассказа для К. М. Эдди-мл., но летом 1926 года Уилфред Б. Талман, новый друг Лавкрафта, обратился к нему с историей под названием «Две черные бутылки». Лавкрафту рассказ показался многообещающим – а Талману, позвольте напомнить, тогда было всего двадцать два года, и он не считал писательство главным творческим занятием, – однако он предложил внести в него изменения. К октябрю работа была закончена, и оба автора остались более-менее довольны результатом. В получившемся рассказе нет ничего особенного, и тем не менее он попал в августовский номер Weird Tales 1927 года.

В рассказе «Две черные бутылки» повествование ведется от лица человека по имени Хоффман, который приезжает осмотреть поместье только что скончавшегося дяди, пастора Йоханнеса Вандерхофа. Вандерхоф был пастором в небольшом городке Даальберген, что расположен в горах Рамапо (на севере Нью-Джерси, которые простираются до самого Нью-Йорка), и о нем ходят странные слухи. Говорят, он попал под влияние старика Абеля Фостера, церковного сторожа, и начал произносить страстные демонические проповеди перед все сокращающейся паствой. Хоффман, желая во всем разобраться, находит Фостера в церкви: тот пьян и сильно напуган. Старик рассказывает причудливую историю о первом пасторе церкви, которого звали Гильям Слотт: в начале восемнадцатого века он собрал целую коллекцию эзотерических книг и, похоже, занимался демонологией. Фостер тоже прочитал эти книги и пошел по стопам Слотта вплоть до того, что забрал душу Вандерхофа из тела, когда тот умер, и поместил ее в маленькую черную бутылку. Однако Вандерхоф, застрявший между раем и адом, проявляет беспокойство и, судя по всему, пытается выбраться из могилы. Хоффман понятия не имеет, как отнестись к этим безумным россказням, но вдруг замечает, что крест на могиле Вандерхофа заметно покосился. Потом он видит две черные бутылки на столе рядом с Фостером и протягивает руку к одной из них, а во время потасовки с Фостером одна бутылка разбивается. Фостер вопит: «Мне конец! В той была моя душа! Пастор Слотт забрал ее двести лет назад!» После чего тело Фостера моментально рассыпается в прах.

Эту историю нельзя назвать совсем уж невпечатляющей, тем более что ближе к концу в ней убедительно создается атмосфера ужаса, в основном благодаря диалекту Фостера. Остается лишь один вопрос: насколько значительную роль сыграл Лавкрафт в создании данного произведения? Из его писем к Талману становится ясно, что Лавкрафт не только написал часть рассказа, особенно отрывки с использованием диалекта, но и предложил внести серьезные изменения в его структуру. Талман скорее всего прислал Лавкрафту и черновик, и краткое описание рассказа – или, может быть, только начало истории в черновом варианте и краткий пересказ сюжета. Лавкрафт советовал упростить структуру так, чтобы все события читатель воспринимал с точки зрения Хоффмана. Что касается языка, Лавкрафт пишет: «По поводу моих действий с манускриптом – уверен, вы не найдете никаких вмешательств в ваше творческое чутье. Мои изменения почти во всех случаях затрагивают только выбор слов, и все это сделано ради более гладкого и плавного стиля»68.

В мемуарах 1973 года Талман упоминает редактуру Лавкрафта с некоторым раздражением: «Он внес ненужные мелкие изменения, особенно в диалоги… Перечитав рассказ уже в напечатанном виде, я подумал, что без этих изменений было бы лучше, поскольку диалектная речь у него вышла слишком неестественной»69. Вероятно, в связи с этим Талман и преуменьшил роль Лавкрафта в данной работе, ведь его стиль прослеживается и в других частях рассказа, а не только в диалогах с использованием диалекта. Как и многие последующие редакторские работы Лавкрафта, «Две черные бутылки» – это стандартный рассказ в жанре ужасов, который понравился Фарнсуорту Райту – неудивительно, что он сразу принял его к публикации, отвергнув более замысловатые произведения Лавкрафта.

В октябре Говарду выпала возможность потрудиться над совсем другим редакторским проектом под названием «Бич суеверий». О нем почти ничего не известно, но, скорее всего, речь шла о совместной редактуре Лавкрафта и К. М. Эдди по поручению Гарри Гудини. Иллюзионист выступал в Провиденсе в начале октября и обратился к Лавкрафту со срочной задачей – написать статью с критикой астрологии. За эту работу он заплатил семьдесят пять долларов^70. Статья не была опубликована, однако в ней, возможно, содержалась задумка полноценного полемического материала на тему всевозможных суеверий. Гудини, конечно, и сам уже выпустил несколько подобных работ, включая «Фокусника среди призраков» 1924 года издания (экземпляр этой книги он преподнес Лавкрафту с дарственной надписью); теперь же его интересовал труд с более научным уклоном.

От «Бича суеверия» остались только наброски Лавкрафта и первые несколько страниц книги, написанных Эдди по заметкам Говарда, в которых ожидаемо упоминается происхождение суеверий в первобытные времена («Все суеверия и религиозные идеи родились из попыток первобытного человека установить причины возникновения природных явлений»), при этом много информации взято из «Мифов и мифотворцев» Фиске и «Золотой ветви» Фрэзера. Сохранившаяся глава однозначно написана Эдди: в ней почти не чувствуется стиль Лавкрафта, хотя приведенные факты по большей части были предоставлены именно Говардом.

Однако тридцать первого октября Гудини внезапно скончался, и проект не получил дальнейшего развития, так как супругу Гудини он не заинтересовал. Пожалуй, оно и к лучшему, поскольку существующий материал нельзя назвать выдающимся и ему заметно недостает научной основы. Может, Лавкрафт неплохо разбирался в антропологии для дилетанта, но у них с Эдди не хватило бы научных знаний, чтобы привести это дело к достойному завершению.

Вскоре после написания «Модели Пикмана» случилось нечто странное – Лавкрафт снова оказался в Нью-Йорке. Приехал он не позднее понедельника, тринадцатого сентября, потому что вечером того дня он ходил с Соней в кино. Цель этой поездки мне не совсем ясна. Говард пробыл в городе совсем недолго – то был всего лишь визит, а инициатива, мне кажется, исходила от Сони. Как я уже говорил, она сообщила, что отказалась от работы в Кливленде и вернулась в Нью-Йорк, чтобы жить поближе к Провиденсу (куда она надеялась выбираться на выходные, хотя эти планы так и не осуществились), но скоро ей предложили очень хорошую должность в Чикаго, от которой никак нельзя было отказываться, и Соня отправилась туда. По ее словам, она пробыла в Чикаго с июля до Рождества 1926 года, не считая поездок в Нью-Йорк за покупками раз в две недели^71. Либо Соня ошибается насчет времени отъезда в Чикаго (скорее всего, это был сентябрь, а не июль), либо их встреча случилась во время одной из ее регулярных поездок в Нью-Йорк. Подозреваю, что второй вариант более вероятен, так как Лавкрафт не упоминает никаких квартир, а говорит, что они вместе сняли номер на Манхэттене в отеле «Астор» на пересечении Бродвея и 44-й улицы, а во вторник утром «С. Х. ждали дела с самых ранних часов, и время так поджимало, что у нее не осталось ни одной свободной минутки на запланированные развлечения»72. Хотя официально Лавкрафт все еще оставался мужем Сони, к тому времени он, похоже, снова приобрел «гостевой» статус, как и во время визитов в 1922 году. Большую часть времени он провел с «бандой», а именно с Лонгом, Кирком и Ортоном.

В воскресенье девятнадцатого сентября Лавкрафт по настоянию Сони отправился в Филадельфию – она спонсировала эту поездку^73, вероятно, в качестве компенсации за то, что ему пришлось вернуться во «вредительскую зону». В Филадельфии он пробыл до вечера понедельника и по сравнению с поездкой 1924 года сумел более внимательно осмотреть долину Виссахикон, а вдобавок заглянул в Джермантаун и парк Фермаунт. Приехав обратно в Нью-Йорк, двадцать третьего числа Лавкрафт посетил собрание «банды» у Лонга, где произошло два странных события: во-первых, он вместе с другими членами Клуба Калем слушал по радио комментарий боя между Демпси и Танни, а во-вторых, познакомился с Говардом Вулфом, другом Кирка и репортером Akron Beacon Journal. Лавкрафту показалось, что это был обычный светский визит, однако позже он с изумлением обнаружил, что Вулф написал статью, посвященную состоявшейся встрече и конкретно Говарду, для колонки «Разное». Это была одна из первых, а может, и самая первая статья о Лавкрафте, вышедшая за пределами любительской прессы и «странной» литературы, поэтому очень жаль, что точная дата выхода материала нам не известна. Я видел эту колонку только в виде газетной вырезки; появилась она, судя по всему, весной 1927 года, а сам Лавкрафт получил статью лишь весной 1928 года, когда Кирк, носивший ее с собой целый год, наконец-то отдал ее Говарду.

Вулф назвал Лавкрафта «пока еще неизвестным писателем в жанре ужасов, чьи работы сравнимы с любыми современными произведениями в данной области» и отметил, что весь вечер обсуждал с Лавкрафтом «странную» прозу. Затем он добавил, что за следующие несколько месяцев прочитал много старых выпусков Weird Tales, и творчество Лавкрафта впечатлило его еще сильнее. «Изгоя» Вулф счел «настоящим шедевром», «Усыпальница», по его мнению, «почти того же уровня», даже о «Неименуемом» и «Болоте Луны» он отзывался положительно, а вот «Храм» оказался «не так уж хорош». Завершалась статья пророческим выводом: «Как мне сообщили, автор ни разу не отправлял свои рассказы в книжное издательство. Наткнувшимся на этот материал читателям я рекомендую убедить его подготовить подборку рассказов и предложить для публикации. Любой его сборник будет пользоваться успехом и популярностью». Ни Вулф, ни Лавкрафт не могли представить, сколько еще времени пройдет, прежде чем это наконец-то случится.

Лавкрафт оставался в Нью-Йорке до субботы двадцать пятого сентября, после чего вернулся домой на автобусе. Судя по письмам к тетушкам, он приятно провел эти две недели: осматривал достопримечательности и встречался с друзьями, которые были для него единственным спасением в огромном мегаполисе. Думаю, и Лавкрафт, и Соня прекрасно понимали, что с его стороны это был лишь недолгий визит.

В конце октября Лавкрафт совершил еще одну поездку, на этот раз вместе с Энни Гэмвелл и не так далеко от дома. Впервые с 1908 года он посетил Фостер – город своих предков. Приятно читать записи Лавкрафта об этой экскурсии, во время которой он не только наслаждался красотой своей любимой сельской местности Новой Англии, но и восстановил связь с родственниками, по-прежнему чтившими память Уиппла Филлипса: «Никогда прежде меня так живо не притягивало к истокам предков, теперь я ни о чем другом и мыслить не могу! Меня переполняют и насыщают жизненные силы моего унаследованного существа, и я духовно очистился среди настроения, атмосферы и личностей моих крепких новоанглийских прародителей»74.

То, что Лавкрафт действительно «ни о чем другом и мыслить не мог», проявилось в его следующем рассказе «Серебряный ключ», написанном примерно в начале ноября. В этой истории Рэндольфу Картеру, восставшему после «Неименуемого» (1923), тридцать лет. Он «потерял ключ к вратам снов» и пытается привыкнуть к реальному миру, который теперь кажется ему банальным и неудовлетворительным с эстетической точки зрения. Он успеет испробовать все новинки литературного и физического мира, пока однажды не найдет ключ – какой-то серебряный ключ на чердаке. Поехав на машине по «старому знакомому пути», он возвращается в сельский район Новой Англии, где прошло его детство, и каким-то волшебным и необъяснимым образом превращается в девятилетнего мальчика. Картер сидит за ужином со своей тетей Мартой, дядей Крисом и рабочим по имени Бениджа Кори и чувствует себя прекрасно – наконец-то он сбросил с себя сложности утомительной взрослой жизни и вновь вернулся в чудесное детство.

«Серебряный ключ» принято считать историей в стиле Дансени – по той лишь причине, что это сновидческая фантазия, а не рассказ в жанре ужасов, однако с Дансени он никак не связан, за исключением, пожалуй, использования фантазийных элементов в философских целях – хотя не факт, что и этот прием был взят непосредственно у Дансени. И еще здесь можно обнаружить любопытную, хоть и едва заметную связь. Потеряв доступ к миру грез, Картер снова берется за написание книг (напомню, что в «Неименуемом» он был автором страшных историй), но это не приносит ему никакого удовольствия:

«…ибо прикосновение земли было у него на уме, и он не мог больше, как прежде, думать о чудесных вещах. Ироничный юмор разрушил все воздвигнутые им сумеречные минареты, и земной страх неправдоподобия уничтожил все потрясающие нежные цветы в его волшебных садах. Типичная притворная жалость проливалась слащавостью на его героев, а миф о важности реального мира и значимости человеческих событий и эмоций опустил его высокую фантазию до уровня плохо завуалированной аллегории и дешевой социальной сатиры… В этих изящных романах он вежливо смеялся над набросками своих мечтаний, однако понимал, что их изощренность забрала у него все жизненные силы».

Полагаю, таким образом Лавкрафт выразил собственное отношение к более поздним работам Дансени, которым, как он считал, не хватало ощущения детского чуда и высокой фантазии, типичной для его раннего периода. Я уже цитировал проницательное замечание Лавкрафта из письма 1936 года, но его стоит привести здесь еще раз:

«Повзрослев и набравшись мудрости, он утратил былую новизну и простоту. Дансени стыдился собственной наивности и начал отдаляться от своих историй, наблюдать за их развитием с улыбкой. И вместо того, чтобы, подобно истинному фантазеру, оставаться ребенком в детском мире грез, он изо всех сил хотел показать, что на самом деле он взрослый, притворяющийся ребенком»75.

На самом деле в «Серебряном ключе» Лавкрафт в литературной форме изложил свои философские взгляды в сфере социологии, этики и эстетики. Это даже не рассказ, а, скорее, притча или философская диатриба. Лавкрафт критикует литературный реализм («Он не стал возражать, когда ему сказали, что мучения застрявшей свиньи или пахаря с больным желудком в реальной жизни мощнее, чем несравненная красота Нарата с сотней резных ворот и халцедоновых куполов…»), традиционную религию («…он обратился к великодушной церковной вере, любовь в которой ему внушила наивная доверчивость прародителей… И только при ближайшем рассмотрении заметил он увядшую фантазию и красоту, скучную тривиальность и глуповатую серьезность и абсурдность заверений в твердой истине, которым следовало подавляющее большинство исповедующих… Картера утомлял один лишь вид людей, с серьезным лицом старавшихся подогнать старые мифы под обыденную реальность, хотя на каждому шагу их опровергала хваленая наука…») и богемный образ жизни («…они влачили свое зловонное существование в боли, уродстве и несоразмерности, хотя при этом оно было наполнено нелепой гордостью за то, что им удалось избежать чего-то менее дурного. Они променяли ложных богов страха и слепой благодетели на богов вольности и анархии»). Выводы ко всем этим и другим отрывкам, встречающимся в рассказе, упоминаются в его письмах. Лавкрафт нечасто напрямую высказывал философские взгляды в художественном произведении, однако «Серебряный ключ» можно считать его окончательным отказом как от декадентства в качестве литературной теории, так и от космополитизма как образа жизни. Что иронично, структуру истории – Картер, желая придать своей жизни смысл и интерес, по очереди примеряет на себя самый разный эстетический, религиозный и личный опыт – Лавкрафт вполне мог позаимствовать из главной декадентской книги, романа Гюисманса «Наоборот», в прологе к которому дез Эссент пускается в очень похожее интеллектуальное путешествие. Возможно, Лавкрафт осознанно взял эту деталь из книги Гюисманса как еще один способ отрицания описанной в ней философии. Возвращение Картера в детство является, пожалуй, очередным примером, иллюстрирующим одно из ранних высказываний Лавкрафта («Взрослая жизнь – это ад»76), хотя на самом деле возвращается он не столько в детство, сколько к традициям предков, которые, как считал Лавкрафт, помогают справиться с чувством бессмысленности нашей жизни, когда мы осознаем незначительность человека в масштабах вселенной.

К этому моменту становится очевидно, что «Серебряный ключ», как справедливо отметил Кеннет У. Фейг-мл., – это, по сути, рассказ Лавкрафта о недавней поездке в Фостер, только в беллетризованной форме^77. Данный вывод подтверждают и топографические детали, и имена персонажей (имя Бениджи Кори, скорее всего, сложилось из двух других: Бенеджи Плейса, хозяина фермы через дорогу от дома, где останавливался Лавкрафт, и Эммы (Кори) Филлипс, вдовы Уолтера Герберта Филлипса, чью могилу Лавкрафт наверняка посещал в 1926 году), и другие схожие черты. После двух лет неприкаянной жизни в Нью-Йорке Лавкрафт почувствовал, что ему необходимо восстановить связь с родными местами, поэтому и в своем творчестве он не мог не заявить, что отныне, куда бы ни завело его воображение, в итоге он всегда вернется в Новую Англию и будет считать ее истоком основных ценностей и эмоциональной поддержки.

Почти не исследован вопрос о том, как именно «Серебряный ключ» связан с другими историями о Рэндольфе Картере. В рассказе представлена вся жизнь Картера, начиная с детства и до пятидесяти четырех лет, после чего он возвращается в детство. С точки зрения такой хронологии «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» – это «первая» история о Рэндольфе Картере, так как на момент событий рассказа ему где-то за двадцать. После утери ключа от ворот снов (это случилось, когда ему было тридцать) Картер приступает к экспериментам в области литературного реализма, религии, богемного образа жизни и так далее, а не найдя во всем этом никакого удовлетворения, обращается к более мрачным тайнам, в том числе к оккультизму. Как раз в то время (возраст не указан) он знакомится с Харли Уорреном и происходят события, описанные в «Показаниях Рэндольфа Картера». Вскоре после этого он возвращается в Аркхэм, и случается то, о чем рассказано в «Неименуемом», хотя события упоминаются лишь вскользь. Даже эти заигрывания со сверхъестественным не радуют Картера, и вот в возрасте пятидесяти четырех лет он наконец-то находит серебряный ключ.

Почти сразу после написания рассказа Лавкрафт отмечал, что это «не окончательный его вариант, вскоре из его начала будут отсечены философские размышления, которые задерживают развитие действия и отбивают интерес к истории еще до того, как дело переходит собственно к повествованию»78. Однако Лавкрафт так и не внес изменения в рассказ, поскольку, должно быть, решил, что «отсечение философских размышлений» сделает саму историю совершенно бессмысленной: как читатели поймут важность возвращения Картера в детство, если прежде не осознают, что он не может найти удовлетворение во взрослой жизни? В итоге, конечно, получился рассказ, абсолютно не ориентированный на массового читателя, поэтому Фарнсуорт Райт ожидаемо не принял его к публикации в Weird Tales^79. Впрочем, летом 1928 года Райт попросил прислать «Серебряный ключ» снова и на этот раз принял его, заплатив Лавкрафту семьдесят долларов^80. Как и ожидалось, когда произведение появилось в номере за январь 1929 года, Райт сообщил, что читателям оно «совершенно не понравилось»81! Пожалев Лавкрафта, Райт не стал публиковать эти враждебные отзывы в колонке с читательскими письмами.

В «Загадочном доме на туманном утесе», написанном девятого ноября, стиль Дансени прослеживается сильнее, чем в «Серебряном ключе», а его влияние Лавкрафт пропустил через себя таким образом, чтобы выражать собственные чувства с использованием языка и атмосферы Дансени. Заимствованием можно назвать только некоторые детали места действия и применение фантазийных элементов с философской и даже сатирической целью.

Мы снова попадаем в Кингспорт, куда Лавкрафт не возвращался со времен рассказа «Праздник» (1923), в котором он впервые передал впечатления от поездки в Марблхед – городок, где волшебным образом сохранились многие признаки прошлого. К северу от Кингспорта «ввысь взбираются любопытствующие скалы, уступ за уступом, пока самая северная из них не повисает в небе замерзшей серой тучей». На той скале стоит старинный дом, однако живущего в нем человека никто никогда не видел, даже Ужасный старик. Однажды Томас Олни, турист, «философ» и любитель всего странного и удивительного, решает добраться до этого дома и повидать его таинственного обитателя. С трудом вскарабкавшись по скале, он подходит к дому и видит, что с этой стороны нет входа, только «пара маленьких круглых окон с грязными стеклами и с решетками, как было модно в семнадцатом веке». Единственная дверь находится с другой стороны, прямо над отвесной скалой. Олни вдруг слышит тихий голос, из окна высовывается человек с «огромным лицом, заросшим черной бородой» и приглашает его зайти. Турист залезает внутрь через окно и ведет разговор с обитателем дома:

«Шли часы, а Олни все слушал легенды о былых временах и далеком прошлом, рассказы о том, как правители Атлантиды сражались с жуткими скользкими существами, что вылезали, извиваясь, из расселин на дне океана, и о том, как храм Посейдона, украшенный колоннами и заросший водорослями, до сих пор иногда появляется ночью перед сбившимися с курса кораблями – стоит только его увидеть, и сразу поймешь, что ты заблудился. Хозяин вспоминал о временах Титанов и уже с испугом заговорил о мрачной первой эпохе хаоса, когда еще не было ни богов, ни даже Древних, а когда только другие боги плясали на вершине Хатег-Кла в каменистой пустыне близ Ултара, что за рекой Скай».

Внезапно раздается стук в дверь – ту самую дверь, расположенную прямо над скалой. В конце концов хозяин все-таки открывает дверь, и комнату заполняют разные причудливые существа – «Нептун с трезубцем», «убеленный сединами Ноденс» и другие. На следующий день Олни возвращается в Кингспорт, и Ужасный старик торжественно заявляет, что это уже не тот человек, который поднялся на скалу. Олни больше не стремится к чудесам и тайнам, а довольствуется своей простой жизнью с женой и детьми. А вот жители Кингспорта, глядя на дом на скале, говорят, что «по вечерам в низеньких окошках свет горит ярче, чем прежде».

Лавкрафт неоднократно признавался, что при написании этого рассказа не имел в виду какое-то конкретное место, хотя отчасти он вдохновлялся воспоминаниями о «гигантских скалах Магнолии»82 (правда, никакого дома на утесе там нет), а также мысом неподалеку от Глостера – Лавкрафт называет его «Матушка Энн»83, но его точное расположение остается неизвестным. На выбор места действия могли повлиять и «Хроники Тенистой Долины» Дансени, так как в этой книге упоминается дом волшебника на вершине скалы^84. Таким образом, в этом рассказе Лавкрафт изменил пейзаж Новой Англии даже больше, чем в своих «реалистичных» историях, а сделано это было, чтобы усилить фантастичность произведения: в «Загадочном доме на туманном утесе» практически нет топографических деталей, и мы попадаем в вымышленную страну, где, что необычно для Лавкрафта, внимание почти целиком сосредоточено на характере людей.

Ведь суть истории как раз заключается в странном преобразовании Томаса Олни. В чем его смысл? Почему он потерял интерес к чудесам, который привел его в Кингспорт? Намек на ответ можно найти в словах Ужасного старика: «Где-то под серой остроконечной крышей или же среди бескрайности зловещего белого тумана все еще бродит потерянный дух того, кто раньше звался Томасом Олни». Тело вернулось к привычной жизни, тогда как душа его осталась в загадочном доме на высоком утесе. Встреча с Нептуном и Ноденсом стала апофеозом, после чего Олни осознал, что ему место именно в этом царстве туманных чудес. Тело его теперь – лишь пустая оболочка без души и воображения: «Женушка полнеет, дети растут, становятся обыкновенными практичными людьми, а он не забывает с гордостью улыбаться, когда предоставляется случай». Эту историю можно рассматривать в качестве зеркального отображения «Селефаиса»: если Куранесу пришлось умереть в реальном мире, чтобы его дух попал в мир фантазий, то тело Олни продолжает жить, хотя душа его остается в другом месте.

Стоит также упомянуть стихотворение «Ужас Йуле», опубликованное в Weird Tales в декабре 1926 года. Оно состоит из четырех строф и написано в стиле Суинберна, как и «Заклятый враг», «Дом» и «Город». Лавкрафт отправил его на Рождество Фарнсуорту Райту под названием «Праздник». Редактору стихотворение настолько понравилось, что он, к удивлению Говарда, напечатал его в журнале, выкинув, правда, последнюю строфу, в которой Лавкрафт намекал на самого Райта:

И пусть в таких делах

Вы будете и аббатом, и служителем,

Воспевающим алчность каннибала

На каждом дьявольском пиру

И показывающим знак зверя всему недоверчивому миру.

Не считая «Праздника», за первые восемь месяцев после переезда в Провиденс Лавкрафт написал только еще два стихотворения: печальную элегию на смерть кота Оскара, попавшего под машину (написано в конце июня, хозяином кота был сосед Джорджа Кирка), и стихотворение «Возвращение», посвященное Ч. У. Смиту, которые появились в Tryout за декабрь 1926 года.

Двадцать третьего ноября он написал эссе «Коты и собаки» (Дерлет со временем дал ему другое название – «Кое-что о кошках»). Редакторский клуб в Бруклине готовился провести дискуссию о преимуществах кошек и собак. Лавкрафт с удовольствием принял бы участие в такой встрече лично, тем более что любителей собак среди членов клуба оказалось больше, но так как поехать в Нью-Йорк он не мог (или не хотел), то подготовил материал, в котором рассказал о своей любви к кошкам, подкрепляя – местами вполне серьезно – свои заявления замысловатыми философскими рассуждениями. Результатом стало одно из самых замечательных произведений Лавкрафта, хотя свои чувства в этом эссе он выражал довольно саркастично.

Вкратце, Лавкрафт утверждал, что кошек заводят творцы и мыслители, а собак – невозмутимые представители буржуазии. «Собака взывает к простым, дешевым чувствам, кошка же – к глубинным источникам воображения и вселенского восприятия в человеческом разуме». Все это неминуемо приводит к упоминанию классовых различий, лаконично выраженных следующим образом: «Собака – это деревенщина, а кот – джентльмен».

Именно «дешевые» чувства, включая сентиментальность и потребность в угодничестве, заставляют людей хвалить собак за «верность» и преданность, презирая при этом равнодушие и независимость кошек. По его мнению, ошибочно считать «бессмысленную общительность и дружелюбие собаки, как и ее раболепную преданность и послушание, качествами, достойными восхищения». Сравним поведение этих животных: «Бросьте палку, и собака, хрипя и тяжело дыша, бросится за ней, чтобы принести хозяину. Повторите то же самое перед кошкой, и она глянет на вас с вежливым изумлением и легким оттенком скуки». Но разве мы не считаем человека высшим существом как раз за независимость его мыслей и действий? Так почему же мы не хвалим кошку, когда она проявляет те же качества? Более того, человек вовсе не владеет кошкой (как может владеть собакой), а просто принимает ее у себя. Кошка – гость, а не слуга в нашем доме.

В «Котах и собаках» еще много всего интересного, но этих цитат будет достаточно, чтобы продемонстрировать его необыкновенное изящество и юмор. В этом эссе замечательным образом объединяются философия, эстетика и личные чувства, чтобы рассказать о существах, которыми Лавкрафт восхищался больше всего на свете (включая людей). Пожалуй, неудивительно, что Р. Х. Барлоу, решивший напечатать это эссе во втором номере Leaves (1938), захотел смягчить некоторые наиболее провокационные (и лишь отчасти шутливые) политические аллюзии. Ближе к концу эссе Лавкрафт отмечает: «Звезда кошки, как мне кажется, только начинает восходить, и мы понемногу освобождаемся от грез этики и демократии, омрачавших девятнадцатый век», и в этом отрывке Барлоу заменил «демократию» на «конформизм». Далее, где Лавкрафт говорит: «Трудно сказать, сумеет ли возродившаяся монархия и красота восстановить нашу западную цивилизацию, или распад уже необратим и его не сдержат даже фашистские настроения…», Барлоу написал «власть» вместо «монархии» и «никакая сила» вместо «фашистских настроений». Однако вопреки – или же, напротив, благодаря – этим крайне неполиткорректным высказываниям эссе «Коты и собаки» получилось великолепной работой такого высокого уровня, которого Лавкрафт не часто достигал.

Разумеется, на этом Лавкрафт не завершил свое творчество в тот год. Действуя вопреки заведенному правилу, он написал «Серебряный ключ» и «Загадочный дом на туманном утесе», одновременно работая над куда более объемным произведением. В начале декабря он сообщал в письме Августу Дерлету: «Я добрался до семьдесят второй страницы моей сновидческой фантазии…»85 К концу января была готова самая длинная на тот момент прозаическая работа Лавкрафта – повесть «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата».

Глава 18. Вселенская Отдаленность (1927–1928)

Работу над «Сомнамбулическим поиском неведомого Кадата» – повестью объемом в сорок три тысячи слов – Лавкрафт завершил двадцать второго января 1927 года. Еще в процессе написания он начал сомневаться, так ли уж она хороша:

«Я… очень боюсь, что читателям надоели приключения Рэндольфа Картера и что изобилие „странных“ образов могло разрушить силу того единственного, который должен создавать ощущение причудливости»2.

«Что касается моего романа… это плутовские хроники невероятных приключений в мире грез, и, сочиняя его, я даже не надеюсь на профессиональную публикацию. Здесь нет никаких намеков на популярную нынче психологию, хотя в соответствии с настроением, сопутствовавшим его задумке, в романе чувствуется скорее наивная сказочная атмосфера чуда, чем бодлеровский декаданс. Если честно, получается не очень хорошо, однако это полезный опыт для дальнейших и более удачных попыток освоить форму романа»3.

В последнем предложении представлено очень точное суждение по поводу этой работы. Ни одно другое крупное произведение Лавкрафта не порождало настолько диаметрально противоположных отзывов даже от самых преданных его поклонников: Л. Спрэг де Камп сравнил повесть с романами Джорджа Макдональда «Лилит» и «Фантастес», а также с «Алисой в Стране чудес»4, а вот некоторые другие исследователи Лавкрафта считают ее практически нечитабельной. Лично мне кажется, что повесть получилась замечательной, но не очень сильной: приключения Картера в мире грез со временем действительно приедаются, и спасает произведение только необычайно интересный финал. Наибольшую значимость эта повесть имеет, пожалуй, с автобиографической точки зрения, ведь, по сути, она представляет собой рассказ о духовной жизни Лавкрафта на тот момент времени.

Думаю, нет смысла пересказывать здесь путаный сюжет повести, который своим извилистым развитием и отсутствием глав умышленно напоминает не только Дансени (хотя Дансени объемных работ такого рода никогда и не писал), но и «Ватека» Уильяма Бекфорда (1786). Некоторые детали сюжета и образов также отсылают к арабским фантазиям Бекфорда^5. Лавкрафт снова рассказывает о Рэндольфе Картере, герое «Показаний Рэндольфа Картера» (1919) и «Неименуемого» (1923), который теперь путешествует по миру грез в поисках «закатного города», описанного следующим образом:

«Все в золоте и залитые лучами закатного солнца, сияли мраморные стены, храмы, колоннады и арочные мосты закатного города, сверкающие фонтаны посреди серебряных бассейнов на широких площадях и в источающих ароматы садах, широкие улицы тянулись среди тонких деревьев, вазонов с цветами и выстроившихся рядами мерцающих статуй из слоновой кости. По крутым северным склонам карабкались вверх черепичные крыши и старинные остроконечные фронтоны, меж которыми виднелись заросшие травой брусчатые проулки».

Не считая некоторых деталей в конце повести, все это напоминает некий воображаемый мир в стиле Дансени. Но что же обнаруживает Картер, уехав из родного Бостона ради утомительного путешествия по миру грез к трону Великих, обитающих на неведомом Кадате в замке из оникса? Об этом ему в необычайно трогательном отрывке расскажет Ньярлатхотеп, посланник богов:

«Знай же, что твой чудесный город из золота и мрамора – это лишь сумма, итог всего, что ты повидал и полюбил в юные годы. Прелестные крыши Бостона на склонах холмов и выходящие на запад окна, горящие закатом, аромат цветов в парке Коммон и гигантский купол на холме, бесконечные фронтоны и дымоходы, сплетающиеся в фиолетовой долине, по которой неторопливо течет река Чарльз, скованная множеством мостов. Ты видел все это, Рэндольф Картер, когда весной нянька впервые отвезла тебя в коляске на прогулку, и на все это ты в последний раз посмотришь с любовью и теплом от воспоминаний…

Это и есть твой город, Рэндольф Картер, поскольку все это – ты сам. Ты порожден Новой Англией, которая наполнила твою душу бессмертной красотой. И красота эта, отлитая, затвердевшая и отшлифованная годами воспоминаний и мечтаний, и является твоим волшебным городом с неуловимыми закатами. Если желаешь найти этот мраморный парапет с причудливыми вазонами и резным перилами и наконец спуститься по бесконечным ступеням к городу просторных площадей и радужных фонтанов, просто вернись мыслями к ностальгическим образам своего детства».

И тут мы вдруг понимаем, откуда в «закатном городе» взялись такие необычные фронтоны и мощеные проулки. Также становится ясно, почему встречи Картера с разнообразными фантастическими существами во время путешествия, среди которых были зуги, гуги, гасты, гули и лунные звери, не вызывают у нас никаких чувств: так и было задумано. Все они, конечно, чудесны (прямо как дрезденский фарфор, как ошибочно говорил Лавкрафт про Дансени), но ничего для нас не значат, так как не связаны с нашими воспоминаниями и мечтами. Поэтому Картеру остается лишь одно (именно так он и поступает в конце) – проснуться у себя дома в Бостоне, уйти из мира грез и осознать, что вся прелесть была прямо у него под носом: «В укромных садах пели птицы, благоухали беседки, увитые плетистыми растениями, которые сажал еще его дед. Красотой сиял камин вместе с резными карнизами и стенами причудливой формы, и дремавший у очага черный кот с блестящей шерстью поднялся, зевая, когда внезапный окрик хозяина нарушил его сон».

В более раннем эпизоде встречается восхитительный намек на финал: Картер встречает Короля Куранеса, главного героя рассказа «Селефаис» (1920), в котором Куранес, писатель из Лондона, в детстве видел сны о стране необычайной красоты под названием Селефаис. В конце рассказа его тело умирает, но душа каким-то образом переносится в страну его грез. Картер сталкивается с ним в Селефаисе, однако Куранес не выглядит особенно счастливым:

«Похоже, земли эти его более не радовали – напротив, им завладела страшная тоска по английским скалам и холмам, знакомым ему с детства, по сонным деревушкам, где по вечерам из-за зарешеченных окошек доносились старинные английские песни, где серые церковные башни возвышаются над зеленью далеких долин… И хотя Куранес царствовал в стране грез, где в его распоряжении имелось полным-полно самых разнообразных богатств и чудес, роскоши и великолепия, восторга и радости, диковинок и наслаждений, он охотно отказался бы навсегда от своей власти, роскоши и свободы в обмен на то, чтобы всего на один чудесный день вернуться в детство, когда он был простым мальчишкой и спокойно жил в Англии, в любимой старинной Англии, что сформировала его как человека и неотъемлемой частью которой он навеки останется».

Неоднократно предполагалось, что повесть «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» выросла из давней задумки романа «Азатот» (1922), и хотя на первый взгляд это действительно кажется логичным, ведь в обоих произведениях герои отправляются на поиски некой чудесной страны, на самом деле работа 1926 года представляет собой тематически «перевернутую» идею 1922 года. Роман «Азатот» Лавкрафт собирался писать в самый разгар своего декадентского периода, и речь шла о безымянном рассказчике, который «двинулся за пределы своей жизни туда, куда пропали все грезы мира», однако поступил он так, потому что «на мир обрушилась старость, а из разума человеческого исчезли мысли о чуде». Таким образом, только в мире грез рассказчик мог скрыться от банальной реальности. Картер думает точно так же, но в конце все-таки осознает ценность и красоту своего мира, правда, изменившиеся под влиянием его грез и воспоминаний.

Конечно, в «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата» есть множество восхитительных фантазийных сцен и даже элементы ужаса, которые в сочетании делают это произведение очень увлекательным: например, когда Картер переносится с луны обратно с помощью кошек, когда на плато Ленг встречается со страшным верховным жрецом, чье имя нельзя называть, и, естественно, когда в кульминационный момент он попадает в Кадат к Ньярлатхотепу – эти моменты можно считать триумфом фантастического творения. Некая причудливость и даже легкомыслие придают повести характерный оттенок, что видно в необычной встрече Картера со старым другом Ричардом Аптоном Пикманом (впервые этот персонаж был упомянут в «Модели Пикмана», написанной за несколько месяцев до окончания повести), который теперь стал настоящим гулем:

«И там, на надгробном камне 1768 года, украденном с кладбища „Гранари“ в Бостоне, уселся гуль, некогда бывший художником по имени Ричард Аптон Пикман. Он был голым и скользким, а черты лица так сильно изменились, что от человеческого облика практически ничего не осталось. Впрочем, он еще мог связать пару слов на английском и даже поговорил с Картером, выбирая односложные слова и то и дело переходя на типичное для гулей невнятное бормотание».

В «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата» Лавкрафт также объединяет многие из своих произведений в стиле Дансени, открыто намекая на персонажей и детали таких рассказов, как «Селефаис», «Кошки Ултара», «Другие боги», «Белый корабль» и так далее, однако в связи с этим возникает серьезная путаница. В частности, место действия этих историй таким образом перемещается в мир грез, хотя при их прочтении мы прекрасно понимали, что они относятся к смутным доисторическим временам нашего мира. Конечно, в таких вещах Лавкрафт не обязан придерживаться строгих правил, но создается впечатление, что он не очень тщательно продумал метафизические тонкости мира грез, в котором часто встречаются неясности и парадоксы^6. Вряд ли Лавкрафт стал бы исправлять эти погрешности при последующем редактировании повести, поскольку относился к этой работе всего лишь как к «полезной практике» написания прозы большого объема. При написании этого произведения он даже не задумывался о возможной публикации и не заботился о том, чтобы в результате все сошлось. Позже Лавкрафт открещивался от данной повести и долго не поддавался на уговоры коллег, предлагавших перепечатать ее на машинке, пока наконец не сдался под напором Р. Х. Барлоу. Барлоу напечатал меньше половины текста, однако со стороны Лавкрафта никаких дальнейших действий не последовало. Целиком повесть вышла только в 1943 году в сборнике «По ту сторону сна».

Стоит обратить внимание на то, почему Лавкрафт решил вновь задействовать Рэндольфа Картера именно в то время, тем более что к работе над «Кадатом» он наверняка приступил незадолго до того, как написал «Серебряный Ключ», и продумал всю повесть от начала до конца, поскольку описанные в ней события очевидно происходят после «Кадата». Лавкрафт явно хотел использовать персонажа, который мог бы служить в качестве альтер эго, и таким персонажем, как легкомысленно предполагают исследователи, как раз стал Картер. При этом мало кто замечает, каким разным предстает Картер в каждом из пяти произведений, где мы его встречаем. В «Показаниях Рэндольфа Картера» он всего лишь пассивный и малоинтересный свидетель событий; в «Неименуемом» он становится немного ворчливым автором «странной» прозы; в «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата» Картер с изумлением исследует мир снов; в «Серебряном ключе» он уже пресыщенный жизнью писатель, которому никакие интеллектуальные и эстетические стимулы не помогают справиться с чувством вселенской бессмысленности, а в более позднем рассказе «Врата серебряного ключа», написанном в соавторстве, мы видим динамичного героя в лучших (или худших) традициях бульварных романов. Надо откровенно признать, что Картер не является персонажем с конкретной целостной личностью и что в тех работах, где его характер хоть как-то проявляется (как минимум в трех, а именно в «Неименуемом», «Серебряном ключе» и «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата»), Лавкрафт использовал его просто как удобное средство выражения актуальных для него на тот момент взглядов.

Таким образом, в «Кадате» с помощью Картера Лавкрафт подчеркивает ценность наследия Новой Англии. В «Неименуемом» он лишь намекал на то, что Картер родом оттуда, а в повести Лавкрафт уже открыто называет его жителем Бостона, каковым, вероятно, мог бы стать и сам Лавкрафт, если бы в 1893 году не заболел его отец. Вымышленные странствия Картера в мире грез, вполне возможно, стали отражением путешествий самого Лавкрафта, особенно в Нью-Йорк, который во время поездок в 1922 года и первых месяцев жизни в 1924 году представал для него мерцающим царством из книг Дансени.

Подобным образом и использование языка Дансени, к которому Лавкрафт не прибегал со времен «Других богов» (1921), здесь является, скорее, не данью уважения, а отречением от Дансени – по крайней мере, того Дансени, какого он себе представлял. В 1922 году Лавкрафт, работавший над эссе «Лорд Дансени и его творчество», считал, что есть только один способ избежать разочарования в современности, а именно «вернуться к почитанию мелодии и красок божественного языка и находить эпикурейское наслаждение в сочетаниях идей и причуд, которые мы называем неестественными». И в 1926 году, после двух лет вдали от родной Новой Англии – его единственного, как он теперь понял, спасительного якоря среди всеобщего хаоса и бессмысленности, – Лавкрафт решил, что настала пора отказаться от всех декоративных элементов искусственности. К 1930 году – за семь лет до которого мечтательно заявлял: «Дансени – это я сам…» – он окончательно порвал со своим некогда почитаемым наставником:

«Думаю, в будущем я не стану часто использовать псевдопоэтический стиль Дансени – и не потому, что не восхищаюсь им, а потому, что мне он не кажется естественным. До того как начал читать Дансени, я лишь изредка прибегал к этому приему, а сразу после стал с ним переусердствовать, в связи с чем во мне зародилось подозрение в его неестественности. Для подобных вещей нужен поэт поталантливее, чем я»7.

Любопытно, что Дансени в своем творчестве стремился как раз именно к этому направлению, только Лавкрафт об этом не знал и даже возмущался из-за отхода Дансени от так называемой «дрезденско-фарфоровой» прелести «Богов Пеганы» и других ранних работ. К 1919 году сам Дансени окончательно отказался от «украшательского» стиля и создания излишнего количества воображаемых миров и в романах 1920-х и 1930-х годов, особенно в «Благословении Пана» (1927) и больше всего в «Проклятии мудрой женщины» (1933), все глубже опирался на собственные воспоминания о жизни в Англии и Ирландии. Лавкрафт же прилежно читал каждую новую книгу Дансени и не переставал жаловаться, что автор совсем забросил «старую» манеру письма.

На «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» также мог повлиять необычный роман Джона Ури Ллойда «Этидорпа» (1895) о приключениях в подземном мире, который Лавкрафт прочитал в 1918 году^8. Судя по всему, произведение очень сильно его впечатлило, так как спустя десять лет Лавкрафт все еще вспоминал о романе, когда рассказывал о поездке в Бесконечные пещеры в Виргинии: «Первым делом я подумал о том странном старом романе „Этидорпа“ – как мы передавали его друг другу в „Клейкомоло“, где он вызвал самые разнообразные реакции» («Наблюдения о разных регионах Америки»). В этом причудливом романе полно поверхностных философских и научных рассуждений в защиту идеи о том, что Земля внутри полая, но при этом в нем можно обнаружить впечатляющие космические образы бесконечных приключений рассказчика в подземном мире, хотя мне так и не удалось найти какой-то конкретный отрывок, отразившийся впоследствии в «Кадате». И все же создается впечатление, что мир грез Лавкрафта тоже подземный (Картер преодолел семьсот ступеней, чтобы спуститься к вратам глубокого сна), поэтому, быть может, во время работы над повестью Говард вспоминал о герое романа, который на самом деле очутился под землей.

Что удивительно, почти сразу же после написания «Сомнамбулического поиска неведомого Кадата» в конце января 1927 года Лавкрафт взялся за еще один «новый роман»9 под названием «Случай Чарльза Декстера Варда». Поначалу речь шла даже не о романе, а о повести, и двадцать девятого января он заявил: «Я уже приступил к работе над новой историей меньшего объема»10. К девятому февраля Лавкрафт сочинил пятьдесят шесть страниц, а оставалось, предположительно, еще двадцать пять^11; к двадцатому февраля он наконец-то осознал, что так легко не отделается: он написал девяносто шесть страниц, однако «многое еще оставалось недосказанным»12. На последней, сто сорок седьмой, странице оригинальной рукописи стоит дата окончания работы: первое марта. Произведение объемом около пятидесяти одной тысячи слов получилось самой длинной из его художественных работ. В романе чувствуется некоторая поспешность, и Лавкрафт наверняка бы его отредактировал, если бы решил подготовить к публикации, только он был так удручен качеством работы – и ее пригодностью для продажи, – что даже не пытался внести никаких улучшений. В результате роман опубликовали лишь спустя четыре года после смерти Лавкрафта.

Впрочем, возможно, в том, что Лавкрафт в невероятной спешке написал «Случай Чарльза Декстер Варда» через девять месяцев после возвращения в Провиденс, нет ничего удивительного, поскольку этот роман – второе из основных его произведений (после «Заброшенного дома»), где действие целиком происходит в его родном городе, – он вынашивал его как минимум год или даже больше. Как я уже упоминал, в августе 1925 года Лавкрафт обдумывал идею романа о Салеме, но в сентябре в библиотеке Нью-Йорка он прочитал «Провиденс в колониальные времена» (1912) Гертруд Селвин Кимбал, и эта историческая работа, написанная довольно сухим языком, подстегнула его воображение. Заканчивая «Кадат», он все еще не забывал про задумку с Салемом: «…однажды мне хочется написать роман с более натуралистичным местом действия, в котором жуткое колдовство будет уходить корнями в далекое прошлое мрачного старинного Салема, переполненного воспоминаниями»13. Возможно, под влиянием книги Кимбал и, конечно же, возвращения в Провиденс идея, связанная с Салемом, объединилась с произведением о родном городе Лавкрафта.

Сюжет романа кажется простым, хотя в нем немало мелких деталей. В 1692 году Джозеф Карвен, ученый и деловой человек, приезжает в Провиденс из Салема и спустя некоторое время возводит несколько изысканных домов в самом старом жилом районе города. На Карвена все обращают внимание, так как даже по прошествии пятидесяти и более лет он не выглядит постаревшим. Также из разных уголков мира он получает весьма странные вещества для химических – или, если точнее, алхимических – опытов, а еще часто ходит по кладбищам, и от этого его репутация только ухудшается. Когда к Карвену приезжает доктор Джон Мерритт и видит на полках огромное количество книг по алхимии и каббале, это зрелище его одновременно и поражает, и беспокоит, в особенности экземпляр книги Бореллия, где подчеркнут важный отрывок об использовании «главных Солей» людей и животных для воскрешения.

Ситуация доходит до критической точки, когда Карвен, желая восстановить репутацию, решает жениться на представительнице знатного рода Элизе Тиллингест. Отец невесты, капитан корабля, работает на Карвена. Это так сильно злит Эзру Видена, который сам надеялся жениться на Элизе, что он приступает к тщательному расследованию дела Карвена. После еще нескольких странных случаев городские старейшины, в том числе четверо братьев Браунов, преподобный Джеймс Мэннинг, глава недавно построенного колледжа (позже он станет Брауновским университетом), бывший губернатор колонии Стивен Хопкинс и другие понимают, что пора что-то предпринять. Однако налет на владения Карвена в 1771 году приводит лишь к смертям, разрушениям и психологическим травмам – никто из участников затеи не ожидал таких последствий. Карвена, естественно, убили, а тело передали жене для погребения. Разговоров о нем больше не заводят, а все касающиеся его записи в документах уничтожают.

Спустя полтора века, в 1918 году, Чарльз Декстер Вард, прямой потомок Карвена по линии его дочери Энн, случайно узнает о родстве с колдуном и пытается как можно больше о нем разведать. Хотя Вард всегда интересовался прошлым, подобные тайны раньше его не привлекали. Раскапывая все больше и больше информации о Карвене (чисто внешне он оказывается его настоящей копией), Вард хочет повторить каббалистические и алхимические подвиги предка. Он отправляется в длительное путешествие за границу, чтобы встретиться с потомками тех людей, с которыми Карвен общался в восемнадцатом веке. Затем Вард находит останки Карвена и с помощью «главных Солей» воскрешает его. Однако что-то идет не по плану. Вард присылает тревожное письмо семейному доктору Маринусу Бикнеллу Уиллетту, где сообщает следующее:

«Вместо триумфа я обнаружил нечто страшное, и в письме к вам не хвастаюсь победой, а молю о помощи и совете, чтобы спасти себя самого и весь мира от ужаса, который ни один человек даже представить не может… От нас зависит так многое, что не выразить словами, – вся цивилизация, все законы природы, возможно даже судьба Солнечной системы и Вселенной. Я привел в этот мир чудовищную аномалию, но сделал это лишь ради знаний. Теперь во имя жизни и Природы вы должны помочь мне отправить его обратно во мрак».

Странно, но в уговоренное время Вард не приходит на встречу с Уиллеттом. Доктор в итоге все-таки находит его, хотя понимает, что произошло нечто поразительное: Вард все еще выглядит молодо, а вот речь его звучит очень необычно и старомодно, и он почти ничего о себе не помнит. Позже Уиллетт отправляется в старый дом Карвена в Потаксете, который Вард восстановил, чтобы проводить там опыты. Среди прочих странностей на дне глубоких ям доктор видит всевозможные недоразвитые существа. Он сталкивается с Вардом, понимая теперь, что это и есть Карвен, в сумасшедшем доме, куда того поместили. Карвен пытается использовать против него заклинание, но Уиллетт в ответ произносит свое и превращает Карвена в «тонкий слой голубовато-серой пыли».

С помощью такого краткого пересказа невозможно передать все богатство текстур и оттенков «Случая Чарльза Декстера Варда», ведь этот роман, несмотря на скорость написания, остается одним из наиболее тщательно проработанных произведений Лавкрафта. Исторический экскурс во второй главе (всего их пять) получился необыкновенно выразительным.

Задумана эта работа была даже раньше августа 1925 года. Цитата из Бореллия, то есть Пьера Бореля (ок. 1620–1689), французского врача и химика, представляет собой перевод или пересказ, взятый из книги Коттона Мэзера «Магналия Кристи Американа» (1702), которая имелась в библиотеке Лавкрафта. Так как эпиграф из Лактанция, взятый для «Праздника» (1923), можно найти и в «Магналии», стало быть, к тому времени Лавкрафт обнаружил и отрывок из Бореллия. В «Тетради для заметок» он встречается как запись номер 87 – согласно Дэвиду Э. Шульцу, она относится предположительно к апрелю 1923 года.

В конце августа 1925 года Лавкрафт услышал от Лиллиан интересную историю: «Говорят, в доме Холзи водятся привидения! Ужас! Безумный Том Холзи держал там в подвале живых черепах – может, это как раз их призраки. В общем, этот чудесный старинный особняк – настоящая жемчужина великолепного старинного города!»14 Дом Томаса Ллойда Холзи на Проспект-стрит, 140, послужил вдохновением для жилища Чарльза Декстера Варда, хотя в романе Лавкрафт меняет адрес на Проспект-стрит, 100, возможно, желая скрыть его облик (и уберечь жильцов от чересчур любопытных читателей). Сейчас дом разделен на квартиры, но остается превосходным образцом позднего георгианского периода (ок. 1800 года постройки), несомненно, заслуживающим похвалы от Лавкрафта: «Он [Вард] жил в большом георгианском особняке на вершине отвесного холма к востоку от реки, а из задних окон беспорядочно разбросанных флигелей с высоты открывался головокружительной вид на теснившиеся шпили, купола, крыши и остроконечные башни нижней части города вплоть до далеких пурпурных холмов». Скорее всего, Лавкрафт не бывал внутри особняка Холзи, однако мог отчетливо рассмотреть его из дома на Барнс-стрит, 10, а именно из окна в комнате тетушки, выходившего на северо-запад.

Что касается связанных с домом легенд о привидениях, в «Путеводителе по Род-Айленду» (1937) сказано:

«[Холзи] в колониальные времена был известным бонвиваном и по легенде держал у себя в подвале живых черепах. Многие годы, пока особняк пустовал, жившие поблизости негры утверждали, что в доме обитает призрак, играющий на фортепиано. Внутрь они не заходили ни под каким предлогом, а ночью и вовсе обходили дом стороной. Также ходят слухи, что пятно крови на полу невозможно вывести уже на протяжении многих лет»15.

Несомненно, именно такого рода истории Лиллиан и слышала в 1925 году.

Лавкрафт начал читать «Провиденс в колониальные времена» в самом конце июля 1925 года. В библиотеке Нью-Йорка эту книгу нельзя было забрать на дом, поэтому изучать ее приходилось в рабочие часы читального зала, в связи с чем знакомство Лавкрафта с этой работой было нерегулярным и продвинулось только к середине сентября. Именно в то время он прочитал о Джоне Мерритте и о преподобном Джоне Чекли, «человеке остроумном и умудренном жизненным опытом»16, – оба они впоследствии встретятся с Джозефом Карвеном. В письмах Лавкрафта за остаток того месяца содержится много других материалов из книги Кимбал, с помощью которых он, безусловно, укрепил свои знания о колониальном Провиденсе настолько, чтобы полтора года спустя использовать их в художественном произведении. Лавкрафт, конечно, не просто перерабатывает отдельные фрагменты истории, а смешивает факты из прошлого с вымыслом в сложную комбинацию, раскрашивает яркими красками сухие факты, собранные им за все время изучения родной местности, и изящно разбавляет исторические данные воображаемыми, фантастическими и «странными» элементами.

Здесь стоит поговорить об одном значительном литературном влиянии, а именно о романе Уолтера де ла Мара «Возвращение» (1910). Лавкрафт впервые начал читать де ла Мара летом 1926 года и отмечал, что британский автор «бывает очень сильным, когда захочет»17, а по поводу «Возвращения» писал в «Сверхъестественном ужасе в литературе»: «Мы видим, как душа мертвеца, захороненного два столетия назад, вырывается из могилы и находит себе живую плоть, и даже лицо жертвы меняется на лицо того, кто давно уж рассыпался в прах». В романе де ла Мара, в отличие от «Случая Чарльза Декстера Варда», говорится об одержимости духом, и все внимание сосредоточено на личной драме пострадавшего мужчины и в особенности его отношениях с женой и дочерью, а не на противоестественности его состояния, и все же Лавкрафт очевидно использовал общую канву истории в своем романе. Также на него повлиял и «Граф Магнус» М. Р. Джеймса, поскольку можно провести немало параллелей между характерами злобного колдуна графа Магнуса и Джозефа Карвена, а также между их жертвами, мистером Рексоллом и Чарльзом Декстером Вардом^18.

Отметим и другие, менее заметные источники вдохновения. Имя Маринуса Бикнелла Уиллета определенно взято из книги, которую Лавкрафт в ноябре того года получил от Лиллиан^19:

Фрэнсис Рид. «Вестминстер-стрит, Провиденс, какой она была в 1824 году». На основе рисунков Фрэнсиса Рида, которые его дочь, миссис Маринус Уилетт Гарднер, передала в Историческое общество Род-Айленда. Провиденс: напечатано для Общества, 1917 год.

Фамилия Бикнелл встречалась в Провиденсе еще с давних времен. Например, Томас Уильям Бикнелл был известным историком, написавшим «Историю штата Род-Айленд» (1920) в пяти томах. А вот откуда Лавкрафт позаимствовал имя Чарльза Декстера Варда^18, точно сказать не могу. Фамилия Вард уходит корнями в колониальную историю Провиденса, и в романе Лавкрафт упоминает политические дебаты (ок. 1760 года) между партиями, поддерживающими каждая своего кандидата – Сэмюэла Варда и Стивена Хопкинса. Также у Лавкрафта была антология английской литературы, составленная Чарльзом Декстером Кливлендом. Декстер – еще одна знаменитая в Провиденсе фамилия.

Пусть мы не знаем, откуда взялась фамилия Варда, зато нам известно, с кого списан сам персонаж. Безусловно, Вард наделен многими автобиографическими чертами, о которых мы обязательно поговорим, однако большинство мелких деталей указывают на Уильяма Липпитта Морана (род. в 1910 году), который в то время как раз проживал в особняке Холзи. Скорее всего, Лавкрафт не был знаком с Мораном, но наверняка слышал о нем и видел на улице. Моран был болезненным ребенком, в детские годы медсестра часто возила его по улице в инвалидной коляске. Вот и в начале романа говорится, что Варда в детстве «возили… на коляске» перед «чудесным крыльцом классического кирпичного дома», где он тогда жил, – быть может, именно в таких обстоятельствах Лавкрафт впервые увидел Морана в начале 1920-х годов, еще до отъезда в Нью-Йорк. К тому же семье Моран, как и Карвену в романе, принадлежала еще и ферма в Потаксете. Другие детали характера Варда тоже отсылают нас скорее к Морану, нежели к Лавкрафту. Еще одна забавная шутка «для своих» связана с именем Мануэля Арруды, капитана испанского корабля «Форталеза», на котором в 1770 году Карвену доставили неизвестный груз. На самом деле португалец Мануэль Арруда был торговцем фруктами и в конце 1920-х работал на Колледж-Хилл!20

Но каков же, помимо выражения признательности и шуток для посвященных, основной посыл «Случая Чарльза Декстера Варда»? Чтобы ответить на этот вопрос, сначала необходимо понять, для чего именно Карвен и его пособники собирали по всему миру «главные Соли». В нижеприведенном отрывке ближе к концу все становится слишком уж ясно – хотелось бы верить, что Лавкрафт опустил бы эту часть, реши он взяться за редактирование романа: «Теперь стало понятно, чем занимались или пытались заниматься эти жуткие существа – вместе с Чарльзом Вардом… Они грабили могилы самых разных поколений, в том числе мудрейших и величайших людей во всем мире, намереваясь возродить в давнем пепле хоть какие-то намеки на разум и знания, которыми те некогда обладали». Правда, не совсем ясно, как вскрытие мозга «мудрейших и величайших людей» может угрожать «всей цивилизации, всем законам природы, возможно даже судьбе Солнечной системы и Вселенной». В заметках и письмах Карвен иногда говорит о призывании существ из «неведомых сфер», включая Йог-Сотота, который впервые упоминается в этом романе, однако намеки эти довольно расплывчаты. Далее кое-что указывает на то, что в 1771 году Карвен погиб не во время налета жителей города, а в связи с тем, что вызвал какую-то безымянную сущность и не сумел с ней справиться. Тем не менее с учетом использования фаустовского поиска знаний Бартон Л. Сент-Арман, один из самых внимательных толкователей данной работы, заявил: «Мораль „Случая Чарльза Декстера Варда“ проста: знать слишком много, особенно о своих предках, – опасно»21.

Что ж, возможно, все не так-то просто. Данная интерпретация выставляет самого Варда главным злодеем романа, тогда как на самом деле им является Карвен, ведь это он придумал, как использовать мозги великих людей в собственных (пусть и не совсем ясных) целях. Конечно, Вард пылко стремится к получению знаний, он действительно воскрешает Карвена, однако утверждение Сент-Армана о том, что Карвен «вселился» в Варда, неверно. Как я уже говорил, в этом произведении, в отличие от «Усыпальницы» и «Твари на пороге» (1933), не подразумевается никакой одержимости духом. Вард возрождает тело Карвена, но оказывается неспособным помочь колдуну в осуществлении его планов, поэтому Карвен жестоко убивает Чарльза и пытается выдать себя за него. Обратите внимание на то, как в письме к Уиллетту Вард оправдывает свои действия, особенно в следующем предложении: «Я привел в этот мир чудовищную аномалию, но сделал это лишь ради знаний». В этой фразе и заключено главное оправдание Варда (и Лавкрафта): в первой части предложения он признает моральную вину, а вторая часть начинается со слова «но», поскольку Вард (и сам Лавкрафт) считает стремление к знаниям хорошим качеством. Впрочем, иногда это стремление приводит к неприятным и непредсказуемым последствиям. Видимо, Вард наивно полагал, что воскрешение Карвена не приведет ни к чему дурному, однако, как говорит в конце Уиллетт: «…он был вовсе не злодеем и даже не безумцем, а всего лишь старательным и любознательным юношей, которого погубило увлечение тайнами прошлого».

И все-таки, возможно, в романе есть тонкий намек на одержимость духом. Карвен решает жениться не только с целью восстановления репутации, но и потому что ему нужен наследник. Такое чувство, будто он знает, что однажды умрет и сам потребует воскресить себя посредством «главных Солей», поэтому Карвен занимается тщательными приготовлениями: он делает записи для «Того, кто будет после меня», оставляя большое количество указаний на местонахождение его останков. Тогда, быть может, Карвен действительно оказывает духовное воздействие на Варда, чтобы тот сначала нашел его вещи и тело, а затем воскресил его. Пожалуй, точнее будет сказать, что в этом плане действий воплотились все представления Лавкрафта о судьбе и детерминизме: Вард вынужден следовать определенному курсу, и из-за этой неизбежности происходящее кажется еще более пугающим.

«Случай Чарльза Декстера Варда» – одна из немногих удач Лавкрафта в создании словесных образов героев. И Карвен, и Вард описаны очень живо, причем, изображая Варда, Говард непредумышленно черпал вдохновение из собственных эмоций. Уиллетт получился не таким ярким и иногда предстает чересчур напыщенным и самодовольным. Раскрыв дело, он произносит следующую нелепую речь: «Ни на какие вопросы я ответить не могу, скажу лишь, что существуют разные виды магии. Я провел великое очищение, и обитатели этого дома теперь смогут спать спокойно».

Тем не менее Сент-Арман справедливо называет главным «героем» романа сам Провиденс. Чтобы выделить в произведении не только все исторические данные, обнаруженные Лавкрафтом, но и добавленные им автобиографические детали (а их бессчетное множество), понадобился бы очень длинный комментарий. В описании юного Варда в самом начале произведения можно найти отголоски детства Лавкрафта, хотя и с некоторыми неожиданными изменениями. Например, в романе описание «одного из самых ранних детских воспоминаний», а именно «бесконечного западного моря туманных крыш и куполов, шпилей и далеких холмов, которые он увидел одним зимним днем с огражденной насыпи, – все это было окрашено в загадочный фиолетовый цвет на фоне пылающего апокалиптического заката, подсвеченного красным, золотым, пурпурным и необычным зеленым», относится к парку Проспект-Террас, однако из писем Лавкрафта мы знаем, что такое удивительное зрелище открылось ему на железнодорожной насыпи в Оберндейле, штат Массачусетс, примерно в 1892 году. Вард, пробыв несколько лет за границей, с радостью возвращается в Провиденс, и таким образом Лавкрафт очень даже прозрачно намекает на два года жизни, проведенные в Нью-Йорке. Данный отрывок завершается простой, но очень трогательной фразой: «Спустились сумерки, и Чарльз Декстер Вард вернулся домой».

Интересно отметить, что Уиллетту удается окончательно избавиться от Карвена, тогда как Малоун не сумел побороть древний ужас в Ред-Хук: этот разительный контраст вызван тем, что Нью-Йорк вполне может оказаться пристанищем всего самого жуткого, а Провиденс необходимо очистить от любого зла. С подобным мы всегда будем встречаться в произведениях Лавкрафта о Провиденсе. Действительно, во многих отношениях «Случай Чарльза Декстера Варда» и правда можно назвать усовершенствованной версией «Кошмара в Ред-Хуке». Некоторые детали более раннего рассказа перекочевали в роман: Карвен занимается алхимией, а Сайдем – каббалой; Карвен пытается восстановить свое положение в обществе посредством выгодного брака, и те же цели преследует Сайдем, женившись на Корнелии Герритсен; храбрый Уиллетт выступает в качестве силы, противодействующей Карвену, а в рассказе эту роль играл Малоун, будучи противником Сайдема. Лавкрафт вновь обратился к относительно небольшому запасу основных сюжетных элементов и вновь сумел создать мастерское произведение из посредственного.

Жаль, конечно, что Лавкрафт и не пытался подготовить «Случай Чарльза Декстера Варда» к публикации, даже когда в 1930-х годах издатели как раз просили у него роман, однако не нам судить о мнении Лавкрафта – а он полагал, что произведение получилось второсортным, «неповоротливым и скрипучим образцом ходульного старья»22. Теперь же роман считается одной из его лучших работ, в котором он опять обращает наше внимание на посыл из «Сомнамбулического поиска неведомого Кадата»: Лавкрафт стал самим собой благодаря тому, что родился и воспитывался как коренной житель Новой Англии. Со временем он все более отчетливо стал понимать, что местом действия его произведений должны стать родные края, и в результате Новая Англия подверглась постепенной трансформации, став эпицентром одновременно удивительного и ужасного.

Последнее произведение, относящееся к всплеску художественного творчества Лавкрафта 1926–1927 годов, – это «Цвет из иных миров», написанный в марте 1927 года. Это, бесспорно, один из лучших его рассказов, который и самому Лавкрафту всегда очень нравился. Сюжет его также очень хорошо известен, поэтому я не стану вдаваться в излишние подробности. «К западу от Аркхэма собираются разместить новое водохранилище, и герой-землемер, отправившись туда, видит суровую местность, где ничего не растет, – недаром местные жители называют ее «испепеленной пустошью». Герой хочет выяснить, откуда появилось это название и в чем причина опустошения этого района. Наконец он находит живущего неподалеку старика по имени Амми Пирс и от него узнает невероятную историю о том, что здесь произошло: в 1882 году на территорию фермы, где жил с семьей Нейхем Гарднер, упал метеорит. Исследовавшие этот объект ученые из Мискатоникского университета обнаружили, что он обладает очень необычными свойствами: не поддается охлаждению, вызывает на спектроскопе невиданные прежде сияющие полосы и не реагирует ни на какие растворители. Внутри метеорита находится «огромная цветная глобула»: «Цвет… практически не поддается описанию, и только по аналогии его вообще называли цветом». Если стукнуть по глобуле молотком, она лопается. Сам же метеорит постепенно уменьшается в размерах и в конце концов полностью исчезает.

После этого начинает твориться нечто странное. Нейхем собирает урожай яблок и груш поразительных размеров, однако те оказываются несъедобными, вокруг все чаще встречаются растения и животные со странными мутациями, а коровы Нейхема начинают давать испорченное молоко. Затем жена Нейхема Набби сходит с ума и «кричит о каких-то неописуемых сущностях, парящих в воздухе», в итоге ее запирают в комнате наверху. Вскоре от всей растительности не остается ничего, кроме сероватого пепла. Сын Нейхема Теддиус теряет рассудок, вернувшись от колодца, нервы двух других сыновей, Мервина и Зенаса, тоже не выдерживают. После этого несколько дней никто не видит Нейхема. Амми, набравшись смелости, отправляется на ферму и видит, что случилось страшное: сам Нейхем сошел с ума и бормочет что-то невнятное:

«Ничего… ничего… цвет… он пылает… холодный и влажный, но горит… обитал в колодце… из всего забирал жизнь… в этот камень… все ушло в камень… все вокруг отравил… не знаю, чего он хочет… проникает в твой разум и все забирает… не скроешься… притягивает… понимаешь, что придет, но ничего не поделать…»

И на этом все: «Говоривший не смог больше издать ни звука, так как плоть его провалилась внутрь черепа». Амми вызывает на ферму полицию, коронера и других официальных лиц, и после серии необъяснимых событий из колодца прямо до неба вырастает вертикальный столб непонятного цвета. Один небольшой его фрагмент, как замечает Амми, возвращается на землю. С тех пор посеревшая территория «испепеленной пустоши» расширяется на дюйм каждый год, и когда она остановится – неизвестно.

Лавкрафт справедливо называл эту историю «атмосферным исследованием»23, ведь никогда прежде ему не удавалось так четко уловить атмосферу необъяснимого ужаса. Для начала рассмотрим место действия. Упомянутое в рассказе водохранилище действительно существует: речь идет о водохранилище Куаббин, строительство которого было задумано еще в 1926 году, хотя работы завершились только в 1939 году. Правда, в одном из поздних писем Лавкрафт заявлял, что имел в виду водохранилище Ситуэйт в Род-Айленде (построенное в 1926 году), из-за которого он и решил добавить этот элемент в историю^24. Водохранилище он увидел в конце октября, когда проезжал через западно-центральную часть штата по дороге в Фостер^25. Однако мне все-таки не верится, что Лавкрафт не вспомнил и про водохранилище Куаббин, ведь оно расположено как раз в центре Массачусетса, где и происходит действие рассказа, а для его возведения потребовалось расселить и затопить несколько городов. В любом случае уже в первом абзаце Лавкрафт мастерски изобразил суровую сельскую местность:

«К западу от Аркхэма возвышаются необитаемые холмы, а между ними пролегают поросшие лесом долины, до чащи которых не добирался ни один дровосек. По краям темных узких ущелий причудливо изгибаются деревья, сквозь которые даже лучик солнца не пробьется до поверхности тоненьких ручейков. На более отлогих скалистых склонах холмов разбросаны старинные фермы с низкими замшелыми домами, где в тени горных выступов таятся древние секреты Новой Англии, однако все они теперь опустели. Широкие дымоходы осыпаются, стены под низкими мансардными крышами пугающе вздуты».

Дональд Р. Берлесон вполне оправданно предполагал, что этот отрывок написан под влиянием «Il Penseroso» («Задумчивого», итал.) Мильтона («Арки сумрачных лесов, / Милые Сильвану тени / Сосен и вековых дубов, / Где грубый стук топора / Никогда не беспокоил нимф»), хотя здесь можно отметить и автобиографическую связь. Лавкрафт уже видел подобную местность, только, как ни странно, вовсе не в Новой Англии. Вот описание девственного леса в Палисадах Нью-Джерси, который он увидел в августе 1925 года на пути к Баттермилк-Фолс:

«По дороге к этой живописной Мекке мы пересекли самую прекрасную лесистую местность нашей страны: бескрайние акры величественного леса, нетронутого лесорубами, холмы и долины, ручьи и ущелья, овраги и обрывы, скалистые уступы и вершины, болота и лесная чаща, опушки и скрытые от глаз луга, панорамные виды, родники и расселины, тенистые уголки и ягодники, рай для птиц и кладезь полезных ископаемых»26.

Вышеупомянутый первый абзац рассказа также является переделанным началом «Картины в доме» (1920), в котором было излишнее нагромождение прилагательных и страшных деталей; здесь же Лавкрафт более сдержан, а всю историю целиком можно назвать длинным стихотворением в прозе, написанным в приглушенных тонах.

Главной деталью рассказа, естественно, является странный метеорит. Является ли он – или найденные внутри него цветные глобулы – в нашем понимании живым существом? Содержит ли он в себе одну или несколько сущностей? Каковы их физические свойства? И, что самое важное, каковы их цели и мотивы? Ни на один их этих вопросов в произведении не даются четкие ответы, однако не стоит относить это к отрицательным чертам произведения – напротив, непонимание происходящего становится главным источником ужаса. Как говорил Лавкрафт про «Белых людей» Мэкена: «Отсутствие конкретики и является основным преимуществом повести»27. Другими словами, ощущение невыразимого ужаса возникает как раз потому, что нам не известна ни физическая, ни психологическая природа сущностей, описанных в «Цвете из иных миров» (мы даже не знаем, живые ли это создания). Позже Лавкрафт утверждал (и, возможно, был прав), что его произведения всегда портила привычка писать, пусть даже бессознательно, для аудитории бульварных романов, в результате чего происходящее становилось слишком очевидным. С этой проблемой мы столкнемся и в некоторых более поздних рассказах, однако здесь Лавкрафт проявил необычайную художественную сдержанность, скрыв от читателей подробное разъяснение странных событий.

Таким образом, именно в «Цвете из иных миров» Лавкрафту удалось ближе всего подобраться к своей цели, то есть избежать описания «людей вместе с их страстями, условиями жизни и стандартами как коренных народов других миров». Очевидно, что упомянутый в рассказе метеорит появился из какого-то далекого уголка Вселенной, где действуют совсем иные законы природы: «Это был цвет из иных миров – пугающий посланник из неведомых миров бесконечности, чья природа нам совершенно не известна; миров, от одной мысли о существовании которых оглушается разум и немеют чувства, стоит нам только представить, какие мрачные неземные бездны могут за ними скрываться». После проведения химических опытов выяснилось, что по физическим свойствам объект ни на что не похож; также в нем, как и во внутренних сущностях, не обнаружили никаких проявлений умышленной жестокости или «зла» в привычном его понимании, что отдаляет его от человеческих и земных стандартов в том числе и в психологическом смысле. Конечно, метеорит стал причиной серьезных разрушений, и поскольку некоторые его фрагменты по-прежнему остаются на земле, он продолжит оказывать негативное влияние, однако, возможно, таковы неизбежные последствия столкновения двух миров. Чтобы обвинить живое существо в том, что оно творит «зло», это существо должно осознавать, что совершает действия, которые считаются злыми, но обладают ли сознанием сущности из этого рассказа? Из эмоциональной предсмертной речи Нейхема Гарднера, из одной простой фразы «не знаю, чего он хочет» можно понять, что нам не суждено выяснить, как функционируют разум и чувства странных сущностей, и поэтому у нас нет возможности как-либо оценить их в соответствии с общепринятыми моральными стандартами.

Трагическую судьбу семьи Гарднер Лавкрафт описал так трогательно, что мы реагируем на произошедшее со смесью глубокой печали и ужаса, хотя и не можем «обвинить» метеорит в их смерти. Гарднеры уничтожены не только физически – метеорит подчинил себе их разум и волю, и они не смогли справиться с его воздействием. Нейхем не обращает внимания на Амми, когда тот говорит, что с водой в колодце что-то не так: «И фермер, и его сыновья продолжали набирать испорченную воду из колодца, поглощая ее с тем же равнодушным видом, с каким ели скудную, плохо приготовленную пищу и днями напролет бесцельно выполняли неблагодарную монотонную работу». Это одно из самых душераздирающих и гнетущих предложений во всем творчестве Лавкрафта.

В «Цвете из иных миров» Лавкрафт впервые успешно объединил научную фантастику с жанром ужасов, и эта комбинация впоследствии станет его визитной карточкой. Рассказ идет по стопам «Зова Ктулху» и переносит, как удачно высказался Фриц Лейбер, «эпицентр сверхъестественного ужаса с человека, его маленького мирка и его богов к звездам и мрачным неизведанным безднам межгалактического пространства»28. Конечно, в каком-то смысле Лавкрафт выбрал более легкий путь: поскольку сущности из рассказа попали на Землю из далекого уголка Вселенной, им можно приписать практически любые физические свойства, которым не потребуется правдоподобное объяснение. Впрочем, благодаря обилию достоверных деталей из области химии и биологии, эти неизвестные свойства созданий кажутся очень убедительными, как и постепенно развивающаяся атмосфера истории. Пожалуй, единственным недостатком «Цвета из иных миров» можно назвать некоторую затянутость рассказа, особенно в сцене, когда в дом Гарднеров попадают Амми и некоторые другие люди. В результате отчасти теряется напряженность, которую Лавкрафт так тщательно нагнетал. Не считая этого небольшого и спорного недостатка, в «Цвете из иных миров» Лавкрафт сумел достичь несравненных высот.

В определенном смысле наиболее противоречивым аспектом рассказа стала вполне приземленная история его публикации. «Цвет из иных миров» вышел в Amazing Stories за сентябрь 1927 года, однако главный вопрос заключается в следующем: отправлял ли Лавкрафт это произведение в Weird Tales? Ответ на него поможет дать только статья Сэма Московица «Исследование ужаса: странная жизнь Г. Ф. Лавкрафта», впервые опубликованная в Fantastic за май 1960 года и перепечатанная (под заголовком «Наследие Г. Ф. Лавкрафта») в «Исследователях бесконечности» Московица (1963), где он пишет:

«Когда в Weird Tales ему отказали, Лавкрафт, возлагавший большие надежды на этот рассказ, был ошеломлен и в письме к Фрэнку Белнэпу Лонгу разнес Фарнсуорта Райта в пух и прах за его недальновидность. Хотя в Weird Tales публиковали множество научно-фантастических историй, Райт предпочитал романтическо-приключенческий жанр, пользовавшийся огромной популярностью в Argosy, или просто истории с динамичным действием. Лавкрафт отправил рассказ в Argosy и там тоже получил отказ – редактор журнала заявил, что их читателям он покажется слишком „страшным“»29.

Теперь мы имеем два примечательных факта: рассказ был отправлен и в Argosy, и в Weird Tales. При этом Московиц сообщил мне^30, что изначально написал эту статью по просьбе Фрэнка Белнэпа Лонга для Satellite Science Fiction (где тот выступал младшим редактором) и информацию об отказах в публикации «Цвета из иных миров» получил как раз от Лонга. Впрочем, на тот момент (1959 год) письма от Лавкрафта уже не хранились у Лонга, поскольку в начале 1940-х годов он продал их Сэмюэлу Лавмэну. В связи с этим у меня создается впечатление, что Лонг перепутал тот случай с другим, когда Лавкрафту отказали в публикации «Зова Ктулху». Ни в одном из писем к Лонгу за этот период мне не повстречалось упоминание отказа в Weird Tales, хотя, быть может, Лавкрафт писал о нем в других посланиях, к которым я не сумел получить доступ. Важно отметить, что в письмах к другим коллегам, особенно к Августу Дерлету (которому в конце апреля он рассказывал, что намеревается отправить рассказ Райту^31) и Дональду Уондри, с которым Говард регулярно переписывался в 1927 году, часто упоминались принятые и отвергнутые работы. Обратите внимание и на комментарий Лавкрафта в письме к Фарнсуорту Райту от пятого июля 1927 года: «…всю весну и лето я так занят редактированием и другими схожими задачами, что сочинил всего один рассказ, который, как ни странно, сразу приняли в Amazing Stories…»32. Судя по всему, в данном послании Лавкрафт впервые сообщил Райту о существовании этого рассказа. По поводу возможного отказа в Argosy тоже нет никакой информации, так что и в этом случае Лонг мог напутать, вспомнив про отвергнутых в 1923 году «Крыс в стенах». В 1930 году Лавкрафт писал Смиту: «Однажды стоит попытать удачи с Argosy, хотя я решил более не связываться с журналами Манси, когда около семи лет назад знаменитый Роберт Х. Дэвис возмутительным образом отказал мне в публикации „Крыс в стенах“, назвав рассказ „слишком страшным и неправдоподобным“ – или как-то в этом роде»33. Если Лавкрафт не лгал, то после 1923 года он действительно не отправлял свои работы в Argosy.

Разумеется, в то время Лавкрафт пытался осваивать новые издания, и в этом не было ничего необычного. В апреле 1927 года он жаловался на «все растущее нежелание Райта принимать мои материалы»34, при этом он пробовал пристроить свое произведение в Ghost Stories еще в 1926 году. В мае 1927 года на горизонте снова появилась серьезная фигура Эдвина Бейрда, задумавшего новый журнал, и несмотря на то, что прежде в сотрудничестве с ним у Лавкрафта возникали проблемы, он все равно предоставил Бейрду шесть рассказов^35. Журнал, правда, так и не вышел. Примерно в тот же период Лавкрафт отправил «Зов Ктулху» в Mystery Stories, где редактором выступал Роберт Сэмпсон, однако работу отвергли по причине того (как язвительно выражался Лавкрафт), «что она показалась „чересчур тяжелой“ для массового читателя»36.

Amazing Stories стал первым по-настоящему научно-фантастическим англоязычным журналом и выходит по сей день. «Как мне кажется, журнал полностью оправдал свое название, ведь я даже не мог предполагать, что он станет успешным. Наверное, помогла первоначальная маскировка под псевдонаучные материалы»37, – иронично говорил Лавкрафт. В первые десятилетия двадцатого века в Argosy, All-Story, The Thrill Book и других изданиях часто встречались романтические истории с научным налетом, но именно в Amazing Stories начали впервые целенаправленно печатать материалы такого рода – и вполне научно достоверные. В течение первого года, когда Лавкрафт подписался на журнал, редактор Хьюго Гернсбек старался делать выбор в пользу основных произведений данного направления и публиковал произведения Жюля Верна, Герберта Уэллса и других классиков. Как только затея сошла на нет, Лавкрафт отменил подписку, так как материалы новых авторов его не заинтересовали.

Если Лавкрафт и верил, что нашел альтернативу Weird Tales, то он глубоко ошибался. Хотя в его более поздних работах содержалось немало научных деталей, журнал Amazing Stories стал для него неподходящим вариантом, поскольку Гернсбек заплатил за рассказ всего двадцать пять долларов, то есть по одной пятой цента за слово, и это после трех писем с настойчивыми напоминаниями. Гернсбек платил крайне мало и задерживал гонорар на несколько месяцев и даже лет. В итоге произошло неизбежное, и многие потенциальные авторы отказались публиковаться в этом журнале, а некоторые, такие как Кларк Эштон Смит (его работы появлялись и в Amazing Stories, и в более позднем журнале Гернсбека Wonder Stories, где преобладали те же финансовые проблемы), получили оплату только через суд. В 1930-х годах один юрист полностью специализировался на взыскании гонораров с Гернсбека. В последующие годы Лавкрафт иногда размышлял над запросами на новые материалы от Гернсбека или его младшего редактора К. А. Брандта, но больше не отправил в Amazing Stories ни одного рассказа, а Гернсбека называл «крысой по имени Хьюго».

Стоит отметить еще одно художественное произведение под заголовком «Потомок» (такое название ему дал Р. Х. Барлоу). Чаще всего (правда, безосновательно) его относят к периоду до 1926 года, однако более вероятным временем написания можно назвать первую половину 1927 года. Подсказку найдем в письме за апрель 1927 года:

«Сейчас я очень внимательно изучаю все связанное с Лондоном: карты, книги, иллюстрации, чтобы описать куда более древнее место действия, чем Америка… Ненавижу писать о какой-то местности, если я не знаком с его историей, топографией и общей атмосферой. Не хотелось бы совершить промах при описании старинного Лондона и всего, что по моей задумке будет там происходить»38.

Ни в одном из прочитанных мной писем Лавкрафт не упоминает, что написал произведение, действие которого происходит в Лондоне, однако единственной подходящей под тему работой того периода является «Потомок». На дату также указывает упоминание в рассказе имени Чарльза Форта, о котором Лавкрафт, вероятно, слышал и раньше, однако его «Книгу проклятых» он впервые прочитал в марте 1927 года^39 (одолжив книгу у Дональда Уондри).

Даже не знаю, как расценивать эту явно неудачную работу, которую Лавкрафт с тем же успехом мог забросить через несколько страниц. Написана она в несдержанном и чересчур эмоциональном стиле его ранних рассказов, хотя, казалось бы, в «Зове Ктулху» и «Цвете из иных миров» он разумно отказался от такой манеры письма. В этой истории, как и в рассказе «Крысы в стенах», Лавкрафт задействует Римскую Британию и вновь допускает ошибки по поводу того, какой именно Августов легион находился в Англии (второй, а не третий) и где располагалась легионерская крепость – в Карлеоне-на-Аске, а не в Линдуме (Линкольне). Конечно, эти изменения он мог внести намеренно, однако с какой целью, мне не понятно. Внимание вновь сосредоточено на «Некрономиконе», а сцена, в которой один из героев приобретает книгу в «еврейской лавке в захудалом районе Клэр-Маркет», удивительным образом напоминает первый сонет «Грибов с Юггота» (1929–1930). Другой персонаж, лорд Нортем, отчасти заставляет вспомнить об Артуре Мэкене и Лорде Дансени. Нортем живет в Грейс-Инн, где много лет прожил Мэкен, а также являлся «девятнадцатым бароном в роду, истоки которого уходят корнями в пугающе далекое прошлое», тогда как Дансени был восемнадцатым бароном в роду, берущем начало в двенадцатом веке. Подобно Рэндольфу Картеру в «Серебряном ключе», Нортем решает примерить на себя разные религиозные и эстетические идеалы («В молодые годы Нортем поочередно черпал вдохновение то в официальной религии, то в оккультных тайнах»), в связи с этим можно предположить, что «Потомок» был написан уже после «Серебряного ключа». Помимо этого сказать о произведении больше и нечего.

Незадолго до написания «Цвета из иных миров» Лавкрафту пришлось в спешке напечатать на машинке «Сверхъестественный ужас в литературе», потому что Кук хотел как можно скорее опубликовать эссе в своем журнале Recluse. Вернувшись из Нью-Йорка, Лавкрафт заметил, что «кто-то [К. М. Эдди?] добавил мое имя в библиотечный список „странной“ литературы, и (если мне удастся получить к нему доступ), возможно, я смогу значительно его расширить»40. Летом и осенью 1926 года Лавкрафт изучил некоторые новые материалы и внес несколько дополнений, включая сборники Уолтера де ла Мара «Загадка и другие рассказы» (1926) и «Знаток и другие рассказы» (1926), а также его роман «Возвращение», которые относятся к наиболее удачным образцам атмосферной и психологической фантастики тех времен. Лавкрафт поставил де ла Мара на пятое место после четырех «современных мастеров», а позже и сам стремился достичь иносказательности, характерной для лучших работ де ла Мара, в том числе «Тетушки Ситона», «Все святые», «Мистер Кемп» и других. В тот же период он ознакомился с произведением Сакса Ромера «Ведьмино отродье» (1924) и романом «Она» Г. Райдера Хаггарда (1887)41. Из-за спешки Лавкрафту пришлось печатать эссе без некоторых важных дополнений^42, и общий объем составил семьдесят две страницы. Кук невероятно быстро подготовил типографский набор статьи и уже две недели спустя, к концу марта, отправил Лавкрафту первый комплект корректурных оттисков.

Впрочем, на этом расширение его читательского кругозора не остановилось. Позже в том же месяце Дональд Уондри дал Лавкрафту великолепный сборник рассказов в жанре ужасов «Странствующие духи» Ф. Марион Кроуфорд (1911, опубликован посмертно)43, а в апреле Лавкрафт взял у Кука^44 давний сборник Роберта У. Чэмберса «Король в желтом» (1895). Эти работы произвели на него сильное впечатление, и Лавкрафт добавил информацию об авторах в корректурные оттиски своей статьи.

В интересе Лавкрафта к «странным» работам Чэмберса (1865–1933) и изумлении, с которым он обнаружил «…забытые ранние труды Роберта У. Чэмберса (представляете?), писавшего, как оказалось, очень удачные вещи в „странном“ жанре в период с 1895 по 1904 год», нет ничего неожиданного. «Король в желтом», как он пишет в «Сверхъестественном ужасе в литературе», «представляет собой набор отчасти связанных между собой историй, а объединяет их жуткая тайная книга, прочтение которой сеет ужас и безумие и приводит к трагедии» – в точности как «Некрономикон»! Вполне естественно, что некоторые критики (к примеру, Лин Картер) полагали, что Лавкрафт вдохновлялся «Королем в желтом», когда придумывал свой «Некрономикон», поскольку не знали, когда он впервые прочитал произведение Чэмберса. Великолепный сборник рассказов Чэмберса теперь считается вехой в литературе – в основном благодаря Лавкрафту. Говард прочитал и другие работы Чэмберса в «странном» жанре, включая «Создателя лун» (1896), «В поисках неизвестного» (1904) и его довольно посредственный поздний роман «Истребитель душ» (1920), но вот с ранним сборником «Тайна выбора» (1897), практически не уступающим «Королю в желтом», он, похоже, так и не ознакомился. Фраза из письма «представляете?» намекает на то, что где-то на рубеже веков Чэмберс забросил «странную» литературу, сделав выбор в пользу бесконечной серии любовных романов, которые стали бестселлерами и принесли Чэмберсу большие доходы, однако не обладали никакими художественными достоинствами. Как правильно замечает Лавкрафт: «Чэмберс напоминает мне Руперта Хьюза и еще несколько падших титанов – у них есть хорошее образование и голова на плечах, но они совершенно забыли, как всем этим пользоваться»46.

Recluse вышел в августе 1927 года и стал единственным опубликованным номером, хотя изначально журнал задумывался как ежеквартальный. Тем не менее это было очень важное издание, посвященное не только всему «странному». Хотя в журнале содержалось немало работ Лавкрафта и его друзей в «странном» жанре, он был просто очередной любительской затеей Кука. В главном материале, занимающем первые четырнадцать (из семидесяти семи) страниц, представлено подробное исследование поэтов Вермонта и конкретно поэзии Уолтера Дж. Котса. Бо́льшую часть выпуска занимает эссе Лавкрафта (с двадцать третьей по пятьдесят девятую страницу). Говард не был уверен, опубликует ли Кук его работу в самом первом выпуске, но, к счастью, именно так и произошло. В журнале также нашлось место «странным» работам Кларка Эштона Смита (стихотворение «После Армагеддона», а также перевод «Туманов и дождей» Бодлера), Дональда Уондри (рассказ «Сон: фрагмент» и стихотворение «В могиле» [позже издавалось как «Говорящий труп»]) и Г. Уорнера Манна (рассказ «Зеленая фарфоровая собачка»), а также чудесному романтическому стихотворению Фрэнка Лонга «Баллада о Святом Антонии» и эссе Сэмюэла Лавмэна с тонким анализом творчества Хьюберта Краканторпа. Одной из самых поразительных работ можно назвать потрясающий карандашный рисунок Вреста Ортона на обложке, на котором изображен старинный кабинет и старик, изучающий древние фолианты, вокруг него полно книг с железными застежками и емкостей со странными веществами. Читает старик при тусклом мерцании трех свечей. В целом у художника получилась великолепная обложка для великолепного журнала.

Кук хотел отправить Recluse некоторым «знаменитостям», включая четырех «современных мастеров» Лавкрафта, а именно Мэкена, Дансени, Блэквуда и М. Р. Джеймса, и кое-кто из них даже получил журнал и высказал свое мнение по поводу эссе Лавкрафта. Джеймс довольно критично отозвался о стиле Лавкрафта, назвав его «крайне агрессивным». По всей вероятности, сильнее всего он придрался к тому, что «автор примерно 24 раза использовал слово „вселенский“». Далее он замечает уже чуть более снисходительно: «При этом он изо всех сил старался исследовать предмет своей работы с зарождения жанра и вплоть до творчества М. Р. Д., которому посвящено несколько колонок текста»47. О реакции Мэкена можно лишь догадываться по комментарию Дональда Уондри, сообщившего Лавкрафту: «Сегодня я получил письмо от Мэкена, где он упоминал вашу статью и произведенное на него впечатление»48. Мне нигде не встречались слова самого Мэкена насчет труда Лавкрафта. Экземпляры журнала были также отправлены Блэквуду, Дансени, Редьярду Киплингу, Шарлотте Перкинс Гилман, Мэри Э. Уилкинс Фриман и другим.

Уже в апреле 1927 года у Лавкрафта появилась «смутная и неопределенная задумка»49 по расширению «Сверхъестественного ужаса в литературе» для потенциального второго издания, а Кук даже рассматривал возможность напечатать эссе отдельным выпуском в качестве монографии. В «Тетради для заметок» Лавкрафт даже выделил место под «Список книг для новой версии статьи о „странной“ литературе», упомянув там чудесный роман Леонарда Клайна о генетической памяти «Темная комната» (1927), зловещий роман Герберта Гормана о колдовстве в захолустье Новой Англии «Место под названием Дагон» (1927) и некоторые другие произведения, прочитанные им в последующие месяцы и годы. Однако в связи с финансовым крахом Кука и проблемами со здоровьем планы пришлось отложить, и второе издание статьи появилось только в 1933 году – и в совершенно неожиданном для Лавкрафта виде.

К 1927 году, когда Лавкрафт опубликовал уже с два десятка рассказов в Weird Tales, а любительская деятельность в связи с крахом ОАЛП практически сошла на нет, Говард начал собирать вокруг себя коллег, заинтересованных в «странной» литературе. В последние десять лет жизни он станет приятелем, наставником и другом по переписке для дюжины писателей, которые пойдут по его стопам и станут известными авторами «странных», мистических и научно-фантастических произведений.

Август Дерлет (1909–1971) вышел на Лавкрафта через Weird Tales. Скорее всего, он обратился к Фарнсуорту Райту еще до отъезда Лавкрафта из Нью-Йорка в середине апреля 1926 года, поскольку Райт предоставил ему адрес на Клинтон-стрит, 169. Дерлет отправил Лавкрафту письмо напрямую только в конце июля, и тот сразу ответил ему в начале августа. С тех пор они регулярно (раз в неделю) переписывались на протяжении следующих десяти с половиной лет.

На тот момент Дерлет только что окончил школу в Сок-Сити, штат Висконсин, и осенью 1926 года приступил к учебе в Висконсинском университете в Мадисоне, где в 1930 году получил диплом с отличием за работу «Англоязычная „странная“ проза после 1890 года», написанную под сильным влиянием «Сверхъестественного ужаса в литературе» Лавкрафта (из эссе даже целиком взяты некоторые фразы). Впрочем, по натуре Дерлет не был критиком: его сильными сторонами были проза и, в меньшей степени, поэзия. В художественной литературе он проявил поразительное разнообразие и зрелость для своих лет. Хотя первый рассказ Дерлета напечатали в Weird Tales, когда ему было восемнадцать лет («Башня летучей мыши», номер за май 1926 года), его «странные» произведения – как собственного сочинения, так и созданные в сотрудничестве с молодым Марком Шорером – считаются наименее интересной стороной его творчества, поскольку они традиционны, не очень оригинальны и почти ничем не примечательны. Лавкрафту Дерлет признавался, что написал их исключительно ради заработка. Более серьезные работы Дерлета, которыми он со временем и прославится и которые до сих пор остаются самым значительным его вкладом в литературу, – это серия саг, где местом действия является его родной Висконсин. Эти работы в духе Пруста, вызывающие в читателе различные эмоции и воспоминания, отличаются простым изяществом, которое позволяет создать сильный образ персонажа. Первым опубликованным из таких произведений стал сборник повестей «Сборище ястребов» (1935), хотя уже в 1929 году Дерлет работал над романом «Юные годы» (в 1941 году он вышел под названием «Весенний вечер»). Если вы не читали эти или другие многочисленные работы, вышедшие из-под пера Дерлета за его долгую и плодотворную карьеру, то вам трудно будет понять, почему еще в 1930 году Лавкрафт с таким воодушевлении писал о своем молодом коллеге и ученике:

«Дерлет произвел на меня крайне благоприятное впечатление с того самого момента, как я впервые получил от него личное послание. Я заметил, что он обладает огромным запасом энергии и мысленной активности – дай лишь время, и он начнет использовать свои ресурсы в выгодном художественном свете. Имелась в нем и доля юношеского эгоизма, но это вполне ожидаемо… И естественно, по прошествии лет я увидел, что парень на самом деле растет и развивается. Окончательным подтверждением стали его изысканные заметки с воспоминаниями, которые он начал делать пару лет назад, ведь в них он сумел достичь высокого уровня узнаваемо искреннего и серьезного самовыражения… Ему действительно есть что сказать, и с этим не поспоришь… и высказывался он честно и сильно, используя в приносящем ему заработок материале минимум халтурных стилистических уловок и приемов»50.

В более поздние годы Лавкрафт восхищался как способностью Дерлета читать и сочинять огромное количество литературы, так и его двуликим умением писать массовую прозу для бульварных журналов и создавать эмоциональные зарисовки из жизни для небольших изданий.

Привлекал Дерлета и детективный жанр. В начале 1930-х годов он начал писать романы о судье Пеке. Лавкрафт прочитал первые три книги этой серии (всего их будет десять, последняя выйдет в 1953 году) и высказался о них положительно, хотя, честно говоря, это ужасная халтура. В 1929 году Дерлет приступил к работе над сборником рассказов в стиле Шерлока Холмса Конана Дойля, в которых речь шла о детективе по имени Солар Понс. Рассказы получились более удачными и даже относятся к лучшим работам-подражаниям из канона Холмса. В итоге у Дерлета наберется целых шесть сборников рассказов и одна повесть с приключениями этого героя.

В первые годы общения Лавкрафт и Дерлет часто обсуждали «странную» прозу, и Дерлет, жаждавший продать свои работы, сообщал Говарду о всех появлявшихся возможностях, а позже и сам отправлял рассказы Лавкрафта в Weird Tales, когда тот не проявлял инициативы. В своих обсуждениях они затрагивали современную литературу, творчество Дерлета (Лавкрафт зачастую предлагал ему советы по редактированию произведений, но Дерлет обычно отвергал их или просто не обращал внимания), спиритизм и паранормальные явления (Дерлет во все это верил), а также некоторые другие вопросы. И все же в переписке они так и не дошли до того уровня близости, на который Лавкрафт вышел с Мортоном, Лонгом, Смитом и другими. Быть может, все дело в том, что они ни разу не встречались лично: Дерлет подумывал о том, чтобы съездить на восток, но не успел до смерти Лавкрафта; Говард тоже рассматривал вариант с поездкой в Висконсин, однако ему не хватало средств, да и, как мне кажется, особого желания туда ехать. Причина, возможно, заключается и в характере Дерлета. Лавкрафт справедливо называл его эгоистичным, и эта черта Дерлета только усилилась с приходом «успеха», когда его произведения начали публиковать. Дерлету больше всего нравилось говорить о самом себе, и реакция Лавкрафта всегда была любезной, хотя при этом довольно сдержанной и стереотипной в пределах этой узкой темы. Лавкрафт, безусловно, от всего сердца восхищался молодым другом, предполагая, что Дерлет станет единственным писателем из его знакомых, кто по-настоящему прославится, однако он никогда не был так же откровенен с Дерлетом, как, например, с Лонгом и Мортоном.

Дональд Уондри (1908–1987) познакомился с Лавкрафтом в конце 1926 года через Кларка Эштона Смита. Смит стал первым кумиром для Уондри и в некотором смысле оставался образцом для него как в художественной литературе, так и в поэзии. Благодаря Джорджу Стерлингу восторженное эссе Уондри о Смите «Император снов» вышло в Overland Monthly за декабрь 1926 года. Вот отрывок из этой работы:

«Некоторые его стихотворения подобны скрытому в тени золоту, некоторые напоминают объятое пламенем эбеновое дерево, другие же кристально чисты и прозрачны либо сияют неземным звездным светом. Одно выточено из холодного мрамора, другое причудливым образом вырезано из нефрита, некоторые похожи на блестящие бриллианты, а есть еще и горящие загадочным огнем рубины и изумруды. Время от времени попадается маковый цветок, орхидея из адского парника, шепот зловещего ветра или дыхание раскаленных песков преисподней».

И далее он продолжает в том же духе. Все, кого впечатлила поэзия Смита, склонны описывать ее именно в таких выражениях. Среди критических работ Уондри есть и более успешные примеры, например эссе «Артур Мэкен и Холм грез» (Minnesota Quarterly, весна 1926 года). Более того, критика играла не самую важную роль в его творчестве, хотя во время учебы в Университете Миннесоты Уондри отправлял Лавкрафту свои курсовые работы по готической прозе. Изначально его больше всего привлекала поэзия, и большинство ранних стихов Уондри вполне ожидаемо написаны под сильным воздействием Смита. Пожалуй, в поэзии Уондри больше элементов ужасного, чем у Смита, к примеру, в «Полуночных сонетах», о которых мы поговорим чуть позже, однако он, как и Смит, нередко обращается к теме космоса и любви. В философском стихотворении «Решительный хаос» чувствуются нотки мизантропии и пессимизма, присущие Уондри в юные годы:

Так мало дней, так много можно узнать,

Так мало света, так много проходов,

Так темно, какой бы путь ни выбрал,

Так велик разрыв и накрепко закрыты двери,

Что я уже устал, хотя прошел немного,

И начал ощущать поражение.

Поэтому решение далеко, как звезды,

И уверенность подвергается сомнениям и изменениям,

И победа бесконечно далека,

Там, где не ступала нога человека

И никогда не ступит, поскольку эта безжалостная связь

Слишком сурова для подчинения человеку,

И вот он я, довольный тем, что имею,

Но все еще стремлюсь к далеким небесам^51.

Уондри также экспериментировал с художественной прозой, а иногда со стихотворениями в прозе, многие из которых были опубликованы в студенческом журнале его колледжа Minnesota Quarterly, также он осваивал более объемные литературные формы. Он уже написал рассказ «Хихикающий», ставший чем-то вроде продолжения «Показаний Рэндольфа Картера» Лавкрафта, хотя в печати он вышел только в 1934 году. Некоторые из его ранних работ просто замечательны, особенно «Красный мозг» (Weird Tales, октябрь 1927 года), первоначально называвшийся «Сумерки времени». В этом произведении, наряду с несколькими другими, включая знаменитого «Колосса» (Astounding Stories, январь 1934 года), перед нами открывается воображение поразительно вселенских масштабов, уступающее лишь Лавкрафту, поэтому неудивительно, что в первый год общения Дональду и Говарду всегда было о чем поговорить. Если Дерлет провел почти всю жизнь в Сок-Сити, штат Висконсин, и окрестностях города, то Уондри почти никогда не покидал родной дом в Сент-Поле, штат Миннесота, не считая пребывания в Нью-Йорке в 1920-х и 1930-х годах. В отличие от жизнерадостного Дерлета, Уондри был человеком мрачным и необщительным, и эти его черты зачастую привлекали внимание Лавкрафта и, возможно, впоследствии даже помогли ему сформировать собственные философские взгляды.

Жаль, что мне не очень много известно о Бернарде Остине Дуайере (1897–1943), потому что он публиковал довольно мало работ и был скорее ценителем, а не творцом, в связи с чем остается туманной фигурой. Почти всю жизнь он прожил в крохотной деревушке Вест-Шокан на севере штата Нью-Йорк, близ городов Хёрли, Нью-Палц и Кингстон. Хотя Дуайер интересовался «странной» прозой и даже написал небольшое стихотворение, попавшее в Weird Tales («Старая черная Сара», октябрьский номер 1928 года), больше всего его привлекала странная живопись, поэтому он быстро подружился с Кларком Эштоном Смитом. Лавкрафт познакомился с Дуайером в 1928 году и тепло о нем отзывался:

«Дуайер, несомненно, отличный парень, и положительного в нем гораздо больше, чем отрицательного. Он обладает необыкновенно чувствительным, тонким и ярким воображением и быстро поглощает книги, которые я даю ему почитать (в его захолустье книги вообще не достать), что доказывает наличие у него ума, хорошего художественного вкуса и настоящей литературной искренности… Как вам наверняка рассказывал Уондри, он красив, молод и очень крепко сложен, прямо-таки как могучий дровосек и спортсмен, а по характеру он скромный и неизбалованный человек хорошего воспитания»52.

Складывается впечатление, что Дуайер был кем-то вроде молчаливого и неизвестного Мильтона. С Лавкрафтом он связался в первой половине 1927 года через Weird Tales.

Весной 1927 года Фрэнк Белнэп Лонг познакомился с Винсентом Старреттом, когда тот проездом был в Нью-Йорке, и дал ему почитать несколько рассказов Лавкрафта. В апреле между ними ненадолго завязалась переписка – тогда Лавкрафт в первый и, пожалуй, в последний раз напрямую общался с признанным деятелем литературы.

Старретт (1886–1974) уже стал известен благодаря библиографии Амброза Бирса (1920), в сборнике эссе «Похороненные цезари» (1923) высоко оценил творчество Бирса, Кейбелла, У. Ч. Морроу и других авторов и выступил в поддержку Артура Мэкена. Старрет немало сделал для того, чтобы познакомить американских читателей с Мэкеном, в том числе написал эссе «Артур Мэкен: автор романов экстаза и греха» (1918) и подготовил два тома с разнообразными произведениями Мэкена: «Сияющая пирамида» (1923) и «Великолепная тайна» (1925). С появлением этих сборников между валлийским автором и его американским учеником возникли разногласия (подробнее о них в книге «Старретт против Мэкена», 1978), поскольку Мэкен считал, что из-за публикации Старреттом этих книг в чикагской фирме «Ковичи-Макджи» свелись на нет попытки Кнопфа напечатать его работы в стандартном американском издании. Впрочем, спустя несколько лет вопрос уладили. Как я уже говорил, Старретт был одним из немногих известных авторов, которые публиковали свои произведения в ранних номерах Weird Tales, и однажды Лавкрафт язвительно прокомментировал его рассказ «Пенелопа» из выпуска за май 1923 года, о чем Старетт то ли забыл, то ли просто не обратил внимания: «„Пенелопа“ написана с умом, но святые угодники! Если Старретт специально сделал своего персонажа совершенно не разбирающимся в астрономии, то, скажу я вам, получилось очень правдоподобно!» (из письма редактору, опубликованного в журнале за октябрь 1923 года).

Переписка между ними длилась почти год (с апреля 1927 по январь 1928 года) и была дружелюбной, но сдержанной. Лавкрафт отправил Старретту еще несколько своих рассказов и экземпляр журнала Recluse с эссе «Сверхъестественный ужас в литературе», однако со временем Старретту, похоже, надоело общение с Лавкрафтом. Трудно сказать, ожидал ли Лавкрафт какой-то помощи от Старретта, а Уондри он говорил: «…если ему по вкусу моя писанина, мог бы замолвить за меня словечко перед редакторами, хотя сомневаюсь, что мое творчество ему настолько интересно»53. Старретту действительно нравились рассказы Лавкрафта, однако недостаточно, чтобы на тот момент заниматься их активным продвижением. Уже после смерти Лавкрафта он напишет положительные отзывы в Chicago Tribune на посмертно опубликованные сборники Говарда.

В то время внимание Лавкрафта привлек еще один коллега, который, впрочем, не увлекался «странным» жанром. Речь идет о Уолтере Дж. Котсе (1880–1941). Как упоминалось ранее, Котс был автором большого эссе о литературе Вермонта, которое напечатали в самом начале журнала Recluse. Предполагаю, что он связался с Лавкрафтом через Кука, но с какой целью – непонятно. Они оба восхищались лесной глушью Новой Англии и наверняка обсуждали эту тему в переписке (мне удалось изучить лишь малую долю их писем). Примерно тогда Котс основал региональный журнал Driftwind, в одном из первых номеров которого напечатал эссе Лавкрафта «Современный материалист» (октябрь 1926 года). Как утверждал Лавкрафт, этот отрывок был взят из его письма к Котсу и подготовлен к публикации по его настоянию^54. Также Котс издал эссе в виде брошюры тиражом в пятнадцать экземпляров, в результате чего данная публикация считается самым редким отдельным изданием Лавкрафта. На протяжении многих лет считалось, что ни один экземпляр не сохранился, однако недавно сумели обнаружить одну или две копии. Судя по утверждениям Лавкрафта в разных источниках, брошюра вышла даже раньше, чем журнал. В этом эссе коротко, сжато и отчасти цинично представлены принципы материалиста. Позже Котс также опубликует в Driftwind несколько сонетов из цикла Лавкрафта «Грибы с Юггота».

Летом 1927 года Лавкрафт принимал у себя в Провиденсе целую череду гостей и сам совершил несколько поездок, что впоследствии войдет в привычку, и каждый год весной и летом он будет отправляться на поиски оазисов старины. Первым в списке был новый друг Лавкрафта Дональд Уондри, который приехал в Провиденс из Сент-Пола, штат Миннесота, автостопом. Полагаю, в те времена подобная затея представлялась куда более безопасной, чем в наши дни. Уондри без особого труда находил попутчиков, хотя иногда ему приходилось спать под открытым небом и мокнуть под дождем. В открытке Лавкрафту он сообщал: «…Кажется, мне необычайно повезло, потому что я не стал выглядеть как бродяга»55. На некоторых фотографиях того периода худой и высокий Уондри невероятно похож на монстра Франкенштейна в исполнении Бориса Карлоффа.

20 июня Уондри прибыл в Чикаго, который произвел на него то же впечатление, что и на Лавкрафта («Не понравилось. Двигаюсь дальше. Грязный город»56). Там он направился в офис Weird Tales и познакомился с Фарнсуортом Райтом. В начале того года Лавкрафта говорил с Райтом о творчестве Уондри, и, возможно, именно поэтому в марте рассказ того «Сумерки времени», который годом ранее получил отказ, приняли к публикации, и в номере за октябрь 1927 года он вышел под более известным, но не таким интересным названием «Красный мозг». Уондри, желая вернуть должок, поговорил с Райтом о «Зове Ктулху». В мемуарах он увлекательно рассказывает о той беседе:

«Я между делом упомянул рассказ „Зов Ктулху“, над финальной версией которого работал Лавкрафт, и добавил, что, на мой взгляд, это восхитительная история. Также я зачем-то соврал, будто Лавкрафт собирается отправить его в другие журналы. Мол, не представляю, с чего он вдруг решил обойти стороной Weird Tales – возможно, хотел выйти на новых заказчиков или расширить круг читателей. Хотя все это я сочинил, мои слова возымели действие, и Райт начал дергаться и забеспокоился…»57

Как мы уже знаем, Райт действительно попросил Лавкрафта снова прислать ему рассказ и принял его к публикации, заплатив Говарду сто шестьдесят пять долларов. «Зов Ктулху» вышел в февральском номере журнала за 1928 год. Забавно, что в том самом знаменательном письме Лавкрафта к Райту от пятого июля 1927 года, сопровождающем рассказ, где он изложил свою теорию внеземной жизни, Говард вскользь упомянул, что «Цвет из иных миров» напечатают в Amazing Stories, таким образом невольно поддержав шутку Уондри! Конечно, это не помешало Райту к концу того лета отвергнуть рассказы «Загадочный дом на туманном утесе» («недостаточно понятный для острых умов его высокоинтеллектуальных читателей»58) и «Серебряный ключ», однако спустя некоторое время он попросил прислать их еще раз. «Серебряный ключ» взяли в следующем году за семьдесят долларов, а вот «Загадочный дом на туманном утесе» Лавкрафт не спешил посылать, хотя Райт спрашивал про него еще летом 1929 года. Дело в том, что Говард обещал предоставить этот рассказ для второго номера Recluse Кука^59, и только когда стало ясно, что журнал больше не существует, Лавкрафт продал историю Райту за пятьдесят пять долларов, и она появилась в Weird Tales в октябре 1931 года.

Тем временем Уондри выехал из Чикаго и, проделав путь через Форт-Уэйн (штат Индиана), Вустер (штат Огайо), Ланкастер (штат Пенсильвания), наконец-то попал в Нью-Йорк. Поначалу, несмотря на яростные тирады Лавкрафта о том, какой это отвратительный город, Уондри был совершенно очарован. Впрочем, в каком-то смысле его впечатление от Нью-Йорка не сильно отличалось от мнения Говарда: «Пока что я в восторге от этого огромного, богатого и быстрого города. Но его жители меня, как и вас, ужасно раздражают. Пока я посетил только хорошие районы, однако повсюду встречал лишь человекоподобных полукровок, отбросы Европы и Азии. Не представляю, что же тогда творится в трущобах»60. Не обошлось без встречи с «бандой»: он познакомился с Лонгом, Лавмэном, Кирком и остальными друзьями Лавкрафта, которые сводили туриста в музей и по книжным магазинам, а также дали почитать свои незавершенные работы. В длинном письме Лавкрафт подробно описал, какие места (по его мнению) Уондри просто обязан увидеть, в том числе старинные пригороды Флашинг и Хемпстед, однако у Уондри, судя по всему, не было возможности последовать совету друга. Также Лавкрафт предоставил ему четкие инструкции, как добраться до его дома в Провиденсе, и приложил номер телефона (Декстер-9617). (Телефон принадлежал не Говарду, а его квартирной хозяйке на Барнс-стрит, 10, Флоренс Рейнольдс.)

Двенадцатого июля Уондри приехал в Провиденс и пробыл там до двадцать девятого числа. Лавкрафт снял ему комнату на верхнем этаже дома на Барнс-стрит за три с половиной доллара в неделю. Вскоре после приезда Лавкрафт устроил Уондри традиционную экскурсию по достопримечательностям Провиденса и его окрестностей. Тринадцатого числа они вместе отправились в Ньюпорт, где Уондри наконец-то осуществил давнюю мечту – взглянул на открытое море. Следующие несколько дней они гуляли по Квинсникету и парку Роджера Уильямса, где, как рассказывает Уондри, произошло кое-что забавное:

«Как-то днем он сложил утреннюю почту и письменные принадлежности в небольшой чемодан, и мы двинулись в сторону парка Роджера Уильямса. Там он сел на скамейку и стал писать, подложив под бумагу чемодан. Я забрался на огромный каменный выступ неподалеку и заснул в лучах теплого солнца. Проснулся я часа через два, Лавкрафт с беспокойством смотрел в мою сторону. Я совсем неправильно истолковал его взгляд и, спустившись, заверил его, что сплю очень чутко, поэтому никак не мог упасть с валуна. Однако он спокойно и добродушно заявил, что ничуть не волновался о моей безопасности, ведь человек, способный заснуть на твердом камне, вряд ли что-то себе сломает, если свалится на более мелкие камни внизу. Дело было в том, что солнце клонилось к закату, а у Лавкрафта с собой не было пальто, так что ему хотелось поскорее вернуться домой, пока не стало прохладно»61.

Уондри также отмечал, что за время его пребывания в Провиденсе Лавкрафт отправил около десятка писем и открыток, включая «многословный ответ» Лонгу объемом в несколько страниц. Даже появление гостя не позволяло Лавкрафту оторваться от привычной «борьбы» с корреспонденцией, иначе бы он безнадежно отстал от графика.

Шестнадцатого июля Лавкрафт с Уондри поехали в Бостон, где остановились в организации YMCA, а на следующий день отправились в Салем и Марблхед. Экскурсия по Бостону немного разочаровала, хотя они заглянули в чудесный Музей изящных искусств и осмотрели колониальную архитектуру. Лавкрафту особенно хотелось показать Уондри зловещий загнивающий район Норт-Энд, ставший местом действия для рассказа «Модель Пикмана», но с ужасом обнаружил, что «тот самый проулок и дом из рассказа [были] полностью уничтожены; снесли целый ряд кривоватых домов»62. (Старинное кладбище Коппс-Хилл, конечно, осталось на прежнем месте.) Из этого комментария мы узнаем, что в «Модели Пикмана» Лавкрафт описывал конкретное здание в Норт-Энде, в котором располагалась студия героя.

Во вторник девятнадцатого июля Лавкрафт встречал сразу несколько гостей: из Нью-Йорка приехал Фрэнк Лонг с родителями, а из Грин-Акра, штат Мэн, прибыл Джеймс Ф. Мортон. Мортон остановился в отеле «Краун» в центре города, Лонги поселились на Барнс-стрит, 10, в комнатах на первом этаже, прямо напротив Лавкрафта. Приехавших ждала экскурсия по Провиденсу, а вечером двадцатого числа к собранию «банды» присоединился К. М. Эдди. На следующий день они все вместе поехали в Ньюпорт, где Мортон, Уондри и Лавкрафт отправились к Висячим скалам и сочинили импровизированные стихи о епископе Джордже Беркли, который на некоторое время останавливался в том месте и написал там свой труд «Алсифрон, или Мелкий философ» (1732). (Стихи не сохранились.)

Двадцать второго июля Лонг уехал в Кейп-Код, штат Мэн. После этого Мортон потащил Лавкрафта и Уондри на каменный карьер, за закладную по которому Лавкрафт по-прежнему раз в полгода получал жалкие платежи (тридцать семь долларов восемь центов). Владелец карьера Мариано де Магистрис отправил рабочих за образцами для гостей, а его сын отвез компанию домой на машине. «Вот это настоящая латиноамериканская обходительность!» – отметил Лавкрафт, неожиданно проявляя терпимость к людям неарийской расы^63.

В субботу двадцать третьего числа они совершили историческое «паломничество» к магазину Джулии А. Максфилд в Уоррен, где Лавкрафт, Мортон и Уондри устроили соревнование по поеданию мороженого. Они попробовали все двадцать восемь вкусов под маркой «Максфилд»:

«Каждый взял по двойной порции – по два разных вкуса, поделил их на части, и таким образом за один круг нам удалось отведать по шесть сортов. За пять кругов мы попробовали все двадцать восемь и два взяли с собой. Мы с Мортониусом осилили по две с половиной кварты[4], а вот Уондри сдался перед последним заходом. Теперь нам с Джеймсом Фердинандом предстоит финальный матч, чтобы выявить победителя!»64

Как отмечает Уондри, хоть он и «сдался», в последнем круге ему хватило сил окунуть ложку в оставшиеся сорта, так что он их все-таки попробовал. Все трое подписали бумагу, в которой говорилось, что они попробовали все двадцать восемь сортов мороженого, а в последующие визиты с радостью обнаружили, что бумагу поместили в рамку и повесили на стену магазина!

В тот же день приехали жители Атола, штат Массачусетс, У. Пол Кук и его протеже Г. Уорнер Мунн (1903–1981). Лавкрафт наверняка уже слышал что-то о Мунне. По всей вероятности, его рассказ «Оборотень из Понкерта» (Weird Tales, июль 1925 года) был вдохновлен фразой из письма Лавкрафта к Эдвину Бейрду, опубликованного в мартовском номере 1924 года («Возьмем, допустим, историю про оборотней – разве кто-нибудь рассказывает ее со стороны самого оборотня и сочувствует дьяволу, которому он продался?»). Впрочем, Мунн не совсем верно понял суть замечания Лавкрафта, и в его рассказе оборотень жалуется на свое неестественное состояние. При этом история оказалась популярной, и Мунн даже написал для нее несколько продолжений. Он много писал для бульварных журналов и за свою долгую карьеру сочинил большое количество произведений о сверхъестественном и приключенческих романов, однако самыми выдающимися его работами можно назвать исторические романы, написанные в поздние годы, а именно «Кольцо Мерлина» (1974) и «Забытый Легион» (1980). Длинный роман о римском легионе, направляющемся в Китай, взбудоражил бы воображение Лавкрафта. Мунн сразу ему понравился, Лавкрафт счел его «замечательным молодым человеком – белокурым и крепким»65 и часто навещал Мунна, когда был проездом в Атоле.

Во время пребывания в Провиденсе Уондри выпросил у Лавкрафта разрешения прочитать написанные им за 1926–1927 повести «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» и «Случай Чарльза Декстера Варда», которые по-прежнему не были перепечатаны на машинке и оставались в единственном рукописном варианте до конца жизни Лавкрафта. Таким образом, Уондри первым после самого автора увидел эти тексты. В более поздних письмах и мемуарах он не высказывал своего мнения об этих работах, а вот Лавкрафт в письме 1930 года мимоходом заметил: «Уондри прочитал рукопись [ «Кадата»], и ему не особенно понравилось»66. И все же тот проявил интерес к данным произведениям, так как спустя несколько лет предложил подготовить их печатную версию. Лавкрафт сомневался в достоинстве этих двух повестей и, с ужасом представив, что кто-то возьмется за подобный непосильный труд, отказался от затеи.

Уондри уехал двадцать девятого июля и направился к Вустеру через Атол, а затем в Вест-Шокан, штат Нью-Йорк, где на пару дней остановился у Бернарда Остина Дуайера. После этого его ждал долгий путь домой. Уондри прибыл в Сент-Пол одиннадцатого августа и отправил Лавкрафту открытку, где написал всего одно слово: «Дома!!!»67 По всей видимости, визит Уондри принес ему удовольствие, и на протяжении следующих лет почти в каждом письме и открытке Лавкрафт предлагал другу снова приехать в гости, но такая возможность появилась у Уондри лишь в 1932 году.

Лавкрафт и сам продолжал путешествовать. Девятнадцатого августа он поехал в Вустер, где его встретил Кук и ненадолго отвез в Атол. На следующий день (на тридцать восьмой день рождения Говарда) Кук повез его в Амхерст и Дирфилд – и Дирфилд показался Лавкрафту просто очаровательным. В воскресенье двадцать первого августа они отправились к озеру Санапи в штате Нью-Гэмпшир, где жила сестра Кука. Отсюда они неожиданно сделали крюк и заехали в Вермонт, чтобы навестить поэта-любителя Артура Гудинафа. За десять лет до этого Гудинаф высоко оценил Говарда в своем стихотворении («Похвала Лавкрафту»), где встречался и такой абсурдный образ: «Из самих твоих висков прорастают лавры». Лавкрафт думал, что Гудинаф над ним подшучивает, и Кук с трудом отговорил его от написания разгромного ответа. Вместо этого Лавкрафт откликнулся стихотворением «К Артуру Гудинафу» (Tryout, сентябрь 1918 года). При личной встрече Гудинаф очень понравился Лавкрафту, особенно очаровательно старомодным одеянием и манерами:

«Гудинаф – типичный представитель старомодного сельского стиля, редко встречающегося в наши дни. Он никогда не бывал в мегаполисах и даже в соседний городок Браттлборо ездит довольно редко. В его речи, одежде и манерах отражается восхитительная, но уже исчезнувшая эпоха американской жизни… Его впечатляющая вежливость и гостеприимство достойны семнадцатого века, к которому мысленно он и относится…»68

«Он же настоящий!» – воскликнул Лавкрафт, обращаясь к Куку, на что тот ответил: «Говард, ты тоже настоящий, хотя отличаешься от Артура»69.

Позже Лавкрафт написал восторженное эссе о поездке «Первые впечатления о Вермонте», которое вполне логично вышло в журнале Котса Driftwind за март 1928 года. О поездке и об этом эссе мы еще поговорим подробнее.

Лавкрафт провел еще несколько дней в Атоле и затем, двадцать четвертого числа, отправился в одиночку в Бостон, а на следующий день – в Портленд, штат Мэн, где с удовольствием провел два дня: хотя в городе было не так много старинных мест, как в Марблхеде или Портсмуте, он все равно оказался очень живописным, поскольку расположен на полуострове, окружен холмами с востока и запада и славится прекрасными набережными. Также Лавкрафт посетил и внимательно осмотрел два дома Лонгфелло (в котором тот родился и в котором затем постоянно жил). Двадцать шестого августа он свернул с маршрута и направился в прибрежный колониальный город Ярмут, что в тринадцати милях к северо-востоку от Портленда, а двадцать седьмого числа приобрел недорогую экскурсию по Белым горам в Нью-Гэмпшире, где впервые увидел «настоящие горы»70 (если, конечно, так можно назвать возвышенности высотой около двух тысяч метров над уровнем моря).

В воскресенье двадцать восьмого августа Лавкрафт оказался в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, а на следующий день вернулся в Ньюберипорт, штат Массачусетс, куда он в последний раз приезжал в 1923 году. Он пробыл там до тридцатого числа, после чего двинулся в Эймсбери и Хейверхилл и по пути заглянул к давнему другу и коллеге по любительской журналистике Ч. У. Смиту. Свои путешествия Лавкрафт опишет в крайне сжатом и, честно говоря, не очень интересном эссе под названием «Поездка Теобальда», которое Смит опубликует в Tryout за сентябрь 1927 года. В среду тридцать первого августа он вернулся в Ньюберипорт, а оттуда поехал в Ипсвич и затем в Глостер. В Глостере он не бывал с 1922 года (когда ездил туда с Соней), и на этот раз город впечатлил его сильнее:

«Дореволюционных домов здесь намного больше, чем я ожидал, а один из проулков привел к жуткому кладбищу. Над городом возвышается колокольня, построенная в 1805 году. Я забрался на высокий холм, откуда открывается потрясающий вид. Глостер обладает уникальной морской атмосферой. Сообщество ведет уединенную и оригинальную жизнь, а на главной улице много кирпичных построек в георгианском стиле»71.

Лавкрафт провел в Глостере два дня, после чего, проехав через Манчестер, Марблхед и Салем, второго сентября наконец-то вернулся домой. Он был в восторге от этого двухнедельного тура по четырем штатам и в «Поездке Теобальда» писал: «В целом по живописности и испытанным чувствам это путешествие оказалось лучше всех предыдущих, и в будущем его будет трудно превзойти». И все-таки на протяжении следующих восьми лет весной и летом Лавкрафт продолжит совершать все более дальние поездки и каждый раз будет повторять приведенные выше слова.

В сентябре к Лавкрафту в Провиденс приехал Уилфред Б. Талман, заставивший Говарда тщательнее изучить свою родословную. Талман был неутомимым исследователем генеалогии и отчасти заразил своим энтузиазмом Лавкрафта. Говард выяснил, как выглядит его семейный герб (шеврон с зазубринами золотого цвета на зеленом фоне, расположенный между тремя золотыми лисьими головами, корона в виде золотой башни, увитой венком, девиз: «Quae amamus tuemur»[5]), и узнал, что состоит в далеком родстве с некоторыми выдающимися людьми. Через Рэйчел Моррис, предка из Уэльса, он был связан с Дэвидом Дженкинсом из города Махинлет («Как вам такое, Артур?»), через род Фулфордов нашлось родство с Мортонами («Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт! Не знаю, есть ли между нами действительно какая-то связь, но отныне буду называть Дансени „кузеном Недом“»)72, а еще более дальним родством Лавкрафт оказался связан с Оуайном Гвинедом, принцем Северного Уэльса. «Полагаю, именно от ГВИНЕДА произошло современное имя Гвиннет… поэтому я, очевидно, прихожусь троюродным, четвероюродным или тысячеюродным братом моему коллеге Амброзу Гвиннету Бирсу!.. Нечего зря болтать – все мы, Мэкины, Мортоны и Гвиннеты, обладаем отличным воображением. Талант к писательству у нас в крови – вы нас не остановите!»73 Лавкрафт шутил насчет связи между именами Гвинед и Гвиннет, однако он, вероятно, не знал, что отец Бирса взял имя Амброз Гвиннет из опубликованной под псевдонимом брошюры 1770 года под названием «Жизнь и странные, невиданные и неслыханные путешествия и приключения Амброза Гвинета»74. Как ни странно, эта брошюра вышла под псевдонимом Айзек Бикерстафф, которым в 1914 году пользовался сам Лавкрафт.

Тем временем к Лавкрафту начали обращаться с предложениями об издании его рассказов в виде книги. Уже летом 1926 года на горизонте вновь появилась серьезная фигура Дж. К. Хеннебергера, который настойчиво выпрашивал у Лавкрафта разрешение выпустить в продажу сборник его рассказов. Лавкрафт дал добро, «лишь бы он угомонился»75, но из этой затеи ничего не вышло.

Более серьезная перспектива замаячила позже в том же году, когда о сборнике заговорил Фарнсуорт Райт. Лавкрафт отмечал: «…один из попечителей WT обещает показать кое-что из моих работ издателям, однако сомневаюсь, что это к чему-то приведет»76. Этот проект держал Лавкрафта в подвешенном состоянии на протяжении нескольких лет, пока окончательно не был прикрыт – и тому было вполне простое объяснение. Примерно в 1927 году издательство «Попьюлар фикшн паблишинг», официальное подразделение Weird Tales, выпустило сборник «Лунный ужас» с произведениями А. Г. Бирча и других авторов, где содержалась одноименная повесть, напечатанная в журнале двумя частями в мае и июне 1923 года (и пользовавшаяся бешеным успехом), а также другие рассказы из ранних выпусков («Слизь» Энтони М. Рада, «Пенелопа» Винсента Старретта и «Приключение в четвертом измерении» Фарнсуорта Райта). По непонятной причине книга с треском провалилась и оставалась нераспроданной практически до последнего года существования Weird Tales (1954). Великая депрессия тоже нанесла журналу серьезный удар, и в течение 1930-х годов номера, бывало, выходили только раз в два месяца. В таких обстоятельствах никто и не думал о том, чтобы выпустить еще одну книгу.

Тем не менее в конце декабря 1927 года переговоры еще велись на достаточно серьезном уровне, чтобы Лавкрафт в длинном письме изложил свои предпочтения относительно содержания сборника. Планировалось издать книгу объемом в сорок пять тысяч слов, и, по мнению Лавкрафта, в нее «непременно» должны были попасть следующие рассказы: «Изгой», «Артур Джермин», «Крысы в стенах», «Картина в доме», «Модель Пикмана», «Музыка Эриха Занна», «Дагон», «Показания Рэндольфа Картера» и «Кошки Ултара» – всего, по подсчетам Говарда, около тридцати двух тысяч четырехсот слов. Также он хотел, чтобы в книгу попала какая-нибудь из трех более длинных работ – «Цвет из иных миров» (он склонялся именно к этому варианту), «Зов Ктулху» (на тот момент еще не опубликованная) или «Кошмар в Ред-Хуке». В качестве «вставок» он предлагал использовать рассказы покороче, такие как «Праздник», «Неименуемое» или «Страшный старик».

В целом получился бы очень достойный сборник лучших работ, написанных Лавкрафтом на тот момент. Было бы еще лучше, если б в него удалось включить и «Цвет из иных миров», и «Зов Ктулху». Стоит привести одно замечание Лавкрафта из того длинного письма: «Что касается названия, я бы предпочел „Изгой и другие рассказы“, так как считаю характерной чертой моего творчества оттенок вселенской отдаленности и смутные намеки на существование чего-то внеземного»77.

Также Лавкрафт неохотно предложил для сборника рассказ «Затаившийся страх», который считал «чрезмерно мелодраматичным», добавляя, правда, что он «обязательно понравится поклонникам Никцина Дьялиса и ему подобных авторов». (Дьялис сочинял никудышные космические оперы.) Лавкрафт отправил рассказ Райту, и тот, к его изумлению, решил опубликовать историю в Weird Tales, заплатив за нее семьдесят восемь долларов. Поначалу Лавкрафт немного беспокоился из-за того, что могут возникнуть трудности с издательским правом, так как рассказ уже выходил в Home Brew, но поскольку журнал был закрыт много лет назад, Говард решил, что проблем не возникнет, и разрешил Райту опубликовать произведение, хотя сомневался в его художественных достоинствах.

Для сборника Лавкрафт не стал предлагать рассказ «Заброшенный дом» (пожалуй, оно и к лучшему, ведь Райт уже его отвергал), который У. Пол Кук хотел напечатать отдельным изданием. Прежде Кук планировал включить его в Recluse^78, но затем, вероятно, передумал, потому что журнал и так получался громадного объема. Потом, где-то в феврале 1927 года, он первым выступил с идеей напечатать рассказ как небольшую брошюру^79. В начале 1926 года Кук уже напечатал тоненький сборник стихов Лонга «Человек из Генуи» (спонсором стала богатая тетушка Лонга миссис Уильям Б. Симмс^80), а позже в том же году – «Гермафродита» Лавмэна, так что «Заброшенный дом» завершил бы трилогию книг одинакового формата. Кук собирался набрать текст крупным шрифтом и оставить большие белые поля, чтобы получить объем в шестьдесят страниц. Спустя какое-то время он попросил Фрэнка Лонга написать предисловие, хотя Лавкрафту эта затея показалась нелепой.

Работу над книгой пришлось приостановить из-за выпуска Recluse, однако весной 1928 года она возобновилась, и уже в конце мая Кук постоянно одолевал Лавкрафта просьбами как можно быстрее вычитывать гранки. В то время Лавкрафт снова был занят путешествиями, но сделал, что от него требовалось, в начале июня^81. Ближе к июлю Лавкрафт сообщил, что «Заброшенный дом» уже напечатан, осталось только подготовить переплет^82. Книга вышла тиражом примерно в триста экземпляров.

К сожалению, с этого момента все пошло наперекосяк. Пошатнулось здоровье Кука, как и его финансовое положение. Уже в феврале 1928 года Лавкрафт сообщил Уондри (заплатившему Куку за печать первого тома его стихов «Восторг»), что Кук пережил что-то вроде нервного срыва, в связи с чем выход книги задерживается^83. Вскоре Кук оправился и в апреле выпустил «Восторг», а вот «Заброшенный дом», печать которого Кук оплачивал сам, без помощи Лавкрафта, пришлось отложить. В конце июля Кук вместе с женой переехал на ферму площадью 100 акров к востоку от Атола, но в доме не было отопления и установить его к зиме не получилось, поэтому они были вынуждены уехать. В январе 1930 года супруга Кука умерла, и у него случился очередной, на этот раз более серьезный нервный срыв. Вдобавок ко всему у Кука появились проблемы с аппендиксом, и ему требовалась операция, но он так боялся ложиться под нож, что годами откладывал процедуру. Каким-то чудом он все-таки выкарабкался, однако экономический спад его добил, и выход «Заброшенного дома» вновь не состоялся. К лету 1930 года Лавкрафту сообщили, что отпечатанные листы отправили переплетчику в Бостон^84, но книга все не появлялась. Дело оставалось незавершенным вплоть до смерти Лавкрафта.

Еще один книжный проект скорее относился к редактированию. В феврале 1927 года умер Джон Рейвенор Буллен, коллега Лавкрафта по любительской журналистике из Канады. Осенью того года его друг из Чикаго по имени Арчибальд Фрир решил на собственные деньги выпустить сборник стихов Буллена в качестве дани уважения и подарка его родным. Мать Буллена назначила редактором Лавкрафта – еще при жизни Буллен обсуждал с Говардом подготовку такого тома и просил о помощи^85, а уже Лавкрафт выбрал в издатели Кука. Лавкрафт отобрал для книги всего сорок подходящих стихотворений и наверняка внес в них некоторые корректировки, а также отредактировал свою статью «Поэзия Джона Рейвенора Буллена» (из United Amateur, сентябрь 1925 года), чтобы использовать ее как введение. Сборник вышел под названием «Белый огонь». Фрир был не стеснен в средствах и в какой-то момент даже прислал Куку дополнительные пятьсот долларов, чтобы печать и переплет получились более качественными. Результатом стала замечательная книга, и хотя Лавкрафт без конца сетовал на утомительность редакторской и корректорской работы, в итоге он заявил, что это единственная известная ему книга, вышедшая без единой опечатки. Обычное издание стоило два доллара, а вот цена специального издания в кожаном переплете мне неизвестна. На титульном листе указан 1927 год, тогда как на самом деле сборник появился только в январе 1928 года^86. Лавкрафт разослал множество экземпляров книги для рецензирования, но обзоров на нее найти не удалось. Сам Лавкрафт прочитал лишь один отзыв в Honolulu Star-Bulletin, который написал Клиффорд Гесслер, поэт и друг Фрэнка Лонга^87.

Тем временем появились и другие обнадеживающие известия. В конце 1927 года Дерлет рассказал Лавкрафту о новом журнале Tales of Magic and Mystery – первый номер вышел в декабре 1927 года. В журнале (трудно сказать, стоит ли отнести его к бульварным изданиям) планировалось печатать как настоящие, так и вымышленные истории мистического и оккультного толка. Лавкрафт отправил Уолтеру Б. Гибсону, редактору журнала, восемь рассказов, и в ответ один за другим получал отказы, однако в итоге Гибсон все же принял «Холодный воздух», который появился в номере за март 1928 года. В письмах Лавкрафта того периода разнится сумма, полученная им за рассказ: то ли семнадцать с половиной, то ли восемнадцать, то ли восемнадцать с половиной долларов (примерно по полцента за слово). После такой оплаты он, естественно, больше не отправлял в журнал никаких других рассказов, да и в любом случае Tales of Magic and Mystery закрылся уже после пятого выпуска (в апреле 1928 года). «Холодный воздух» считается самой достойной из всех напечатанных в журнале работ.

В конце 1927 года Лавкрафт получил книгу «Включи свет», британскую антологию под редакцией Кристин Кэмпбелл Томсон, опубликованную издательством «Селвин энд Блаунт». В антологии содержался рассказ «Кошмар в Ред-Хуке», и это была первая публикация произведения Лавкрафта в твердом переплете. Книга появилась в серии «Только не ночью» под редакцией Томсон, большинство рассказов для которой были взяты из Weird Tales. Впоследствии в этой же серии напечатают еще несколько рассказов и редакторских работ Лавкрафта. Появление антологии его порадовало, хотя особыми достоинствами, по его мнению, она не обладала. «Что касается „Только не ночью“ – это невзыскательная халтура и безвкусица. С художественной точки зрения ее просто не существует»88.

Гораздо более важным (пожалуй, самым важным моментом в оценке творчества Лавкрафта при жизни) стало упоминание «Цвета из иных миров» в «Почетном списке» сборника «Лучших рассказов» Эдварда Дж. О’Брайена (1928). Когда О’Брайен впервые с ним связался, Лавкрафт не сразу понял, напечатают ли рассказ в сборнике или же он просто получит наивысшую оценку (три звезды) и попадет в «Почетный список». Узнав, что речь идет только о списке, он недооценил его значимость: «„Биографический почетный список“ выходит таким длинным, что никто в нем не выделяется»89. На самом деле он ошибался и имел все основания гордиться этим упоминанием (и наверняка гордился). В сборнике 1924 года «Картина в доме» получила одну звезду, а в подборке рассказов, получивших премию О. Генри (под редакцией Бланш Колтон Уильямс, опубликовано издательством «Даблдэй, Доран»), «Модель Пикмана» попала в категорию «Рассказы, занявшие третье место». Впрочем, серия О. Генри, скорее всего, не вызывала у Лавкрафта особого восторга, поскольку рассказы для нее, в отличие от сборников О’Брайена, отбирались по популярности, а не по литературным достоинствам. Работы Лавкрафта еще не раз попадут в рейтинги серий О’Брайена и О. Генри, но именно первое упоминание стало особенным.

Лавкрафт отправил О’Брайену довольно длинное автобиографическое описание, полагая, что редактор выберет необходимую информацию, а О’Брайен напечатал текст целиком. Биография заняла восемнадцать строк – больше всех остальных в сборнике. Приведем ее полностью:

«ЛАВКРАФТ, ГОВАРД ФИЛЛИПС. Родом из старинного североамериканского и английского рода, появился на свет двадцатого августа 1890 года в Провиденсе, штат Род-Айленд. Всю жизнь с небольшими перерывами живет в родном городе. Образование получил в местных школах и с частными преподавателями, из-за проблем со здоровьем не смог продолжить образование в университете. С раннего возраста интересовался яркими и загадочными вещами. В юности писал и самостоятельно издавал бессмысленные стихи и эссе громадных объемов. В период с 1906 по 1918 годы писал для газет статьи по астрономии. Вопреки скептически-рациональному мировоззрению и интересу к наукам, в серьезных литературных работах затрагивает темы снов, мрачности и вселенской „отдаленности“. Живет тихо и скромно, увлекается классикой и стариной. Особенно любит атмосферу колониальной Новой Англии. Любимые авторы – в самом личном смысле слова – По, Артур Мэкен, Лорд Дансени, Уолтер де ла Мар, Алджернон Блэквуд. Занимается литературной работой, включая вычитку и редактирование. Начиная с 1923 года регулярно публикует свои жуткие истории в Weird Tales. Консервативные взгляды на жизнь сочетаются с полетом фантазии в искусстве и механистическим материализмом в философии. Живет в Провиденсе, штат Род-Айленд».

Обратите внимание на то, о чем Лавкрафт не упоминает, в том числе о браке с Соней. В целом же получился необычайно точный и сжатый рассказ о жизни и убеждениях Лавкрафта, которому для полноты не хватает лишь некоторых деталей.

Осенью 1927 года Фрэнк Белнэп Лонг задумал написать длинный рассказ под названием «Мозгоеды». Работа эта примечательна по двум причинам: во-первых, это первое произведение, в котором Лавкрафт фигурирует как персонаж (если не считать причудливую работу Эдит Минитер «Фалько Оссифракус», где главный герой, основанный на Рэндольфе Картере, все-таки отчасти похож на Лавкрафта), а во-вторых, это первое «дополнение» к мифологии Лавкрафта (хотя данный пункт остается спорным).

Персонажей рассказа зовут Фрэнк и Говард (фамилии не указаны). Когда Лонг поведал Лавкрафту об этой затее, тот с притворной строгостью начал поучать друга, как его следует изобразить: «…послушай-ка, юноша, будь крайне осторожен, описывая своего почтенного дедулю! Не заставляй меня делать что-либо жизнерадостное или благотворное и помни, что такому старому бесу из глубин космоса приличествуют только самые страшные проклятия. И вот еще что, юноша, не забывай, что я невероятно худой. Я худой – повторяю, ХУДОЙ! Худой!»90 В памяти Лавкрафта, вероятно, еще были свежи воспоминания о суровой диете 1925 года. Впрочем, по этому поводу ему и не стоило волноваться. В рассказе Лонг пишет: «Это был высокий, худощавый мужчина с невероятно широкими плечами, немного сутулый. В профиль лицо его выглядело выразительно: очень широкий лоб, длинный нос и слегка выступающий подбородок. Такое сильное, чувственное лицо наводило на мысли о буйной творческой натуре, которую сдерживал исключительный, скептически настроенный разум»91. Правда, если говорить честно, то рассказ «Мозгоеды» получился совершенно нелепым и вызывает чувство неловкости: некие сущности «проедают себе путь сквозь пространство» и атакуют человеческий мозг, но каким-то образом им все-таки не дают захватить землю. В некотором смысле история даже стала прискорбно пророческой, если задуматься о том, какой «вклад» внесли другие писатели в развитие идей Лавкрафта.

Можно ли действительно назвать этот рассказ дополнением или продолжением мифологии Лавкрафта – вопрос спорный. Сущности из истории никак не названы, никто из «богов» Лавкрафта не упоминается (на тот момент был придуман только Ктулху, а также Йог-Сотот из неопубликованного «Случая Чарльза Декстера Варда»). Правда, у рассказа есть эпиграф (который не напечатали ни при первом выходе произведения в Weird Tales за июль 1928 года, ни во многих последующих переизданиях) из «Некрономикона Джона Ди», то есть из предполагаемого английского перевода книги «Некрономикона» Оле Ворма, сделанного с латинского перевода. Позже Лавкрафт будет часто цитировать этот перевод Ди, и подобное еще не раз повторится в жизни Лавкрафта: какой-нибудь писатель, обычно его коллега, либо начнет разрабатывать некий мифологический элемент из рассказов Лавкрафта, либо придумает абсолютно новый, а Говард затем использует его в собственной истории. Все это в основном было ради развлечения и помогало наращивать мифологию, поддерживая ее актуальность с помощью цитат в различных произведениях. Также авторы таким образом отдавали друг другу дань уважения. Во что это вылилось после смерти Лавкрафта – тема для отдельного разговора.

Тем временем Лавкрафт почти ничего не сочинял из прозы со времен «Цвета из иных миров». На Хеллоуин ему приснился захватывающий сон, на основе которого вполне можно было написать рассказ, но сам Говард этого не сделал. По его словам, этот необыкновенно яркий сон был вдохновлен чтением «Энеиды» в переводе Джеймса Роудса (1921), использовавшего плавный нерифмованный пятистопный стих. Сильнее всего Лавкрафта впечатлил отрывок в конце шестой книги («Анхис предрекает будущее торжество римлян»92):

Других, не сомневаюсь, дыхание меди вылепит мягче,

Высеки очертания жизни

Из мрамора, у судьи проси лучше, следуй

Движеньям неба или предскажи

Восход звезд: помни, римлянин, ты

Должен народами править: в этом

Твое искусство – насаждать закон в мире,

Проявлять милость к побежденным и сражаться с гордыми.

В своем поразительном сне Лавкрафт был Луцием Целием Руфом, квестором в провинции Ближняя Испания, и целыми днями разъезжал по испанским городам Калагуррис (Калаорра) и Помпело (Памплона). Он препирался с Гнеем Бальбуцием, легатом XII легиона, по поводу того, что необходимо уничтожить странный темный народец (miri nigri), обитающий на холмах близ Помпело. Народ этот говорил на языке, который не понимали ни римляне, ни местные жители, и частенько похищал кельтиберов для проведения неведомых обрядов на майские и ноябрьские календы, а в этом году на рынке произошла драка, в результате чего некоторые представители народца были убиты. При этом до сих пор не похитили ни одного горожанина, и Руфа это настораживало: «Очень неестественное для Мрачного народца поведение – вот так пощадить наших людей. Наверняка они задумали кое-что пострашнее»94. Бальбуций решил, что все же не стоит идти против народца и вызывать негодование, ведь у них было много поклонников и соратников. Руф продолжал стоять на своем, вызвал проконсула Публия Скрибония Либона и убедил его в своей правоте. Либон приказал Бальбуцию отправить в Помпело когорту, чтобы избавиться от угрозы, и сам отправился туда вместе с Руфом, Бальбуцием и другими важными лицами. На подходе к холмам барабанный бой мрачного народа начал звучать все более тревожно. Наступила ночь, и в темноте когорта с трудом продвигалась вверх, а лошадей пришлось и вовсе оставить у подножия холма. Затем внезапно раздался странный звук: лошади закричали (а не просто заржали), и в этот момент проводник когорты убил себя, вонзив себе в тело короткий меч. Когорта обратилась в бегство, в суматохе многие погибли.

«Со склонов и вершин над нами разразился дружный дьявольский смех, и на нас налетели порывы ледяного ветра. Такого напряжения я не выдержал и на этом проснулся, промчавшись сквозь века обратно в современный Провиденс. Правда, в голове у меня по-прежнему звучат последние слова старого проконсула, который спокойно произнес: „Malitia vetus – malitia vetus est – venit – tandem venit…“[6]»95

Сон действительно был необычным, наполненным реалистичными деталями (среди них утомительный поход к Помпело, рукопись Лукреция, которую Руф читает в самом начале, где процитирована строка из пятой книги сочинения «О природе вещей», сон Руфа внутри сна в ночь перед наступлением) и невероятно пугающей, хотя и не до конца понятной кульминацией. Вполне ожидаемо Лавкрафт в подробностях поведал об этом сне своим коллегам, включая Фрэнка Белнэпа Лонга, Дональда Уондри и Бернарда Остина Дуайера.

В связи с этим возникает вопрос: что именно из рассказанного им на самом деле было во сне, а что он, быть может неосознанно, добавил для усиления литературного эффекта? Даже если не обращать внимания на мелкие несоответствия – в письме к Уондри проводника зовут Верцеллий, тогда как в письмах к Лонгу и Дуайеру указано имя Акций, – три сохранившихся описания сна значительно разнятся по масштабу и акцентам. Раньше остальных, вероятно первого или второго ноября, Лавкрафт рассказал о сне Лонгу, в письме к Уондри значится только день – «четверг» (то есть третьего ноября), а в послании к Дуайеру, самом длинном и подробном, даты вообще нет, но можно предположительно отнести его к четвертому или пятому ноября. Как раз из-за последнего письма и возникает главная трудность, поскольку именно в нем попадается несколько деталей, которых не было в двух других посланиях. Да, возможно, продолжая размышлять о своем сне и записывать его сюжет, Лавкрафт со временем вспоминал все больше и больше деталей, однако есть и другой вариант – сам того не сознавая, он начал сочинять на основе сна рассказ, вплетая в него исторические тонкости и скрытые намеки на нечто ужасное, чего в самом сне не было. Точного ответа на этот вопрос мы, конечно, не узнаем, и какая бы версия сна ни оказалась истинной, она в любом случае обладала мощной вдохновляющей силой.

Дуайер и Уондри уговаривали Лавкрафта написать рассказ по мотивам сна, но из этой затеи так ничего и не вышло, хотя обоим коллегам он сообщал, что пытается над ней работать. В 1929 году Лонг попросил у Лавкрафта разрешения дословно процитировать его письмо в повести, которую он тогда писал, и Лавкрафт согласился. В результате появился «Ужас с холмов», опубликованный сначала в двух частях в Weird Tales (январь и февраль 1931 года), а затем и отдельным изданием.

Ближе к концу ноября Лавкрафту приснился еще один необычный сон про кондуктора трамвая, чья голова внезапно превращается в «белый конус, сужающийся до единственного кроваво-красного щупальца»96. Об этом сне он рассказывал Уондри в письме от двадцать четвертого ноября 1927 года, которое представляет для нас особый интерес, ведь именно из-за него произведение под названием «Нечто в лунном свете» стали ложно приписывать Лавкрафту. После смерти Говарда Уондри передал тексты из писем с описанием снов Дж. Чапману Миске, редактору Scienti-Snaps. Рассказ о сне про римлян напечатали в летнем номере Scienti-Snaps (под названием «Очень древний народ») за 1940 год. Затем Миске переименовал Scienti-Snaps в Bizarre и уже в новом журнале опубликовал рассказ о втором сновидении, добавив от себя вступительный и завершающий абзацы и озаглавив эту мешанину «Нечто в лунном свете Г. Ф. Лавкрафта». Август Дерлет перепечатал текст в Marginalia (1944), не догадываясь, что данное произведение не целиком принадлежит авторству Лавкрафта. Увидев издание Дерлета, Миске написал ему и рассказал всю правду, однако Дерлет, вероятно, забыл эту историю, потому что снова добавил текст в сборник «Дагон и другие жуткие рассказы» (1965). Лишь недавно этот вопрос прояснился благодаря Дэвиду Э. Шульцу^97.

Приблизительно в то же время Лавкрафт решил написал историю происхождения своей мифической книги «Некрономикон» – в основном чтобы для себя самого сложить в четкую картину все отсылки. В письме к Кларку Эштону Смиту от двадцать седьмого ноября 1927 года он отмечал, что «собрал воедино информацию о знаменитом запретном „Некрономиконе“ безумного араба Абдула Альхазреда»98. Называется эта работа «История Некрономикона». Оригинал записан на оборотной и лицевой сторонах письма от двадцать седьмого апреля 1927 года, полученного Лавкрафтом от Уильяма Л. Брайанта, директора музея в парке Роджера Уильямса, в связи с приездом Мортона по поводу сбора образцов полезных ископаемых. На этом черновике добавлено, как запоздалая мысль, еще одно предложение: «Английский перевод доктора Ди не был опубликован и доступен лишь в виде отрывков из рукописи». Следовательно, большую часть текста Лавкрафт, скорее всего, написал еще до того, как ознакомился с «Мозгоедами» Лонга. В письме к Уондри в конце сентября^99 отмечалось, что он «только что получил» данный рассказ, то есть «История Некрономикона» была написана как раз незадолго до этого.

Кое на что в этой работе стоит обратить особое внимание. Как сообщал Лавкрафт, в 1050 году патриарх Михаил запретил греческий текст книги. «После этого информация распространялась тайно, однако уже в средние века (1228) Оле Ворм подготовил латинский перевод…» Читатели и критики, которым знакомо имя Оле Ворм, наверняка задаются вопросом, почему Лавкрафт отнес его к тринадцатому веку, если на самом деле датский историк и филолог жил по большей части в веке семнадцатом (1588–1654). Насколько я понимаю, это просто ошибка, и к Лавкрафту ошибочная информация попала крайне интересным способом.

В 1914 году он написал стихотворение «Погребальная песнь Рагнара Лодброка», а в конце того года рассказывал Моу в письме:

«Недавно я решил использовать белый стих, как в „Гайавате“, при переводе любопытного отрывка из примитивной тевтонской поэзии на военную тему, которую д-р Блэр цитирует в своем „Критическом трактате о поэмах Оссиана“. Отрывок этот представляет собой похоронную песню – ее в давние времена написал рунами один датский монарх Рагнар Лодброк (восьмой век н. э.). В Средние века Оле Ворм довольно бессвязно перевел ее на латынь, и именно этим переводом пользуется Блэр. Песнь состоит из строф, каждая из которых начинается словами „Pugnavimus ensibus“. В своем переводе я применяю рифмованное двустишие в конце каждой строфы»100.

Этот отрывок все проясняет. «Критический трактат о поэмах Оссиана» (1763), в котором Блэр выступает в защиту подлинности поэм Оссиана, нередко включают в издания произведений Джеймса Макферсона, настоящего автора этих поэм. Сборник Макферсона был и у Лавкрафта, правда, мне неизвестно, какой именно. В любом случае он определенно прибегал к «Трактату» Блэра и об Оле Ворме, по всей видимости, знал только из этой работы. Повествуя о «древних поэтических останках… северных наций», Блэр впервые упоминает «Саксона Грамматика, выдающегося датского историка тринадцатого века», по словам которого подобные песни были выгравированы рунами. Затем Блэр приводит в пример один из таких латинских переводов Оле Ворма – «Погребальную песнь Рагнара Лодброка» в двадцати девяти строфах. Лавкрафт сумел перевести только первые семь, да и то большинство из них (со второй по седьмую) с помощью английского перевода в прозе, предоставленного Блэром. Как я полагаю, Лавкрафт либо просто перепутал годы творчества Оле Ворма (не указанные Блэром) с Саксоном Грамматиком, либо предположил, что оба ученых жили в одно время^101.

За 1927 год Лавкрафт сочинил очень мало стихотворений – всего пять, и почти все они относятся к любительской журналистике. В феврале он написал традиционный поздравительный стих на день рождения Джонатана Э. Хога, которому тогда исполнилось девяносто шесть лет, однако семнадцатого октября того же года Хог умер, а Лавкрафт сочинил очень искреннюю, но при этом совершенно невыразительную элегию «Ave atque Vale» (Tryout, декабрь 1927 года). Еще одна элегия, «Отсутствующий лидер», была написана для книги «В память о Хейзел Прэтт Адамс» (1927), подготовленной, судя по всему, редакторским клубом в Бруклине. Адамс (1888–1927) была одним из основателей клуба; о том, что стало причиной ее смерти в довольно молодом возрасте, мне неизвестно. Второе стихотворение получилось чуть более удачным, по крайней мере в изображении пейзажей в окрестностях Бруклина и Палисадов Нью-Джерси, поскольку он сам бывал в этих местах. Очередная интересная работа – чудесное и нежное стихотворение из двух строф «К мисс Берил Хойт, на ее первый день рождения – двадцать первое февраля 1927 года». К сожалению, о том, кто такая Берил Хойт, нет никакой информации.

Пожалуй, лучшим стихотворением того года стала «Гедона» (в переводе с греческого – «удовольствие»), написанная третьего января. В десяти четверостишиях сравниваются жизни Катулла и Вергилия с упором на превосходство умственной безмятежности над сексуальным удовольствием – получилось что-то вроде поэтической и более сильной версии письма к Соне «Лавкрафт о любви». Не знаю, по какой причине Лавкрафт решил написать это стихотворение, зато могу сказать, что в нем он довольно успешно применяет накопленные за всю жизнь знания об античности.

В конце 1927 года Лавкрафт утверждал, что еще никогда не рекламировал свои редакторские услуги^102 (про рекламу «Бюро услуг Крафтон» в журнале L’Alouette 1924 года он, вероятно, забыл), так что новые клиенты обращаются к нему только по рекомендации. Примерно в то время у него появилось два таких клиента – Адольф де Кастро и Зелия Браун Рид Бишоп.

Де Кастро (1859–1959), прежде известный под именем Густава Адольфа Данцигера (вскоре после Первой мировой войны из-за своих антигерманских настроений он взял фамилию матери), был человеком странным. В 1886 году он познакомился с Амброзом Бирсом и стал его преданным поклонником и коллегой. Через несколько лет он перевел повесть Рихарда Фосса «Монах из Берхтесгадена» (1890–1891), а Бирс отредактировал его перевод. В сентябре 1891 года работу публиковали по частям (как произведение Бирса и Данцигера – про Фосса никто и не вспомнил) под названием «Монах и дочь палача» в San Francisco Examiner, а в 1892 году уже в виде книги. Вместе с Бирсом (а также с помощью Хоакина Миллера и У. Ч. Морроу) Данцигер основал Издательскую ассоциацию западных авторов, в которой вышел сборник стихов Бирса «Черные жуки в янтаре» (1892) и сборник рассказов Данцигера «В исповедальне и следующее» (1893). Впрочем, вскоре после этого Бирс с Данцигером разругались – в основном по поводу прибыли от «Монаха» и в связи с тем, как Данцигер управлял издательством. Впоследствии они несколько раз встречались по разным поводам, но никогда больше не работали вместе.

В конце 1913 года Бирс отправился в Мексику в качестве наблюдателя или участника мексиканской гражданской войны между Панчо Вильей и Венустиано Каррансой. Данцигер (теперь под фамилией де Кастро) жил в Мексике с 1922 по 1925 год, где работал редактором еженедельной газеты. В 1923 году ему удалось побеседовать с Вильей, и тот заявил, что выгнал Бирса из своей резиденции, потому что тот начал расхваливать Каррансу. Позже тела Бирса и одного чернорабочего якобы обнаружили на обочине дороги. (Данная версия смерти Бирса ничем не подтверждена.) В American Parade за октябрь 1926 года вышла статья де Кастро под названием «Каким на самом деле был Амброз Бирс», в которой он поведал об их совместной работе над «Монахом» и о поисках Бирса в Мексике. Далее тему развил Боб Дэвис, бывший редактор All-Story, – его статья появилась в New York Sun от семнадцатого ноября 1927 года.103

Как раз после этого де Кастро связался с Лавкрафтом. Поскольку его имя было на слуху, он решил, что самое время извлечь выгоду из тесного знакомства с Бирсом. Де Кастро был знаком с Сэмюэлом Лавмэном, который и рекомендовал ему обратиться за помощью к Лавкрафту и попросить того «посмотреть пару моих работ, к сожалению, нуждающихся в редактуре»104. Речь шла о двух проектах: мемуарах о Бирсе, в частности затрагивающих тему сотрудничества по написанию «Монаха» и попыток де Кастро отыскать какую-либо информацию о том, что случилось с Бирсом в Мексике, и сборнике рассказов «В исповедальне».

Ответ Лавкрафта не сохранился. Предположительно в письме к де Кастро он указал расценки на редактирование в зависимости от вида работ (от простой вычитки и комментирования до небольшой редакторской правки и полного переписывания текста). Не совсем ясно, совпадают ли эти ставки с теми, что он указывал в последующие годы (полный список можно найти в письме к Ричарду Ф. Сирайту от тридцать первого августа 1933 года). На письме от де Кастро от пятого декабря 1927 года, вместе с которым он прислал один из своих рассказов, Лавкрафт сделал следующие пометки:

0,50 за стр. непечатную

0,65 печатная

Этот рассказ 16,00 непечатный

20,00 печатный

(выше) Пересмотренная ставка

1,00 за стр. непечатную

1,15 ««печатная^105

В чем заключается разница между первой указанной ставкой и «пересмотренной», мне не известно. Возможно, имеется в виду рассказ де Кастро «Жертва науке». Как раз в то время Лавкрафт занимался его редактированием и дал истории другой заголовок, «Последний опыт Кларендона», а в Weird Tales за ноябрь 1928 года она вышла под названием «Последний опыт». За эту работу Лавкрафт действительно получил шестнадцать долларов^106 (а за публикацию рассказа журнал заплатил де Кастро сто семьдесят пять долларов), только вот объем у произведения был другой – не тридцать две страницы (в изначальной печатной версии), как следует из указанной Лавкрафтом суммы. Говард с горечью жаловался на «ничтожный чек»107, полученный им за редакторскую работу, хотя, вероятно, отчасти в этом была и его вина: он с самого начала назвал де Кастро сумму в шестнадцать долларов и стеснялся повысить ее, даже когда объем произведения приблизился к двадцати тысячам слов.

«Последний опыт» – одна из худших работ среди редакторских правок Лавкрафта. В рассказе изложена мелодраматическая история Альфреда Кларендона – врача и главы тюремной больницы Сан-Квентин (Калифорния), который пытается создать антитоксин против черной лихорадки. Он попал под влияние могучего злого мага Сурама, создавшего «неземную» болезнь, чтобы поработить человечество. Обо всем этом рассказывается очень церемонно и напыщенно, а еще больше история страдает от полного отсутствия живых и запоминающихся персонажей (если таковые, конечно, вообще могут существовать в рамках настолько банального сюжета), ведь создание словесных образов было самым слабым местом в литературном арсенале Лавкрафта. В частности, романтическая линия между сестрой Кларендона Джорджиной и Джеймсом Далтоном, губернатором Калифорнии, вышла невероятно слабой. (У самого де Кастро, само собой, дела обстояли еще хуже.)

Отметим, что в оригинальном рассказе де Кастро не было никаких сверхъестественных элементов. Он сочинил растянутую мелодраматично-приключенческую историю об ученом, который пытается найти лекарство от нового вида лихорадки (описанной без каких-либо подробностей). Репутация героя пошатнулась, когда его стали считать человеком, заинтересованным только наукой, а не человеческой жизнью. Лишившись последних пациентов, он просит сестру помочь в его стремлениях и преподнести себя «в жертву науке». Лавкрафт же сделал из нее мистическое произведением, сохранив при этом основу автора – Калифорния в качестве места действия, все те же персонажи (изменились только некоторые имена), поиск лекарства от новой лихорадки и (хотя теперь это уже не самый важный элемент кульминации) попытка Кларендона склонить сестру к тому, чтобы та пожертвовала собой. Лавкрафт не только заменил слабо прописанного помощника доктора Кларендона (который у де Кастро, кстати, звался «доктором Клинтоном») по имени Морт на более зловещую фигуру Сурама, но и добавил мотивации в поступки героев и вообще сделал рассказ более логичным. В этом и заключалась сильная сторона Лавкрафта. По сравнению с оригиналом де Кастро объем произведения увеличился в полтора раза, и хотя Лавкрафт отмечал, что «чуть не сошел с ума от тягучей монотонности этой нелепой истории»108, в его версии тоже не обошлось без затянутости и многословия.

Чтобы немного оживить повествование, Лавкрафт добавил не самые уместные отсылки на собственную зарождающуюся мифологию. Вот, к примеру, отрывок, где Кларендон и Сурама вступают в конфронтацию:

«Будь осторожен, – ! И на твою силу найдется противодействие – не зря ведь я ездил в Китай, а в „Азифе“ Альхазреда написано такое, чего не знал никто в Атлантиде! Мы оба ввязались в опасные дела, но не думай, что хорошо знаешь, на что я способен. Как насчет Проклятия пламени? В Йемене я общался с одним стариком, который выжил после скитаний в Багровой пустыне – он повидал Ирем, Город столпов, и поклонялся подземным божествам Наг и Йеб – Йа! Шуб-Ниггурат!»

Что любопытно, в этом отрывке впервые (в отличие от «Истории Некрономикона») используется арабское название «Некрономикона» («Аль-Азиф»), а также впервые упоминаются загадочные существа Наг и Йеб (позже стало ясно, что это близнецы-отпрыски Йог-Сотота и Шуб-Ниггурата) и клятва «Йа! Шуб-Ниггурат!». Получилось забавно, однако рассказ от этого не улучшился.

Де Кастро, недовольный результатом, отправил «Последний опыт Кларендона» обратно Лавкрафту для дальнейшего редактирования – как утверждал сам Лавкрафт, исключительно в связи с тем, что автор внес в рассказ новые идеи. Не выдержав, Лавкрафт вернул ему работу вместе с чеком на шестнадцать долларов, после чего де Кастро успокоился и принял произведение как есть. Он сам подготовил печатную версию, незначительно изменив некоторые слова или фразы^109, и послал историю в Weird Tales, где ее, как я уже говорил, приняли к публикации. Может показаться несправедливым, что за свою работу Лавкрафт получил такой скромный гонорар (меньше десяти процентов от суммы, которую журнал выплатил де Кастро), но именно на таких условиях Лавкрафт брался за редактуру и получал оплату, пусть и небольшую, даже если произведение не брали в печать. (Правда, иногда гонорар приходилось долго выпрашивать, однако это уже совсем другой разговор.) Зачастую отредактированный или переписанный Лавкрафтом материал и вовсе не удавалось продать.

В любом случае Лавкрафт не желал, чтобы ему приписывали такую бессвязную чепуху, как «Последний опыт», и старался избегать публикаций подобных работ под своим именем, которые, к сожалению, все-таки были обнаружены, когда уже после смерти его творчество начало приобретать популярность.

Еще до окончания редактуры «Последнего опыта» де Кастро упрашивал Лавкрафта помочь ему с мемуарами о Бирсе. Задача предстояла куда более сложная, и Лавкрафт вполне оправданно не желал за нее браться без предоплаты. Де Кастро был на мели и не мог заплатить вперед, поэтому Лавкрафт порекомендовал ему обратиться к Фрэнку Лонгу, который тоже начал заниматься редактированием. Лонг согласился на работу без предоплаты при условии, что де Кастро позволит ему написать предисловие к книге от своего имени (де Кастро, как однажды заявил Лавкрафт, вообще должен был указать Лонга в качестве соавтора^110, но Лонг, судя по всему, о таком не просил). Де Кастро согласился, и Лонг выполнил небольшую редакторскую правку всего за два дня. Впрочем, эту версию мемуаров (несмотря на кичливые слова де Кастро о том, что «Боб Дэвис в один момент найдет мне издателя»111) отвергли в трех издательствах, и в результате де Кастро снова связался с Лавкрафтом и стал умолять его взяться за книгу. Лавкрафт стоял на своем и потребовал аванс размером в сто пятьдесят долларов^112, и де Кастро опять отказался и, скорее всего, обратился к Лонгу.

Весной 1929 года книга все-таки увидела свет (неизвестно, сколько еще правок в нее внес Лонг или кто-то другой) под названием «Портрет Амброза Бирса». Опубликовало ее издательство «Сенчури кампэни» вместе с предисловием «Белнэпа Лонга». Лавкрафт язвительно насмехался над тем, какие плохие отзывы получала эта книга (Льюис Мамфорд писал, что «портрет испорчен лишними эмоциями, признаниями и претенциозными суждениями и в целом создает впечатление неправдоподобности»113, а по словам Нэпьера Уилта, «Такую наивную картину с полным отсутствием критики вряд ли можно назвать биографией»114), тогда как Кэри МакУильямс, автор выдающейся биографии Бирса, опубликованной чуть позже в том же 1929 году, оказался на удивление доброжелателен: «У доктора Данцигера получились интересные мемуары… Самые удачные моменты – это просто фразы Бирса, записанные за ним в разное время. В некоторых безошибочно узнается ход мысли Бирса»115. И все же в действительности книга представляет собой бессвязную мешанину из биографии, воспоминаний и откровенной саморекламы де Кастро. Предисловие Лонга с тонким анализом творчества Бирса – пожалуй, лучшая часть этого издания.

Де Кастро вызывал у Лавкрафта неоднозначные чувства. По его мнению, и Бирс, и де Кастро преувеличили свои роли в работе над книгой «Монах и дочь палача», а настоящие достоинства произведения – изображение дикой природы баварских гор – все же стоило приписать Фоссу, автору оригинальной повести. Более того, де Кастро старался изобразить дело так, будто все заслуги принадлежат ему, а вклад Бирса, который уже не мог опровергнуть заявление коллеги, якобы не слишком велик. К тому же де Кастро предстает человеком льстивым и хитрым, поскольку, нанимая Лавкрафта и Лонга, почти ничего не собирался им платить, отговариваясь перспективой дальнейших огромных доходов (за мемуары, посвященные Бирсу, он надеялся получить пятьдесят тысяч долларов). Как-то раз Лавкрафт сообщал: «Если верить истории, записанной Джорджем Стерлингом, этот стреляный воробей расстался с Бирсом при крайне драматических обстоятельствах – тот треснул де Кастро тростью по голове!» (Эту историю можно найти в предисловии Стерлинга к книге Бирса «В гуще жизни» [1927], изданной в серии «Современная библиотека».) После чего Лавкрафт великодушно добавил: «Прочитав его творения, я еще удивился, что Амброзий не взялся за железный лом»116.

И все же де Кастро нельзя назвать настоящим обманщиком. Он опубликовал немало выдающихся научных работ, особенно в области религиоведения, причем в крупных издательствах, – например, «Еврейские предвестники христианства» (Э. П. Даттон, 1903), а также выпускал романы и стихи (правда, в виде самиздата). В 1950 году Издательская ассоциация западных авторов продолжала выпускать книги де Кастро^117. Также он знал несколько языков и много лет занимал мелкую должность в правительстве США. Конечно, его попытка нажиться на дружбе с Бирсом выглядит омерзительной, но не один он хотел заработать таким способом.

В это время у Лавкрафта появился еще один заказчик – Зелия Браун Рид Бишоп (1897–1968). Бишоп, по ее собственным словам^118, изучала журналистику в Колумбийском университете, а также писала статьи и рассказы, чтобы прокормить себя и маленького сына. Вероятно, к тому моменту она уже была в разводе, хотя прямо об этом не говорила. Однажды, будучи в Кливленде (Бишоп указывает, что это произошло в 1928 году, но явно ошибается), она зашла в книжный магазин, которым руководил Сэмюэл Лавмэн, и тот рассказал ей про редакторские услуги Лавкрафта. Бишоп написала Говарду примерно в конце весны 1927 года, так как именно к тому периоду относится первое из писем Лавкрафта к ней. Возможно, как раз Бишоп он имел в виду, жалуясь в письме за май 1927 года на «самый отвратительный и непролазный текст, за который я брался со времен нетленного Давидия, – недоделанное слащавое творение в духе женских журналов вроде Woman’s Home Companion, когда карандаш однозначно опережает воображение»119.

Бишоп действительно хотела писать в стиле Woman’s Home Companion, и хотя она восхищалась умом и литературным мастерством Лавкрафта, в мемуарах она с обидой признает, что Лавкрафт пытался направить ее творчество в русло, противоречащее ее интересам: «Я была молодой и романтичной и мечтала писать неизбитые истории о молодых людях. Лавкрафту казалось, что это не самый удачный вариант. Я была его протеже, и он хотел направить мою карьеру в свою литературную область». В мемуарах Бишоп встречаются очень странные утверждения, связанные с тем периодом времени: например, якобы Лавкрафт настоятельно рекомендовал ей три раза прочитать роман Сомерсета Моэма «Бремя страстей человеческих», однако в отсутствие большей части писем, которые он ей отправлял, можем, пожалуй, принять на веру некоторые из его критических замечаний по поводу романтической прозы Бишоп: «Джентльмен никогда бы не посмел так поцеловать девушку», «Джентльмен никогда бы не постучал в женскую спальню, даже если в доме полно гостей».

«Мои произведения были так сильно отредактированы, что из них исчезала вся суть, и я чувствовала себя совершенно никудышным автором», – жаловалась Бишоп. Трудно понять, о каких именно работах здесь идет речь – возможно, они даже не сохранились. Далее она рассказывает, что в тот момент вернулась на ранчо сестры в Оклахоме, где бабуля Комптон, свекровь сестры, поведала ей несколько историй о паре первопоселенцев из Оклахомы. «Я написала рассказ под названием „Проклятие Йига“, в котором упоминались змеи, закрутила сюжет вокруг того, что узнала от Лавкрафта об ацтеках, и отправила ему. Он был в восторге от этой новой смеси реализма и ужаса и завалил меня письмами и наставлениями».

Бишоп, конечно, многое недоговаривает. Можно не сомневаться, что финальная версия рассказа – это результат работы Лавкрафта, а Бишоп принадлежит только идея сюжета. «Проклятие Йига» – сильное произведение, в котором повествуется о супружеской паре, Уокере и Одри Дэвис, поселившихся в 1889 году на территории Оклахомы. Уокер сильно боится змей, он слышал истории о Йиге («змеином боге племен с центральных равнин, от которого уже ближе к югу зародились божества Кецалькоатль или Кукулькан… странный, наполовину человекообразный дьявол с весьма деспотичным и капризным характером») и о том, как этот бог мстит за любой вред, причиненный змеям. Когда жена неподалеку от дома убивает целый выводок гремучих змей, Уокер приходит в ужас. Как-то поздно ночью супруги замечают, что весь пол спальни кишит змеями. Уокер встает, чтобы растоптать их, но падает, и фонарь, выпав у него из рук, гаснет. Застывшая от страха Одри вскоре слышит отвратительный хлопающий звук – видимо, это тело Уокера так распухло от змеиного яда, что кожа начала лопаться. Потом она видит в окне похожие на человека очертания: кажется, это и есть Йиг. Когда тот заходит в комнату, она берет топор и разрубает его на куски. Утром становится ясно, что случилось на самом деле: лопнувшее тело принадлежало их старой собаке, а топором Одри зарубила собственного мужа. Ближе к концу внезапно выясняется, что жуткое существо из ближайшей психиатрической лечебницы, полузмея-получеловек, – это вовсе не сама Одри, а создание, которое она родила девять месяцев спустя.

О своей работе над рассказом Лавкрафт сообщал в письме к Дерлету:

«Кстати, в новом номере W.T. вышел рассказ, практически написанный мной – почитай, если хочешь. Мы с Лонгом выполняем много заказов для этой клиентки, миссис Рид, и произведение почти на три четверти мое. Она предоставила лишь краткий набросок: супруги-первопоселенцы живут в хижине, под которой расположено змеиное гнездо, гремучие змеи убивают мужа, труп лопается, увидевшая все это жена сходит с ума. Не было ни сюжета, ни мотивации, никакого пролога или последствий случившегося – так что историю, можно сказать, сочинил я сам. Я придумал змеиного бога и проклятие, топор в руках несчастной жены, неуверенность в том, кто же стал жертвой змей, а также эпилог в психиатрической клинике. Также я проработал второстепенные детали, в том числе связанные с географией, получив некоторые данные от самой предполагаемой писательницы, знающей Оклахому, но по большей части нашел всю информацию в книгах»120.

Лавкрафт отправил законченный рассказ Бишоп в начале марта 1928 года, ясно давая понять в сопроводительном письме, что даже название придумал сам. «Я очень внимательно работал с этой историей и особенно старался сделать начало более гладким… Что касается географической атмосферы и оттенков, тут мне, конечно, пришлось целиком полагаться на ваши ответы на мой список вопросов, а также на печатные описания Оклахомы, которые мне удалось найти», – добавляет Лавкрафт. О Йиге он говорит следующее: «Упомянутое божество является плодом моей собственной вымышленной теогонии…»121. Йиг станет младшим божеством в развивающемся пантеоне Лавкрафта, хотя в оригинальной прозе он появится всего единожды (в «Шепчущем во тьме», и то между делом), а вот в редакторских работах Йиг будет встречаться довольно часто.

Лавкрафт взял с Бишоп за этот рассказ семнадцать с половиной долларов, еще двадцать пять она была должна ему за какую-то предыдущую работу, то есть всего сорок два с половиной доллара. Выплатила ли она всю сумму, неизвестно. Бишоп продала рассказ в Weird Tales, где он вышел в номере за ноябрь 1929 года, и получила за публикацию сорок пять долларов.

В самом начале переписки Лавкрафт был очень дружелюбен и откровенен с Зелией Бишоп – и не только потому, что общался с женщиной. Он давал ей дельные советы о писательстве, хотя, возможно, Бишоп хотела услышать рекомендации иного рода (например, как писать литературу, пользующуюся спросом), однако это были советы, над которыми стоит задуматься любому, кто хочет писать правдоподобно. В письме 1929 года Лавкрафт сводит свои долгие рассуждения к пяти пунктам:

«Итак, вот пятичастная писательская задача:

1. Собрать факты из жизни.

2. Мыслить ясно и говорить правду.

3. Избавляться от слащавости и излишних эмоций.

4. Оттачивать язык, чтобы он был мощным, прямолинейным, гармоничным, простым и ярким.

5. Писать то, что видишь и чувствуешь»122.

Позже мы разберем, как Лавкрафт сам относился к этим принципам и как их использовал.

Переписка с Бишоп выходила далеко за рамки литературного наставничества. Лавкрафт много поведал ей о своей жизни, о философских убеждениях и подробностях своего повседневного существования. Возможно, Бишоп и правда всем этим интересовалась, тем более что в период с 1927 по 1929 год писала ему довольно часто, но в этих письмах Лавкрафт был на удивление откровенен, рассказывая о себе. Впрочем, Бишоп не спешила выплачивать долг, и со временем Лавкрафт начал терять интерес к общению с ней, а к середине 1930-х годов уже считал не коллегой, а надоедливым «паразитом».

Стоит обратить внимание на письмо, которое Лавкрафт написал Бишоп в конце весны 1928 года:

«Когда вы увидите вышеуказанный временный адрес и соотнесете его с моими рассказами о том, какие откровенно неприятные чувства у меня вызывает Нью-Йорк, то, скорее всего, поймете, какое тяжкое бремя свалилось на меня по ужасному стечению обстоятельств, полностью нарушив этой весной все мои планы. Если б не мой замечательный преданный коллега – мой юный „приемный внук“ Фрэнк Б. Лонг, всегда готовый оказать помощь, я бы оказался на грани нервного срыва»123.

Что же все это значило? Ответ нам подскажет указанный в письме адрес: Нью-Йорк, Бруклин, Восточная 16-я улица, 395. Почти никому из коллег Лавкрафт об этом не рассказывал (по крайней мере, тем, кто не знал подробностей его личной жизни), но Соня позвала его обратно в Нью-Йорк.

Глава 19. Веерные Окошки и Георгианские Башни (1928–1930)

Лавкрафт, скорее всего, прибыл в Нью-Йорк в конце апреля, так как длинное письмо к Лиллиан датировано двадцать девятым – тридцатым апреля и описывает события вторника, двадцать четвертого апреля. В мемуарах Соня вспоминала: «Ближе к концу весны (1928) я снова пригласила Говарда приехать, и он с радостью согласился, но только в гости. Хоть немного побыть с ним рядом было для меня лучше, чем не видеться совсем»1. Соня определенно еще испытывала чувства к Лавкрафту, но понимала, что в ненавистном ему городе он готов провести не больше пары недель и что после двух лет холостяцкой жизни ему было бы явно некомфортно возвращаться к супружеству.

Из письма к Зелии Бишоп мы уже знаем, с какой «радостью» Лавкрафт воспринял это приглашение. С остальными друзьями по переписке (многие из которых даже не знали, что он женат) он высказывался более осмотрительно. Дерлету он сообщил: «…сейчас я на чужой земле, обстоятельства вынудили меня на довольно продолжительное время отправиться в Нью-Йорк. Поездка мне не в удовольствие, так как этот ненавистный город для меня словно яд…»2, а вот это уже отрывок из послания к Уондри: «Мне пришлось примерно на месяц поехать в Нью-Йорк, и я постараюсь использовать это время с толком – загляну в чудесный Флэтбуш…»3 Со старым другом Мортоном он был более откровенен: «Жена приехала сюда по делам и решила, что мне тоже следует к ней присоединиться. Отговорок у меня не нашлось, и, не желая доводить все до гражданской войны в рамках нашей семьи, я прикинулся пацифистом… и вот я здесь»4.

«Дела» Сони были связаны с ее попыткой открыть шляпный магазин в Бруклине на Восточной 17-й улице, 368, в квартале от дома, где она жила. Здание не сохранилось, и даже адреса с таким номером дома больше не существует, если только речь не шла о маленьком гараже по соседству с современным домом номер 370 по Восточной 17-й улице. Впрочем, сам дом, где жила Соня, уцелел. Квартира (номер 9, на третьем этаже) показалась Лавкрафту довольно уютной: «Столовая, она же гостиная, обшита квадратными панелями из темного дуба, а в остальных комнатах панели белые и дубовые, разной степени яркости. Обои и ковры подобраны со вкусом. В столовой-гостиной отличная подсветка с рассеянным светом, а в библиотеке висят лампы на цепочках, прямо как у меня в комнате»5. Соня готовила все так же вкусно и изобильно («Спагетти с неподражаемым соусом СХ, мясо, приготовленное каким-то волшебным способом, недоступным для понимания новичка, вафли с кленовым сиропом, булочки с медом – вот таким испытаниям подвергается моя фигура!»).

В магазин Соня вложила тысячу долларов из собственных сбережений, официальное открытие состоялось в субботу двадцать восьмого апреля. Она старалась достать как можно больше шляпных коробок и материалов и украсить магазин, чтобы привлечь покупателей. Лавкрафт несколько раз помогал Соне с «мелкими поручениями», в том числе однажды подписывал конверты с половины двенадцатого вечера до половины четвертого утра. В воскресенье двадцать девятого числа они с Соней отправились на «восхитительную прогулку» и вышли к району Проспект-парка, где жили раньше. Уже тогда эта местность начала терять элегантность и высокий статус, что продолжается и по сей день.

Не подумайте, что Лавкрафт вновь окунулся в супружескую жизнь. «Во время его пребывания я видела Говарда только рано утром, когда он возвращался с ночных загулов с Мортоном, Лавмэном, Лонгом, Кляйнером – встречались они либо по двое, либо сразу все вместе. И так продолжалось все лето»6, – язвительно подмечает Соня, и она не врет: прогулки Лавкрафта возобновились почти сразу после приезда в Нью-Йорк. Двадцать четвертого апреля он ходил с Соней по магазинам, а затем один направился к Проспект-парк, оттуда – на Западную 97-ю улицу, 230, где теперь жил Фрэнк Лонг (дом номер 823 на Вест-Энд-авеню был снесен для строительства нового здания под номером 825). В Бруклин Лавкрафт вернулся только на ужин с Соней, после чего сразу поехал к Сэмюэлу Лавмэну: сначала в его книжный магазин на 59-й улице на Манхэттене, а потом к нему домой в Коламбиа-Хайтс. Домой он пришел в четыре часа утра.

Двадцать седьмого апреля у Лонга был день рождения, и родители повезли того прокатиться вдоль реки Гудзон к озеру Махопак. Лавкрафт отправился вместе с ними и в дороге с удовольствием посмотрел на холмистые пейзажи. В мае он еще несколько раз совершал поездки с Лонгами, и они добрались до самого Пикскилла на севере и Стэмфорда и Риджфилда в Коннектикуте на востоке. Однажды они попали в академию Вест-Пойнт и посмотрели торжественное построение военных. Зачастую Лавкрафт исследовал новые места в одиночку. Как-то он упоминал, что собирается посетить место под названием Грейвзенд, что «к югу от Флэтбуша на пути к Кони-Айленд»7 – скорее всего, он имел в виду район, который сейчас известен как Бенсонхерст. Там Лавкрафт обнаружил «на самом видном месте с десяток домиков, построенных до 1700 года». Также он совершал вылазки в Флэтлэндс и Нью-Ютрит (к востоку и к западу от Бенсонхерста).

Естественно, не обошлось без встреч с «бандой», хотя Лавкрафт с некоторой долей удивления и даже беспокойства замечал, что «банда» «практически распалась»8. В период с 1924 по 1926 год эта компания явно держалась именно на нем. После одного из собраний (второго мая) Джордж Кирк пригласил Лавкрафта и Эверетта Макнила к себе в гости, где его молодая супруга Люсиль, ожидавшая, что муж вернется не один, подготовила чай, крекеры и сыр. Лавкрафт опять вернулся домой только к четырем утра.

Двенадцатого мая Лавкрафт навестил Джеймса Ф. Мортона в Патерсоне, и виды из окна автобуса по дороге туда показались ему убогими: «Одни нефтяные цистерны и заводы… унылые и безобразные фабричные города и однообразные равнины»9. Уже тогда из-за гнетущей местности вдоль автомагистрали страдала репутация Нью-Джерси! Зато музей, где работал Мортон, выглядел очаровательно, зал полезных ископаемых занимал весь верхний этаж. В тот вечер Лавкрафт поздно вернулся домой, но на следующий день встал рано, чтобы съездить с Соней в Брин-Мор-парк, район в Йонкерс, где в 1924 году они купили участок под дом. Территория все же принадлежала Соне – точнее, один из участков, поскольку второй уже был продан. Соня никак не могла решить, что делать с оставшейся землей: построить небольшой дом или все-таки продать ее.

В четверг двадцать четвертого мая Лавкрафт поднялся в неслыханно ранний час – в четыре утра, – чтобы встретиться с Талманом в Хобокене и в 6:15 сесть на поезд до Спринг-Вэлли (округ Рокленд), что близ границы с Нью-Джерси. Талман жил в загородном поместье, которое еще в 1905 году построил его отец. Сельская местность и старинные фермерские дома (возведенные в период с 1690 по 1800 годы) очень понравились Лавкрафту, он внимательно их рассматривал на предмет архитектурных отличий от таких же построек в Новой Англии. Он так много читал об американской колониальной архитектуре и так часто видел ее воочию, что стал настоящим экспертом в этой сфере. В тот день Талман с Лавкрафтом поехали в городок Таппан, где в 1780 году судили и повесили майора Джона Андре – молодого британского офицера, который вступил в сговор с Бенедиктом Арнольдом с целью добиться капитуляции Вест-Пойнта.

Талман отвез Лавкрафта в деревню Наяк на западном берегу Гудзона, где Говард паромом перебрался на восточную сторону, в Тарритаун. На автобус он доехал до Слипи-Холлоу (Сонной Лощины), где с удовольствием осмотрел церковь, построенную в 1685 году, и поросший лесом овраг неподалеку. Затем Лавкрафт пошел пешком обратно в Тарритаун и хотел заглянуть в дом Вашингтона Ирвинга, но тот, как оказалось, перешел в частное владение и посетителей туда не пускали. Паромом из Хейстингса-на-Гудзоне Лавкрафт вернулся в Нью-Йорк.

Двадцать пятого мая Лавкрафт опять встал рано, на этот раз в 6:30, чтобы к 8:30 попасть к Лонгу. Семья Фрэнка собиралась объехать на машине те места, которые за предыдущий день исследовал Говард. Поездка растянулась на целый день, и Лавкрафт попал домой ближе к полуночи. Двадцать девятого числа Лавкрафт встретился с Зелией Бишоп, для которой Лонг тоже выполнял кое-какую редакторскую работу. В последующие дни он в одиночку посещал места неподалеку от дома, побывав в Астории и Элмхерсте (в Квинс), Флашинге (тогда он еще был отдельным населенным пунктам) и других районах. Третьего июня Лавкрафт вместе с Соней, а затем шестого числа в компании Лонга посетил несколько поселений Стейтен-Айленда. Правда, уже на следующий день он получил неожиданное приглашение от Вреста Ортона, что внесло существенные изменения в его планы. Лавкрафт собирался навестить Бернарда Остина Дуайера в Вест-Шокане, а потом двинуться на юг и, возможно, неделю пробыть в Филадельфии или Вашингтоне. Хотя Ортон жил в Ривердейле, довольно приятной части Бронкса, Нью-Йорк вызывал у него отвращение, и он решил переехать на только что купленную ферму близ Братлборо, штат Вермонт. Он настоятельно звал Лавкрафта с собой, и тот согласился, хоть и не сразу.

Во время пребывания в Нью-Йорке Лавкрафт не все время прохлаждался. Каждый день он разбирал горы писем, а также продолжал искать заказы на редакторскую работу. Объединившись с Лонгом, он подал в Weird Tales следующее объявление, которое вышло в номере за август 1928 года:

ФРЭНК БЕЛНЭП ЛОНГ-МЛ.

Г. Ф. ЛАВКРАФТ

Предоставляют услуги критического и рекомендационного характера для авторов прозы и поэзии, а также литературного редактирования любой степени. Обращаться по адресу: Нью-Йорк, Западная 97-я улица, 230, Фрэнк Б. Лонг^10.

Впрочем, ближе к концу года Лавкрафт с прискорбием сообщал, что «от нашего с Лонгом объявления о редактуре не было почти никакого толка»11. Более того, насколько мне известно, за тот период к Лавкрафту не обратился ни один новый клиент по этому объявлению, с помощью которого он, вероятно, надеялся привлечь начинающих авторов вроде Зелии Бишоп.

Адольф де Кастро продолжал доставать Лавкрафта и Лонга приглашениями в гости (он жил на окраине Нью-Йорка) либо сам заявлялся в квартиру Сони и даже в ее магазин. У него были грандиозные планы, связанные с мемуарами о Бирсе и другими работами, однако Лавкрафт решительно стоял на своем, требуя сто пятьдесят долларов в качестве предоплаты за работу над книгой, посвященной Бирсу, хотя все-таки по доброте душевной подготовил «критический план»12 редактирования – неизвестно, правда, воспользовался ли им Лонг, который в итоге вычитывал книгу. В какой-то момент де Кастро так его довел, что Лавкрафт в ярости восклицал: «Вот бы он уехал в Мексику, чтоб там его застрелили или посадили в тюрьму!»13

В то время Лавкрафт выполнил одну необычную работу – подготовил предисловие к книге воспоминаний о путешествиях «Следы Старого Света», которую написала богатая тетушка Фрэнка Лонга. Позже в 1928 году книгу опубликовал У. Пол Кук (безусловно, за счет самой миссис Симмс), и пусть в предисловии указано «Фрэнк Белнэп Лонг-мл., июнь 1928 года», составлено оно было Лавкрафтом, поскольку Лонг в то время занимался другой задачей и не успевал написать его в установленный Куком срок^14.

Книга «Следы Старого Света», вероятно, стала последней публикацией «Реклюз пресс». Под конец пребывания в Нью-Йорке Лавкрафт вычитывал гранки «Заброшенного дома», однако, как нам уже известно, проект с печатью рассказа все время откладывался. Лавкрафт с Куком также работали над вторым изданием «Белого огня» Буллена, поскольку в Канаде неожиданно раскупили весь первый тираж. Книгу отпечатали, но до переплета и распространения экземпляров дело так и не дошло.

Итак, что мы можем сказать о шести неделях, проведенных Лавкрафтом в Нью-Йорке? Судя по его рассказам, он, как это бывало прежде, часто виделся с друзьями и проводил мало времени с женой – к такому образу жизни он приноровился почти сразу после вступления в брак. Несмотря на отвращение к городу, Лавкрафт, похоже, неплохо провел время, однако ухватился за первую же возможность вернуться в Новую Англию. У нас нет информации о том, как долго Лавкрафт обещал пробыть в Нью-Йорке с Соней, хотя из его писем к Лиллиан становится ясно, что дела с Сониным магазином шли довольно успешно (спустя некоторое время она даже наняла помощницу на неполный рабочий день, так как не справлялась с заказами сама). В мемуарах Соня почти ничего об этом не рассказывает, поэтому трудно сказать, как долго она занималась магазином. Зато она часто злилась на Лавкрафта, который не стремился проводить с ней время, писала об этом в своих воспоминаниях и наверняка высказывала ему личные претензии. На него это, вероятно, никак не повлияло, ведь он чувствовал себя не более чем гостем, как это было и в 1922 году (правда, теперь он хотя бы предлагал поделить траты на еду). Если Соня надеялась, что эта встреча в Нью-Йорке поможет их браку сдвинуться с мертвой точки, то ее ждало разочарование. Неудивительно, что уже в следующем году она подала на развод.

Недолгая поездка в Вермонт в 1927 году разожгла интерес Лавкрафта, в результате чего он с удовольствием проведет целых две недели в старомодной сельской местности. Ортон, естественно, поехал на ферму не один, а со всей семьей – женой, маленьким сыном, родителями и бабушкой по материнской линии, восьмидесятилетней миссис Тичаут, чьи рассказы о прошлом в особенности впечатлили Лавкрафта. Вся компания прибыла в новый дом десятого июня, и Лавкрафт гостил у них до двадцать четвертого числа.

Интересно читать о том, как Лавкрафт выполнял простые домашние дела («Я научился разводить костер и даже помог соседским мальчишкам пригнать отбившуюся от стада корову»15), при этом наверняка представляя себя пожилым фермером. В доме у Ортона почти не было современных удобств: водопровод заменяла труба, по которой стекала родниковая вода, а для освещения использовались только масляные лампы и свечи.

Бо́льшую часть времени Лавкрафт в одиночку исследовал местность. Тринадцатого июня он поднялся на Губернаторскую гору (1823 фута над уровнем моря), но с досадой обнаружил, что с поросшей лесом вершины совсем не видно окрестностей. На следующий день Лавкрафт заглянул в гости к давнему приятелю по любительской журналистике Артуру Гудинафу, а затем пересек реку Коннектикут и отправился в Нью-Гэмпшир, чтобы взобраться на гору Вантастикет. Восемнадцатого числа он ездил на автобусе в Дирфилд и Гринфилд (штат Массачусетс).

Шестнадцатого июня из Монтпилиера приехал Уолтер Дж. Котс – чтобы увидеться с Лавкрафтом, он преодолел на машине почти сто миль. Они проговорили о литературе и философии до трех часов ночи, после чего Ортон и Лавкрафт пошли на ближайший холм, развели там костер и встречали рассвет. Более знаменательная встреча произошла на следующий день, когда Лавкрафт, Ортон и Котс отправились в Братлборо к Гудинафу, где проходило литературное собрание, на котором присутствовали некоторые местные авторы. Как сообщал Лавкрафт, об этой встрече даже написали в Brattleboro Reformer, и впоследствии Донован К. Лоукс действительно нашел статью о мероприятии^16.

В той же газете шестнадцатого июня появилась статья Вреста Ортона о Лавкрафте под названием «„Странный“ писатель среди нас». Говард справедливо называл ее «чрезмерно хвалебной», но в остальном материал получился проницательным и в чем-то даже пророческим. Хотя сам Ортон почти не интересовался «странным» жанром (заявляя, что после прочтения рассказов Лавкрафта «испытал такой всепоглощающий страх, что больше ни за что подобное не возьмусь»), он поведал о популярности Говарда в Weird Tales («Читатели журнала… с нетерпением ждут его новых работ»), объяснил его подход к «странной» прозе (бесстыдно содрав пару строк из «Сверхъестественного ужаса в литературе») и в заключение сравнил его с Э. По:

«…ни на долю секунды не сомневаюсь, что он, как и По, на долгие годы задаст планку для молодых писателей. Некоторые считают его даже более успешным автором „странных“ рассказов… В этом я не уверен, но могу с точностью сказать одно: у меня складывается впечатление, что Лавкрафт пишет свои истории, испытывая куда более глубокий интерес к „странной“ тематике по сравнению с тем же По… Не стану утверждать, что он во всем лучше По, однако в качестве исследователя данной области со своей точки зрения и автора, занимающегося исключительно этой темой, Г. Ф. Лавкрафт – величайший из писателей нашей страны»17.

Статья вышла в колонке Чарльза Крейна «Бродячее перо». Лавкрафт встретился с Крейном двадцать первого июня и отзывался о нем как о чудесном человеке и типичном представителе вермонтских янки.

Также Лавкрафт познакомился с местными ребятами из семьи Ли – Биллом, Чарли и Генри. Это им он помогал пригнать корову. Днем двадцать первого июня Чарли повел Лавкрафта в гости к чудаковатому фермеру по имени Берт Дж. Экли, художнику-самоучке и прирожденному фотографу. Лавкрафт был от него в восторге:

«Он пишет в самых разных жанрах, но специализируется на местных пейзажах. Этот человек никогда не обучался в художественной школе, а его картины просто потрясающи. В геральдике он не уступает Талману, а то и превосходит его, также он делает великолепные снимки природы и натюрмортов. Его можно назвать мастером на все руки и в других областях. И при этом Экли ведет примитивную жизнь землевладельца, а дома у него царит страшный беспорядок»18.

Вермонт оказал невероятно мощное влияние на воображение Лавкрафта. Тут он снова окунулся в атмосферу старинной Новой Англии, исчезнувшей из более густонаселенных южных штатов. Ему удалось одержать «победу над временем», которая лежала в основе его любви к прошлому и понимания «странного»:

«Здесь жизнь почти не изменилась со времен революции – те же пейзажи, здания, семьи, профессии, та же речь и образ мышления. Основу местного существования составляет бесконечный цикл сева и жатвы, кормления и доения, посадки и сенокоса, и все занятия, от производства молочных продуктов до охоты на лис, пропитаны старыми традициями новоанглийской простоты. Каждый день люди живут идиллией, смутное отражение которой мы видим в „Фермерском альманахе“. Другими словами, жители Вермонта – это наши современные предки! Холмы, ручьи и вековые вязы… фронтоны фермерских домов, выглядывающие из-за поворотов на вершине холмов… белые башенки в сумерках далеких долинах – все эти восхитительные признаки прошлого не теряют здесь своей значимости и наверняка сохранятся для многих будущих поколений. Прожив среди такого скопления старины на протяжении двух недель и ежедневно расхаживая по комнатам фермерского дома с низкими потолками, обставленного антикварной мебелью, а также наслаждаясь видом бескрайних зеленых просторов полей, обнесенных каменными стенами лугов с крутыми склонами, таинственных лесистых холмов и долин с журчащими ручьями, я проникся истинной новоанглийской атмосферой, с которой никогда не сравнится городское существование»19.

Двадцать третьего июня У. Пол Кук, который уже дважды бывал на ферме Ортона, пока там гостил Лавкрафт, снова приехал с женой и остался на ночь, а на следующий день отвез Лавкрафта в Атол, где тот пробыл примерно неделю. Почти ничем примечательным Говард там не занимался: купил новый костюм за семнадцать с половиной долларов, встречался с Г. Уорнером Мунном, в ясную погоду писал письма, сидя в парке Филлипс, и наблюдал за процессом печати «Заброшенного дома» в офисе «Атол транскрипт». Пожалуй, единственное важное событие за период пребывания в Атоле произошло двадцать восьмого июня, когда Мунн показал Лавкрафту живописное лесное ущелье к юго-западу от города в заповеднике под названием «Медвежья берлога».

В пятницу двадцать девятого июня Лавкрафт двинулся дальше, в не менее примечательное место. Эдит Минитер, знакомая Говарда по любительской журналистике, настоятельно зазывала его в гости в Уилбрахам, штат Массачусетс, где она жила со своей двоюродной сестрой Эванор Биб. Лавкрафт проснулся в 6:30 утра, чтобы сесть на восьмичасовой поезд до Норт-Уилбрахама. Очарованный большой коллекцией старинных вещей, которую собирала Биб, а также семью кошками и двумя собаками, командовавшими в доме, Лавкрафт пробыл там восемь дней. Больше всего он заинтересовался местным фольклором и историями о привидениях, что поведала ему Минитер. В эссе «Миссис Минитер: оценка творчества и воспоминания» (1934) Лавкрафт писал:

«Я увидел разрушенный и заброшенный дом Рэндольфа Биба, вокруг которого собиралось аномальное количество козодоев, и узнал, что сельские жители боятся этих птиц, считая их злыми проводниками душ. Ходят слухи, будто они прилетают к домам, где близится чья-то смерть, чтобы поймать душу усопшего. Если душа сумеет ускользнуть, птицы с досадой разлетаются в разные стороны, но иногда они взрываются таким радостным победным криком, что сторонние наблюдатели, бледнея, бормочут „Забрали!“ с благоговейной напыщенностью, присущей исключительно жителям отдаленных районов Новой Англии».

Как-то вечером Лавкрафту удалось понаблюдать за мерцанием светлячков: «Они скакали по лугам и под таинственными старинными дубами, где изгибалась тропинка. Они плясали в болотистой низине, словно собрались на шабаш под сенью сучковатых вековых деревьев»20. В этой поездке Лавкрафта ждало потрясающее сочетание старины, сельской жизни и всего «странного»!

Наконец седьмого июля Лавкрафт отправился в поездку по югу. Сначала он сел на автобус до Спрингфилда (самого крупного города поблизости от Уилбрахама), затем до Гринфилда, где он провел ночь в отеле, а на следующий день поехал на автобусе в Олбани (по Тропе ирокезов). Олбани показался Лавкрафту угрюмо-викторианским, но там он побывал лишь проездом. На следующий день он по Гудзону добрался до Нью-Йорка, чтобы взять другой чемодан (в путешествие по Вермонту и Массачусетсу он брал Сонин чемодан, купленный за тридцать пять долларов, а теперь решил забрать свою легкую сумку за девяносто девять центов). Как ни странно, он сообщал, что Соня «не могла предоставить ему жилье», и Лавкрафт переночевал в бруклинском отеле «Боссерт» на Монтегю-стрит^21. Интересно, почему за месяц, прошедший между его отъездом в Вермонт и возвращением в Нью-Йорк, квартира Сони вдруг стала для него недоступной? Так или иначе десятого числа Лавкрафт встретился с Лонгом и Уондри и пообедал с Соней в ресторане «Милан», потом сходил с ней в кино, а в час ночи сел на поезд до Филадельфии.

Там он бывал уже не раз и провел всего несколько часов, потом сел на автобус до Балтимора, куда добрался на закате. Почти во всем городе преобладала викторианская атмосфера, однако Лавкрафт все-таки нашел для себя кое-что интересное: католический собор 1808 года, возведенную в 1815 году колонну и различные загородные усадьбы, самая старинная из которых была построена еще в 1754 году. Главную же достопримечательность он описывает так: «Кульминационным моментом моей экскурсии по Балтимору стал выцветший памятник в дальнем углу Вестминстерского пресвитерианского кладбища, к которому вплотную подобрались трущобы. Он стоит у высокой стены под ивовыми ветвями. Здесь ощущается истинная меланхолия, а в ночи памятника касаются черные крылья – ведь это могила Эдгара Аллана По». С тех пор это место почти не изменилось. Жаль, что Лавкрафт, похоже, не заходил в саму церковь, в подвале которой расположены самые жуткие в США катакомбы.

Из Балтимора Лавкрафт собирался отправиться прямиком в Вашингтон, но не смог проехать мимо колониальных красот Аннаполиса. Увиденное его не разочаровало. За один день (двенадцатое июля) он успел осмотреть почти все достопримечательности: военно-морскую академию, старинное здание парламента (1772–1774), колледж Сент-Джонс и множество колониальных поместий, благодаря которым «Аннаполис может именоваться южным Марблхедом»22.

Вечером того дня Лавкрафт поехал в Вашингтон и провел там три дня, снова посетив Александрию (в 1925 году он уже бывал в этом городе). Также он осмотрел Маунт-Вернон, плантацию Джорджа Вашингтона и старый район Джорджтаун, съездил в Фолс-Черч, небольшой городок в Виргинии. Лавкрафт хотел увидеться с Эдвардом Ллойдом Секристом, однако тот был в командировке в Вайоминге.

Также Лавкрафт не устоял против соблазна отправиться на экскурсию по Бесконечным пещерам в городе Нью-Маркет, штат Виргиния, – дорога на автобусе от Вашингтона занимала целых четыре часа, зато стоимость оказалась совсем невысокой, всего два с половиной доллара. Он с детства сочинял рассказы о пещерах и решил не упускать такую возможность. Эта часть поездки тоже не подвела:

«Я продвигался все глубже и глубже, проход за проходом, из одного зала в другой, словно переносясь в какие-то странные ночные фантазии. Отовсюду на меня посматривали причудливые строения, и по без конца снижающемуся уровню стало понятно, что я опустился на поразительную глубину. С отблесками далеких черных пространств, куда не падал свет: провалов неизведанной глубины, ведущих к неведомым пропастям, и сводчатых проходов, зазывающих внутрь тайнами, что еще не известны человеческому глазу, – душа моя приближалась к пугающим мрачным границам материального мира, появлялся намек на существование жутких нечетких измерений, где бесформенные существа очень близко подкрадываются к видимому миру людей, обладающих пятью органами чувств. Скрытые эпохи – погрузившиеся под воду цивилизации, подземные вселенные и неизвестный образ жизни существ, обитающих в незримых глубинах, – все это мелькало в воображении при встрече с беззвучной вечной ночью»23.

Остаток путешествия был уже не так интересен. На автобусе Лавкрафт добрался до Филадельфии, а оттуда – до Нью-Йорка. Он планировал не спеша направляться в сторону родного города, но в Нью-Йорке его ждало письмо от Энни Гэмвелл – тетя сообщала, что Лиллиан заболела и мучается от приступов боли в пояснице, поэтому Лавкрафт без промедления сел на поезд и поехал в Провиденс. Его не было дома ровно три месяца.

Вскоре после возвращения в Провиденс Лавкрафт подробно описал свое весеннее путешествие в «Наблюдениях о разных регионах Америки». Впоследствии он напишет еще несколько длинных рассказов о своих поездках, включая «Путешествия по американской провинции» (1929), «Рассказ о Чарлстоне» (1930) и «Описание города Квебек» (1930–1931, самая объемная из всех работ Лавкрафта), однако первое произведение такого рода, «Наблюдения», было одним из лучших. Он безупречно сочетал язык восемнадцатого века («полное повествование о моих недавних странствиях охватывает временной период около трех месяцев и чрезвычайных размеров территорию») с искусным изложением впечатлений о поездках, историей городов и личными отступлениями.

Люди практичного склада проливают горькие слезы, полагая, что Лавкрафт «зря тратил» свое время на эти пространные работы, которые явно не планировал издавать, а некоторые – две последние в указанном выше списке, если быть точнее, – даже кому-либо показывать. Это один из множества случаев, когда исследователи творчества Лавкрафта пытались прожить его жизнь вместо него самого. Писал он все это с единственной «целью» – ради удовольствия, чтобы порадовать себя и кое-кого из друзей, и этого было достаточно. «Наблюдения» и «Путешествия» напечатаны на машинке с одинарным интервалом и, по сути, представляют собой открытые письма, первое из которых было адресовано Морису У. Моу («Помнишь, о Мудрейший?» – вставляет свое обращение Лавкрафт), хотя потом наверняка передано и другим близким друзьям. Не сомневаюсь, что детали поездок он брал из собственных дневников и, возможно, из писем к Лиллиан, а исторические подробности – из путеводителей и книг по истории конкретных регионов, а также из личного опыта.

Один небольшой отрывок из «Наблюдений» все-таки опубликовали еще при жизни Лавкрафта. Морис У. Мо помогал Стерлингу Леонарду и Гарольду Я. Моффетту с редакторской подготовкой серии учебников по литературе, и ему настолько понравилось описание поездки в Сонную Лощину, что он включил этот абзац под заголовком «Сонная Лощина сегодня» во второй том «Юношеской литературы», опубликованный в 1930 году издательством «Макмиллан». Текст напечатали почти дословно, убрав, правда, некоторые архаизмы. Из существенных изменений можно отметить лишь одно: у Лавкрафта в ущелье реки «образовалось место для сбора многочисленных гулей, спутников подземных обитателей», и в этом предложении Моу заменил «гулей» на «призраков», сделав его менее понятным. Узнав, что отрывок из статьи появится в учебнике, Лавкрафт пришел в восторг: «Пусть Райт отвергает мои работы, зато мое имя станет бессмертным в неохотно произносящих его устах юных читателей»24. Правда, получилось не совсем так: хотя в 1935 году вышло переиздание учебника, после его перестали выпускать, и теперь данная публикация считается одной из самых редких у Лавкрафта.

В то время Лавкрафт занимался не только письмами и статьями о путешествиях – в начале августа он написал «Ужас Данвича». Рассказ стал очень популярным, однако я не могу не обратить внимание на серьезные промахи, связанные с его задумкой, техникой и стилем. Сюжет хорошо известен: в убогом городке Данвич на «севере центральной части Массачусетса» живут лишь несколько фермерских семей, и одна из них – семья Уэйтли – вызывает немало подозрений с тех пор, как в 1913 году на Сретение родился Уилбур Уэйтли, дитя матери-альбиноса и никому не известного отца. Вскоре после его появления на свет Старый Уэйтли, отец Лавинии, произносит зловещее предсказание: «Однажды вы услышите, как дитя Лавинии выкрикивает имя своего отца с вершины Сторожевого холма!»

Уилбур взрослеет невероятно быстро и уже к тринадцати годам достигает гигантского роста (больше двух метров). Его ум тоже развит не по годам после прочтения старых потрепанных книг из библиотеки Старого Уэйтли. В 1924 году старик умирает, но перед кончиной успевает прохрипеть внуку, чтобы тот открыл «семьсот пятьдесят первую страницу полного издания» некой книги, которая поможет «открыть врата в Йог-Сотот». Два года спустя Лавиния бесследно исчезает. Зимой 1927 года Уэйтли впервые выезжает за пределы Данвича, чтобы ознакомиться с латинским изданием «Некрономикона» в библиотеке Мискатоникского университета, только вот престарелый библиотекарь Генри Армитаж не разрешает забрать книгу с собой, даже на один день. С той же целью Уэйтли отправляется в Гарвард, но и там получает отказ. Затем, ближе к концу весны 1928 года, Уилбур проникает в библиотеку, чтобы украсть книгу, однако его убивает злобный сторожевой пес. Описание его смерти вызывает отвращение:

«…можно сказать, что помимо внешних очертаний лица и рук Уилбура Уэйтли не осталось почти ничего человеческого. К приезду судмедэксперта на дощатом полу оставалась только липкая беловатая масса, чудовищный запах почти выветрился. Ни черепа, ни костей в привычном смысле увидеть было нельзя. Чем-то он стал походить на своего неизвестного отца».

Тем временем странные вещи происходят и в самом Данвиче. Из дома Уэйтли вырывается какое-то жуткое существо, за которым они раньше, вероятно, присматривали и которое теперь стало некому кормить. Оно сеет хаос по всему городу, разрушая дома, и, что самое страшное, тварь эта совершенно невидимая, о ее присутствии свидетельствуют только гигантские следы на земле. Она спускается в овраг под названием Медвежья берлога, а потом снова выбирается наружу и крушит все вокруг. Между тем Армитаж пытается расшифровать дневник Уилбура и наконец узнает, что происходит на самом деле:

«Его безумные странствия оказались поразительными, в том числе… упоминание какого-то фантастического плана по уничтожению всей человеческой расы, а также животной и растительной жизни на планете – и план этот якобы принадлежал каким-то жутким древним существам из другого измерения. Он кричал, что мир в опасности, поскольку Древние намереваются стереть его и утащить из Солнечной системы и материальной вселенной в какую-то другую плоскость или фазу существования, откуда он пропал вигинтиллионы лет назад».

Армитаж знает, как его остановить, и вместе с двумя коллегами отправляется на вершину небольшого кургана напротив Сторожевого холма, куда, судя по всему, двигался монстр. Они подготовили заклинание – оно поможет отправить существо обратно в то самое другое измерение, из которого оно появилось, – а также опрыскиватель с порошком, чтобы тварь хотя бы на мгновение стала видимой. Естественно, и заклинание, и порошок сработали, и перед ними предстало огромное вытянутое чудовище с щупальцами. «ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!.. п-п… п-п… п-п… ПАПА! ПАПА! ЙОГ-СОТОТ!» – прокричало создание и исчезло без следа. Это был брат-близнец Уилбура Уэйтли.

Даже из этого краткого пересказал становится очевидно, что многие детали сюжета и описания героев совершенно не стыкуются. Для начала сравним моральный подтекст в «Ужасе Данвича» и в «Цвете из иных миров». Сущностей из более раннего произведения практически невозможно назвать «злыми» по любым общепринятым стандартам, тогда как семью Уэйтли, особенно Уилбура и его брата-близнеца, нам явно преподносят как злодеев, ведь они намерены уничтожить человечество. А всего пятью годами ранее сам Лавкрафт написал Эдвину Бейрду из Weird Tales следующее необычное послание:

«Популярные авторы не понимают и, вероятно, не способны понять, что истинное искусство достижимо только посредством полного отказа от нормальности и традиционности, а также путем выбора такого подхода к теме, в котором не встречаются привычные или предвзятые точки зрения. Хотя они считают свои произведения, приближенные к данному жанру, необычными и «не такими, как все», причудливость здесь только поверхностная, а в сущности они прибегают все к тем же устоявшимся ценностям, мотивам и взглядам на ситуацию. Добро и зло, телеологическая иллюзия, слащавые эмоции, антропоцентрическая психология – стандартный набор, пронизанный неизбежной банальностью… Пробовал ли кто-нибудь написать рассказ, где человека считают дефектом вселенной, от которого необходимо избавиться?»25

Именно эти претензии можно предъявить и к «Ужасу Данвича», ведь рассказывают нам как раз про обычную борьбу добра со злом между Армитажем и членами семьи Уэйтли. Обойти подобную придирку можно лишь одним способом – предположить, что этот рассказ является пародийным, как это сделал в своем интересном эссе Дональд Р. Берлесон^26, утверждавший, что в мифическом смысле близнецы Уэйтли (если считать их единым целым) намного больше подходят на традиционную роль «героя» по сравнению с Армитажем (проникновение близнеца в Медвежью берлогу соответствует типичному для персонажа мифов спуску в подземный мир) и что приведенный в истории отрывок из «Некрономикона» – «Там, где некогда правили Они [Древние], теперь правит человек; там, где сейчас правит человек, скоро буду править Они» – намекает: пусть Армитаж и «победил» Уэйтли, это даст лишь временную отсрочку неизбежному. Эти заявления хорошо обоснованы, но в письмах Лавкрафта мы не находим никакого подтверждения тому, что «Ужас Данвича» задумывался в качестве пародийного рассказа (то есть сатиры на неискушенных читателей бульварных журналов) или что Армитажа не стоит воспринимать всерьез. Напротив, Лавкрафт как раз говорит об обратном, когда в письме к Дерлету разъясняет: «Ближе к концу я психологически отождествляю себя с одним из героев (престарелый ученый, которому удается справиться с угрозой)»27.

Армитаж однозначно создан по образу Уиллетта из «Случая Чарльза Декстера Варда»: он побеждает «злодеев» с помощью заклинаний и страдает от тех же недостатков, которые мы видели в Уиллетте, – напыщенности, высокомерия и большого самомнения. Ни в одном другом произведении Лавкрафта не встретишь такого паясничания, а некоторые фразы Армитажа даже читать тяжело, например его мелодраматическое «Во имя всего святого, что же нам делать?» или глупая нотация, которую он в самом конце читает жителям Данвича: «Мы не имеем права призывать подобные существа из других миров, и так поступают только очень злобные люди и последователи грешных культов».

С сюжетом тоже возникают проблемы. С какой, собственно, целью Армитаж применяет «порошок», чтобы существо на мгновение стало видимым? Какой результат должна была принести данная процедура? Похоже, нужна она только в качестве повода для описания жутких щупалец монстра. А сцена с тремя человеческими фигурами, в которой Армитаж и его верные товарищи, стоя на вершине холма, размахивают руками и выкрикивают заклинания, настолько комична, что просто не верится – неужели Лавкрафт мог этого не уловить? Поскольку этот момент задуман как кульминационный, ничего смешного он в нем явно не видел.

По сути, именно «Ужас Данвича» породил дальнейшие пополнения вселенной «Мифов Ктулху» (истории, написанные другими, менее талантливыми авторами). В дальнейшем писатели стали копировать его сенсационность, мелодраматичность и наивное моральное противостояние (неудивительно, что Дерлет называл этот рассказ одним из любимых), не обращая внимания на более изящные работы вроде «Зова Ктулху», «Цвета из иных миров» и т. д. Таким образом, в некотором смысле Лавкрафт и сам поспособствовал расширению придуманной им вселенной, которая стала пополняться не самыми удачными работами.

На самом деле в «Ужасе Данвича» намешано множество разных заимствований. Центральный элемент – плотский союз «бога» или чудовища с женщиной из человеческой расы – взят непосредственно из «Великого бога Пана» Мэкена, чего Лавкрафт даже не скрывает, ведь в какой-то момент Армитаж говорит о жителях Данвича: «Господь всемогущий, что за балбесы! Покажите им „Великого бога Пана“ Артура Мэкена, и они подумают, что это описание типичной жизни Данвича!» Невидимое чудовище, насколько вы помните, можно обнаружить только по странным следам, и эта идея заимствована из «Вендиго» Блэквуда. Лавкрафт определенно знал много историй о невидимых монстрах, включая «Орля» Мопассана (некоторые детали которого, как вам уже известно, ранее были переработаны для «Зова Ктулху»), «Что это было?» Фитц-Джеймса О’Брайена и «Проклятую тварь» Бирса, и в его рассказе встречаются намеки на все эти произведения. Не стоит критиковать Лавкрафта за то, что иногда он черпал идеи из одних и тех же произведений, так как он обычно подвергал их серьезным изменениям. Правда, в данном случае речь идет не просто о мелких деталях образов, а о самой сути сюжета.

«Ужас Данвича», конечно, нельзя назвать провальной работой. Рассказ запоминается ярким, пусть и слегка преувеличенным по сравнению с «Цветом из иных миров» описанием глухой, приходящей в упадок местности Массачусетса. И описание это, как нам теперь известно, во многом основано на личном опыте автора. Позже Лавкрафт заявлял, что Данвич находится в окрестностях Уилбрахама, а детали топографии и местного фольклора (козодои как проводники душ умерших) вдохновлены двумя неделями в гостях у Эдит Минитер. С другой стороны, если Данвич отчасти списан с Уилбрахама, то почему в самом первом предложении Лавкрафт сообщает, что город расположен на «севере центральной части Массачусетса»? Некоторые подробности действительно относятся к тому региону, в том числе Медвежье логово, живописно изображенное Лавкрафтом в письме к Лиллиан:

«Там в лесу есть глубокое ущелье, подобраться к нему можно по восходящей резко вверх тропинке, что упирается в валун с расселиной. Над отвесной скалой в несколько уровней льется потрясающий водопад, а над бурлящим потоком возвышаются скалистые обрывы с манящими пещерами, покрытые странным мхом. Некоторые из этих пещер простираются вплоть до склона холма, однако они настолько узкие, что внутрь можно протиснуться лишь на пару ярдов»28.

В наши дни это место почти не изменилось. В 1928 году Г. Уорнер Мунн водил туда Лавкрафта, а примерно пятьдесят лет спустя – Дональда Р. Берлесона^29. Название Сторожевого холма, Сентинел-хилл, взято у фермы Сентинел-Элм в Атоле^30. Другими словами, Лавкрафт смешивал впечатления от различных поездок и на их основе создавал единую вымышленную местность.

Если вам интересно проследить детали «Мифов Ктулху», то «Ужас Данвича» как нельзя кстати для этого подходит. По длинной цитате из «Некрономикона» с упоминанием Ктулху, Кадата и других имен становится ясно, что рассказ отталкивается от «Зова Ктулху» и других историй, хотя название «Древних» используется неоднозначно и не связано с «Великими древними» из «Зова Ктулху». Также не совсем понятно, является ли Йог-Сотот, который в последующих произведения Лавкрафта появлялся лишь мимоходом, одним из Древних. Возможно, Лавкрафт не задумывался о том, что в будущем критики станут тщательно изучать и анализировать его случайно подобранные термины, словно речь идет о библейских текстах, и применял он их в основном для звучности и создания атмосферы. Вскоре будет очевидно, что Лавкрафт не только совершенно не продумывал детали своей псевдомифологии заранее, но даже не стеснялся по необходимости их менять независимо от того, как термины использовались в предыдущих рассказах. В дальнейшем критиков это ужасно раздражало, будто он нарушил неприкосновенность и единство мифологии – только вот в его мифологии с самого начала не было никакой неприкосновенности и единства. Вдобавок стоит отметить, что это единственное произведение, где приводится такой большой отрывок из «Некрономикона». Остальные авторы были довольно многословны, и их громоздкие цитаты, в которых, к сожалению, совершенно отсутствует изящество и (особенно в случае Дерлета) не применяются архаичные выражения, привели к обесцениванию мощной идеи о книге «запретных» знаний.

В этом плане самым интересным комментарием Лавкрафта предстает замечание, брошенное мимоходом сразу после окончания работы над рассказом, который он отнес к «аркхэмскому циклу»31. Эту фразу он не объясняет и нигде больше не использует, но к тому моменту Лавкрафт уже начал понимать, что некоторые его истории (какие именно, он не говорит) объединяются в систему или последовательность. Здесь он явно применяет этот термин в топографическом смысле, связывая воедино все рассказы, события которых происходят в вымышленном пространстве Новой Англии (сюда в том числе относится и «Картина в доме», которую никто из критиков не включал в «Мифологию Ктулху»). Также Аркхэм мог оказаться основной точкой для всех других мифических городов, но точно никто не знает.

Уместно будет привести краткую информацию о том, откуда взялось название Данвич. Сообщается, что одноименный город есть где-то на юго-восточном побережье Англии – точнее, был, пока море не начало отвоевывать себе все более крупные куски суши. Именно этому городу посвящено памятное стихотворение Суинберна «На Северном море» (хотя его название даже не упоминается), также его имя приведено в «Ужасе» Артура Мэкена (1917). Впрочем, самая любопытная деталь заключается в том, что Данвич в Англии скорее похож на лавкрафтовский Инсмут, разрушающийся морской порт, чем на американский Данвич, далекий от моря. Тем не менее вполне вероятно, что он мог позаимствовать у английского города одно только название. При этом в Новой Англии полно городов с именами, оканчивающимися на «-вич» (например, тот самый Гринвич в Массачусетсе, который расселили, чтобы освободить место под водохранилище Куаббин).

В Weird Tales, что вовсе не удивительно, сразу выкупили «Ужас Данвича» (за этот рассказ Лавкрафт получил двести сорок долларов, и это самый крупный из всех его гонораров за оригинальную художественную прозу), и когда в апреле 1929 года номер с этим произведением вышел в печать, читатели были в восторге. А. В. Першинг, хваставшийся тем, что читал «„настоящих“ авторов вроде Шекспира и По», писал: «По моему мнению, Лавкрафт обладает поразительной, чуть ли не сверхчеловеческой способностью физически переносить вас внутрь сцен своих бесподобных „ужасов“, предоставляя изысканное удовольствие от возможности „прожить историю вместе с героями“». Бернард Остин Дуайер, друг Лавкрафта, мимоходом восхваляя работы Кларка Эштона Смита и Уондри, заявлял: «Не могу подобрать слов, чтобы выразить восхищение девственностью [sic] его задумки – странной, эксцентричной, небанальной и приносящей удовлетворение глубиной ярких образов и фантазий, которые в нашей повседневной жизни кажутся не менее причудливыми, чуждыми и страшными, чем лихорадочный сон». Эти два письма опубликовали в июньском номере 1929 года, а в августовском выпуске Э. Л. Менгшоел задал вопрос, волнующий многих: «Я хотел бы спросить [Лавкрафта], не существует ли в действительности эта старинная книга под названием „Некрономикон“, упомянутая в „Ужасе Данвича“». Эти и другие комментарии, к сожалению, подтверждают, что Лавкрафт абсолютно не обращал внимания на мнения так называемого «„Орлиного гнезда“ – атакующего пролетариата»32.

В остальном 1928 год прошел спокойно. Ближе к зимеЛавкрафт написал стихотворение, которое сохранилось под двумя названиями. Оригинальная рукопись озаглавлена «К утонченному молодому джентльмену в подарок от его деда вместе с томом современной литературы», а в письме к Морису Моу указано другое название: «Послание к Фрэнсису, лорду Белнэпу, с томом Пруста в подарок от старика Льюиса Теобальда-мл.». Другими словами, Лавкрафт подарил Фрэнку Лонгу книгу «По направлению к Свану», первый том из цикла «В поисках утраченного времени». В стихотворении Лавкрафт показывает знание современных явлений, как популярных («Лишенный помпезности, как „Вулвортc“ и „МакКрориc“, / И высокого ума, как Vogue и Snappy-Stories»), так и более высокоинтеллектуальных («Кубист и футурист в одном флаконе / Достиг высот не меньших, чем Креймборг и Кокто»), однако все эти отсылки являются частью прелестной стилизации – или пародии – на язык восемнадцатого века. Стихотворение получилось чудесным.

Примерно в то же время появился рассказ «Ибид». В письме 1931 года Лавкрафт относил его к 1927 году^33, но в соответствии с комментариями Мориса У. Моу его можно датировать 1928 годом. Впервые он упоминается в письме Моу от третьего августа 1928 года, когда он говорит о «восхитительной газете Spectator с потрясающей историей старика Ибида»34. И все-таки не стоит исключать возможность, что рассказ был написан намного раньше этого упоминания, поэтому 1927 год – тоже вариант.

Лавкрафт либо включил «Ибид» прямо в текст письма к Моу, либо отправил его в качестве приложения к письму, однако мне неизвестно, связан ли эпиграф («„…Как говорит Ибид в знаменитых «Жизнеописаниях поэтов»“. Из студенческой работы») к какому-либо утверждению из статьи, обнаруженной одним из учеников Моу. Впрочем, думаю, что это вполне вероятно. Так или иначе, Лавкрафт использует эту глупую историю, то ли реальную, то ли вымышленную, в качестве основы для ироничной «биографии» знаменитого ученого Ибида, который прославился вовсе не «Жизнеописаниями поэтов», а известным «Цит. соч., в котором сформулированы все скрытые тенденции греко-римских речений».

Однако на самом деле в «Ибиде» – третьем по счету юмористическом рассказе Лавкрафта после «Воспоминаний о докторе Сэмюэле Джонсоне» и «Прелестной Эрменгарды» – высмеивается не только глупость школьников, но и напыщенность академического образования. В этом смысле «Ибид» более актуален в наши дни, чем в то время, когда был написан. В произведении, где полно заумных, но крайне нелепых сносок, повествуется о жизни Ибида вплоть до его смерти в 587 году, а затем о судьбе его черепа (с античных времен до двадцатого века), который, помимо прочего, служил для помазания Карла Великого папой Львом. Лавкрафт выдерживает безупречно серьезный тон:

«Череп захватил рядовой Читай-и-Плачь Хопкинс, который вскоре обменял его у Покойся-с-Богом Стаббса на фунт свежего виргинского табака. Стаббс, отправив своего сына Зоровавеля в 1661 году на поиски счастья в Новую Англию (поскольку атмосферу Реставрации он считал губительной для благочестивого молодого землевладельца), дал ему с собой в качестве талисмана череп Св. Ибида – или, точнее, брата Ибида, так как все папистское вызывало у него отвращение. Оказавшись в Салеме, Зоровавель поставил его в шкафчик у камина в скромном доме, что он построил недалеко от городской водокачки. Однако влияние Реставрации настигло его и там – и, пристрастившись к азартным играм, юноша проиграл череп некому Эпенету Декстеру, свободному гражданину из Провиденса, который в городе был проездом».

Моу хотел отправить эту историю в American Mercury или другой подобный журнал, поэтому попросил Лавкрафта немного отредактировать рассказ, однако тот, по-видимому, не внес никак изменений, и в конце января Моу (к тому время уже перепечатав рассказ на машинке и послав его Лавкрафту) согласился, что произведение не подойдет для коммерческого журнала и «удовольствуется ограниченным частным тиражом»35. «Ибид» опубликовали только в 1938 году в любительском журнале O-Wash-Ta-Nong, редактором которого был давний друг Лавкрафта Джордж У. Маколей.

К концу года с Лавкрафтом связался составитель антологий Т. Эверетт Харре – он хотел перепечатать «Зов Ктулху» в сборнике «Бойся темноты!». Лавкрафт был вынужден обсудить этот вопрос с Фарнсуортом Райтом, ведь тот собирался использовать «Ктулху» как главное произведение в задуманном им сборнике. Как мы уже знаем, из более объемных произведений Лавкрафт отдавал предпочтение «Цвету из иных миров», но Райт, по всей вероятности, сделал выбор в пользу «Ктулху» – возможно, потому, что это произведение, в отличие от «Цвета из иных миров», выходило в Weird Tales. В любом случае Райт разрешил использовать рассказ для антологии – вполне вероятно, как уже начал подозревать Лавкрафт, редактор стал сомневаться, что издательство «Попьюлар фикшн паблишинг» когда-либо выпустит сборник произведений Лавкрафта.

Харре купил рассказ за пятнадцать долларов^36 – неплохой гонорар за рассказ, который уже публиковался. Уондри усердно помогал Харре с выбором историй для антологии, и Лавкрафта очень расстроило, что Харре никак не отблагодарил его друга. Книга вышла в издательстве «Маколей» осенью 1929 года, и Лавкрафт оказался в хорошей компании Эллен Глазгоу, Готорна, Мэкена, Стивенсона и Лафкадио Херна. В сборник попало всего пять произведений, прежде опубликованных в Weird Tales, и «Зов Ктулху» был одним из них. Во введении Харре отмечает: «Г. Ф. Лавкрафт – новое имя среди авторов фантастики, однако его работы можно отнести к лучшим образцам жанра, пусть и опубликованы они лишь ограниченными тиражами. Его рассказ „Зов Ктулху“, в котором успешно нагнетается атмосфера вплоть до ужасающего финала, напоминает Э. По»37. Позже Лавкрафт лично встречался с Харре в Нью-Йорке.

«Кошмару в Ред-Хуке», появившемуся в антологии Герберта Эсбери «Только не ночью!» («Мэйси-Мэсиус», 1928), повезло меньше. Не совсем ясно, что именно произошло, но похоже, что Эсбери (известный журналист и редактор, автор знаменитой книги «Банды Нью-Йорка», 1928) просто позаимствовал содержимое антологий Кристин Кэмпбелл Томсон «Только не ночью!», опубликованных издательством «Селвин энд Блаунт», и незаконно подготовил их американское издание. «Кошмар в Ред-Хуке» уже выходил в сборнике Томсон «Включи свет» (1927). В начале 1929 года в письме к Райту Лавкрафт неохотно дал разрешение упомянуть свое имя в списке истцов в судебном процессе против Эсбери, «если только в случае неудачи на меня не будут возложены какие-либо финансовые обязательства. Мое положение таково, что средств хватает только на самое необходимое, поэтому я не потяну никакие издержки…»38 Ни за что платить Лавкрафту не пришлось, но и компенсацию он тоже не получил. Впоследствии он упоминал, что «Мэйси-Мэсиус» просто отозвало книгу из продажи, чтобы не выплачивать гонорары и не возмещать ущерб Weird Tales^39.

Осенью 1928 года Лавкрафту написала на тот момент уже пожилая поэтесса Элизабет Толдридж (1861–1940), которая за пять лет до этого занималась каким-то поэтическим конкурсом, где Говард выступал в качестве судьи. О конкурсе мне ничего не известно, могу лишь предположить, что он был неким образом связан с его критической работой в рамках любительской журналистики. Толдридж была инвалидом и вела скучную жизнь, перебираясь из одного отеля в Вашингтоне в другой. В начале двадцатого века она за свой счет опубликовала два тоненьких сборника: «Душа любви» (1910) – книга стихов в прозе и «Мамины песни о любви» (1911) – сборник стихотворений. Лавкрафт, будучи джентльменом, ответил ей быстро и дружелюбно, и поскольку сама Толдридж писала ему с завидной регулярностью, переписка продолжалась до конца жизни Говарда. Среди адресатов того периода Толдридж была одной из немногих, кто не имел никакого отношения к «странной» прозе.

Чаще всего переписка затрагивала вопросы сущности поэзии и ее философских основ. Толдридж явно оставалась приверженцем Викторианской эпохи как в стихах, так и во взглядах на жизнь, и Лавкрафт относился к ее точке зрения с нарочитым уважением, хотя при этом давал понять, что ничуть их не разделяет. Как раз в тот период он начал переоценку поэтического стиля, и целый шквал старомодных стихов Толдридж ему в этом помог. В ответ на одно такое стихотворение Лавкрафт написал:

«Если бы вам удалось постепенно избавиться от мысли, что этот напыщенный и неестественный язык можно назвать „поэтичным“, это лишь пошло бы вам на пользу. Он лишь препятствует выражению истинных поэтических чувств, ведь настоящая поэзия предполагает спонтанные формулировки с использованием простейших и наиболее трогательных живых фраз. Главная цель поэта – избавиться от всего громоздкого и бессмысленно необычного, придерживаясь, напротив, простого, прямолинейного и энергичного языка – чистой и драгоценной речи, которой мы пользуемся в повседневном общении»40.

Лавкрафт знал, что сам еще не готов применять на практике свои принципы. К тому же после 1922 года он почти не сочинял стихов, а это означало, что художественная проза стала для него главным способом творческого выражения и что в своих ранних поэтических работах он сильно разочаровался. В начале 1929 года в письме к Толдридж он корил себя за «бесконечные подражания», и критика эта распространялась даже на прозу: «Вот мои рассказы в стиле По, а вот рассказы в стиле Дансени – но где же работы самого Лавкрафта?»41

Если сочинять стихи в соответствии с новыми поэтическими принципами у Лавкрафта пока не получалось, то он хотя бы мог помочь с этим другим. Морис Моу занимался подготовкой книги «Врата в поэзию» – в конце 1928 года, как сообщал Лавкрафт, ее предварительно приняли к публикации (на основе черновых набросков) в издательстве «Макмиллан»42. По мере продвижения работы над книгой Лавкрафт стал проявлять к ней все больше и больше интереса, а к осени 1929 года называл ее:

«…наиболее четким изложением внутренней сущности поэзии – ничего лучше я прежде не видел. Пожалуй, это единственная книга, которая хоть отчасти пытается сотворить чудо и научить новичков отличать хорошие стихи от низкопробной, но благовидной ерунды. Моу представляет полностью оригинальный метод, печатая в параллельных колонках стихи разной степени негодности и превосходства, к которым прилагается комментарий с критическим разбором и пояснениями. Комментариями по большей части буду заниматься я, поскольку Моу считает, что у меня лучше получитcя показать тонкие различия между стихотворениями разного уровня достоинства. Также я собираю образцы стихов, чтобы в основном тексте книги продемонстрировать необычные размеры, формы строф, итальянские и шекспировские сонеты и т. д.»43

Из данной цитаты мы можем вынести некоторое представление о том, что именно представляла собой работа над этой книгой, за которую Лавкрафт взялся без гонорара^44. К сожалению, рукописный оригинал, судя по всему, не сохранился, да и сама книга «Врата в поэзию», как и многие другие проекты Лавкрафта и его друзей, так и не была опубликована – ни издательством «Макмиллан», ни «Американ бук кампэни», которой Моу решил ее предложить, ни даже небольшой образовательной фирмой «Кенион пресс» из города Вауватоса, штат Висконсин, выпустившей «Образные средства» (1931) Моу в виде тонкой брошюрки, – только этот несчастный отрывок и остался от «Врат в поэзию». Образцы стихов, упомянутых Лавкрафтом, сохранились в длинном письме к Моу, отправленном в конце лета 1927 года, на составление которого наверняка понадобилось несколько дней. В нем собраны всяческие необычные стихотворные размеры и схемы рифмовки от известных поэтов^45.

Еще один отрывок дошел до нас в виде машинописного текста (возможно, его подготовил Моу) под заголовком «Изучение сонетов». В нем приведены два написанных Лавкрафтом сонета, один в итальянской форме, другой – в шекспировской, а также даются краткие комментарии Моу. Оба стихотворения ничем не примечательны, зато в них понемногу начинают отражаться новые взгляды Лавкрафта на использование живого языка в поэзии.

В конце лета 1927 года Уилфред Б. Талман в благодарность за помощь в работе над своими произведениями предложил Лавкрафту за символическую плату сделать для него экслибрис – книжный знак, удостоверяющий владельца книги. Лавкрафт пришел в восторг от этой идеи: ни у него, ни у кого-либо из его родных никогда не было экслибриса, и раньше он просто подписывал книги своим именем. В некоторых экземплярах из его библиотеки также указан странный код или последовательность цифр – возможно, так он отмечал расположение книг на полках. Талман был умелым художником и, как нам известно, страстно увлекался генеалогией. Он подготовил два варианта экслибриса: с видом колониального Провиденса и с гербом Лавкрафта. Несколько писем подряд они обсуждали рисунки Талмана, но в итоге Лавкрафт все-таки сделал выбор в пользу первого варианта. Работа была окончена только к лету 1929 года, зато ожидание того стоило: на изображении красовался типичный для Провиденса дверной проем с веерным остеклением, а в левом нижнем углу поместились простые слова «ЭКСЛИБРИС / ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ». Увидев пробный оттиск, Лавкрафт радостно восклицал в письме: «Господин Талман, я в изумлении… Меня переполняют чувства… смотрится великолепно, даже лучше, чем я ожидал, хотя ваш карандашный набросок уже задавал высокую планку! Вы прекрасно уловили суть образа, который я желал увидеть, придраться не к чему даже по мелочам»46. Изначально Лавкрафт заказал всего пятьсот отпечатанных экземпляров – именно столько книг из его библиотеки, по его мнению, находились в приличном состоянии и заслуживали отличительный знак. Неудивительно, что Говард повсюду хвалился своим экслибрисом.

В самом начале 1929 года Сэм Лавмэн приехал в Провиденс, и вместе с Лавкрафтом они на несколько дней поехали в Бостон, Салем и Марблхед, после чего Говард по воде отправился в Нью-Йорк. Перед тем как приступить к запланированному на весну путешествию по югу, ему предстояло решить одно небольшое дельце – развестись с Соней.

Где-то в конце 1928 года Соня, по всей видимости, принялась настоятельно требовать развода. Лавкрафт, что любопытно, был против: «…он всеми способами пытался убедить, как высоко меня ценит и каким несчастным станет из-за развода; говорил, что джентльмен не разводится с супругой без весомой причины, а у него такой причины нет»47. При этом Лавкрафт вовсе не намеревался снова жить вместе с Соней – ни в Нью-Йорке, ни в Провиденсе. Его смутил сам факт развода, идущий вразрез с его представлениями о поступках истинного джентльмена. Он был готов поддерживать отношения по переписке и даже привел в пример какого-то знакомого, который из-за болезни жил отдельно от своей супруги и общался с ней посредством писем. Соня такую идею не поддерживала: «Я ответила, что мы оба здоровы и что я не хочу быть женой на расстоянии, „наслаждающейся“ компанией живущего в другом городе мужа только в письменном виде».

До сих пор не совсем ясно, как дальше развивались события. По словам Артура С. Коки, изучавшего различные документы в Провиденсе, двадцать четвертого января Соня получила повестку от Верховного суда Провиденса, согласно которой ей предстояло явиться на слушание первого марта. Шестого февраля Лавкрафт вместе с Энни Гэмвелл и К. М. Эдди пришел в адвокатскую контору на Вестминстер-стрит, 76 (в здании «Голова турка»), к Ральфу М. Гринлоу и заявил следующее:

Вопрос № 1: Ваше полное имя?

Ответ: Говард Филлипс Лавкрафт.

Вопрос № 2: По состоянию на 24 января 1929 года вы проживали в Провиденсе более двух дет?

Ответ: Да, с 17 апреля 1926 года.

Вопрос № 3: Сейчас вы постоянно проживаете в городе Провиденс, штат Род-Айленд?

Ответ: Да.

Вопрос № 4: И вы были женаты на Соне Х. Лавкрафт?

Ответ: Да.

Вопрос № 5: Когда вы поженились?

Ответ: 3 марта 1924 года.

Вопрос № 6: У вас имеется заверенная копия свидетельства о браке?

Ответ: Имеется.

(Документ принят в качестве подтверждения и помечен истцом как доказательство № 1.)

Вопрос № 7: В браке вы были верны супруге?

Ответ: Да.

Вопрос № 8: И выполняли все брачные обязательства?

Ответ: Да.

Вопрос № 9: Итак, вы заявляете, что ответчик, Соня Х. Лавкрафт, покинула вас?

Ответ: Да, 31 декабря 1924 года.

Вопрос № 10: Хотя вы не давали ей никакого повода вас бросать?

Ответ: Абсолютно никакого.

Вопрос № 11: В этом браке не родились дети?

Ответ: Нет.

«Показания миссис Гэмвелл и мистера Эдди подтверждают заявление Лавкрафта о том, что его покинула жена и его вины в этом нет»48, – добавляет Коки.

Такой спектакль пришлось устроить из-за реакционных законов о разводе, действовавших в штате Нью-Йорк: вплоть до 1933 года существовало только два основания для развода: супружеская измена или пожизненное заключение одного из супругов. Помимо этого в Нью-Йорке можно было аннулировать брак, если человек вступил в него «по принуждению или обманом» (при этом что именно представлял из себя обман, толковалось на усмотрение судьи) или же если одну из сторон на пять лет признавали психически невменяемой^49. Ничто из вышеперечисленного Лавкрафту с Соней не подходило, вот и пришлось выдумать историю о том, что она его «покинула», – естественно, все задействованные лица были в курсе происходящего. Позднее в том же году Лавкрафт поведал Моу о том, с какими юридическими сложностями ему пришлось столкнуться:

«…в большинстве просвещенных штатов вроде Род-Айленда законы о разводе допускают разумные корректировки в тех случаях, когда невозможно подобрать соответствующее решение. Если бы в других штатах – например, в Нью-Йорке и Южной Каролине, где люди до сих пор живут по средневековым устоям, – людей хоть немного заботила проблема отмирающего института моногамии, они бы последовали примеру законодательства более продвинутых соседей…»50

Впрочем, главный вопрос заключается в следующем: было ли дело с разводом доведено до конца? Ответ на него однозначно отрицательный. Окончательное судебное решение так и не подписали. Неизвестно, приезжала ли Соня 1 марта в Провиденс, как того требовала повестка: если нет, то это лишь служило подтверждением, что она «бросила» Говарда. Решение суда, скорее всего, было вынесено позже, и Соня его подписала, поскольку именно она настаивала на разводе. Но как она могла допустить, чтобы документ остался без подписи Лавкрафта? Что ж, так обстоят дела. Можно предположить, что Говард намеренно отказался подписывать бумаги на развод, одна мысль о котором была для него невыносима, – и не потому, что он хотел оставаться ее мужем, а потому, что «джентльмен не разводится с супругой без весомой причины». И эта поразительная логика была основана на социальных ценностях, от которых сам Лавкрафт уже начал отказываться. Из всего этого вытекает досадное следствие: вступив впоследствии в брак с доктором Натаниэлем Дэвисом из Лос-Анджелеса, с юридической точки зрения Соня совершила акт двубрачия – и когда ей на это указали, она серьезно встревожилась. Это был не самый успешный брак и завершился он довольно неудачно.

В очередное весеннее путешествие Лавкрафт отправился четвертого апреля. В тот день рано утром он добрался до Нью-Йорка, большую часть дня провел с Фрэнком Лонгом и его родителями, потом пообщался с его гостем, Врестом Ортоном, и тот отвез Говарда в свой дом в Йонкерсе, где проживал с женой, ребенком и бабушкой. (Почему они бросили ферму в Вермонте, мне неясно.) Лавкрафта совершенно очаровало их новое жилище, построенное около 1830 года и расположенное в идиллической сельской местности: «Мощеные плиткой дорожки, старые белые ворота, низкие потолки, окна с мелкой расстекловкой, дощатые полы, белые камины, покрытый паутиной чердак, лоскутные коврики, старинная мебель, вековые коннектикутские часы с деревянной резьбой, а также картины и убранство в духе «Боже, благослови наш дом» – в общем, все то, что характерно для традиционного новоанглийского очага»51. Как вы заметили, находясь в Нью-Йорке, Лавкрафт уже не мог остановиться у Сони после того, как они развелись (по крайней мере, в его собственном понимании). Я не смог найти никакой информации о том, что за эти три недели пребывания Говарда в Нью-Йорке он виделся с Соней, хотя, вполне возможно, он просто никому об этом не сообщил (и даже – или, если быть точнее, особенно – тете Лиллиан, которой он часто писал).

Лавкрафт встречался с членами «банды», посещал различные литературные собрания, организованные Ортоном, и в целом наслаждался свободой от ответственности и работы. Одиннадцатого апреля Лавкрафт и Лонг навестили Эверетта Макнила – тот наконец-то перебрался из Адской кухни в более удобную квартиру в Астории. Макнил трудился над новым романом о Кортесе, но так его и не закончил. Вскоре после этого он попал в больницу, и Лавкрафт с Лонгом несколько раз его навещали. Двадцать четвертого апреля Лавкрафт съездил в Патерсон к Мортону, а на двадцать пятое число пришлось большое собрание «банды» у Лонгов, куда пришли Лавмэн, Уондри, Талман, Мортон и многие другие. На следующий день Лонги отправились на автомобиле в северную часть города и потом в Коннектикут и взяли с собой Лавкрафта.

Как и в прошлый раз, Лавкрафт, помогая Ортону, изображал опытного фермера: «Мы убрали листья, изменили русло ручья, построили два каменных пешеходных мостика, обрезали огромное количество персиковых деревьев (цветут они восхитительно) и разместили ветви вьющейся розы на новой самодельной шпалере»52.

В тот период Лавкрафту поступали довольно смутные деловые предложения, из которых толком ничего не вышло. В предрассветные часы после собрания «банды» Талман предлагал Лавкрафту работу в газете. Ортон заявлял, что мигом устроит Лавкрафта в любое манхэттенское издательство, как устроил Уондри в рекламный отдел «Э. П. Даттон», однако Лавкрафт дал стандартный ответ: «На работу в Нью-Йорке я вряд ли променял бы даже койку в богадельне в Кранстоне или в сумасшедшем доме „Декстер“!»53 Т. Эверетт Харре передал Лавкрафту рекомендательное письмо к Артуру Маккеогу, редактору Red Book, и ближе к концу месяца Лавкрафт с ним встретился, а впоследствии справедливо сделал следующий вывод: «Сомневаюсь, что Маккеогу из Red Book пригодятся какие-либо мои материалы, поскольку тон его журнала очень отличается от моих работ»54. Лавкрафт был прав: хотя на тот момент Red Book (основанный в 1903 году и со временем превратившийся в женский журнал) в основном печатал художественные произведения, чаще всего там появлялись дешевые приключенческие или романтические истории с очень небольшой долей «странного» и сильным акцентом на традиционность взглядов.

Первого мая Лавкрафт по-настоящему двинулся в путь и поехал в Вашингтон, где переночевал в дешевой гостинице (всего за один доллар), а на следующее утро в 6:45 сел на автобус до Ричмонда, штат Виргиния. Там он провел только четыре дня, зато успел посетить Ричмонд, Вильямсбург, Джеймстаун, Йорктаун, Фредериксберг и Фалмут. Все эти места Лавкрафту понравились, и хотя в Ричмонде не было целых районов с колониальной архитектурой, в результате тщательных поисков ему все-таки удалось найти заметные следы древностей. К сожалению, город сильно пострадал во время Гражданской войны, однако его быстро восстановили, и Лавкрафт, всегда стоявший на стороне конфедератов, был растроган, увидев множество памятников в честь героев Конфедерации. Разумеется, больше всего Говарда порадовали признаки колониального прошлого: Капитолий штата (1785–1792), дом Джона Маршалла и многочисленные старые церкви.

Не упустил он и возможность посетить Музей Валентайна, где хранились на тот момент недавно обнаруженные письма По к его опекуну Джону Аллану (Херви Аллен использовал их в своем биографическом романе «Израфел» 1926 года). Также Лавкрафт попал в фермерский дом, построенный либо в 1685, либо в 1737 году, который, по всей видимости, является самой старой из сохранившихся построек в Ричмонде. Тогда в нем располагался так называемый Храм По, теперь это Музей Эдгара Аллана По. Внутри можно было увидеть не только принадлежавшую По мебель, но и чудесную модель города Ричмонда образца 1820 года – благодаря ей Лавкрафту стало намного проще ориентироваться в пространстве и искать древние уголки. «Вчера я оказался здесь впервые, а уже сегодня мне кажется, что я живу тут давным-давно»55. Он осмотрел кладбище при церкви Сент-Джон, где похоронена мать Э. По. Внутри Лавкрафт увидел кафедру, за которой в 1775 году Патрик Генри «произнес дешевую мелодраматичную фразу, ставшую очень популярной у школьников: „Дайте мне свободу или смерть!“», но «как верноподданный короля отказался на нее взойти»56.

Третьего мая Лавкрафт всего за один день побывал в Вильямсбурге (тогда его только начали восстанавливать в виде колониальной деревни), Джеймстауне и Йорктауне. Особенно его порадовал Джеймстаун, «колыбель британской цивилизации в Америке», хотя от первоначального поселения (относящегося к 1607 году) остался только фундамент, ведь после 1700 года город забросили. Несмотря на сомнительную славу города, Лавкрафт назвал Йорктаун, где в 1781 году сдался Лорд Корнуоллис, «чем-то вроде южного Марблхеда»57.

Фредериксберг, что в пятидесяти милях к северу от Ричмонда, Лавкрафт осматривал пятого мая. Здесь его вновь больше интересовали колониальные места города, а не достопримечательности, связанные с Гражданской войны, хотя за пять часов он успел исследовать и то и другое. В самом начале прогулки Лавкрафт встретил мистера Александра, «доброго, разговорчивого и хорошо воспитанного престарелого ученого»58, который признал в Говарде туриста и показал ему многие старинные уголки Ричмонда. Эта ситуация необъяснимым образом напоминает сюжет рассказа «Он», однако Лавкрафт, похоже, ничего такого не заметил, а мистер Александр в любом случае просто хотел проявить гостеприимство и любезность, которыми славится юг США. Лавкрафт также осмотрел Кенмор, дом сестры Джорджа Вашингтона, а затем побывал в Фалмуте – старомодном городке, расположенном по другую сторону реки Раппаханнок от Фредериксберга.

6 мая Лавкрафт вернулся в Вашингтон. На этот раз он застал в городе Эдварда Ллойда Секриста, друга по любительской журналистике, и они с удовольствием встретились. Вдобавок Лавкрафт навестил Элизабет Толдридж, с которой недавно начал переписываться, и в личном общении она оказалась вовсе не такой занудной, как он ожидал. Но больше всего Говарда интересовали музеи. Он посетил любопытные выставки в Библиотеке Конгресса, побывал в галереях искусства Коркоран и Фрир и, что самое увлекательное, попал в Смитсоновский институт, где увидел впечатляющих каменных истуканов с острова Пасхи («последние жуткие и молчаливые свидетели неведомой древней эпохи, при которой башни странных городов Лемурии скреблись по небу когтями там, где теперь без конца льются воды»59). Воспоминания об увиденном будоражили его воображение еще долгие годы. Это единственные оригинальные истуканы в США, так как в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке хранятся только копии.

Восьмого мая Лавкрафт поехал в Филадельфию, осмотрел традиционные достопримечательности, но в этот раз заглянул еще и в новый музей искусств, находящийся в самом конце бульвара Бенджамин-Франклин-парквей. Это здание он назвал:

«…самым восхитительный музейным строением в мире, необыкновенно изысканным, впечатляющим и потрясающим воображение образцом современной архитектуры, совершеннейшим наваждением, красота которого не знает равных во всем мире. В эту протяженную группу греческих храмов, расположенных на возвышенности (на месте бывшего водохранилища), и упирается бульвар по направлению к реке Скулкилл. Ко входу ведут широкие ступени, по бокам струится вода, а в центре большого мозаичного двора резвится гигантский фонтан. Настоящий Акрополь…»60

Лавкрафт и прежде видел этот музей, но никогда не подходил так близко и не был внутри. Интерьер его тоже не разочаровал: залы были обставлены старинной мебелью, а на стенах висели картины таких британских художников восемнадцатого века, как Гейнсборо и Гилберт Стюарт.

Вернувшись в Нью-Йорк девятого мая, Лавкрафт узнал, что Лонги планируют отправиться на рыбалку на север штата, так что они могли подвезти его прямо к порогу жилища Бернарда Остина Дуайера, который обычно проживал в городе Вест-Шокан, однако в тот период обитал в доме номер 177 на Грин-стрит в Кингстоне. (Здание не сохранилось.) Выехали они на следующее утро и добрались до Кингстона вскоре после полудня. Дуайер был занят до шести часов вечера, поэтому Лавкрафт между делом успел осмотреть город. Когда они с Дуайером наконец-то встретились, тот оказался очень дружелюбен: «Он просто отличный парень – ростом 6 футов 3 дюйма, крепкого телосложения, лицо необычайно красивое, открытое и притягательное, и на нем часто появляется заразительная улыбка. Голос приятный и низкий, произношение четкое, слова подбирает очень умело – и обладает феноменально восприимчивым воображением. Самый настоящий творец»61. Следующие несколько вечеров они провели за обсуждением литературы и философии, засиживаясь до глубокой ночи. Четырнадцатого числа Лавкрафт съездил в соседние города Хёрли и Нью-Палц, где осталось много признаков голландского колониального периода. Хёрли – крошечный городок, в котором несколько домов выстроились вдоль центральной дороги, а самым примечательным строением считается дом Ван Доузена (1723). На момент приезда Лавкрафта в этом доме работал антикварный магазин, и Говард внимательно его изучил. Нью-Палц – город покрупнее, однако колониальная его часть неплохо сохранилась, поскольку находится чуть поодаль от современного делового района. Лавкрафт с восторгом осмотрел Гугенот-стрит, по обе стороны которой тянулись каменные дома начала восемнадцатого века. В одном из них, а именно в доме Джина Хасбрука (1712), был открыт музей, и Лавкрафт тщательно его исследовал^62.

Прямо перед поездкой в эти города Лавкрафт стал жертвой ограбления. Со впечатляющим случаем на Клинтон-стрит в 1925 году ситуация не сравнится, однако Говард лишился черной дерматиновой сумки, в которой «хранились все мои канцелярские принадлежности и дневник, а также два выпуска Weird Tales, карманный телескоп и несколько открыток и печатных изданий из Кингстона»63. Важно отметить наличие дневника: далее Лавкрафт упомянул, что записывал в него «все подробности весенних путешествий и все адреса», и добавил, что рассказы о поездках можно восстановить «по письмам и открыткам, отправленным домой». Вполне вероятно, что на протяжении следующих семи лет Говард заводил дневник для каждого весенне-летнего путешествия, но обнаружить удалось только дневник совсем иного рода, относящийся к недолгому периоду 1936 года.

Лавкрафт надеялся сесть на автобус и проехать из Олбани по Тропе ирокезов, однако такой маршрут собирались запустить только с тридцатого мая, хотя его уже вовсю рекламировали в туристических брошюрах. Говард страшно разозлился, и до Атола ему пришлось добираться более дорогим и менее живописным способом – на поезде. После пяти недель экскурсий он с радостью возвращался домой: «Холмы становились все более заросшими, зелеными и красивыми, правда листва была уже не такая пышная, как на теплом юге. И вот я увидел название станции, от которого сердце взволнованно застучало: Северный Паунал, Нью-Гэмпширские земельные участки Его Величества, недавно получившие название Вермонт, Новая Англия! Боже, храни короля!!.. Наконец-то дома…»64 Конечно, при возвращении домой из Нью-Йорка в 1926 году его охватывали куда более мощные чувства, пусть и довольно схожие, ведь на этот раз Лавкрафт и так знал, что вскоре вернется домой. В Атоле он встретился с Куком и Мунном, а семнадцатого мая они втроем отправились в Братлборо, штат Вермонт, и заглянули в гости к Артуру Гудинафу. На следующий день Мунн отвез Лавкрафта и Кука в Вестминстер (куда Лавкрафт еще в детстве приезжал вместе с матерью – за тридцать лет город совсем не изменился), после чего Говард двинулся в Провиденс через Питершам и Барре.

Поездка удалась на славу: они побывали в десяти штатах и округе Колумбия, и Лавкрафт впервые познал вкус Юга, который впоследствии он исследует еще более тщательно. Как и за год до того, он описал путешествия 1929 года в огромной статье «Путешествия по американской провинции» объемом в восемнадцать тысяч слов – правда, опубликовали ее только в 1995 году. Статью, естественно, прочитали его приятели и друзья по переписке, и если в процессе чтения они почерпнули новую информацию и испытали удовольствие – а иначе и быть не могло, – значит, материал был написан не зря.

Впрочем, на этом вылазки Лавкрафта не закончились. Пятого августа он поехал на автобусе в Дедхэм, штат Массачусетс, чтобы посмотреть дом Фэрбенкса (1636), самое старое английское строение в Новой Англии. На самом деле автобус (водителем был некий А. Джонсон) направлялся к таверне «Красная лошадь» в Садбери (где происходит действие «Историй Уэйсайд-инн» Лонгфелло), и именно Лавкрафт предложил Джонсону сделать крюк. Не считая флигелей, пристроенных в 1641 и 1648 годах, в доме Фэрбенкса ничего не изменилось с момента возведения, и Лавкрафта это так сильно впечатлило (об этой поездке он написал небольшое чудесное эссе «Рассказ о поездке к старинному дому Фэрбэнкса в Дедхэме и в таверну „Красная лошадь“ в Садбери, в провинции Массачусетского залива»), что:

«В кои-то веки я позабыл о пристрастии к рациональному восемнадцатому веку и окунулся в зловещее и мрачное колдовство века семнадцатого. Никогда прежде я не видел дома, который настолько потряс бы мое воображение… Я прямо-таки слышал звук топора, доносящегося из покрытого сумраком леса сквозь три века, когда король Карл Первый еще не был убит в результате измены Круглоголовых и восседал на троне, а одинокое каноэ Роджера Уильямса и его попутчиков пристало к пескам отмели реки Мошассак у подножия холма, всего в четырех кварталах от того места, где я сейчас нахожусь».

И вновь обратите внимание на то, как остро воспринимает увиденное Лавкрафт и как активно работает его фантазия, порождающая такие необычные образы. Неудивительно, что в дальнейших своих произведениях он зачастую использовал многие подробности из путешествий. Таверну «Красная лошадь» (1683 и сл.) Лавкрафт тоже осмотрел с удовольствием (хозяином на тот момент был Генри Форд, «почтенный изготовитель экипажей»), однако самое сильное впечатление произвел старинный дом Фэрбенкса.

Тринадцатого августа Лонги оказались проездом в Провиденсе – они направлялись в Кейп-Код и взяли с собой Лавкрафта. В тот день они побывали в Нью-Бедфорде, где на барке «Лагода» расположен Музей китобойного промысла – Лавкрафт с интересом его посетил. На следующий день они добрались до Онсета на мысе Кейп-Код и остановились либо в гостинице, либо в съемных комнатах, а позже в тот же день успели осмотреть и другие окрестные города, включая Чатем, Орлеан, Хаянис и Сэндвич. Кейп-Код, по мнению Лавкрафта, оказался не так уж богат колониальными древностями и «не столь живописен, как обычно считается»65, однако он приятно провел время, особенно учитывая, что жилье и питание оплачивали Лонги. На следующий день они побывали в Вудс-Хол, Сагаморе и Фалмуте.

При этом лучшая часть путешествия пришлась на семнадцатое число, когда Лавкрафт впервые оказался в самолете. Полетать над заливом Баззардс стоило всего три доллара, и Говард ничуть не разочаровался: «Я осматривал землю с высоты птичьего полета, и местный пейзаж от этого только выиграл… Этот полет (который, кстати, набрал хорошую высоту) стал завершающим штрихом в превосходной поездке»66. Вполне ожидаемо, что полет произвел на Лавкрафта, человека с воображением вселенских масштабов, мощное впечатление, и повторить этот опыт ему мешала только нехватка денег – тогда он в первый и последний раз сумел оторваться от поверхности земли.

Еще одну поездку он совершил двадцать девятого августа, снова отправившись вместе с Энни Гэмвелл на их малую родину, в Фостер, где тремя годами ранее они завели новые знакомства. На этот раз они продолжили исследовать регион, уделив особенно внимание району под названием Говард-Хилл, где в 1790 году построил дом Асаф Филлипс. Говард и Энни повстречали людей, которые еще помнили Уиппла Филлипса и Роби Плейс, посетили места захоронения своих предков из рода Филипсов и заглянули в местные документы, которые помогли Лавкрафту заполнить некоторые пробелы в генеалогическом древе. Потом они двинулись в долину Мусап, где уже бывали в 1926 году, и Лавкрафт вновь с восторгом подметил, что регион совсем не меняется: «Здесь по-прежнему существует прекрасный маленький мирок прошлого, совершенно не тронутый мрачными волнами времени и революцией, мирок, в котором остаются давние традиции, чувства, семейный порядок и социально-экономический склад общества»67. Как жаль, что в наши дни такие места почти не сохранились!

На этом поездки Лавкрафта за 1929 год завершились, однако, как говорится, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. В Провиденс ненадолго наведывались друзья Говарда: в середине июня приезжал Мортон, в конце июня – Кук и Мунн, а в начале сентября – Джордж Кирк с женой^68. Лавкрафт и сам стал Меккой для многих приятелей и друзей по переписке, связанных с любительской журналистикой, «странной» прозой и другими интересами.

В начале июля Лавкрафту пришлось биться над редактированием очередного рассказа Адольфа де Кастро, который в кои-то веки сумел заплатить заранее^69. В сборнике работ де Кастро 1893 года это произведение выходило под названием «Автоматический палач», однако Лавкрафт изменил его на «Электрического палача». В ходе работы Лавкрафт сделал эту «странную» историю комической – речь идет не о пародии, а о смешении юмора и ужаса. Хотя сам он неоднократно (и, на мой взгляд, справедливо) заявлял, что не стоит соединять эти два жанра, лишь с помощью юмора можно было хоть немного разбавить монотонное творение де Кастро, изначально не обладавшее практически никаким потенциалом.

Глава компании просит безымянного рассказчика найти некого Фелдона, пропавшего в Мексике вместе с какими-то документами. Мужчина садится в поезд и со временем замечает, что остался наедине в вагоне с еще одним попутчиком – тот оказывается опасным безумцем, который изобрел новое орудие казни в виде капюшона и хочет, чтобы рассказчик стал его первой пробной жертвой. Рассказчик, понимая, что силой противника не одолеть, просит его отложить убийство до следующей станции, пока они не приедут в Мехико. Сначала он спрашивает, можно ли ему написать письмо с завещанием, затем говорит, что его друзья-журналисты из Сакраменто наверняка захотят подготовить статью об этом изобретении, и, наконец, просит сделать набросок орудия в действии – не наденете ли его себе на голову, чтобы можно было нарисовать? Безумец соглашается, а тем временем рассказчик, заметивший, что его попутчик интересуется ацтекской мифологией, изображает приступ религиозного бреда, выкрикивая ацтекские имена с целью потянуть время. Безумец подхватывает его крики, устройство туго затягивается у него на шее и убивает своего изобретателя, рассказчик падает в обморок. Когда он приходит в себя, в вагоне полно людей, однако погибшего безумца среди них нет – и никто его не видел. Позже Фелдона находят мертвым в труднодоступной пещере, а рядом с ним лежат вещи, принадлежавшие рассказчику.

С напыщенным и безжизненным языком де Кастро рассказ сам по себе вызывает смех, но Лавкрафт делает его намеренно юмористическим, не забывая добавить несколько шуток «для своих». Описание безумного попутчика частично основано на довольно безобидном человеке, которого Лавкрафт встретил во время недавних путешествий – когда ехал в поезде из Нью-Йорка в Вашингтон. Это был немец, который все время выдавал странные фразы вроде «Ф-фсе так самечателно!» и «Пуст мой свет сиять!»70 В «Электрическом палаче» в какой-то момент сумасшедший изобретатель действительно произносит: «Пусть мой свет, так сказать, сияет». Среди имен ацтекских богов, которые выкрикивал рассказчик, закрались и следующие: «Йа-Р’льех! Йа-Р'льех!.. Ктулхутл фхтагн! Нигуратл-Йиг! Йог-Сототл…» Изменения внесены специально, чтобы имена походили на ацтекские и намекали на теологию этой культуры. В остальном Лавкрафт довольно точно (в отличие от «Последнего опыта») следовал сюжету де Кастро, сохранив имена персонажей, основную последовательность событий и даже финальный мистический поворот (при этом разумно намекнув, что в вагоне находилось астральное тело Фелдона, а не рассказчика). Конечно, Лавкрафт внес в рассказ серьезные корректировки: добавил героям мотивации и сделал некоторые детали описания и повествования более яркими. Это произведение нельзя назвать полным провалом.

Не знаю, какой гонорар Лавкрафт получил за «Электрического палача», однако рассказ взяли в Weird Tales, где он вышел в августовском номере за 1930 год. Читатели ожидаемо начали замечать повторяющиеся выдуманные имена в рассказах де Кастро, отредактированных Лавкрафтом. В номере за март 1930 года Н. Дж. О’Нил спрашивал о происхождении Йог-Сотота, который «у мистера Лавкрафта в „Ужасе Данвича“ связан с Ктулху, а у Адольфа де Кастро упоминается в „Последнем опыте“». Мысль о том, что его хитрость раскрыта, одновременно напугала и обрадовала Лавкрафта, и он написал Роберту И. Говарду: «И все-таки мне следует связаться с мистером О’Нилом и уверить его, что в его знаниях о мифологии вовсе нет никаких пробелов!»71

Впоследствии Лавкрафт вычитал для де Кастро еще и третий рассказ. В конце 1930-х годов он сообщил: «…случайным образом я заполучил… три истории старины Дольфа»72, а позже добавил: «В рассказах, написанных для Адольфа де Кастро, я упомянул Йог-Сотота и Тсатхоггуа…»73 Как отмечал Роберт М. Прайс^74, из этих заявлений мы можем сделать два следующих вывода: что Лавкрафт на самом деле продал (а не просто отредактировал) три рассказа и что в последнем из них встречается имя Тсатхоггуа. В каталогах периодических изданий (как общей направленности, так и посвященных «странному» жанру, фантастике и фэнтези) не нашлось никаких других опубликованных в то время произведений де Кастро, поэтому можно предположить, что рассказ удалось продать изданию (естественно, не Weird Tales), которое закрылось еще до того, как его успели напечатать. Сомневаюсь, что это утерянное произведение было литературным шедевром.

Осенью 1929 года Лавкрафт и Дерлет вступили в спор, выбирая лучшие «странные» рассказы. Возможно, это было связано с дипломной работой Дерлета (на тему «Англоязычная „странная“ проза после 1890 года», работа была дописана в 1930 году и опубликована в новом любительском журнале У. Пола Кука Ghost за май 1945 года), однако в любом случае их дискуссия неожиданно привлекла довольно широкую аудиторию. В письме от шестого октября Лавкрафт оценил около десяти или двенадцати рассказов, выбранных Дерлетом в качестве лучших: некоторых претендентов одобрил, с другими же не согласился (Дерлет к тому времени уже стал ярым поклонником рассказа «Изгой»). Вскоре после этого в спор вступил Фрэнк Лонг, а в середине ноября Лавкрафт писал Дерлету:

«На днях в ежедневной колонке местного журнала литературный редактор завел разговор о самых „странных“ рассказах и представил до того банальную подборку, что я не удержался и написал ему, приложив копии со списками лучших рассказов в жанре ужасов, составленными тобой и Белнэпом (свои произведения я вычеркнул). В ответ редактор попросил разрешения прилюдно обсудить этот вопрос в колонке, упомянув наши имена – твое, мое и Белнэпа, – и я согласился»75.

Речь идет о Бернарде Келтоне Харте, который вел в Providence Journal ежедневную (не считая воскресенья) колонку «Интермедия», посвященную в основном литературным вопросам, но не только. Подписывался он Б. К. Харт и в своих колонках опубликовал списки лучших «странных» рассказов по мнению каждого из трех авторов. Вот список работ Лавкрафта (вышел в номере от двадцать третьего ноября):

«Ивы» Алджернона Блэквуда

«Повесть о белом порошке» Артура Мэкена

«Белые люди» Артура Мэкена

«Роман о Черной печати» Артура Мэкена

«Падение дома Ашеров» Эдгара Аллана По

«Дом звуков» М. Ф. Шила

«Желтый знак» Роберта У. Чэмберса

Также он отмечал следующие произведения:

«Граф Магнус» М. Р. Джеймса

«Смерть Альпина Фрейзера» Амброза Бирса

«Подобающая обстановка» Амброза Бирса

«Тетушка Ситона» Уолтера де ла Мара

Примерно такая же подборка появилась под заголовком «Любимые „странные“ рассказы Г. Ф. Лавкрафта» в Fantasy Fan за октябрь 1934 года. Несмотря на большое количество работ Мэкена, из этих рассказов можно было бы составить отличную антологию.

Лавкрафту эта публикация понравилась. Обычно он не любил настойчиво заваливать редакторскую колонку письмами, ведь, по его мнению, это походило на саморекламу и выглядело незрело. Правда, примерно в то же время Лавкрафт был вынужден вступить в активную переписку по куда более важному делу, чем обсуждение «странной» литературы. Весной того года объявили, что старые склады на Саут-Уотер-стрит скоро снесут, а на их месте построят новый городской архив (рядом с прекрасным зданием суда в неогеоргианском стиле, построенном в 1928–1933 годах на углу Колледж-стрит и Норт-мэйн-стрит). Еще тремя годами раньше Лавкрафт отправлял письмо, в котором восхвалял старинные чудеса Провиденса, особенно отмечая именно эти строения («бесподобный ряд ярких складов 1816 года на Саут-Уотер-стрит»76). Данное послание, датированное пятым октября 1926 года, напечатали в Sunday Journal от десятого октября. Потрясенный новостью о предстоящем сносе зданий, двадцатого марта 1929 года он написал длинное письмо (озаглавленное «Старый кирпичный ряд» и опубликованное в Providence Sunday Journal от двадцать четвертого марта в сокращенном виде под названием «Спасем старый кирпичный ряд»), обращаясь к городской администрации с отчаянной просьбой не разрушать склады. Лавкрафт бранил тех, кто назвал их «ветхими развалюхами», однако именно в таком состоянии и находились эти постройки, и поскольку реставрация колониальных зданий Провиденса начнется только спустя десятилетия, других вариантов, кроме как снести склады, на тот момент не было. Двадцать четвертого сентября городской совет вынес окончательное решение о сносе^77. Лавкрафт старался не унывать и попросил Мортона тоже отправить письмо в Providence Sunday Journal. Мортон написал его семнадцатого декабря (опубликовали письмо двадцать второго декабря), хотя Лавкрафт, должно быть, уже понимал, что ничего не изменишь.

В качестве финального хода Лавкрафт решил прибегнуть к поэзии. Он давно не практиковался в сочинении стихов и все-таки двенадцатого декабря написал трогательное стихотворение из двенадцати строф «Ост-Индский кирпичный ряд»:

На этих подоконниках держится свет дома;

Это связывает нас с прошлым;

Гавань старых духов, бродящих в поисках чего-то

По длинным мрачным проходам к знакомому берегу.

Они сохраняют очарование, накопленное годами,

Как коралл, берут его из нашей жизни, нашего

прошлого, нашей земли;

Красота, знакомая и дорогая мечтателям,

Но взгляд жестоких глаз ничего не понимает.

Зная, что конец близок, Лавкрафт делает следующий вывод:

Что ж, если огрубевшему веку должно выдернуть

Эти бриллианты из наряда старого города,

Полагаю, прибрежные улицы навсегда примут

На удивление опустевший и задумчивый вид.

Это стихотворение вышло в Providence Journal под названием «Кирпичный ряд» восьмого января 1930 года и получило так много положительных откликов, что редактор лично сообщил об этом Лавкрафту^78, однако было уже слишком поздно. Приблизительно тогда же склады снесли, а вот городской архив, по иронии судьбы, так и не построили. Вместо этого здесь разбили парк в память о Генри Б. Гарднере – младшем, юристе из Провиденса.

Стихотворение «Ост-Индский кирпичный ряд» Лавкрафт сочинил в разгар неожиданного всплеска поэзии в конце 1929 года. Примерно за год до того появилось отличное «странное» стихотворение «Лес» (Tryout, январь 1929 года), в котором рассказывалось о вырубке старого леса ради строительства города:

Пусть падут леса, но мрак никуда не исчез,

И вот на месте, где горделиво стоял город,

В трепещущем рассвете не разглядеть ни одного камня —

Одна только чернота старинного леса.

Возможно, это всего лишь исправленная версия таких ранних поэтических работ с пугающими элементами, как «Изъезженная дорога» и «Заклятый враг», зато написана она умело, и, что еще более важно, здесь Лавкрафт наконец-то начинает применять принципы живого языка поэзии, которым учил Элизабет Толдридж и других.

Еще одно стихотворение, написанное, по всей вероятности, летом^79, стало предвестником поэтического наплыва в конце года. Это пародийные эпические стихи объемом в двести двенадцать строк под названием «Послание к достопочтенному г-ну Морису Уинтеру Моу, эсквайру Зитополиса на Северо-Западной территории американских владений Его Величества», которые написаны одновременно и как рифмованное послание к Моу (слово «Зитополис» составлено из греческих корней и дословно означает «Пивной город», намекая на город Милуоки, известный своими пивоварнями), и как прославление 1904 года. Стихотворение, видимо, предназначалось для памятного буклета в честь двадцатипятилетия окончания Университета Висконсина (то есть для встречи выпускников 1904 года), однако буклет обнаружить не удалось, поэтому не могу сказать, напечатали ли там это произведение. Эти стихи в очередной раз подтверждают, что теперь Лавкрафт стал использовать свои некогда любимые героические двустишия в целях самопародии.

Со стихотворения «Аванпост» начинается новая волна поэтического творчества. Стихи оказались не самыми удачными, и Фарнсуорт Райт отказался их публиковать из-за большого объема (тринадцать четверостиший)80. В стихотворении рассказывается о дворце в Зимбабве, где живет «великий король, который боится мечтать». Вдохновили Лавкрафта истории Эдварда Ллойда Секриста, на самом деле побывавшего в Африке на руинах Зимбабве. Как-то вечером в мае 1929 года Лавкрафт повстречался с Секристом в Вашингтоне:

«…и он показал мне всяческие диковинки, включая редкие породы деревьев, шкуры носорогов и тому подобное. Самым интересным предметом был доисторический, грубовато вырезанный идол в виде птицы, которого он нашел неподалеку от загадочных руин Зимбабве (среди остатков исчезнувшей и неизвестной нам расы и цивилизации) в джунглях, по виду он напоминал громадных птиц, нарисованных на стенах этого непостижимого и будоражащего фантазию города. Я сделал набросок идола, ведь от одного его вида у меня сразу появилось множество идей для развития „странных“ сюжетов»81.

В стихотворении не упоминаются никакие птицы или идолы в форме птиц, и все-таки я не сомневаюсь, что хотя бы отчасти оно вдохновлено беседами с Секристом.

И тут снова всплывает фигура Б. К. Харта. Обсуждение «странной» прозы уже почти затихло, когда он вдруг наткнулся на сборник Харре «Бойся темноты!», в котором был опубликован «Зов Ктулху». Рассказ ему понравился, и Харт с изумлением обнаружил, что и сам когда-то жил на Томас-стрит, 7, где по сюжету обитает Уилкокс. В номере газеты от тридцатого ноября в своей колонке Харт сделал вид, будто обиделся («Не верю. Моих собственных призрачных теней, исчезающих с восходом солнца, вполне достаточно для Томас-стрит, и я отказываюсь поверить в существование этих гигантских зловещих тварей из другого мира»), после чего пригрозил: «…я не успокоюсь, пока не объединю силы с духами и упырями и в отместку не схвачу хотя бы одного большого и неизменно появляющегося призрака на пороге его собственного дома на Барнс-стрит… пожалуй, я научу его стонать и бряцать цепями каждую ночь ровно в три часа»82. Ну как после такого Лавкрафт мог не написать «Посланника» как раз в три часа ночи?

Существо, как он сказал, придет ночью в три

Со старого кладбища на холме;

Но, присев погреться у костра,

Я пытался убедить себя, что это невозможно.

Естественно, размышлял я, это просто шутка,

Придуманная кем-то, кто ничего не знает

О Древнем Знаке, оставленном давным-давно

И дающем свободу существам из темноты.

Он на это не намекал, но я все же зажег

Еще одну лампу, как звездный Лев выбрался

Из Сиконка, и часы на башне пробили

Три – и свет костра стал понемногу угасать.

Потом у двери послышался какой-то шум…

И безумие истины поглотило меня пламенем!

Уинфилд Таунли Скотт – тот самый, который называл почти все стихи Лавкрафта «ерундой в духе восемнадцатого века», – счел это стихотворение «пожалуй, самым удачным из всех, что он написал»83. Впрочем, я не могу с ним полностью согласиться, поскольку стихотворение опять кажется простой «страшилкой» – да, необыкновенно искусной, но не имеющей никакой глубины. Зато стоит отметить, что Лавкрафту наконец-то удалось отказаться от напыщенных героических двустиший. Слова подобраны невероятно простые и естественные, также он на удивление часто использует перенос (отсутствие паузы в конце строки). Б. К. Харту, судя по всему, понравились эти стихи, так как он напечатал их в своей колонке от третьего декабря 1929 года.

В начале декабря появился «Ост-Индский кирпичный ряд», после чего Лавкрафт сочинил лучшее (на мой взгляд) стихотворение «Старинная дорога». Оно начинается и заканчивается строками «Никто не мог меня удержать, / Той ночью я нашел старинную дорогу». Мрачные задумчивые стихи написаны трехстопным ямбом в стиле Э. По. Рассказчик вспоминает место, где однажды побывал («Там был знакомый мне столб – / „До Данвича две мили“…» – это единственное произведение Лавкрафта, в котором снова упоминается Данвич), но, добравшись до вершины, он не видит ничего, кроме «долины забытых и мертвых» и тумана,

Чьи скрученные когти лишь посмеивались над тем,

Что когда-то я знавал это место.

По безумной обстановке я прекрасно понял,

Что моего любимого прошлого не существовало…

И все-таки «Никто не мог меня удержать, / Той ночью я нашел старинную дорогу». Это стихотворение сразу взяли в Weird Tales, где оно вышло в номере за март 1930 года. Лавкрафт получил гонорар в размере одиннадцати долларов^84.

Потом за одну знаменательную неделю с двадцать седьмого декабря по четвертое января Лавкрафт написал «Грибы с Юггота». В сборник вошли тридцать шесть сонетов, которые принято считать самыми последовательными из всех его поэтических работ, и цикл не раз подвергался критическому анализу. Прежде чем перейти к изучению самих текстов, предлагаю рассмотреть некоторые факторы, ставшие причиной всплеска «странной» поэзии.

В самом общем смысле на Лавкрафта, пожалуй, оказал влияние Кларк Эштон Смит. Примерно к 1921 году проза стала для него не менее важным способом художественного выражения, а в период с 1922 по 1928 год Лавкрафт практически перестал писать стихи – и это не случайно, ведь именно на это время приходится его знакомство со Смитом, который создавал сильные и глубокие стихи на космические темы и обладал талантом писать живо и энергично, в связи с чем его стиль был крайне далек от традиций восемнадцатого века и даже от поэзии Э. По. Лавкрафт в некотором смысле давно осознавал неполноценность своих стихов, но прежде почти никогда не встречал поэтов-современников, творчество которых вызывало бы у него не только восхищение, но и зависть. Поэтому стихи Лавкрафта, написанные за данный период, сводятся к поздравлениям с днем рождения и другими важными событиями, и лишь такие удачные стихотворения, как «Кошки», «Primavera» и «Праздник» («Ужас Йуле»), можно назвать редкими исключениями.

Затем, около 1928 года, Лавкрафт начал работу над «Вратами в поэзию» Моу. После долгого затишья ему пришлось вновь обратить внимание на теорию поэзии, а отчасти и на практику («Упражнения в сонетах»). Приблизительно в то время он начал формулировать новую теорию поэзии и высказываться в пользу простого и современного языка для выражения мыслей. Сразу после написания «Аванпоста» Лавкрафт уже отчасти осознавал, что два этих фактора (Кларк Эштон Смит и «Врата в поэзию») по-своему на него повлияли: «Между тем чувствуется некое пагубное влияние – по-видимому, в связи с редактированием поэтического учебника Мо мне опять захотелось вторгнуться на территорию Кларкаш-Тона…»85

А вот непосредственно на цикл «Грибы с Юггота», вероятно, повлияли «Полуночные сонеты» Уондри, которые Лавкрафт прочитал не позже ноября 1927 года86. Трудно сказать, что именно из этого сборника он прочитал: всего сонетов было двадцать восемь, но только двадцать шесть из них были опубликованы в «Полуночных стихах» (1964) – Уондри исключил два стихотворения, прежде выходивших в Weird Tales (возможно, он был недоволен их качеством). Так или иначе, данный цикл, в котором все стихи написаны от первого лица по мотивам сновидений Уондри, несомненно, получился очень сильным, и все-таки мне кажется, что по сравнению со сборником Лавкрафта ему недостает изящности и мощности воздействия. При этом идею о написании цикла сонетов Лавкрафт явно взял у Уондри, хотя в результате произведения сильно различаются.

И Уинфилд Таунли Скотт, и Эдмунд Уилсон считали, что «Грибы с Юггота» написаны под влиянием Эдвина Арлингтона Робинсона, но у меня нет никаких данных, подтверждающих, что Лавкрафт вообще был знаком с работами этого поэта. В письмах вплоть до 1935 года его имя ни разу не упоминается. Схожие черты стиля, на которые указывал Скотт, кажутся довольно поверхностными и не могут служить подтверждением данного источника влияния.

Теперь мы подошли к спорному вопросу о том, что же собой представляет цикл «Грибы с Юггота». Складываются ли стихи в единое последовательное произведение, или это просто подборка сонетов на самые разные, ничем не связанные темы? Я склоняюсь к последнему варианту. В этом произведении нет никакого сюжета, хотя многие критики усердно пытались его выявить, а другие заявляли, будто стихотворения можно «объединить» на основе сходства структуры, тематики или образов, однако все эти утверждения предстают неубедительными, поскольку в такого рода «единстве» отсутствует какая-либо систематичность и связность. Мой вывод остается прежним: с помощью этих сонетов Лавкрафт сумел придать форму различным задумкам, образам и обрывкам снов, которые не получалось выразить в прозе, – таким образом он «навел порядок» в собственном воображении. В пользу данного вывода говорит и то, что при написании «Грибов с Юггота» он активно прибегал к записям из «Тетради для заметок».

В цикле можно обнаружить целый ряд автобиографических деталей, связанных как с конкретными подробностями образов, так и с общей философской направленностью. В самом первом сонете под названием «Книга» рассказывается о человеке, который заходит в книжный магазин, заставленный книгами до самого потолка («горы древних знаний за низкую цену»), только не видит «старого знатока своего дела», который бы за всем этим присматривал. Строки сразу наводят на мысль о воспоминаниях Лавкрафта о различных книжных лавках в Нью-Йорке («загадочные книжные лавки с жуткими бородатыми стражами… гигантские книги из кошмарных земель можно купить за бесценок, если сумеешь вытащить нужные из возвышающихся до потолка стопок»87). В «Голубятниках» (десятом сонете) повествуется о странном обычае, существующем «в нью-йоркских трущобах, известных как Адская кухня, где главными развлечениями молодежи считаются разведение костров и голубиные гонки»88. Подобных примеров в этом цикле бесконечно много.

Некоторые сонеты представляют собой переработанные идеи ранних произведений. Например, в «Ньярлатхотепе» (сонет XXI) довольно точно пересказывается стихотворение в прозе 1920 года, в «Маяке» (сонет XXVII) речь идет о фигуре «в шелковой маске», которая впервые упоминалась в «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата», а сонет «Отчуждение» (XXXII) отчасти основан на рассказе «Загадочный дом на туманном утесе». Более того, в некоторых стихотворениях встречаются намеки на будущие рассказы, поэтому цикл «Грибы с Юггота» – это одновременно и краткий итог всего предыдущего творчества Лавкрафта, и предзнаменование последующих работ.

Возможно, многие из этих сонетов, как и большинство других «странных» стихов Лавкрафта, преследуют лишь одну цель – пощекотать нервы читателя, хотя ближе к середине и концу цикла начинают появляться работы совсем иного рода, в основе которых лежит либо воспевание красоты, либо размышления о собственной жизни. Первый из таких стихов – это «Гесперия» (сонет XIII), в котором говорится о «стране, где красоту составляют цветы», однако затем автор с горечью сообщает, что «нога человека никогда не ступала по этим улицам». В «Йинских садах» (сонет XVIII) Лавкрафт пытается отобразить то, что для него является воплощением красоты («Там будут сады, где полно цветов / И где порхают птицы, летают бабочки и пчелы. / Там будут тропинки и арочные мосты, / Теплые пруды с лотосами и отражением крыш храмов»). Некоторые из этих образов, вероятно, взяты из повести Роберта У. Чэмберса «Создатель лун» (из одноименного сборника 1896 года). Лучшим примером такого рода стихотворений можно назвать «Истоки» (XXX):

Я не способен привязаться к новому,

Ведь я впервые увидел свет в старом городе,

Где из моего окна видно нагромождение крыш,

Спускающихся к старинной гавани, полной видений.

Улицы с резными дверями, где лучи заката

Заливают старомодные окошки

И георгианские башни с позолоченными флюгерами —

Все это было в моих детских снах.

Эти строки выгравированы на мемориальной табличке Г. Ф. Лавкрафта в Библиотеке Джона Хэя в Провиденсе.

Цикл уместно завершается сонетом под названием «Непрерывность» (XXXVI), в котором Лавкрафт старается объяснить свою увлеченность космизмом.

В предметах старины бывает след

Едва заметной сущности без формы и массы,

Бесплотной, как эфир, неясной,

Но связанной со всеми законами времени и пространства.

То скрытый символ непрерывности,

Невидимый невооруженным глазом,

И замкнутых пространств, где живут прошедшие годы,

Попасть куда можно лишь с помощью тайного ключа.

Я растроган при виде косых лучей,

Падающих на старинные фермы под холмом

И придающих жизни форму,

Сохранившуюся с прошлых веков.

В этом странном свете я вижу, что я не далек

От неподвижной массы, чьи стороны – века.

В одном небольшом стихотворении слились любовь Лавкрафта к древностям, космизму, всему «странному» и его привязанность к родному краю. Это самое краткое и трогательное из его автобиографических высказываний.

Тем, кто указывает на «единство» цикла, стоит обратить внимание на то, каким необычным образом был составлен сборник. Сонет «Призванный» (XXXIV) был написан в конце ноября – скорее всего, как отдельное стихотворение. На протяжении многих лет после написания «Грибы с Юггота» состояли всего из тридцати пяти сонетов. Когда Р. Х. Барлоу рассматривал возможность публикации стихотворного цикла в виде брошюры, он предложил Лавкрафту добавить стихотворение «Призванный» и, особо не задумываясь, поставил его в самый конец машинописного текста. Лавкрафт же решил переместить его и сделать третьим с конца: «„Призванный“ обладает конкретным и сосредоточенным характером по сравнению с другими стихами, поэтому следует поставить его раньше, чтобы сборник заканчивался более расплывчатыми идеями»89. Из этого можно сделать вывод, что по задумке Лавкрафта цикл надлежало читать последовательно, в связи с чем и завершить его стоило более пространным высказыванием. Правда, вскоре после написания «Грибов с Юггота» он мимоходом говорил о том, чтобы «вымучить еще с десяток стихотворений ради окончательной завершенности цикла»90.

При этом Лавкрафт вовсе не возражал против публикации отдельных сонетов в самых разных изданиях. Одиннадцать из них (IX, XIII, XIV, XV, XIX, XXI, XXII, XXIII, XXVII, XXXII, XXXIV) в 1930–1931 годах напечатали в Weird Tales (и только десять были под заголовком «Грибы с Юггота», так как «Призванного» приняли в журнал раньше и опубликовали отдельно). Еще пять (XI, XX, XXIX, XXX, XXXI) вышли в начале 1930 года в Providence Journal, а девять других (IV, VI, VII, VIII, XII, XVI, XVIII, XXIV, XXVI) появлялись в Driftwind Уолтера Дж. Котса в период с 1930 по 1932 год. Остальные увидели свет позже в любительских и специализированных журналах, а после смерти Лавкрафта многие сонеты напечатали в Weird Tales. Только стихотворение «Предвестники» (XXVIII) никогда не появлялось в периодической прессе ни при жизни, ни после кончины Лавкрафта, а весь цикл целиком был опубликован только в 1943 году.

Как единое целое «Грибы с Юггота» – это вершина творчества Лавкрафта как автора «странной» поэзии. Здесь в сжатом виде переданы многие темы, образы и задумки, которые чаще всего волновали его воображение, и когда Лавкрафт сумел выразить их, используя относительно простой и современный, но при этом лаконичный и яркий язык (в том числе поразительные составные слова и фразы, придуманные им самим: «сновидчески-скоротечный», «урагано-помешанный» и «пораженный снами»), это стало триумфальной, хоть и запоздалой победой над его зависимостью от пагубного влияния поэзии восемнадцатого века. Пусть эти стихи не совсем соответствуют по форме итальянскому и шекспировскому сонету (наверное, поэтому сам Лавкрафт зачастую называл их «псевдосонетами»), зато они отдают дань традициям, которыми иные поэты готовы с легкостью пренебречь ради мнимой поэтической свободы. Жаль, что никто из знаменитых современников Лавкрафта этот цикл не читал.

Вскоре после окончания работы над «Грибами с Юггота» Лавкрафта потрясло известие о смерти Эверетта Макнила, который скончался четырнадцатого декабря 1929 года, хотя известно об этом стало только месяцем позже. Лавкрафт хвалил его в самых разных письмах, вспоминая при этом о проживании в Нью-Йорке:

«Когда мы с сынулей [Фрэнком Лонгом] впервые повстречали Макнила в 1922 году, дела его шли хуже некуда, он жил в страшных трущобах Адской кухни… Жил на верхнем этаже убогого многоквартирного дома среди суматохи, и маленькая квартирка старого доброго Мака была настоящим оазисом чистоты и аккуратности со всеми этими скромными старомодными картинами, простыми книгами и любопытными механическими устройствами, которые он изобретал для облегчения работы, включая доски-подставки, папки и тому подобное. Питался он скромно, консервированным супом и крекерами, однако никогда не жаловался… В свое время Макнил достаточно настрадался – бывали дни, когда он не ел ничего, кроме растворенного в воде сахара, взятого бесплатно из закусочной… При мысли о нем я всегда буду вспоминать огромные просторные серые равнины на юге Бруклина, поросшие осокой: низины с небольшими бухтами, как на побережье Голландии, усеянные одинокими домиками с изогнутыми крышами. Теперь все это исчезло, как и сам Мак…»91

Возможно, Лавкрафту казалось, что и он сам едва ли не дошел до того же состояния, пока не вернулся в Провиденс, где спокойно и безопасно.

В самом начале января Лавкрафт получил более приятную новость: критик Уильям Болито мимоходом упомянул Говарда (в положительном ключе) в своей колонке в New York World от четвертого января 1930 года. О содержании материала можно догадаться по заголовку «Палп-журналы»: Болито утверждал, что в этих скромных печатных изданиях попадаются не только увлекательные истории, но и произведения даже более высокого уровня, чем в самых престижных литературных журналах, и пришел к следующему выводу:

«В этом мире, естественно, есть свои лидеры. И я полагаю, что они хороши в своем деле. Здесь есть Отис Адальберт Клайн и Г. Ф. Лавкрафт, и я, несомненно, предпочел бы их модным писательницам и поэтам, о которых сейчас все сплетничают. Задумайтесь об этом, если вы устали от натянутой миловидности стихотворений в известных периодических изданиях, ведь до сих пор существуют последователи По, чьи работы публикуются для широкой публики»92.

Этот комментарий никак не мог пройти мимо Лавкрафта, поскольку всю колонку Болито перепечатали в Weird Tales за апрель 1930 года. Правда, упоминанием наравне с Клайном он был страшно разочарован: «Еще меня недавно порадовало, что Уильям Болито благосклонно высказался обо мне в своей колонке в N. Y. World – хотя впечатление подпортилось от соседства с именем милого халтурщика Отиса Адальберта Клайна!»93

Почти целый год Лавкрафт не сочинял никакой оригинальной прозы, да и между предыдущими его работами, «Ужасом Данвича» и «Цветом из иных миров», промежуток составлял больше года. Все время, которое Лавкрафт мог бы тратить на написание художественной литературы, уходило на редакторские задачи, путешествия и переписку, ведь он неоднократно заявлял, что для сочинения рассказов ему требуется абсолютная ясность ума, которая достигалась только в отсутствие любых дел в расписании. В конце 1929 года Лавкрафту подвернулась редакторская работа, в рамках которой он смог использовать свое воображение больше, чем мог предположить, – и, честно говоря, больше, чем от него требовалось. Как бы расточительно Лавкрафт ни применял свои силы, результат – рассказ «Курган», написанный для Зелии Бишоп, – того стоил.

Об этом произведении трудно говорить вкратце. Данный рассказ объемом в двадцать пять тысяч слов является самым длинным из всех редакторских проектов Лавкрафта в «странном» жанре и сравним только лишь с «Шепчущим во тьме». О том, что Лавкрафт полностью переделал историю, можно догадаться по первоначальной задумке сюжета Бишоп, записанной Р. Х. Барлоу: «Тут неподалеку есть индейский курган, где часто появляется призрак без головы. Иногда он предстает в обличии женщины»94. Лавкрафту идея показалась «невыносимо банальной и пресной»95, так что он придумал целую повесть о таящихся под землей ужасах, добавив в повествование множество деталей из его зарождающейся мифологии, в том числе Ктулху (под видом Тулу).

В «Кургане» рассказывается об участнике экспедиции Коронадо 1541 года по имени Панфило де Самакона-и-Нуньес, который отстает от основной группы, чтобы самостоятельно отправиться к кургану на территории современной Оклахомы. Там он узнает о невероятно древней подземной стране, где хранятся несметные богатства (а это и вызывает у него наибольший интерес). Панфило находит индейца, и тот обещает отвести его к одному из немногих уцелевших входов в страну, хотя дальше сопровождать его отказывается. Самакона обнаруживает цивилизацию К’ньян, основанную человекоподобными существами, которые (что совершенно неправдоподобно) попали на землю из космического пространства. Эти существа обладают поразительными способностями, в том числе способностью к телепатии и дематериализации – то есть они расщепляют самих себя и выбранные объекты до составных атомов, а затем пересобирают воедино в другом месте. Сначала Самакона приходит в восторг от увиденного, но постепенно понимает, что и в интеллектуальном, и в моральном плане цивилизация сильно деградировала, став безнравственной и загнивающей. Он пытается сбежать, но его постигает страшная участь. В наши дни записи Панфило о его путешествии находит археолог, от которого мы и узнаем эту неслыханную историю.

Такой краткий пересказ даже и близко не передает текстурную насыщенность рассказа, в котором удачно изображены гигантские временные пропасти и в мельчайших деталях описан подземный мир К’ньян, хотя до оригинальных работ Лавкрафта «Курган» все равно не дотягивает. Также очевидно, что «Курган» – это первый, но далеко не последний рассказ Лавкрафта, где внеземная цивилизация становится прозрачной метафорой определенных фаз человеческой (или, если быть точнее, западной) цивилизации. Сначала К’ньян предстает лавкрафтовской утопией: жителям удалось победить старение, благодаря небольшой численности населения и мастерскому владению технологиями среди них нет бедных, религию они используют только в качестве эстетического аспекта жизни, занимаются генетическим отбором, чтобы обеспечить жизнеспособность «преобладающего типажа», и почти все дни проводят за художественными и интеллектуальными занятиями. Лавкрафт открыто проводит параллели с современной западной цивилизацией:

«Народ пережил период идеалистической индустриальной демократии, который всем предоставил равные возможности, а когда к власти естественным образом пришли самые умные, людские массы лишили всей их сообразительности и выносливости… Физический комфорт обеспечивала механизация по стандартизированной схеме, легко поддающейся обслуживанию… Вся литература стала оригинальной и аналитической… Люди стремились к тому, чтобы чувствовать, а не думать…»

Лавкрафт даже отмечает, что в «былые эпохи… в К’ньяне придерживались идей, схожих с античностью и ренессансом во внешнем мире, и создавали искусство, наполненное, как сочли бы европейцы, достоинством, добротой и благородством». Однако, продолжая наблюдать за местными жителями, Самакона начинает замечать пугающие признаки упадка. Вот в каком состоянии находились литература и искусство на момент его прибытия:

«Из-за господства механизмов однажды прервалось развитие художественной сферы, и в жизнь вошла бездушная геометрическая традиция, губительная для нормального самовыражения. С этим вскоре справились, однако период оказал влияние на все живописное и декоративное искусство, поэтому во всех видах творчества, не считая стандартного религиозного, наблюдалось отсутствие глубины и каких-либо чувств. Приятнее было смотреть на копии более ранних творений, стилизованных под старину».

Подобные высказывания относительно современного искусства и архитектуры можно обнаружить в эссе «Наследие или модернизм: здравый смысл в искусстве» (1935):

«Они [модернисты] придумывают новое художественное оформление в виде конусов, кубов, треугольников и секторов, используют колеса и ремни, дымовые трубы и формовочные машины для сосисок, а также геометрические задачи и кошмары после пьяных оргий – и заявляют, что только все эти вещи и являются единственными подлинными символами нашей эпохи… Когда в некий период не возникает новых естественных стремлений к переменам, не лучше ли и дальше использовать устоявшиеся формы вместо того, чтобы выдумывать причудливые и бессмысленные новшества на основе слабых научных теорий? Разве при определенных условиях стратегия откровенного обращения к устойчивой старине, то есть энергичного возрождения старых форм, чье применение вполне оправдано связью с жизнью, не гораздо лучше безумной страсти к разрушению всего привычного и мучительному и нелепому поиску странных фигур, которые никому не нужны и не несут никакого смысла?»

Впрочем, проблемы К’ньяна касались не только художественной сферы. Наука «пришла в упадок», на историю «все чаще не обращали внимания», и религия из красивого ритуала постепенно скатывалась до низменных суеверий: «Рационализм понемногу вырождался, превращаясь в фанатичные дикие предрассудки… от терпимости не осталось и следа под натиском бешеной ненависти, особенно по отношению к внешнему миру». Рассказчик делает такой вывод: «Упадок К’ньяна был в самом разгаре: жители реагировали на стандартизированную жизнь по расписанию, пришедшую вместе с господством механизмов, со смесью апатии и истерии». Как тут не вспомнить осуждающее отношение Лавкрафта к «культуре механизмов», характерной для его времени, и его мысли о том, к чему все это приведет?

«Мы узнаем о всяких бесполезных реформах и реформаторах: стандартизация культурных норм, искусственные виды спорта и представлений, профессиональные актеры и учителя и другие схожие примеры развития в области механизмов. И они будут равносильны большинству остальных реформ! Тем временем усилится напряжение из-за скуки и неудовлетворенного воображения, результатом чего станут все чаще совершаемые преступления страшной извращенности и крайней жестокости»96.

Эти суровые и, к сожалению, очень верные размышления указывают на основное различие между «Курганом» и более поздними рассказами вроде «Хребтов безумия» и «За гранью времен»: на тот момент Лавкрафт еще не пришел к политической теории «фашистского социализма», согласно которой распределение материального достатка между многими и ограничение политической власти до нескольких человек приведет (по его мнению) к настоящей утопии, и граждане смогут работать всего несколько часов в неделю, а остальное время тратить на благотворные интеллектуальные и творческие занятия. Это несбыточные мечты появились у него только около 1931 года, когда в результате все усиливающейся депрессии Лавкрафт полностью отрекся и от демократии (в которую он и так никогда не верил), и от чистого капитализма. Цивилизацию К’ньян он, как это ни удивительно, называет «чем-то вроде коммунистического или полуанархического государства», хотя, как нам уже известно, в стране есть «преобладающий типаж», который «достиг высот посредством генетического отбора и социальной эволюции», поэтому на самом деле жизнь в К’ньяне основана на аристократии ума, а «ежедневный порядок вещей определяется, скорее, традициями, а не законом». Социализм он не упоминает, а слова о «периоде идеалистической индустриальной демократии», который уже «в прошлом», выдают напрасную надежду Лавкрафта на то, что механизацию можно каким-то образом обойти или обуздать, дабы традиционные взгляды и поведение остались практически нетронутыми. В рассказе этого не происходит, и мы понимаем, что по самым разным причинам, на которых я подробнее остановлюсь в следующей главе, Лавкрафт стал с пессимизмом размышлять о судьбе западной цивилизации.

«Курган» получился интеллектуально насыщенным произведением и более объемным, чем изначально требовалось от Лавкрафта, а большой объем не сулил ничего хорошего в плане публикации. Состояние Weird Tales было шатким, и Фарнсуорт Райт выбирал рассказы как никогда осторожно. Неудивительно, что в начале 1930 года Лавкрафт жаловался: «Этот чертов дурак только что не принял историю, которую я написал для клиента из Канзас-Сити, – видите ли, она чересчур длинная для печати в одном номере и по структуре не подходит для разделения на части. Мне беспокоиться не о чем, так как гонорар я уже получил, однако наблюдать за капризами этого осла просто тошно!»97 Лавкрафт не указывает, сколько Бишоп заплатила ему за работу, и неизвестно, заплатила ли вообще, поскольку к 1934 году она успела задолжать ему приличную сумму.

Долгое время считалось, что к рассказу приложил руку Фрэнк Белнэп Лонг, ведь сама Зелия Бишоп заявляла, что «Лонг… работал со мной над повестью и давал рекомендации»98, однако в 1975 году сам Лонг сообщил, что «не имел никакого отношения к „Кургану“. В этой мрачной и необыкновенно атмосферной истории с первой до последней страницы чувствуется стиль Лавкрафта»99. Правда, Лонг не объясняет, как так вышло, что Бишоп решила приписать эту работу именно ему (возможно, он уже об этом забыл), поэтому давайте разберемся в данном вопросе.

Лонг в то время выступал в качестве литературного агента Бишоп и разделял негодование Лавкрафта по поводу того, что повесть не приняли в журнал: «С его [Райта] стороны было совершенно неразумно дать отказ „Кургану“ – да еще с такой слабой отговоркой»100. До того момента, насколько я понимаю, Лонг принимал участие в работе над историей лишь косвенно – судя по всему, именно он перепечатывал рукописный текст Лавкрафта, потому что машинописная версия была подготовлена на пишущей машинке Лонга (а некоторые части текста получились искаженными и бессвязными – наверное, в каких-то местах он просто не сумел разобрать почерк Лавкрафта). Затем было решено (вероятно, самой Бишоп) сократить текст, чтобы он стал более подходящим для продажи в журнал. Этим и занялся Лонг, сократив исходный машинописный текст с восьмидесяти двух до шестидесяти девяти страниц – он даже не стал заново его печатать, а просто выкинул некоторые листы или вычеркнул отрывки. Копирка осталась нетронутой. По всей вероятности, Лонг пытался продать эту сокращенную версию повести (о чем сам мне рассказывал), однако Лавкрафт сомневался, что тот преуспеет, и в 1934 году писал: «Я предполагал, что сынуля Белнэп… так и поступил [то есть попробовал продать историю], и с изумлением узнал, что он перепробовал все возможное»101. Так или иначе, повесть нигде не принимали и впервые напечатали только в ноябре 1940 года в Weird Tales, куда ее взяли в сильно сокращенной форме.

Помимо приятной работы над «Курганом» Лавкрафт также трудился над менее интересной редакторской задачей, с которой к нему обратилась давняя коллега по любительской журналистике Энн Тиллери Реншоу (она продолжала преподавать то ли в средней школе, то ли в колледже). Также у Говарда появился новый клиент, Вудберн Харрис (1888–1988) – он был родом из Вермонта^102, поэтому, возможно, обратился к Лавкрафту по рекомендации Уолтера Дж. Котса. Забавно (с учетом того, что Лавкрафт выступал за трезвый образ жизни), что среди текстов, присланных Харрисом, были и призывающие к отмене 18-й поправки!103 Со временем Харрис стал для него не просто клиентом. Лавкрафт привязался к этому малообразованному, но искреннему деревенщине и отправлял ему одни из самых длинных за всю свою жизнь писем, в том числе и послание конца 1929 года, начинающееся с разумного предостережения: «ВНИМАНИЕ! Не пытайтесь прочитать все сразу! Я писал это письмо на протяжении недели, и получилось целых семьдесят страниц. За все мои тридцать девять лет, два месяца и двадцать шесть дней я никогда не сочинял более длинного послания. Pax vobiscum![7]»104 (Под семидесятью страницами он имеет в виду тридцать пять листов, исписанных с обеих сторон.) До нас дошли всего три письма к Харрису, хотя их наверняка было больше; самое позднее относится к 1935 году. О Вудберне Харрисе почти ничего не известно, зато он вдохновил Лавкрафта на самые замысловатые с интеллектуальной точки зрения письма.

Возможно, Лавкрафт также поработал над эссе Энн Тиллери Реншоу «Заметки к рассказу А. Ф. Лоренца „Псевдоним Питер Маршалл“» (дата не указана). В нем рассматривается и тщательно анализируется рассказ какого-то начинающего автора (мелодрама о двух людях, которым трудно найти настоящую любовь). Больше всего Лавкрафта интересует устранение будущим автором элементов «искусственности и стереотипной условности» (следует целый перечень таких элементов: типичная светская атмосфера, типичная линия юношеской любви и так далее). Затем Лавкрафт приходит к выводу:

«Чтобы от всего этого избавиться, необходимо перестать брать материал из художественной литературы и подвергать каждое событие рассказа тщательной проверке, задаваясь вопросом: а случается ли такое в обычной жизни? Любой автор должен обращать внимание на прозаичность ежедневного существования… Именно из этих знаний, а не из воспоминаний о прочитанных романах и историях из журналов и нужно заимствовать материал для качественной литературы».

Смахивает на улучшенный вариант какой-нибудь статьи Лавкрафта из «Отдела общественной критики», хотя теперь он, будучи автором прозы, может говорить на основании собственного опыта. Чем он оправдывал свои «странные» произведения, события которых никак уж нельзя отнести к «обычной жизни», – это тема для отдельной дискуссии.

В 1930 году традиционные весенне-летние путешествия Лавкрафта начались в конце апреля. Он хотел попасть в Чарлстон, штат Южная Каролина, и двигался туда практически без остановок – не заехал даже в Нью-Йорк, если судить по отсутствию открыток и писем оттуда. Днем двадцать седьмого апреля он добрался до Ричмонда, а заночевал в Уинстон-Сейлеме, штат Северная Каролина. Двадцать восьмого апреля Лавкрафт уже был в Колумбии, штат Южная Каролина, сидел в Кэпитол-парке и был совершенно очарован атмосферой юга, хотя город оказался «не колониальным, а, скорее, довоенным[8]». Сельскую местность он назвал «на удивление безобразной и отталкивающей», хотя отдельные деревушки все-таки были «невыразимо старомодными»105. Правда, сельские виды Лавкрафт наблюдал лишь из окна автобуса.

Впрочем, это было лишь предвкушением грядущих радостей. Чуть позже, двадцать восьмого числа, Лавкрафт сел на другой автобус и отправился прямиком в Чарлстон. Ни одного письма к Лиллиан до шестого мая, как ни странно, не сохранилось, зато из открытки, посланной Дерлету двадцать девятого апреля, можно понять, что испытывал Лавкрафт:

«Наслаждаюсь необычайно удивительной обстановкой – с точки зрения и природы, и архитектуры, и истории, а также климата. Ничего подобного я в жизни не встречал! Трудно описать увиденное, кроме как с помощью восклицательных знаков. Если б я не был так сильно привязан к Новой Англии, мигом перебрался бы сюда… Собираюсь пробыть здесь, пока не кончатся деньги, даже если ради этого придется сократить оставшуюся часть поездки»106.

Лавкрафт оставался в Чарлстоне до девятого мая и осмотрел все, что только мог, а достопримечательностей в этом городе немало. Чарлстон и в наши дни считается одним из самых хорошо сохранившихся колониальных оазисов восточного побережья, а все благодаря активному движению за реставрацию и сохранение наследия. Во времена Лавкрафта некоторые колониальные здания находились в полуразрушенном состоянии, теперь же город выглядит куда более притягательно. Почти все места, упомянутые Лавкрафтом в подробном описании путешествия («Рассказ о Чарлстоне», 1930), до сих пор существуют. Есть лишь некоторые исключения: например, как и в случае с «Кирпичным рядом» в Провиденсе, здесь снесли старые склады на Ист-Бэй-стрит, а вместо них построили детские площадки. Приют для детей-сирот (1792) на Кэлхун-стрит тоже не сохранился, и на его месте теперь находится административное здание Чарлстонского колледжа, а место Старого дома для собрания квакеров на Кинг-стрит (сгоревшего в 1861 году) сейчас занимает крытая автостоянка (!). Из относительно недавних потерь стоит отметить здание «Юношеской христианской ассоциации» на Джордж-стрит, где наверняка останавливался Лавкрафт, и гостиница «Тимрод» на Митинг-стрит. А вот отель «Фрэнсис Мэрион» на Мэрион-сквер, открытый в 1924 году, отремонтировали в 1990-х годах, и теперь это одна из лучших и наиболее дорогих гостиниц города.

В рассказе о поездке Лавкрафт не только подробно описывает историю города (а также архитектуру Чарлстона, сады, кованые ворота и громкие возгласы уличных торговцев, в основном чернокожих), но и предлагает план пешей экскурсии, оптимистично заявляя, что ее можно совершить всего за один день (у меня получилось, хотя на прогулку ушло целых семь часов с несколькими перерывами на отдых). В его план включены все знаменитые старинные места Чарлстона (здания, построенные до Гражданской войны), маршрут плавно идет от одной достопримечательности к другой. Однако Лавкрафт не добавил в экскурсию некоторые живописные места, которые не являются колониальными (например, западную оконечность Саут-Бэттери), и отдаленные районы вроде Форт-Самтер, Форт-Молтри на Острове Салливана, Цитадели и так далее, хотя сам он, полагаю, там побывал. Он понял, что самый центр колониального Чарлстона – это относительно небольшая территория к югу от Брод-стрит между Легэр и Ист-Бэй, где проходят такие великолепные улицы, как Трэдд, Черч, Уотер и им подобные, а переулки этого района – Бедонс-элли, Столлс-элли, Лонгитюд-лейн и Сент-Майклс-элли – заслуживают отдельной экскурсии. Если пойти дальше на север, то на участке между Брод- и Кэлхун-стрит появится послереволюционная и довоенная архитектура, хотя правительственным и деловым центром города до сих пор остается пересечение Брод-стрит и Митинг-стрит. К северу от Кэлхун-стрит для любителя старины нет почти ничего интересного. Естественно, даже в колониальных или полуколониальных районах чувствуется вторжение современности: к примеру, на Кинг-стрит, что расположена между Хэселл- и Брод-стрит, теперь сплошь антикварные лавки и торговые центры, на Митинг-стрит к северу от Брод-стрит полно гостиниц для туристов, а северные участки Ист-Бэй тоже ужасно осовременены. Правда, даже новые здания в Чарлстоне гармонируют с колониальной атмосферой, и я видел лишь несколько странных образчиков современной архитектуры, которые совершенно не вписываются в обстановку.

Кое-какие даты строительства зданий и церквей, указанные Лавкрафтом в записях о путешествии, ошибочны, хотя дело, возможно, в том, что в последние шестьдесят лет были проведены более тщательные исследования этих мест. Лавкрафт в основном пользовался путеводителем «Прогулки по улицам Чарлстона, штат Южная Каролина» Мириам Белланджи Уилсон (1930), а это не самый авторитетный источник. Многие из построек, которые понравились Говарду, на самом деле возведены раньше, чем он думал, что его наверняка бы порадовало.

Чарльстон – вроде Провиденса, только на юге: пусть вдоль улиц растут небольшие пальмы, дома здесь практически такие же, как на Колледж-Хилл, или даже более роскошные. Одним этим уже можно объяснить, почему город так заворожил Лавкрафта: вроде бы все вокруг неизвестное, однако с подобной архитектурой и общей атмосферой он знаком всю жизнь. Впрочем, дело не только в этом. В Чарлстоне (как считал сам Лавкрафт) ощущается целостность с прошлым: город представляет собой не просто музей под открытым небом, как Салем или даже Ньюпорт, а преуспевающий суетливый центр торговли и общения. В своем рассказе о поездке Лавкрафт неоднократно подчеркивал это обстоятельство:

«…Чарлстон по-прежнему остается Чарлстоном, и знакомая нам культура и уважение все еще живы там… В городе все так же господствуют семьи первопоселенцев – Ретты, Изарды, Принглы, Буллы, Хьюгеры, Рэвенелы, Маниголты, Дрейтоны, Стоуни, Ратледжи и так далее, они сохраняют истины и ценности истинной цивилизации, в которой существует устоявшееся соглашение между людьми и природой… Бизнес не лишился человечности из-за высоких скоростей и строгого расписания, люди не забывают об учтивости и действуют не спеша. Главный местный стандарт – качество, а не количество, и тут пока не нашлось применения современному фетишу «максимальной прибыли», получаемой ценой всего, ради чего эту прибыль вообще стоит получать, ценой жизни, которую стоит сохранить… Чем больше я наблюдаю за Чарлстоном, тем сильнее убеждаюсь, что на данный момент это последний по-настоящему цивилизованный город в Соединенных Штатах».

Странно слышать такое от человека, страстно любившего родной город, и дело тут вовсе не в первоначальных впечатлениях Лавкрафта от столь прекрасного места: он будет повторять эти слова и в более поздние годы, а во время всех последующих путешествий по югу обязательно заглянет в Чарлстон хотя бы на несколько дней, даже если на то едва хватало средств. Если бы не сильная привязанность к родным местам, он бы туда, наверное, переехал.

Девятого мая Лавкрафт неохотно оставил Чарлстон и отправился в Ричмонд, где пробыл около десяти дней. В библиотеке он сумел найти книгу Мэри К. Филлипс «Эдгар Аллан По, человек» (1926), в которой давалось множество справочной информации о местах в Ричмонде, связанных с По (правда, «Израфел» Херви Аллена быстро затмил работу Филлипс). Лавкрафт прилежно отыскал все достопримечательности, а также вновь посетил Храм По, где он уже бывал годом ранее.

Тринадцатого мая он направился в еще одно колониальное местечко – городок Питерсберг, что в пятнадцати милях к югу от Ричмонда. Лавкрафт пришел в бешенство, узнав, насколько безразлично здесь относятся к историческим достопримечательностям – в городе не было ни путеводителя, ни даже карты! В организации пешей прогулки ему помогли два «болтливых и многое знающих»107 старика. Лавкрафт также осмотрел место Битвы при Питерсберге (осада города началась в середине июня 1864 года и достигла наивысшей точки второго апреля 1865 года, в результате чего неделю спустя Конфедерации пришлось сдаться), а экскурсию для него провел восьмидесятилетний ветеран-конфедерат, поступивший на военную службу, когда ему было всего четырнадцать лет. Ближе к вечеру Лавкрафт вернулся в Ричмонд и посмотрел в театре Лирик спектакль по пьесе Шеридана «Соперники». Пьесу он знал так хорошо, что сразу заметил: в двух местах оригинальный текст сократили.

В дороге Лавкрафт был вынужден экономить. Уондри рассказывает, как Говард обходился без услуг прачечной: «Брюки он аккуратно клал на кровать и зажимал между матрасами, чтобы за ночь разгладились все складки. С рубашки снимал воротничок, стирал его, затем заворачивал в полотенце, а сверху прижимал Библией – и к утру воротник был как новенький»108. Вот Лавкрафту и пригодилась Библия! Также он на любительском уровне осваивал парикмахерское искусство, купив для этого «патентованное устройство для стрижки волос»109 – что-то вроде современной машинки для стрижки.

15 мая Лавкрафт наткнулся в Ричмонде на парк Мэймонт и пришел в полный восторг. Он заявил, что с этим парком не сравнятся даже изысканные японские сады из Ботанических садов Бруклина, и называл его «смесью „Поместья Арнгейм“ и „Острова феи“ По… с небольшим включением моих „Йинских садов“ [сонет XVIII из «Грибов с Юггота»] для разнообразия»110. Далее он продолжал:

«Вы, несомненно, понимаете… что для меня совершенная, идеальная красота предполагает два главных образа: во-первых, вид таинственных городских башен и крыш на фоне заката, открывающийся с террасы с балюстрадой, а во-вторых, прогулку (или, как это часто случается в моих снах, парение в воздухе) по заколдованным садам с экзотическими и пышными растениями, резными каменными мостами, лабиринтами дорожек, мраморными фонтанами, террасами и лестницами, причудливыми пагодами, пещерами в склонах холмов, необычными статуями и фигурами, солнечными часами, скамейки, водоемами и фонарями, прудами с лилиями, в которых плавают лебеди, и ручьями с водопадами, разросшимися деревьями гинкго и поникшими ивами, а также тронутыми солнцем цветами с такими странными узорами, которых никогда не видели ни в море, ни на суше…

Что ж, хотите верьте, хотите нет, но я готов поклясться, что нашел сад из моих детских снов – и не где-нибудь, а в Ричмонде, на родине моего любимого По!»

Вспоминается, как за несколько лет до того Лавкрафт объяснил Дональду Уондри, с какой целью он постоянно путешествует по старинным городам:

«Иногда мне попадаются редкие сочетания извилистой наклонной улицы, крыш, фронтонов и дымоходов, которые в вечерних лучах солнца вместе с растительностью и окружающей обстановкой приобретают необыкновенное загадочное величие и значимость, которые не описать словами. Ничто другое в этой жизни не оказывает на меня такого сильного влияния, так как именно в этих мимолетных видах передо мной открываются удивительные тропы, ведущие ко всем желанным чудесам и красотам, к древним садам, воспоминания о которых мелькают где-то на грани сознания, однако не теряют важности. Ради этого я и живу – ради возможности вновь увидеть кусочек скрытой и недостижимой красоты…»111

В парке Мэймонт Лавкрафт увидел сад из своих снов, пусть и всего на пару мгновений.

В Ричмонде он трудился над еще одним заказом от Зелии Бишоп, хотя работа, судя по всему, была закончена только в августе^112. Ее вклад в рассказ был таким же, как и в случае двух предыдущих произведений (то есть очень невелик), однако здесь данный факт вызывает досаду, ведь тогда получается, что за все недостатки и нелепости в этой истории ответственность несет в основном сам Лавкрафт. Среди всего творчества Говарда нет произведения более запутанного, напыщенного и откровенно глупого, чем «Локон Медузы». Данный рассказ, как и многие его ранние работы, портит избыток сверхъестественных деталей, из-за которого концовка становится абсолютно хаотичной. В основе истории лежит конфликт между героями, однако их образы прописаны не очень умело (как и в «Последнем опыте»).

В рассказе повествуется о молодом человеке по имени Дени де Русси, который влюбляется в загадочную француженку Марселин Бедар. После свадьбы он приезжает вместе с Марселин в свое родовое имение в Миссури. Марселин оказывается неким древним существом с оживающими волосами и приносит смерть и разрушение всем вокруг, включая Дени, его отца (от чьего имени и ведется повествование), художника Фрэнка Марша (который пытается убедить Дени в том, какие ужасы таятся за внешним обликом его супруги) и саму себя. Однако для Лавкрафта истинной кульминацией рассказа и самым страшным откровением становится то, что Марселин была «в обманчиво малой доле… негритянкой». Но и этой дурацкой расистской детали было мало, и на этом история не закончилась. Позже выясняется, что на самом деле имение давным-давно снесли, то есть автор намекает, что оно каким-то мистическим образом вновь появилось на прежнем месте только ради того, чтобы помучить злополучного путника.

Вдобавок к сюжету в духе шокирующих бульварных романов, главной проблемой рассказа являются сами герои, абсолютно безжизненные и стереотипные. Лавкрафт прекрасно понимал, что не особенно хорошо разбирается в людях и не проявляет к ним интереса. Свои собственные произведения он писал так, чтобы человеческие персонажи ни в коем случае не оказывались в центре внимания, а вот в редакторских заказах приходилось следовать основе сюжета, придуманного клиентом, поэтому Лавкрафт не всегда мог уйти от необходимости создания ярких характеров. К самым неудачным из его редакторских работ как раз относятся те, где словесные образы героев отсутствуют. В сохранившихся заметках к рассказу есть и краткое описание сюжета, и «Манера изложения» (в каком порядке должны упоминаться события), а также сообщается, что финальное разоблачение (когда «женщина оказывается вампиром, ламией и – что удивит читателей оригинальной истории – негритянкой»113) должно стать пугающей кульминацией истории. Судя по упоминанию «оригинальной истории», возможно, у Бишоп уже имелся черновой вариант рассказа, однако он не сохранился.

Естественно, «Локон Медузы» отвергли вовсе не по причине низкого качества, тем более что в палп-журналах с завидной частотой печатали произведения и похуже. Какова бы ни была причина (быть может, все опять сводилось к большому объему), рассказ не приняли в Weird Tales. Позже в том же году Лавкрафт спрашивал у Лонга, не стоит ли отправить его в Ghost Stories^114, но если рассказ все-таки послали, там он тоже получил отказ. Вышел он только в Weird Tales за январь 1939 года. И «Курган», и «Локон Медузы» подверглись серьезным изменениям со стороны Дерлета, который и подготовил эти работы к печати в журналах, а затем издавал их в исправленном виде даже в книжных сборниках. Оригинальные тексты впервые увидели свет лишь в 1989 году.

Вернувшись двадцатого мая в Нью-Йорк, Лавкрафт с радостью прочитал письмо от Клифтона П. Фадимана из издательства «Саймон энд Шустер», который просил прислать ему какой-нибудь роман^115. Лавкрафт без промедления ответил, что в будущем, возможно, еще напишет роман («Случай Чарльза Декстера Варда» он даже не рассматривал как вариант), а пока хотел бы предоставить сборник рассказов. Спустя пару дней Лавкрафт обнаружил, что письмо было размножено на мимеографе и его рассылали всем, кто значился в «Почетном списке» ежегодной антологии рассказов О’Брайена, поэтому энтузиазма у Говарда поубавилось. К тому же Фадиман откликнулся со следующими словами: «Боюсь, вы верно предположили, что мы не очень заинтересованы в издании сборника рассказов. И все же я надеюсь, что вы возьметесь за обещанный роман. Если он будет хорош, выбранная вами тема станет, скорее, преимуществом, а не препятствием к публикации»116.

Интересно отметить, что в наши дни крупные издательства по-прежнему проявляют упорное нежелание выпускать сборники «странных» рассказов, и эта проблема существовала еще в 1930-е годы. Тогда лишь малой доле американских авторов «странной» литературы удавалось напечатать свои сборники, да и те чаще всего были переизданиями британских томов таких признанных авторов, как Мэкен, Дансени и Блэквуд. А вот в популярной прессе на «странные» романы имелся большой спрос: Лавкрафт с удовольствием прочитал «Холодную гавань» Фрэнсиса Бретта Янга (А. Л. Берт, 1925, британское издание – 1924), «Червя Уробороса» Э. Р. Эддисона (Альберт и Чарльз Бони, 1926, британское издание – 1922), «Темную комнату» Леонарда Клайна («Викинг», 1927), «Место под названием Дагон» Герберта Гормана (Джордж Х. Доран, 1927), «Мрачное создание» Г. Б. Дрейка («Мэйси-Мэсиус»,1928, британское издание – 1925) и другие произведения. Многие из них упоминались либо в оригинальной, либо в отредактированной версии «Сверхъестественного ужаса в литературе». Правда, сам Лавкрафт так и не «взялся» за подобный роман, и объяснение этому мы найдем в событиях, произошедших примерно год спустя.

В Нью-Йорке Лавкрафт также посетил недавно открывшийся Музей Николая Рериха (в то время он находился на пересечении 103-й улицы и Риверсайд-драйв, теперь же на Западной 107-й улице, 317). Рерих (1874–1947), русский художник, несколько лет провел в Тибете и стал буддистом. В его картинах с изображением Гималаев чувствуется грандиозность – как в намеке на бескрайность гор, так и в необычно ярких цветах. Его работы невозможно отнести ни к какому из течений в западном искусстве того времени, и ближайшим аналогом, пожалуй, можно назвать только русское народное творчество. Лавкрафта пошел в музей вместе с Лонгом, и картины его поразили: «Мы с Белнэпом никогда прежде там не бывали, и эти оригинальные причудливые картины привели нас в восторг. Рерих однозначно является редким творцом, повидавшим странные и пугающие тайны вне пространства и времени и сумевшим передать некоторую долю увиденных им чудес»117. Вряд ли Рерих сознательно стремился к фантастическому жанру в своем творчестве, однако в понимании Лавкрафта он вставал в один ряд с такими представителями «странного» искусства, как Гойя, Гюстав Доре, Обри Бердслей, С. Г. Сайм, Джон Мартин (художник и иллюстратор в стиле романтизма) и Кларк Эштон Смит (вопросы вызывает только последнее из перечисленных имен).

В остальном за две недели в Нью-Йорке Лавкрафт посетил еще несколько музеев (Метрополитен и Бруклинский) и по традиции встретился с давними друзьями, а вечером двадцать четвертого мая в гостях у Лавмэна неожиданно столкнулся с Хартом Крейном. Той весной как раз опубликовали «Мост», и Харт стал «одним из самых прославленных и обсуждаемых представителей современной американской литературы». Лавкрафт описывает его одновременно с восхищением и с жалостью:

«Войдя, он завел разговор о разных стадиях алкоголизма и о том, какое количество виски следует выпить, чтобы успешно выступить на публике, но как только завязалась дискуссия на тему поэзии и философии, эта низменная сторона его странной двойственной личности исчезла, будто с него сняли маску: перед нами предстал образованный человек, обладающий умом и хорошим вкусом и способный поддерживать невероятно интересную и глубокую беседу. Рецензенты и критики наконец-то „признали“ бедолагу образцовым американским поэтом, и вот он, будучи на пике славы, пребывает на грани психологического, физического и финансового надлома и не знает, сможет ли однажды найти вдохновение для создания еще одного серьезного литературного произведения. Примерно на протяжении трех часов бедняга Крейн участвовал в горячих интеллектуальных спорах, после чего отправился на поиски очередной порции виски, чтобы забыться до самого утра!»118

Как ни печально, Лавкрафт очень проницательно оценил ситуацию – два года спустя Крейн покончил с собой. Лавкрафт называл «Мост» «творением поразительного уровня», хотя я сомневаюсь, что ему действительно могла понравиться эта чрезвычайно запутанная, хотя и наделенная яркими образами поэма, даже с учетом его «новых» взглядов на суть поэзии. Вероятно, Лавкрафту пришлись по вкусу трогательные строки о последних днях жизни Э. По:

И когда твою тошнотворную плоть тащили

Той ночью дрожащими руками через Балтимор —

В ту последнюю ночь голосования

Отказался ли ты, По, от билета?119

Около второго июня Лавкрафт на несколько дней поехал в Кингстон к Бернарду Остину Дуайеру, и они провели много времени на природе, что было особенно приятно для Говарда после пребывания в большом городе. Отсюда он направился по Тропе ирокезов (где все-таки начал ходить автобус) в Атол, чтобы повидаться с У. Полом Куком и Г. Уорнером Мунном. Поскольку Кук недавно перенес нервный срыв, Лавкрафт остановился в пятикомнатной квартире Мунна на Мэйн-стрит, 451. Они снова посетили Медвежью берлогу и несколько атмосферных кладбищ. Новым открытием стали впечатляющие Водопады Доана к северо-востоку от Атола. По словам Лавкрафта, «готовился к печати, хотя может выйти только в следующем году»120 новый номер журнала Recluse, в котором, естественно, был рассказ «Загадочный дом на туманном утесе» – только вот издание так и не увидело свет.

Лавкрафт вернулся домой тринадцатого или четырнадцатого июня, поставив очередной рекорд по длительности путешествия, однако это была не последняя его поездка в тот год. В начале июля он решил поучаствовать в съезде НАЛП в Бостоне – до этого он посещал лишь одно их национальное собрание, еще в 1921 году. У Лавкрафта снова начал появляться интерес к любительской журналистике, хотя и не такой страстный, как в 1914–1921 годах. Каким-то образом он сумел убедить себя, что апатия среди членов ассоциации, из-за которой в 1926 году прекратила свое существование ОАЛП, теперь развеялась и представители НАЛП опять стали проявлять энтузиазм. В хвалебном отчете («Съезд», Tryout, июль 1930 года) Лавкрафт писал: «Все делегаты получили большое удовольствие от встречи, зарядившись энтузиазмом к возобновлению деятельности, которая при должной поддержке и сотрудничестве поможет многого достичь в любительской журналистике».

Съезд проходил с третье по пятое июля в отеле «Статлер», но Лавкрафт остановился в меблированных комнатах неподалеку от станции Бэк-Бэй, что, несомненно, обошлось ему намного дешевле. На встречу приехали многие его давние коллеги: Джеймс Ф. Мортон (выступал в качестве председателя на заседаниях), Эдвард Х. Коул, Альберт А. Сэндаски, Лори А. Сойер и другие. Виктора Э. Бейкона (последнего главу ОАЛП) избрали председателем, а Хельм К. Спинк (Лавкрафт очень высоко отзывался об этом молодом человеке) стал главным редактором. Лавкрафт не произносил никаких речей, как это было девять лет назад, зато в последний день съезда отправился на речную прогулку по реке Чарльз. На встрече в доме Лори А. Сойера в Олстоне Лавкрафт вспоминал о былых временах – наверное, в том числе о том, как за десять лет до того жил отшельником и почти не выходил за порог собственного дома. Как сильно он с тех пор изменился! На следующий день он свозил Спинка и Эдварда Х. Зуре в Салем и Марблхед, а спустя некоторое время Спинк приезжал к Лавкрафту в Провиденс, и вместе они отправились по воде в Ньюпорт^121.

В середине августа Лонги пригласили Лавкрафта погостить у них в Онсете на Кейп-Код. На этот раз он доехал на автобусе до Нью-Бедфорда, а там Лонги встретили его на машине. Они сняли домик прямо напротив того, в котором останавливались в прошлый раз. Лавкрафт пробыл с ними с пятнадцатого по семнадцатое августа, а потом уехал домой. Лонги жили там еще около двух недель.

Но и эта поездка стала не последней в том году. Тридцатого августа он сел в поезд и двинулся на север, в Квебек, ставший первым и последним местом за пределами Соединенных Штатов, которое он посетил (в последующие годы Лавкрафт еще дважды ездил в Квебек). Ему попался на удивление дешевый тур в Квебек всего за двенадцать долларов, и Лавкрафт не мог упустить такую возможность, ведь он был наслышан о чудесных старинных достопримечательностях этого города. Виды канадской сельской местности – старые фермерские дома во французском стиле и крошечные деревушки с живописными башенками церквей – оказались очень симпатичными, но чем ближе Лавкрафт подъезжал к Квебеку, тем отчетливее осознавал, что его ждет нечто удивительное. Так и произошло:

«Ничего подобного я в жизни не видел! Все мои прежние представления о красоте города меркнут по сравнению с Квебеком! Он совершенно не из нашего мира прозаической реальности, а как будто из сна – городские стены, крепости на скалистых вершинах, серебристые шпили, извилистые узкие улицы, расположенные перпендикулярно друг другу, восхитительные виды и неторопливая цивилизация древнего мира… Здесь все еще много конных повозок, царит атмосфера прошлого. Это кусочек старой роялистской Франции, который перенесли в Новый Свет практически без изменений»122.

Лавкрафт пробыл там всего три дня, но времени зря не терял и осмотрел почти все главные достопримечательности, включая площадь, на которой стоит Городская ратуша, парк Монморанси, церковь Нотр-Дам-де-Виктуар, Шато-Фронтенак, монастырь урсулинок и многое другое. Под конец Лавкрафт успел съездить на водопады реки Монморанси. Вернувшись в Бостон, он по воде отправился на целый день в Провинстаун и к вечеру прибыл обратно: этот город на мысе Кейп-Код ему не особенно понравился, зато в какой-то момент, находясь на пароходе, он полностью потерял из вида сушу, и это оказалось волнующим впечатлением.

Путешествия 1930 года вновь превзошли по длительности поездки прошлых лет, к тому же Лавкрафт открыл для себя два исключительных места: Чарлстон и Квебек. В последующие годы Лавкрафт заглядывал в эти райские уголки для любителя древностей так часто, как позволяли его скромные доходы. А в промежутках между путешествиями он рассказывал об этих городах в восторженных письмах и открытках к друзьям и в записках о поездках. «Рассказ о Чарлстоне, в провинции Его Величества Южная Каролина», о котором я уже говорил, не датирован, но, скорее всего, был написан осенью того года. Его объем составляет двадцать тысяч слов, и данный очерк, затрагивающий историю, архитектуру и топографию старого города, является одним из лучших среди его описаний путешествий. Не путайте это эссе с брошюрой, размноженной на мимеографе Г. К. Кенигом в 1936 году под заголовком «Чарлстон», так как она представляет собой лишь длинное письмо к самому Кенигу, в котором Лавкрафт пересказал то же самое, только в более краткой форме, выкинув некоторые своеобразные фразы, и с использованием современного английского языка. (Существует и недавно опубликованная четырехстраничная рукопись под названием «Рассказ о поездке в Чарлстон, Ю. К.» с первыми впечатлениями Лавкрафта от этого города.) «Рассказ о Чарлстоне» Лавкрафт не перепечатывал на машинке, так что его, наверное, не читал никто, кроме самого автора.

Квебек пробудил в Лавкрафте желание заняться еще более серьезной работой. В конце октября он писал Мортону: «…я пытаюсь создать нечто вроде описания поездки в Квебек и обязательно покажу его, как только закончу»123. К концу декабря он продвинулся до шестьдесят пятой страницы, а в середине января сообщал Мортону: «Что ж, сэр, имею честь заявить, что в прошлую среду [четырнадцатого января] я завершил работу, предназначенную исключительно для моего собственного прочтения и сохранения моих воспоминаний, объемом в сто тридцать шесть страниц, исписанных неразборчивым почерком…»124 Речь шла о следующем творении:

ОПИСАНИЕ

ГОРОДА КВЕБЕК,

В Новой Франции,

Недавно ставшей доминионом

Его Британского Величества.

Это самый объемный из всех его трудов. Лавкрафт подробно рассказывает об истории региона, рассматривает архитектуру Квебека (добавляя соответствующие рисунки отличительных особенностей крыш, окон и других элементов), приводит нарисованную от руки карту основных достопримечательностей и детальный план пешеходной экскурсии по городу и варианты «пригородных вылазок». Можно представить, какими насыщенными были три дня, проведенные Лавкрафтом в Квебеке, раз он успел посетить так много мест и написать такое объемное эссе (даже если не брать в расчет раздел об истории города – эту информацию он однозначно узнал впоследствии из других источников).

Рассказ о поездке в Квебек оставался неопубликованным еще долгое время после смерти Лавкрафта. Несмотря на то, что он обещал показать записи Мортону, при жизни Говарда эту работу не видел никто, кроме него самого, а напечатали эссе только в 1976 году.

Вместе с тем с самого начала года и на протяжении весны, лета и ранней осени Лавкрафт работал над произведением, которое предназначалось-таки для широкой публики: речь идет о повести «Шепчущий во тьме». Эта работа объемом в двадцать пять тысяч слов является самым большим из художественных трудов Лавкрафта (за исключением двух «пробных» романов) и отличается крайне сложной композицией. Несмотря на некоторые изъяны в задумке истории и мотивации героев, ни одно другое его произведение не отличается таким выразительным изображением величественной старины Новой Англии.

Третьего ноября 1927 года наводнение в штате Вермонт повлекло за собой серьезные разрушения в сельской местности, а также появились сообщения о том, что по затопленным рекам плывут странного вида тела – внешне не похожие ни на человека, ни на животное. Алберт Н. Уилмарт, профессор литературы из Мискатоникского университета, интересующийся фольклором, не верит в эти россказни, считая их обычной выдумкой, однако затем получает письмо от Генри Уэнтуорта Экли, ученого-затворника из Вермонта, который не только подтверждает сообщения о телах, но и добавляет, что в регионе появилась целая колония внеземных существ, прибывших сюда с целью добычи металла, отсутствующего на их родной планете (возможно, это недавно обнаруженная девятая планета Солнечной системы, известная в различных оккультных трудах под названием Юггот). Помимо этого существа хотят с помощью сложного механического устройства извлекать из человеческих тел мозги и забрать их с собой в далекие космические путешествия. Уилмарт, естественно, относится к посланию Экли скептически, но тот высылает ему фотографии жуткого черного камня с непонятными иероглифами, а также фонографическую запись какого-то ритуала, проходившего неподалеку от его дома, в котором принимали участие как человеческие, так и (судя по необыкновенно странным гудящим голосам) не принадлежащие к людскому роду создания. Переписка продолжается, и Уилмарт начинает постепенно верить в рассказы Экли – и все больше беспокоится об ученом, поскольку некоторые письма по необъяснимым причинам теряются, а инопланетяне осаждают дом Экли, и тот вынужден защищаться с помощью ружья и собаки. Затем Экли присылает Уилмарту письмо в совсем ином ключе, уверяя того, что сумел прийти к соглашению с внеземными существами: якобы он неправильно истолковал их намерения и теперь понимает, что они всего лишь хотят установить с людьми нормальные отношения для взаимной выгоды. Экли смирился с тем, что его мозг удалят и заберут на Юггот или еще дальше, ведь таким образом он приобретет вселенские знания, которые с момента зарождения цивилизации были доступны лишь избранным людям. Он зовет Уилмарта приехать и обсудить с ним этот вопрос. Экли также просит его взять с собой все документы и другие материалы, которые он высылал Уилмарту, – чтобы еще раз с ними ознакомиться, если понадобится. Уилмарт, согласившись, отправляется в таинственное путешествие в самую далекую вермонтскую глушь и встречает там Экли. Ученый страдает от последствий какой-то необъяснимой болезни: говорит только шепотом и с головы до ног, за исключением лица и рук, закутан в одеяло. Экли рассказывает Уилмарту удивительные истории о том, как можно передвигаться быстрее скорости света, и о том, как с помощью странных устройств мозги доставляют в дальние уголки космоса. Оцепенев от изумления, Уилмарт ложится спать, но из комнаты Экли вдруг доносится тревожный разговор: слышны несколько гудящих голосов, затем человеческие. Поздно ночью Уилмарт все-таки заглядывает к Экли, после чего бросается бежать подальше от этого дома: «В кресле лежала маска и руки Генри Уэнтуорта Экли – искусно сделанные копии, обладающие сходством с оригиналом вплоть до мельчайших деталей».

Становится ясно, что происходит на самом деле: последнее письмо от «Экли» в действительности прислали внеземные сущности, желая заманить Уилмарта в Вермонт и забрать у него все доказательства его общения с Экли. С Уилмартом разговаривал вовсе не Экли, чей мозг уже изъяли из тела и поместили в одно из специальных устройств, а кто-то из инопланетян, возможно даже сам Ньярлатхотеп, которому все они поклонялись. Их абсолютно не интересует налаживание «отношений» с людьми – напротив, они намерены поработить человеческую расу, а Уилмарт должен рассказать всему миру о надвигающейся угрозе.

Не менее интересно поговорить и о том, как была задумана повесть. Стивен Дж. Мариконда внимательно изучил данный вопрос, и здесь я по большей части привожу его выводы^125. Лавкрафт, несомненно, слышал о наводнениях 1927 года в Вермонте, поскольку о них сообщали в газетах Восточного побережья. Говард писал Дерлету: «Попрошу Кука дать мне почитать Uncanny Tales, если журнал… или его самого… не смыло наводнением. Катаклизм случился совсем недалеко от его места жительства, и я уже больше недели не получал от него писем»126. В более общем смысле Вермонт был выбран как место действия после того, как Лавкрафт побывал там в 1927 и 1928 годах. Более того, ему удалось ввернуть в повесть целые отрывки из эссе «Первые впечатления о Вермонте», при этом Лавкрафт едва заметно их откорректировал, дабы подчеркнуть одновременно и ужас, и притягательность сельской обстановки. Для примера приведу два отрывка: из эссе о поездке и из самой повести.

«От близости и душевности маленьких куполообразных холмов захватывало дух. В их крутых и резких склонах нет ничего от привычного однообразного мира, знакомого всем нам, поэтому создается впечатление, что в этих очертаниях таится некий странный и почти забытый смысл, будто это гигантские иероглифы, оставленные на земле якобы когда-то существовавшей расой исполинов, славные дни которой теперь существуют только в нечастых глубоких снах».

«От близости и душевности карликовых куполообразных холмов по-настоящему захватывало дух. Их склоны оказались даже более крутыми и резкими, чем утверждала молва, и в них не было ничего от прозаичного банального мира, знакомого всем нам. Густые леса на этих неприступных склонах, куда не ступала нога человека, казались пристанищем всего странного и невероятного, и у меня появилось ощущение, что в самих очертаниях холмов таится некий странный и давным-давно забытый смысл, будто это гигантские иероглифы, оставленные на земле якобы когда-то существовавшей расой исполинов, славные дни которой теперь существуют только в нечастых глубоких снах».

В этой поездке в Вермонт на автомобиле «форд» слышны отголоски путешествия Лавкрафта 1928 года, когда он прибыл на ферму к Ортону: «Нас встретили [в Братлборо] на „форде“, принадлежавшем его соседу, и мы помчались прочь от земной реальности среди живописных холмов и загадочных извилистых дорог земли, где пейзаж оставался неизменным на протяжении века»127. Теперь уже должно быть ясно, что персонаж по имени Генри Уэнтуорт Экли частично основан на Берте Г. Экли, деревенском жителе, с которым Лавкрафт познакомился в той поездке. В письме к Лиллиан он сначала неправильно записал его имя («Akeley» вместо «Akley»), и в повести этот факт тоже отражен: в поддельной телеграмме инопланетяне пишут фамилию Генри с ошибкой («Akely» вместо «Akeley»). В описании уединенной фермы Экли, судя по всему, смешались дом Ортона в Браттлборо и дом Гудинафа, расположенный севернее. Также в начале повести упоминается «Бродячее перо» (колонка из Brattleboro Reformer), а позже – «Болото Ли», названное так в честь соседей Вреста Ортона – мальчишек по фамилии Ли. Таким образом, это произведение представляет собой один из наиболее выдающихся примеров смешения фактов и вымысла во всем творчестве Лавкрафта.

Сама же работа над повестью шла очень трудно и на удивление долго. На последней странице оригинальной рукописи отмечено: «Начато в Провиденсе, штат Род-Айленд, 24 фев. 1930 г. / Черновой вариант завершен в Чарлстоне, штат Южная Каролина, 7 мая 1930 г. / Окончательно отредактировано в Провиденсе, штат Род-Айленд, 26 сент. 1930 г.». Примечательно, что Лавкрафт брал рукопись с собой в долгое весенне-летнее путешествие, чего прежде, насколько мне известно, никогда не делал. Четырнадцатого марта, еще до того, как отправиться в путь, он писал Лонгу: «Застрял на стр. 26 моей новой истории ужасов о Вермонте»128. Но уже на следующий день в постскриптуме письма к Мортону Лавкрафт спрашивает: «Как тебе НОВАЯ ПЛАНЕТА? СЕНСАЦИЯ!!! Наверное, это Юггот»129. Естественно, речь идет об открытии Плутона, который К. У. Томбо обнаружил еще двадцать третьего января, однако новость попала на первую полосу New York Times только четырнадцатого марта. Лавкрафт пребывал в восторге от этого открытия: «…вы наверняка читали о новой транснептуновой планете… для меня это самая увлекательная за последнее время новость… Я всегда мечтал о том, чтобы при моей жизни случилось нечто подобное, – и вот оно! Первая планета, обнаруженная после 1846 года, и всего лишь третья за всю историю человечества!»130 (Предположительно, он имел в виду, что все остальные планеты Солнечной системы, за исключением Урана, Нептуна и Плутона, были известны еще на заре цивилизации.) Очевидно, что согласно первоначальной задумке Лавкрафт не планировал упоминать в повести Юггот, но довольно удачно добавил его уже на ранних стадиях работы над произведением. Это название мы впервые находим в цикле «Грибы с Юггота», однако цитаты из стихотворений вовсе не намекают на то, что Юггот – это обязательно планета: «Узнавание» (IV) – «Но Юггот, за звездной пустотой»; «Звездовей» (XIV) – «В этот час одержимые луной поэты знают / Какие грибы растут на Югготе». Только по комментарию Лавкрафта из письма к Мортону («Наверное, это Юггот») можно догадаться, что Юггот задумывался им как девятая планета Солнечной системы.

После завершения «чернового варианта» в Чарлстоне повесть претерпела серьезные изменения. Сначала Лавкрафт взял ее с собой в Нью-Йорк и прочитал Фрэнку Лонгу, который вспоминал о том случае в мемуарах 1944 года. Конечно, некоторые из его утверждений явно ошибочны, однако в других есть доля правды: «Голос Говарда вдруг стал замогильным: „И сказал измученный голос из коробки: уходи, пока еще можно…“»131 Затем Лавкрафт отправился в Кингстон навестить Дуайера и тоже зачитал ему эту историю, после чего сообщал Дерлету:

«Дуайер высказал несколько разумных и проницательных критических замечаний, поэтому „Шепчущий во тьме“ вернулся на предыдущую стадию сочинения. В поездке я больше не буду возиться с повестью, но как только приеду домой, то есть через неделю или даже меньше, сразу возьмусь за переработку. Я постараюсь значительно уплотнить повествование, а концовку сделать не такой прямолинейной»132.

Лавкрафт закончил редактировать повесть только после поездок в Бостон (на съезд НАЛП), Онсет и Квебек. Теперь становится ясно, что как минимум одна из деталей, на которую указал Дуайер, – это предупреждение, адресованное Экли (вероятно, от мозга самого Экли, находящегося в контейнере) и настолько очевидное, что непременно снизило бы градус «неожиданности» в конце повести (если в черновой версии она действительно завершалась именно так). Также, скорее всего, именно Дуайер порекомендовал сделать Уилмарта не очень доверчивым человеком, но в этом плане Лавкрафт не сильно продвинулся: да, он добавил кое-какие детали, указывающие на скептицизм Уилмарта, особенно по отношению к поддельному письму «Экли», и все-таки его бездумное решение поехать в Вермонт, взяв все документальные доказательства, полученные от Экли, кажется очень наивным. При этом в Уилмарте в самой крайней форме присутствует качество, с которым мы неоднократно сталкивались и в других персонажах Лавкрафта: нежелание поверить в сверхъестественное или необъяснимое событие. Будучи профессором литературы, Уилмарт сразу замечает, что последнее письмо «Экли» написано в другом стиле и тоне: «Выбор слов, орфография – во всем чувствовались едва заметные изменения. А с моей ученой чуткостью к стилю прозы я сумел обнаружить и более значительные расхождения в его типичных реакциях и ответах». Правда, все изменения он объясняет (и это выглядит не очень правдоподобно) изменениями в сознании Экли, произошедшими в результате налаживания «отношений» с инопланетянами.

Впрочем, есть у «Шепчущего во тьме» и более серьезный недостаток, с которым мы уже сталкивались в «Ужасе Данвича». Здесь Лавкрафт вновь идет вразрез с собственным намерением отказаться от общепринятой морали в изображении внеземных существ, поскольку наделяет их банальными и довольно незначительными человеческими недостатками и поведенческими мотивами. Дважды они опускались до незамысловатой фальшивки – подделав последнее письмо, а до этого – телеграмму, отправленную от имени Экли, чтобы Уилмарт не приезжал в Вермонт раньше времени. Как ни странно, инопланетяне оказались настолько глупы, что даже не сумели правильно написать его фамилию, хотя сами же утверждали: «Ни одна форма жизни, существующая на Земле, не сравнится по способностям с их мозгом». Перестрелка внеземных существ с Экли и вовсе приобретает непреднамеренно комический оттенок, напоминая сцены из дешевых вестернов. Когда Уилмарт приезжает на ферму Экли, ему в кофе подсыпают снотворное, однако профессор не стал его пить из-за странного вкуса и благодаря этому услышал отрывок беседы, не предназначенной для его ушей.

Интересно, что, если подобные недостатки, связанные как с задумкой истории, так и с ее исполнением, заметно ухудшают «Ужас Данвича», здесь они предстают всего лишь мелочами, не способными испортить великолепную повесть. «Шепчущий во тьме» – образцовая работа Лавкрафта, в которой предстают живописные картины природы Новой Англии, чувствуется практически документальная достоверность событий, зловещая атмосфера нарастающего ужаса и захватывающие дух намеки на космизм.

В данной повести Лавкрафт придерживается умеренной позиции в изображении внеземных существ. В прежних произведениях мы сталкивались с инопланетянами, которые считались жестокими, но «за рамками понятий добра и зла» («Зов Ктулху»), абсолютно непостижимыми («Цвет из иных миров») или традиционно «плохими» («Ужас Данвича»). Внеземные существа из «Шепчущего во тьме» оказываются где-то посередине, поскольку вызывают ужас странной внешностью и качествами (их нельзя сфотографировать обычным фотоаппаратом), хитрым и обманчивым поведением и, что самое главное, своим намерением изъять у людей мозги и увезти их с Земли. В связи с этим последним заявлением Лавкрафт начинает колебаться. Получив фальшивое письмо, Уилмарт размышляет: «Избавиться от безумных и утомительных ограничений времени, пространства и законов природы, ощутить связь с бескрайним внешним миром, приблизиться к мрачным и неизмеримым тайнам бесконечности и предельности – ради этого, естественно, стоит рискнуть жизнью, душой и рассудком!» Звучит и правда очень соблазнительно. Более того, данное высказывание совпадает со взглядами Лавкрафта на предназначение «странной» литературы, о котором он писал в одном из поздних эссе «Заметки о сочинении фантастической литературы» (1933): «Я выбираю „странные“ истории потому, что… сильнее всего мне хочется хотя бы на мгновение добиться иллюзии некой странной паузы или нарушения досадных ограничений времени, пространства и законов природы». Однако Уилмарт не очень долго разделял его энтузиазм. В комнате Экли один из изъятых мозгов (прежде бывший человеком) говорит профессору: «Вы понимаете, что я побывал на тридцати семи небесных телах – разных планетах, темных звездах и некоторых неопределенных объектах, при этом восемь из них находились за пределами нашей галактики, а два – за пределами искривленного пространства и времени?» И вновь мощная и довольно привлекательная концепция в духе космизма, но у Уилмарта она вызывает лишь ужас: «От страха и отвращения я растерял все свое научное рвение…»

«Шепчущий во тьме» больше похож на «Цвет из иных миров», чем на «Ужас Данвича», так как здесь мы тоже встречаем множество дразнящих намеков на чудеса и ужасы за пределами нашего понимания, особенно когда речь заходит об обрывочной стенограмме ритуала, записанного Экли, когда в письме Экли мы находим бесчисленное, почти самопародийное упоминание имен и терминов из «мифологии» Лавкрафта, когда Уилмарт подслушивает разговор из другой комнаты (по поводу чего сам герой замечал, что «даже их пугающее воздействие на меня привело, скорее, к предположениям, а не к откровениям») и в особенности когда фальшивый Экли рассказывает ему о тайной сущности космоса. «Никогда прежде здравомыслящий человек не подбирался на такое опасно близкое расстояние к загадкам основной сущности», – утверждает Уилмарт, после чего лишь дразнит читателей намеком на то, что сумел узнать:

«Я узнал, откуда изначально появился Ктулху и почему половина из великих новых звезд взорвалась. Я догадался – по подсказкам, от которых даже мой осведомитель робко запнулся, – какая тайна скрывается за Магеллановыми Облаками и сферическими туманностями, какие мрачные истины спрятаны за древней аллегорией дао… Я испытал отвращение, когда мне поведали о страшном ядерном хаосе за пределами углового пространства, которое в „Некрономиконе“ милостиво скрыто под именем Азатота».

Если бы дальнейшие последователи Лавкрафта придерживались той же скрытности, «Мифы Ктулху» не скатились бы до карикатуры.

Один из «намеков» Лавкрафт так и не разъяснил: возможно, фальшивый Экли – это не просто представитель грибовидных существ, а сам Ньярлатхотеп, которому поклоняются пришельцы. Подтверждение этому можно найти в фонографической записи ритуала в лесу, сделанной Экли. В какой-то момент один из грибовидных заявляет: «Все должно быть сказано Ньярлатхотепу, Могучему Посланцу. И тогда Он примет человеческий облик, наденет восковую маску и одежды, что скроют его, и спустится из мира Семи Солнц, дабы притвориться…» Это явное указание на то, что фальшивое лицо и руки Экли использовал для маскировки как раз Ньярлатхотеп, однако если данное предположение верно, значит, в данный момент телесную форму принял кто-то из грибовидных, тем более что один из двух гудящих голосов, услышанных Уилмартом, по всей вероятности, принадлежал Ньярлатхотепу (тот самый с «несомненно властным тоном»).

И все же с этой версией возникают кое-какие проблемы. Некоторые критики считают Ньярлатхотепа оборотнем, поскольку в рассказах Лавкрафта он предстает в самых разных формах: в виде египетского фараона в стихотворении в прозе 1920 года, в виде внеземного существа в «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата», в виде «Черного человека» в «Грезах в ведьмовском доме» (1932) и так далее, а в «Скитальце тьмы» мы видим его воплощение в качестве крылатого создания (1935). Но если Ньярлатхотеп и правда является оборотнем, зачем ему понадобились маска и руки Экли – неужели он не мог просто принять его облик? Похоже, Лакрафт не до конца продумал роль Ньярлатхотепа в этой повести. Да и вообще во всем его творчестве данному персонажу не хватает целостности. Нельзя назвать это серьезным упущением, ведь Лавкрафт наверняка хотел, чтобы этот герой сохранял определенную долю загадочности, однако сей факт представляет трудность для тех, кто пытается во всем этом разобраться.

«Шепчущий во тьме» стал самым длинным произведением, которое Лавкрафт сам отпечатал на машинке и отправил издателю, что принесло ему немалый доход. Фарнсуорт Райт сразу принял повесть к публикации и заплатил за нее триста пятьдесят долларов – более крупных гонораров за художественную литературу Лавкрафт никогда не получал. Райт планировал выпустить «Шепчущего» двумя частями, но в 1931 году журнал Weird Tales был вынужден почти полгода выходить раз в два месяца, поэтому повесть вышла только в номере за август – целиком. Изначально планировалось чередовать выпуск Weird Tales с Oriental Stories, однако уже к лету 1931 года Oriental Stories стал ежеквартальным изданием (в 1933 году журнал сменил название на Magic Carpet, после чего просуществовал около года), а Weird Tales снова начали печатать каждый месяц.

За этот трехлетний период Лавкрафт написал всего два оригинальных «странных» произведения (не самый удачный рассказ «Ужас Данвича» и монументальную, пусть и не без изъянов, повесть «Шепчущий во тьме») и отредактировал три работы для Зелии Бишоп: одна получилась довольно успешной («Курган»), другая – средней («Проклятие Йига»), а третья – совсем проходной («Локон Медузы»). Однако засчитывать ему в заслуги только «странное» творчество было бы несправедливо по отношению к Лавкрафту как к человеку, так и к писателю. Поездки в Вермонт, Виргинию, Чарлстон, Квебек и другие оазисы древностей подпитывали его воображение, а рассказы о путешествиях в виде писем и эссе поражают своей душевностью. Он заводил новые знакомства и вел обширную переписку, что позволило ему в значительной степени усовершенствовать свои философские взгляды, поскольку он сталкивался с различными мнениями и постоянно черпал новую информацию из книг и наблюдений за миром. К 1930 году многие взгляды Лавкрафта уже устоялись, и в последующие годы серьезным изменениям подвергнутся только его политические и экономические убеждения. Поэтому предлагаю рассмотреть систему его взглядов, прежде чем перейти к анализу произведений, созданных на их основе.

Глава 20. Несверхъестественное Космическое Искусство (1930–1931)

К началу 1930-х годов Лавкрафт разобрался со многими волновавшими его философскими вопросами, в частности примирился с теорией Эйнштейна и сумел включить ее в свою пока еще преимущественно материалистическую систему. Таким образом он начал развивать систему мышления, не сильно отличавшуюся от его более поздних философских наставников Бертрана Рассела и Джорджа Сантаяны.

Похоже, Лавкрафт впервые ознакомился с работами этих мыслителей в период с 1927 по 1929 годы. Предполагаю, что Рассела он открыл, прочитав «Избранные статьи Бертрана Рассела» в серии «Современная библиотека» (1927), поскольку в первом упоминании Рассела в своих письмах Лавкрафт («По мнению Бертрана Рассела, Древний Китай, вероятно, был цивилизацией не менее великой, чем наша, а может, и более»1) ссылается на главу из «Избранных статей» под названием «Сравнение китайской и западной цивилизации» (из книги Рассела «Проблемы Китая», 1922). Лавкрафту явно пришлось по вкусу, что Рассел в своих рассуждениях опирается на науку и светскую этику, хотя Рассел вовсе не был атеистом. В 1927 году Рассел он выразил собственное философское кредо следующим образом (Лавкрафту такая формулировка тоже понравилась бы): «Я по-прежнему верю, что главные процессы мироздания протекают в соответствии с законами физики и не имеют никакого отношения к нашим желаниям, поэтому, скорее всего, они приведут к исчезновению жизни на этой планете. Нет веских оснований верить в жизнь после смерти, а понятия добра и зла неприменимы в нечеловеческом мире»2.

С Сантаяной дело обстоит сложнее. Лавкрафт советовал Элизабет Толдридж: «Начать с его „Скептицизма и животной веры“, а затем взяться за пятитомную „Жизнь разума“»3. Читал ли эти работы сам Лавкрафт? Вполне вероятно, и если так, то ему наверняка понравилось чудесное признание Сантаяны в предисловии к первой из упомянутых книг: «Фактически я решительно придерживаюсь философии материализма – и наверное, я один такой остался во всем мире»4. Однако, предлагая прочитать «Жизнь разума» (1905–1906) после «Скептицизма и веры в животных» (1923), Лавкрафт, похоже, не догадывался, что более поздний труд задумывался как введение в философию – его напечатали в серии книг «Области существования» (1927–1940), которое заменит или по крайней мере дополнит раннюю работу. Так или иначе, Сантаяна известен как трудный для понимания философ – и вовсе не потому, что он предпочитает чрезвычайно сложные термины и понятия из логики эпистемологии, как Витгенштейн. Все дело в том, что и философскую, и обычную лексику он использует так замысловато и «поэтично», что сбивает с толку многих читателей. Как отмечает Джон Пассмор: «От книг с такими названиями, как „Области существования“ и „Области материи“, философ вправе требовать определенной степени точности в соответствии с выбранной тематикой. Однако ничего подобного вы здесь не получите, ведь, как признается Сантаяна, „и в области существования, и в области материи я обхожусь лишь зачаточными намеками“. И намеки эти крайне смутные»5. Тем не менее я полагаю, что Лавкрафт либо позаимствовал некоторые основные аспекты своего более позднего мировоззрения у Сантаяны, либо (что тоже возможно) пришел к схожим с Сантаяной взглядам самостоятельно.

Что касается теории Эйнштейна и в особенности ее опоры на три принципа материализма, выделенных Хью Эллиотом (единство законов, отрицание телеологии и отрицание субстанций, отрицание любой формы существования, не предусмотренной законами физики и химии), Лавкрафт осознал, что в ближайшем к нам вселенском пространстве ньютоновские законы физики все еще действуют: «Данная область недостаточно велика для проявления основных воздействий относительности, следовательно, мы можем быть уверены, что надежные законы Земли дадут абсолютно достоверные результаты в ближайшем небесном пространстве»6. Таким образом выполняются первый и третий принципы Эллиота, а насчет второго Лавкрафт высказывался так:

«Настоящий космос структурированной энергии, включающий и то, что мы зовем материей, обладает очертаниями и характером, которые не способен постичь человеческий мозг, и чем больше мы узнаем о космосе, тем отчетливее воспринимаем данное обстоятельство. Сказать можно лишь одно: в космосе нет никакого основного принципа, подобного физическому мозгу земных млекопитающих, поэтому невозможно обоснованно приписать ему такое чисто земное и биологическое явление, как наличие осознанной цели. Даже с учетом наиболее радикальных концепций релятивизма мы составляем столь незначительную и мимолетную часть космоса (независимо от того, является ли все пространство бесконечным или искривленным, а межгалактические расстояния постоянными или переменными, нам известно, что в пределах нашей звездной системы никакое релятивистское обстоятельство не отменит приблизительные знакомые нам масштабы. Относительное место, которое наша Солнечная система занимает среди звезд, является такой же непосредственной реальностью, как и относительное положение Провиденса, Нью-Йорка и Чикаго), что все представления об особых отношениях, именах и судьбах, выраженных в человеческом поведении, – это не что иное, как остатки мифов»7.

Данный отрывок показывает, как тесно Лавкрафт связывает отрицание телеологии с идеей незначительности человека: одно и впрямь влечет за собой другое. Если люди ничтожны, тогда некой космической силе (божественной или какой-либо иной) нет смысла вести Вселенную в заданном направлении ради блага человечества. Напротив, явное отсутствие осознанной цели во всей Вселенной является очередным и, пожалуй, самым важным признаком банальности и бренности человеческого рода.

Лавкрафт не переставал обращать особое внимание на третий пункт (отрицание духа):

«Истина заключается в том, что открытие тождества материи и энергии – и, следовательно, отсутствия существенных отличий материи от пустого пространства – наносит последний удар по примитивному и несостоятельному мифу о существовании „духа“. Ведь именно материя на самом деле представляет из себя то, что всегда считалось „духом“. Таким образом доказано, что блуждающая энергия всегда обладает различимой формой – и если она не принимает форму волны или потока электронов, то становится собственно материей, а отсутствие материи или любой иной различимой формы энергии указывает не на присутствие духа, а на отсутствие чего бы то ни было»8.

Только прочитав это письмо целиком, можно оценить, каким поразительным образом Лавкрафт согласовал теорию Эйнштейна и материализм. Не сомневаюсь, что бо́льшую часть информации он взял из современной ему литературы по данному вопросу – возможно, даже из статей в газетах и журналах, однако решительный тон послания доказывает, что Лавкрафт самостоятельно свел все эти принципы воедино.

Труднее далась ему квантовая теория, оказавшая влияние на первый принцип Эллиота. Согласно квантовой теории, которой примерно в тот период заинтересовался Лавкрафт, некоторые субатомные частицы по своей природе обладают случайным действием, поэтому для определенной реакции можно установить только статистические средние значения. Насколько мне известно, Лавкрафт лишь однажды всерьез затрагивал тему квантовой теории в своей переписке, а именно в письме к Лонгу конца 1930 года: «На данный момент большинство физиков понимают квантовую теорию не в том смысле, что существует какая-либо вселенская неопределенность касательно того, каким путем (из нескольких вариантов) пойдет данная реакция. Для них эта теория означает, что в некоторых случаях ни один возможный канал информации не способен передать людям, каков будет ход реакции и каким образом получилось добиться конкретного результата»9. Из этого высказывания становится ясно, что Лавкрафт просто повторяет утверждения специалистов. Более того, после приведенного выше отрывка он добавляет: «Это очень плодотворная тема для обсуждения, и, если необходимо, я готов процитировать соответствующие статьи по данному вопросу». Лавкрафт пытается доказать, что «неопределенность» квантовой теории не онтологическая, а эпистемологическая, что к неопределенности в предсказании поведения субатомных частиц приводит только наша неспособность (причем неспособность врожденная, а не просто какой-то недостаток в чувственном восприятии или способности к рассуждению). Даже такое признание, полагаю, далось Лавкрафту нелегко, ведь оно подрывало теоретическую возможность (в которую верили почти все ученые и философы-позитивисты девятнадцатого века) того, что однажды человеческий разум при наличии достаточного количества фактов сумеет полноценно предсказывать ход развития Природы. И все-таки этот вывод ошибочен, хотя Эйнштейн и соглашался с ним в своем знаменитом изречении «Бог не играет в кости со Вселенной». Бертран Рассел заявлял, что «отсутствие абсолютного детерминизма не связано с несовершенством теории, а является подлинной характеристикой незначительных событий»10, хотя далее он говорит, что атомные и молекулярные реакции все еще во многом детерминистские.

Тем не менее в конце двадцатых и начале тридцатых годов признали, что квантовая теория нарушает первый материалистический принцип Эллиота – единство законов – так же, как теория относительности нарушала или как минимум ставила под сомнение второй и третий принципы. Теперь мы знаем – насколько вообще способны узнать последствия квантовой теории, – что само по себе единство законов является ограниченным принципом и, возможно, даже не обладает каким-либо философским значением. Совершенно не ясно, что связывает квантовую теорию и, допустим, вероятность существования свободы воли, и пока что нет причин рассматривать макрокосмические явления в рамках воздействия квантовой теории.

Наиболее вдохновенные отрывки из писем Лавкрафта за тот период относятся к решительному отстаиванию атеизма перед коллегами (особенно перед Фрэнком Лонгом), считавшими, что «неопределенность», выявленная современной астрофизикой, открывает дорогу традиционным религиозным убеждениям. Лавкрафт прекрасно понимал, что живет в эпоху как социальных, так и интеллектуальных волнений, однако к мыслителям, которые пользовались теорией относительности и квантовой теорией для возрождения былых верований, он относился исключительно с презрением:

«Хотя новые научные открытия в действительности никак не связаны с идеей космического мышления и телеологии, целая толпа отчаявшихся и напуганных модернистов охвачена сомнением во всех позитивных знаниях и в связи с этим приходит к выводу: раз уж ни в чем нет истины, значит, истина может заключаться в чем угодно… на основе чего можно изобретать или возрождать любую систему убеждений, навязанную прихотью, ностальгией или отчаянием, и бросать всем вызов – попробуйте докажите, что это не истина с „эмоциональной“ точки зрения, что бы ни имелось в виду под этим словом. Этот нездоровый декадентский неомистицизм, идущий вразрез не только с механистическим материализмом, но и с чистой наукой, раскрывающей все тайны человеческих чувств и переживаний и принижающей их важность, станет господствующим убеждением среди эстетов середины двадцатого века… Малыш Белнэп уже готов на него купиться»11.

Далее Лавкрафт приводит «планы побега», придуманные разными мыслителями: «[Ральф Адамс] Крэм благоволит Средневековью и башне из слоновой кости, [Джозеф Вуд] Кратч предпочитает зловеще стиснутые зубы, [Генри] Адамс – смиренное превосходство раздумий, [Джон Кроу] Рэнсом – возвращение к старому духу, где его действительно можно спасти, Элиот же высказывается в пользу полного переосмысления традиции, которое он безрассудно предпринял в безумном побеге из ужасно описанной „Бесплодной земли“». Но «еще печальнее смотреть на тех, кто в какой-то момент совершенно отключает рассудок, будто спрятавший голову в песок страус, а затем лепечет что-то в искусственном сумраке притворного мыслительного ребячества… Г. К. Честертон с его деланым папизмом, профессор [Артур] Эддингтон с его вздором, противоречащим научным наблюдениям, доктор Анри Бергсон и его популярная метафизическая чушь и так далее».

И дабы «Малыш Белнэп» не клюнул на это – а Лонг в то время как раз заигрывал с неким эстетическим убеждением из католицизма, – в конце 1930 года Лавкрафт отправил ему впечатляющее послание. Тирада начинается словами: «Уясни как следует, поскольку иного пути к правдоподобности нет»12. В философском плане новые неопределенности в науке породили лишь ситуацию, в которой любое религиозное объяснение существования Вселенной «имеет равные теоретические шансы оказаться правдивым наряду со всеми общепринятыми убеждениями и научными теориями», хотя «вероятность эта не выше, чем у ЛЮБОЙ ПРОИЗВОЛЬНОЙ ВЫДУМАННОЙ СИСТЕМЫ, СОЗДАННОЙ ОТ НЕВЕЖЕСТВА, БОЛЕЗНИ, ПРИХОТИ, СЛУЧАЙНОСТИ, ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ, ЖАДНОСТИ ИЛИ ПОД ВОЗДЕЙСТВИЕМ ЛЮБОГО ДРУГОГО ФАКТОРА, В ТОМ ЧИСЛЕ СОЗНАТЕЛЬНОГО ЛИЦЕМЕРИЯ, ГАЛЛЮЦИНАЦИЙ, ПОЛИТИЧЕСКОГО ИЛИ ОБЩЕСТВЕННОГО ИНТЕРЕСОВ И ДРУГИХ СКРЫТЫХ МОТИВОВ». Поэтому мы должны собрать «все предварительные данные за 1930 год и создать новую цепочку частичных признаков, основанных только на этой информации без учета каких-либо понятий на основе прежних совокупностей данных, а также проверить в соответствии с психологическими знаниями 1930 года, какие механизмы и предрасположенности нашего ума вступают в дело при построении, сопоставлении и принятии выводов, следующих из этой информации, и прежде всего избавиться от стремления уделять слишком много внимания понятиям, о которых мы никогда бы и не задумывались, если бы не разделяли представления о Вселенной, окончательно признанные ошибочными».

И к чему это приведет? Теперь нам известно, что «фактические доказательства, полученные в 1930 году, в том числе визуальные и математические, не предполагают никаких разительных отличий в плане общих вероятностей… от спонтанного и безличного космоса, каким он представлялся ранее, то есть незначительной, бесцельной и мимолетной частицей, случайно оказавшейся среди бурлящей калейдоскопической системы…».

Тогда возникает главный вопрос: почему даже самые умные люди не отказываются от религиозных убеждений, даже когда в свете доказательств 1930 года те становятся крайне маловероятными?

«Основная причина заключается в том, что нынешнее поколение руководящих людей достаточно возрастное, и поэтому еще в детстве их психика, вероятно, была искалечена традиционным воспитанием на основе ложных верований. Чувства этих людей искажены навсегда, поскольку их приучили считать нереальное реальным и активно хвататься за любое оправдание веры. Они с негодованием относятся к объективным фактам о Вселенной, ведь с раннего возраста эти люди привыкли к жизненным ценностям и установкам из «сказок», поэтому, как только в положительном знании возникает некая неуверенность, они жадно цепляются за эту лазейку как за повод возродить умиротворяюще знакомые предрассудки. Также многие приписывают нынешние обескураживающие изменения в общественном и культурном порядке упадку теистических верований и в связи с этим используют любую возможность для укрепления позиций безмятежной и устойчивой религиозной системы, при этом не обязательно сами в нее верят. Еще одна причина: некоторые люди привыкли размышлять в категориях неоднозначных, напыщенных и поверхностных эмоций, следовательно, им трудно представить обезличенный космос таким, какой он есть. Любая система кажется им невероятной, если не соответствует ложному чувству важности, искусственному набору смысловых ценностей и представлениям о псевдочудесах, основанным на произвольных и воображаемых критериях норм и причинно-следственных связей».

На мой взгляд, Лавкрафт довольно точно проанализировал ситуацию, и его рассуждения актуальны и в наши дни. Он все еще был уверен, что традиционной религии придет конец, как только подрастет молодое поколение, чьи детские годы обошлись без религиозной «обработки», которую Лавкрафт, кстати, считал самым пагубным порождением религии:

«Все мы знаем, что любые эмоциональные предубеждения, будь то правдивые или ложные, можно привить детям путем внушения, поэтому в преданиях традиционных общин отсутствуют доказательства в пользу того, что реально, а что нет… Если бы религия была истинной, ее последователи не стали бы принуждать свое потомство насильно ей подчиняться, а просто предложили бы детям самостоятельно отыскать правду, независимо от искусственно созданной обстановки и практических последствий. При наличии такой честной и непоколебимой открытости к доказательствам они обязательно обнаружили бы проявления настоящей истины. Однако религиозные люди не идут по этому благородному пути, а ведут обманную игру, практически гипнотизируя будущие поколения, и для меня одного этого достаточно, чтобы разглядеть их притворство, даже если б вся нелепость религии не проявлялась никаким другим образом»13.

Эта тирада была адресована Морису У. Моу, которому наверняка пришлась не по вкусу, ведь Лавкрафт с 1918 года не переставал отвешивать колкости по поводу его религиозности. При этом, судя по всему, им так и не удалось друг друга переубедить, хотя их отношения из-за разницы во взглядах ничуть не пострадали.

Более поздние этические убеждения Лавкрафта во многом стали прямым порождением его приверженности метафизике и тесно связаны с развитием его общественных и политических взглядов. Его волновал следующий вопрос: как жить с осознанием того, что человечество представляет собой лишь незначительную частицу в бескрайних пространствах Вселенной? Один из вариантов состоял в том, чтобы придерживаться позиции безучастного наблюдателя. В конце 1929 года Лавкрафт писал Мортону:

«Вопреки твоим предположениям заявляю: я не пессимист, а индифферентист, то есть я не придерживаюсь ошибочного мнения, согласно которому результат действия естественных сил, контролирующих органическую жизнь, неким образом связан с желаниями или предпочтениями кого-либо из участников этого жизненного процесса. Пессимисты рассуждают так же нелогично, как и оптимисты, поскольку и те, и другие считают, что цели человечества едины и напрямую зависят (через чувства разочарования или удовлетворения) от неизбежного потока земных побуждений и событий. Таким образом, в обоих мыслительных направлениях сохраняется отмирающее примитивное понятие осознанной телеологии – существования Вселенной, которой есть дело до особых потребностей и благополучия комаров, крыс, вшей, собак, людей, лошадей, птеродактилей, деревьев, грибов, дронтов и других форм биологической энергии»14.

Звучит очень увлекательно и отчасти верно: в качестве метафизического принципа космизм действительно подразумевает индифферентизм как абстрактный этический вывод. Однако использовать его в виде поведенческого критерия не очень удобно, вот Лавкрафту и пришлось придумать (по крайней мере, для самого себя) некую систему действий, соответствующую космизму. Только в то время он начал поддерживать эстетическое сохранение традиций для защиты от потенциального нигилизма его метафизических взглядов. Не сомневаюсь, что данное убеждение неосознанно развивалось в нем на протяжении многих лет, а проявилось только сейчас. В результате некоторые его утверждения дают повод для критики:

«Во Вселенной без абсолютных величин нам приходится полагаться на относительные значения, оказывающие влияние на наше повседневное чувство комфорта, наслаждения и эмоционального удовлетворения. То, что приносит нам удовольствие и отсутствие боли, можно условно назвать „хорошим“, и наоборот. Подобная терминология необходима для создания безвредной иллюзии расположения, направления и стабильности обстановки, от которых зависят еще более важные иллюзии „целесообразности“, значимости событий и интереса к жизни. Однако то, что дает одному человеку, расе или возрастной группе относительную безболезненность и удовлетворенность, с психологической точки зрения зачастую идет вразрез с тем, что предоставляет те же самые блага другому человеку, расе или возрастной группе. Поэтому „хорошее“ – понятие относительное и изменчивое, оно зависит от происхождения, хронологии событий, географии, национальности и характера. Среди всей этой переменчивости есть только один устойчивый „якорь“, за который можно ухватиться как за рабочий псевдостандарт „ценностей“, необходимый нам для того, чтобы чувствовать себя спокойными и довольными, – и этим якорем являются традиции, мощное эмоциональное наследие, накопленное совокупным опытом предков, включая опыт индивидуальный, национальный, биологический и культурный. В масштабах Вселенной традиции не имеют никакого значения, но они бесконечно важны для нас в местном и прагматическом смысле, ведь это единственный способ защититься от опустошительного чувства „потерянности“ в бесконечном времени и пространстве»19.

Любопытно отметить: Лавкрафт осознавал, что в интеллектуальном плане значительно отошел от многих господствовавших в то время убеждений касательно традиционности, поскольку придерживался атеизма и морального релятивизма, с презрением относился к демократии и предпочитал «странную» литературу, а все это было несвойственно англо-американской культуре, к которой он хотел принадлежать: «Не обязательно воспринимать эти традиции всерьез, а над их наивностью и ложными представлениями можно даже посмеяться – как я смеюсь над ограниченностью, набожностью и условностью жизни в Новой Англии, хотя очень люблю этот регион и только здесь чувствую себя счастливым»20.

Теперь становится ясно, почему Лавкрафт оставался верным традициям, а также почему так жаждал уберечь свою цивилизацию от нападок со всех сторон, в том числе от иностранцев, от неизбежного прихода механизации и даже от радикальных эстетических движений. В 1931 году он все еще верил в биологическую неполноценность чернокожих («Черные во многом нам уступают. В этом ничуть не сомневаются современные биологи, выдающиеся европейцы, далекие от предрассудков»21), однако со временем его взгляды немного изменились, и Лавкрафт начал выступать за радикальную культурную несовместимость различных рас, этнокультурных групп и национальностей. В 1929 году он даже заявил, что «французская культура отличается большей глубиной по сравнению с нашей»22, а позже восхищался жителями Квебека, которые упорно стремились к сохранению французских обычаев. При этом Лавкрафт считал, что французов не стоит смешивать с англичанами, чтобы каждый народ не растерял собственное культурное наследие. Сейчас я не стану комментировать расовые идеи Лавкрафта; скажу лишь одно: он по-прежнему верил, что даже небольшое смешение различных групп ослабит традиционные узы, которые, как он считал, являются для нас единственным способом противостоять вселенской бессмысленности.

Ближе к концу 1920-х появилась новая угроза традициям – культура механизмов. В этом плане он придерживался не самых оригинальных взглядов, которые высказывали многие мыслители той эпохи, хотя его замечания по данному вопросу довольно проницательны и убедительны. Лавкрафт понемногу приходил к убеждению, что его эпоху уже нельзя назвать продолжением «американской цивилизации»:

«„Американской“ она остается только в географическом смысле, да и вообще уже не является „цивилизацией“, разве что согласно определению Шпенглера. Это абсолютно чужеродное и ребячливое варварство, основанное на физическом комфорте, а не на умственном превосходстве и не обладающее никакими признаками истинных колониальных американцев. Конечно, как другие виды варварства, этот однажды породит новую культуру, только она уже будет не нашей, и нам свойственно бороться с ее вторжением на территорию, которую мы желаем сохранить для нашей собственной культуры»23.

Далее в том же письме Лавкрафт рисует такую картину будущего:

«В социально-политической сфере Соединенных Штатов станут значительно преобладать экономические интересы на основе идеалов материальной выгоды, бесцельной деятельности и физического комфорта – и контролировать их будут прозорливые руководители, люди равнодушные и не имеющие хорошего воспитания, нанятые из рядов унифицированной толпы с помощью проверки их сообразительности и того, как они умеют хитрить: в такой борьбе за власть не останется места для истинных и прекрасных целей, которые заменят мощными, масштабными и механически эффективными».

Похожие взгляды Лавкрафт выражал в рассказе «Курган» и продолжит размышлять на эту тему в более поздних произведениях.

На взгляды Лавкрафта значительно повлияли две книги, хотя он мог бы справедливо утверждать, что еще до прочтения этих работ отчасти приходил к тем же фундаментальным убеждениям. Речь идет о «Закате Европы» Освальда Шпенглера («Der Untergang des Abendlandes», 1918–1922; перевод двух томов на английском издан в 1926 и 1928 годах) и «Современных нравах» Джозефа Вуда Кратча (1929). Первый том Шпенглера Лавкрафт прочитал весной 1927 года^24 (за второй, насколько мне известно, он не брался), а Кратча – не позднее осени 1929 года^25.

Лавкрафт уже давно склонялся к тому, чтобы принять основное положение Шпенглера о последовательной смене взлетов и падений цивилизаций, совпадающих с периодами зарождения, развития и угасания. Позже, как и многие другие, он выражал сомнения по поводу применения этой биологической аналогии, хотя еще в 1921 году в эссе «В защиту Дагона» писал: «Ни одна цивилизация не существует вечно, так что, быть может, и наша тоже начинает естественным образом угасать. Если так, то кончину невозможно предотвратить». Здесь Лавкрафт продолжал хвататься за возможность того, что «мы просто переходим от юности к зрелости, и впереди нас ждет более практичная и умудренная опытом жизнь», но к концу 1920-х годов он избавится и от этих неустойчивых оптимистических мыслей. В начале 1929 года Лавкрафт проанализировал причины упадка Америки:

«Настоящая Америка положила начало восхитительной цивилизации: при выгодном географическом положении британские ростки дали ожидаемо новый крепкий урожай… Что же уничтожило господствующую на этом континенте культуру? Итак, сначала ее отравили ядом социал-демократии, из-за которого со временем было введено понятие постепенного, а не интенсивного развития. Идеалисты хотели поднять уровень земли, для чего требовалось снести все башни и разбросать руины, а когда это произошло, они еще недоумевали, почему уровень так и не удалось повысить. И вдобавок они остались без башен! Затем экономический центр тяжести преждевременно сместился в сторону относительно незрелого Запада, и на первый план вышла западная неотесанность, «напор» и важность изобилия, что только ускорило порочное развитие демократии. Ситуацию усугубили внезапные финансовые перевороты и подъем омерзительного социального класса парвеню, обогатившихся выскочек, что типично для быстро растущей нации, а вдобавок, что самое страшное, хлынули потоки иммигрантов, выродков, не способных ассимилироваться в другой стране, и это стало величайшим бедствием западного мира. На этот опасный и неустойчивый культурный хаос наложилось еще и проклятие эпохи механизмов, склонной благоволить всему грубому и лишенному воображения, при этом действуя против чувствительности и цивилизованности. Первые последствия мы и видим сегодня, хотя лишь будущие поколения познают этот культурный мрак во всей его полноте»26.

Итак, причинами упадка Америки Лавкрафт называет демократию, преобладание количества и денежных средств над качеством, иностранцев и механизацию, и, если честно, я готов с ним согласиться по всем пунктам, кроме третьего. В том же письме он подробнее излагает свои претензии к демократии и особенно к массовой демократии, свойственной его эпохе. Не устраивало Лавкрафта враждебное отношение такой демократии к совершенству. С учетом того, что «мои общественно-политические интересы ограничиваются поддержанием высокого культурного стандарта», выход казался ему (теоретически) простым: установить или признать аристократию культуры, способствующую достижению художественного совершенства.

«Никому нет дела до ныне живущих аристократических семей. Люди желают только поддерживать существующие стандарты мышления, эстетики и поведения, дабы они не опустились до низкого уровня под влиянием господства грубых, корыстных и нечувствительных в эстетическом плане современников, которых легче удовлетворить и которые готовы создать в стране атмосферу, невыносимую для цивилизованных жителей, требующих большего».

Лишь несколько лет спустя Лавкрафт осознает эту проблему во всей ее полноте – в результате сговора демократии и капитализма появилась «массовая культура», а художественное превосходство становилось все менее возможным с экономической точки зрения. Ему понадобится еще какое-то время, чтобы хотя бы в теории разработать модель изменения данной ситуации.

Политика на тот момент увлекала Лавкрафта скорее в качестве теоретической науки, а не анализа текущих событий. Даже в 1928 году он все еще заявлял, что «на самом деле у меня практически отсутствует настоящий интерес к политике»27. В 1924 году он поздравил тетю Лиллиан с избранием Кулиджа^28, после чего на протяжении четырех лет не упоминал ни его самого, ни какие-либо иные политические события. Лавкрафт признался, что в 1928 году поддерживал Гувера^29, хотя причина такого выбора, как я подозреваю, заключалась в том, что Альфред Э. Смит, кандидат от демократов, был страстным противником сухого закона (Лавкрафт до сих пор высказывался в пользу этого закона, хотя и понимал, как трудно его исполнять) и предлагал изменить принятые в начале десятилетия правила об ограничении иммиграции.

Лавкрафта порицали за то, что он оставил без внимания обвал фондового рынка в октябре 1929 года, однако последствия депрессии проявились в полной мере лишь спустя несколько лет. На редакторской деятельности Лавкрафта случившееся, по-видимому, никак не отразилось (правда, она и так особо не процветала), и к тому же он на собственном опыте познал проблемы безработицы в Нью-Йорке 1920-х годов, хотя в тот период экономический рост якобы набирал обороты. И все-таки множество довольно мрачных рассуждений на тему политики в «Кургане», написанном в конце 1929 года, вряд ли появилось в повести случайно. Что касается эстетических убеждений, отказавшись от декаданса и почти полностью отвергнув модернизм, Лавкрафт смог вернуться к утонченному взгляду на искусство как изысканную забаву – в духе восемнадцатого века. Он сообщил об этом в письме к Элизабет Толдридж, и та, будучи сторонницей викторианских традиций, откликнулась с удивлением и выразила несогласие с его словами, в связи с чем Лавкрафту пришлось разъяснить свою позицию:

«Я имел в виду, что самое приятное и полезное в поэзии – это сам процессе создания стихов, поэтому нет смысла беспокоиться о том, что будет с ними после написания. Вся важность заключается в удовольствии, которое вы получаете во время сочинения, то есть умственном и эмоциональном удовлетворении от самовыражения. Предоставляя вам эти ощущения, поэзия целиком и полностью выполняет свою задачу, так что нечего волноваться, увидит ли кто-нибудь еще ваши творения…»30

Схожие взгляды касательно «самовыражения» можно найти и в эссе «В защиту Дагона», здесь же Лавкрафт использует в своих рассуждениях современные достижения биологии, надеясь таким образом изобрести способ отличать настоящее искусство от халтуры:

«Суровая правда такова: безжалостные требования, выдвинутые реакциями наших желез и нервной системы, по природе своей необычайно сложны, противоречивы и деспотичны, а также действуют в соответствии со строгими и замысловатыми законами психологии, физиологии, биохимии и физики, которые необходимо тщательно изучить, прежде чем иметь с ними дело… Неискреннее занятие чем-либо не отвечает истинным психологическим запросам железистого аппарата и нервной системы человека, хотя и пытается. Настоящее увлечение основано на понимании реальных потребностей и поэтому удовлетворяет наши требования. Именно таким видом увлечений и является искусство, и во всей Вселенной нет ничего важнее».

Суть этого отрывка заключается в недавнем на тот момент открытии: стало известно, что железы сильно влияют на поведение человека. Правда, многие биологи и философы преувеличивали значение этих органов. Типичным примером можно назвать «Влияние желез на личность» Луиса Бермана (1921) – эту книгу Лавкрафт советовал включить в «Рекомендации для руководства по чтению» (1936): больше всего внимания автор уделяется эндокринным железам (в основном надпочечникам, щитовидной железе и гипофизу), заявляя, что они контролируют и, вероятно, даже создают все эмоции человека, а также его воображение и разум:

«Внутренняя секреция составляет и оказывает влияние на большинство врожденных способностей человека и его развитие. Железы регулируют физическое и умственное развитие, как и все важнейшие метаболические процессы. Они управляют всеми функциями на протяжении трех жизненных циклов и тесно связаны между собой, будто совместный директорат нескольких фирм. Едва появится расстройство одной железы, влекущее за собой недостаточную, избыточную или ненормальную ее работу, как нарушается баланс во всем теле, затрагивая интеллект и все остальные органы. Другими словами, железы контролируют человеческую натуру, и тот, кто контролирует их, может контролировать и самого человека»31.

Не станем обращать внимание на нотки евгеники и расизма в утверждениях Бермана (он был уверен, что у представителей белой расы более велик объем секреции внутренних желез, поэтому они превосходят монголоидную и негроидную расу): даже не доходя до крайностей, он выражал характерные для того времени взгляды. Современные эндокринологи высказываются куда более сдержанно: по их мнению, железистые выделения (то есть гормоны), безусловно, крайне важны для роста и полового развития, однако наличие взаимосвязи между железами, центральной нервной системой, интеллектом и эмоциями до сих пор вызывает споры.

Впрочем, Лавкрафту очень пригодился этот упор на «контроль» желез над чувствами и разумом, который соответствовал его давнему убеждению, будто человек – всего лишь «механизм», находящийся под влиянием неподвластных ему сил. Поверхностное знакомство с работами Фрейда подтверждало ход его мыслей. В своей эстетической системе Лавкрафт использовал данную концепцию в качестве объективного способа отличить хорошее искусство от плохого, только вот не ясно, как можно определить, если не с помощью самоанализа, «попало ли в точку» некое произведение искусства (в смысле, удовлетворило ли «требования, выдвинутые реакциями наших желез и нервной системы»), или же ему это не удалось.

Другая фаза лавкрафтовской теории искусства развилась на основе его представлений о чувственном восприятии. Поняв, что, согласно современной психологии, все люди по-разному постигают окружающий мир и различия в их восприятии могут варьироваться от едва заметных до значительных (в зависимости от наследственности, воспитания, образования и других биологических и культурных факторов, которыми мы отличаемся друг от друга), Лавкрафт пришел к выводу, что:

«хорошее искусство означает способность любого человека точно определить с помощью некоего постоянного и вразумительного средства, что такого он видит в природе, чего не видят остальные. Или, выражаясь иначе, предоставить другому человеку – посредством умелого избирательного толкования или символизма – намек на то, что в объективной картине узрел лишь сам художник»32.

Конечный результат таков (и смутно напоминает остроумный парадокс Оскара Уайльда, согласно которому на картине Тернера мы видим «больше» природы, чем в самой природе): «Через подлинное искусство мы глубже видим и чувствуем природу», и поэтому «Постоянно узнавая о субъективных впечатлениях разных людей о подлинном искусстве, мы медленно и постепенно приближаемся или по крайней мере пытаемся приблизиться к мистической сущности самой абсолютной реальности – вселенской реальности, скрывающейся за разными видами нашего субъективного восприятия». Звучит слегка отвлеченно, и намек на эти рассуждения мы уже встречали в рассказе «Гипнос» (1922).

Прочитав «Современные нравы» Кратча, Лавкрафт отошел от абстрактных понятий и оценил положение искусства и культуры в современном обществе. Мрачная, но пугающе убедительная работа Кратча, в которой, в частности, рассматривается вопрос о том, какие интеллектуальные и эстетические возможности остаются у человека в эпоху, когда множество иллюзий разбилось о научные открытия, в особенности касательно значительности человека в масштабах Вселенной, а также «неприкосновенности» и обоснованности нашей эмоциональной жизни. Эту тему Лавкрафт неоднократно затрагивал, начиная с 1922 года, когда написал эссе «Лорд Дансени и его творчество». Полагаю, именно труд Кратча в значительной степени помог Лавкрафту вывести его эстетические взгляды на новый уровень. К тому моменту он уже перешел от классицизма к декадансу, а затем к чему-то вроде старомодного регионализма. Однако Лавкрафт вовсе не занимался самообманом и понимал, что прошлое, то есть прежние манеры поведения, мышления и эстетического выражения, можно сохранить лишь до определенной степени. Пора было принимать во внимание новые факты, предоставленные современной наукой. Примерно в то же время он продолжил размышлять об искусстве и его роли в обществе, в особенности «странного» искусства, и в результате лавкрафтовская теория «странной» прозы подверглась серьезным изменениям, которые повлияют на многие его дальнейшие работы.

К выражению этих взглядов Лавкрафта вновь побудил Фрэнк Лонг. Судя по всему, Лонг сокрушался по поводу чересчур быстрого темпа культурных изменений и выступал за возврат к «чудесному традиционному образу жизни», Лавкрафт же считал подобное мнение со стороны человека, практически ничего не знавшего о такой жизни, довольно незрелым. В огромном послании, написанном в конце февраля 1931 года, Лавкрафт повторил аргумент Кратча, утверждавшего, что литература прошлых эпох утратила важность, так как мы уже не разделяем, а иногда даже не понимаем описанные в ней ценности, после его добавил: «Некоторые из прежних художественных позиций – например, сентиментальность отношений, крикливый героизм, этическая поучительность и так далее – настолько бессодержательны, что с самого появления казались абсурдными и непригодными». Правда, некоторые установки Лавкрафт по-прежнему считал годными:

«Фантастическую литературу нельзя рассматривать как единое целое, потому что это составная конструкция из самых разных компонентов. В самом деле, соглашусь, что „Йог-Сотот“ является понятием незрелым и не подходит для по-настоящему серьезной литературы. Дело в том, что за серьезную литературу я пока что не брался… Единственным истинно художественным использованием йог-сототства, пожалуй, будут символические или ассоциативные фантазии откровенно поэтического типа, в котором находят воплощение и выражение неизменные сновидческие образы естественного организма. Обоснованное постоянство этой стадии поэтической фантазии в качестве возможной формы искусства (независимо от современных тенденций) кажется мне в высшей степени вероятным».

Не знаю, что именно Лавкрафт имеет в виду под «йог-сототством». Возможно, речь идет об обширном пантеоне Дансени из «Богов Пеганы», от применения которого в собственном творчестве Лавкрафт, как мы уже знаем, отказывался. «Сам я вряд ли напишу что-нибудь хотя бы отдаленно похожее», – заявил он в том же письме и продолжил следующими словами:

«Правда, существует и другая стадия космической фантазии (включает ли она откровенное йог-сототство или нет – неизвестно), чьи принципы кажутся мне более обоснованными по сравнению с обычной онейроскопией[9], – это личные ограничения касательно чувства отдаленности. Я имею в виду художественное выражение страстного и безудержного ощущения, в котором смешались удивление и подавленность чувствительного воображения при сопоставлении себя и своих ограничений с бескрайней и соблазнительной пропастью неизвестности. В моем характере это чувство всегда оставалось важнейшим, и хотя оно не так часто встречается у большинства других людей, его все же можно считать четко определенным и постоянным фактором, от которого удалось полностью освободиться лишь немногим чувствительным натурам».

Последнее замечание звучит слишком уж радужно, но не станем заострять на нем внимание. Мы практически подобрались к сути дела: Лавкрафт стал находить разумное объяснение тому, что в течение последних нескольких лет в своем творчестве он обращался именно к определенному типу «странной» прозы, и по сути это был реалистический подход к «чувству отдаленности» под влиянием огромных бездн пространства и времени – другими словами, космизм. К тому моменту никаких разногласий с его прежними высказываниями по этому вопросу не возникало, однако Лавкрафт хотел показать, что теория относительности не имеет отношения к данной проблеме:

«Сколько ни рассуждай, мы не способны нарушить нормальное восприятие крайней ограниченности и фрагментарности видимого мира чувств и опыта в сравнении с внешней бездной невообразимых галактик и неизведанных измерений. В этой пропасти наша Солнечная система – всего лишь точка (в соответствии с тем же локальным принципом, песчинка тоже является мельчайшей точкой в масштабах всей нашей планеты) независимо от того, с помощью какой релятивистской системы мы изучаем Вселенную в целом…»

После этого Лавкрафт добавляет: «По большому счету религия – это упрощенное ребяческое псевдоудовлетворение бесконечного мучительного стремления к окончательной беспредельной пустоте», однако если разумные люди уже не смогут использовать религию в этих целях, что же остается?

«Настало время, когда естественный бунт против времени, пространства и материи должен принять форму, которая не станет откровенно несовместимой с нашими знаниями о реальности, и когда использоваться будут образы дополняющие, а не противоречащие видимой и измеримой Вселенной. К тому же что, если не форма несверхъестественного космического искусства, сумеет подавить этот бунт, а также удовлетворить связанное с ним чувство любопытства?»33

Пожалуй, это самое важное из всех теоретических высказываний Лавкрафта: отречение от сверхъестественного, как и необходимость дополнять известные явления, а не противоречить им, показывает, что Лавкрафт теперь сознательно стремился к единению «странной» прозы и научной фантастики (правда, не той фантастики, которую в его время публиковали в бульварных журналах). С формальной точки зрения почти все его работы после «Зова Ктулху» действительно относятся к научной фантастике, если предполагается, что в произведениях данного жанра автор дает научное обоснование (или, как в некоторых случаях, объяснение на основе гипотетических научных открытий) якобы «сверхъестественным» событиям, и только в связи с очевидным желанием Лавкрафта напугать читателя его произведения нельзя целиком отнести к научной фантастике, поскольку они находятся на грани жанра.

Творчество Лавкрафта неумолимо двигалось в этом направлении как минимум со времени написания «Заброшенного дома». Даже в самых ранних произведениях, включая «Дагон» (1917), «По ту сторону сна» (1919), «Храм» (1920), «Артур Джермин» (1920), «Из глубин мироздания» (1920), «Безымянный город» (1921) и даже, пожалуй, «Герберт Уэст – реаниматор» (1921–1922), он уже давал странным событиям псевдонаучные объяснения, а «Хребты безумия» (1931) и «За гранью времен» (1934–1935) стали кульминацией данного принципа. Не считая таких незначительных работ, как «Болото Луны» (1921), Лавкрафт почти никогда не прибегал к использованию исключительно сверхъестественных явлений в своих рассказах.

Как же нам тогда понимать заявление, сделанное менее чем через год после процитированного выше? «…Суть „странной“ истории в том, что происходит нечто невозможное»34. Под «невозможным» здесь, безусловно, имеется в виду нечто сверхъестественное. Впрочем, стоит обратить внимание на контекст этого высказывания, которое появилось в ходе обсуждения с Августом Дерлетом рассказа Уильяма Фолкнера «Роза для Эмили», мастерски написанной истории о некрофилии. Рассказ попал в антологию Дэшила Хэммета «Ночные страхи» (1931), где также напечатали «Музыку Эриха Занна». Лавкрафт восхищался рассказом Фолкнера, но при этом утверждал, что он не относится к «странному» жанру, так как некрофилия – это ужас приземленный, не связанный с нарушением законов природы. Далее он добавляет:

«Если некий неожиданный прогресс в области физики, химии или биологии укажет на возможность существования явлений, описанных в „странном“ рассказе, то подобные явления уже не будут по-настоящему „странными“, ведь мы станем иначе к ним относиться. Описанные события не станут отождествляться со свободой воображения, поскольку речь уже не пойдет о нарушении или приостановлении действия законов природы, против всемирного господства которых и восстает наша фантазия».

Лавкрафт выделяет особое место для своих «странных» историй: это и не просто conte cruel, то есть рассказы, вызывающие физическое отвращение (сейчас их относят к категории «психологического саспенса»), и не типичная проза о сверхъестественном, где нарушаются ныне известные законы природы. Лавкрафт находит творческое выражение только в промежутке между ними – в так называемом «несверхъестественном космическом искусстве», повествующем о явлениях, которые наука пока не способна объяснить.

Повесть «Хребты безумия», написанная в начале 1931 года (согласно оригинальной рукописи, Лавкрафт приступил к работе над ней двадцать четвертого февраля и закончил двадцать второго марта), представляет собой наиболее амбициозную попытку Лавкрафта создать что-то в жанре «несверхъестественного космического искусства» – и попытку во всех смыслах успешную. Работа объемом в сорок тысяч слов является самым длинным из художественных произведений Лавкрафта после «Случая Чарльза Декстера Варда», и если две предыдущие крупные работы стали апофеозом более раннего периода его писательской карьеры («Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» стал вершиной его творчества в стиле Дансени, а «Случай Чарльза Декстера Варда» – в духе чистой сверхъестественности), то «Хребты безумия» – это самая удачная попытка Лавкрафта соединить «странную» прозу с научной фантастикой.

В 1930–1931 годах Мискатоникская антарктическая экспедиция под руководством Уильяма Дайера (его полное имя в этой повести не указывается, мы узнаем его только из повести «За гранью времен») начинается очень многообещающе, однако приводит к ужасной трагедии. Благодаря новой буровой установке инженера Фрэнка Х. Пибоди экспедиция добивается больших успехов на берегу пролива Мак-Мердо (по другую сторону шельфового ледника Росса, где на тот момент совсем недавно устраивала лагерь экспедиция Берда). Однако биолог Лейк, ошеломленный странными отметками на найденных им обломках мыльного камня, предлагает отправиться вместе с небольшой группой дальше на северо-запад. Там его ждет невероятное открытие в виде высочайших гор в мире («С Эверестом ни в какое сравнение», – коротко сообщает он по рации оставшимся в лагере), а также замерзших останков – как поврежденных, так и сохранившихся целиком – чудовищных бочкообразных созданий, не соответствующих ходу эволюции на нашей планете. Это какие-то полуживотные-полуовощи, обладающие необычайными умственными способностями и превосходящие человека по количеству органов чувств. Лейк, читавший «Некрономикон», со смехом подумал, что это Древние или Старцы, которые, как говорилось в запретной книге и других источниках, «создали жизнь на Земле то ли по ошибке, то ли в шутку».

Позже отряд Лейка теряет связь с основной группой – судя по всему, из-за сильных ветров. Примерно через день Дайер понимает, что Лейку нужна помощь, и в компании нескольких человек отправляется по следам отряда на самолете. Перед ними предстает ужасная картина: лагерь разорен то ли ветром, то ли ездовыми собаками или кем-то еще, а все целые образцы Древних исчезли, тогда как поврежденные экземпляры зарыты в снег. Исследователи приходят к выводу, что это дело рук Гедни, пропавшего участника группы. Вместе с аспирантом Денфортом Дайер отправляется по ту сторону громадного горного плато в попытке найти хоть какое-то объяснение случившемуся.

Преодолев гигантское плоскогорье, они, к своему удивлению, видят огромный каменный город протяженностью от пятидесяти до ста миль. Построен он явно миллионы лет назад, задолго до появления людей на планете. Осмотрев некоторые здания изнутри, Дайер и Денфорт понимают, что город создан Старцами. Многие строения украшены барельефами со сценами из истории цивилизации Древних, так что исследователи узнают, что Древние попали на Землю из космоса около пятидесяти миллионов лет назад, поселились в Антарктике, а со временем попали и на другие континенты. Свои огромные города они строили с помощью шогготов, аморфных масс протоплазмы, чьи действия Старцы могли контролировать путем гипнотического внушения. К сожалению, со временем у шогготов развился неплохой интеллект и собственная воля, после чего уже они стали подчинять себе Старцев. Позже на землю прибыли и другие внеземные расы, в том числе грибы с Юггота и потомки Ктулху, которые принимали участие в битвах за территорию, и в результате Старцам пришлось вернуться в свое первое поселение в Антарктике. Способность передвигаться через космическое пространство они тоже утратили. Почему они покинули этот город и вымерли – неизвестно.

Затем Дайер и Данфорт замечают следы саней и идут по ним. Сначала они натыкаются на несколько гигантских пингвинов-альбиносов, потом на упряжку с трупами Гедни и собаки, а также на группу обезглавленных Старцев – вероятно, попав в лагерь Лейка, те оттаяли и ожили. Внезапно раздается странный звук – мелодичный трубный возглас широкого диапазона. Неужели еще кто-то из Старцев? Дайер и Денфорт бросаются наутек, но свет их фонариков на мгновение попадает на существо – это омерзительный шоггот:

«Это было ужасное, неописуемое создание размером больше поезда – бесформенная масса протоплазматических тускло светящихся пузырьков, на поверхности которой то появлялись, то исчезали тысячи глаз, похожих на зеленоватые гнойники. Давя по пути безумно мечущихся пингвинов, чудовище скользило к нам по сверкающему полу, который оно и другие подобные твари уже натерли до блеска».

Герои летят обратно в лагерь, и у Денфорта вырывается крик ужаса: он успел увидеть что-то еще более пугающее и сводящее с ума, но не говорит Дайеру, что именно. Он лишь издает жуткий вопль: «Текели-ли! Текели-ли!»

В этом случае краткий пересказ вновь ничуть не передает всей прелести истории, и в особенности того, с каким убедительным знанием науки она написана. Богатство деталей придает повести правдоподобность, а это крайне важно для такого необычного произведения. Лавкрафт, как нам известно, увлекался Антарктикой с двенадцати лет, в детстве писал небольшие трактаты об «Исследованиях Уилкса» и «Морских путешествиях капитана Росса, ВМФ Великобритании» и в первые десятилетия двадцатого века увлеченно следил за новостями об экспедициях Борхгревинка, Скотта, Амундсена и других исследователей. Джейсону С. Экхардту удалось доказать^35, что в начале повести явно нашла отражение экспедиция адмирала Берда 1928–1930 годов, как и другие экспедиции тех лет. Некоторые элементы стиля и образов Лавкрафт, как я полагаю, почерпнул на первых страницах великого романа М. Ф. Шила «Пурпурное облако» (1901, переиздан в 1930), в котором повествуется об арктической экспедиции. Однако именно глубокие знания Лавкрафта в области геологии, биологии, химии, физики и естествознания помогли ему написать следующий отрывок:

«Тогда я впервые услышал об открытии: стало известно, что они опознали древние раковины, кости ганоидов и плакодерм, остатки лабиринтодонтов и текодонтов, фрагменты черепа большого мозазавра, позвоночник и панцирь динозавра, зубы и кости крыла птеродактиля, остатки археоптерикса, акульи зубы эпохи миоцена, черепа первобытных птиц, а также черепа, позвоночники и другие кости древних млекопитающих, таких как палеотерий, диноцерат, эогиппус, ореодонт и титанотерий».

Научные факты, приведенные Лавкрафтом в этой повести, выглядят вполне правдоподобно для его эпохи, хотя в связи с последующими открытиями некоторые из них устарели. Лавкрафт же так беспокоился о научной достоверности произведения, что еще до первой публикации в Astounding Stories (февраль, март и апрель 1936) внес кое-какие правки, например вычеркнул упоминание гипотезы о том, что антарктический континент изначально состоял из двух массивов суши, разделенных замерзшим проливом между морем Росса и морем Уэдделла. Несостоятельность этой гипотезы доказали Линкольн Элсуорт и Герберт Холлик-Кеньон, совершившие в конце 1935 года первый полет на самолете над Антарктидой.

Что же побудило Лавкрафта написать эту повесть именно в то время? В его письмах ответ найти не удалось, а вот в догадке Дэвида Э. Шульца, возможно, есть намек на правду. В 1930 году в ноябрьском выпуске Weird Tales главным материалом номера стал рассказ Кэтрин Меткалф Руф «Миллион лет спустя» о том, как из яиц вылупились древние динозавры. История показалась Лавкрафту скучной и откровенно плохо написанной. Увидев название рассказа на обложке, он и вовсе пришел в ярость, потому что уже многие годы уговаривал Фрэнка Лонга сочинить что-нибудь в таком же духе. Лонг же не торопился, считая, что «Остров Эпиорниса» Герберта Уэллса уже закрыл тему. В середине октября Лавкрафт писал о рассказе Руф:

«Мерзкий, дешевый, ребяческий – но сколько привлек внимания из-за выбранной тематики. А ведь дедуля еще восемь лет назад говорил своему юному внуку, чтобы тот написал такой рассказ… Стыдоба, сэр! Кое-кто не побоялся взяться за эту тему – и вот жалкая халтурная мешанина занимает почетное место, которое могло бы достаться тебе, напиши ты про динозавров!.. Черт подери, да я и сам уже подумываю, не набросать ли мне историю о яйце, хотя в таком случае из него вылупится какое-нибудь неизвестное и намного более древнее существо»36.

Что ж, так и получилось. Правда, Лавкрафт, вероятно, решил, что упоминание яйца динозавра будет слишком банально, поэтому заменил его на замороженные в Арктике или Антарктике тела пришельцев. Повторюсь, это всего лишь предположение, однако мне кажется вероятным, что задумка повести родилась именно таким образом.

Важную роль в создании этого произведения, несомненно, сыграли впечатляющие картины Николая Рериха с изображением Гималаев, которые Лавкрафт увидел в Нью-Йорке за год до написания повести. Говард и сам сигнализирует о значимости художника, так как Рерих упоминается в этой истории целых шесть раз. Именно связью с Рерихом, пожалуй, объясняется одно странное место в тексте. Громадное плоскогорье, обнаруженное Дайером и Денфортом, Лавкрафт приравнивает к плато Ленг, однако в рассказе «Пес», где эта местность появляется впервые, он поместил его в Азию. Возможно, картины Рериха, словно изображавшие плато Ленг согласно представлениям самого Лавкрафта, так поразили его, что он перенес и горы (напомню, что «хребты безумия», как сообщалось в повести, выше Эвереста), и плато на скованный льдом южный континент. Сделать местом действия Гималаи Лавкрафт не рискнул, ведь на тот момент они уже были достаточно хорошо изучены, к тому же он хотел вызвать у читателя чувство благоговейного страха перед высочайшими горами на земле, о которых еще никто не знает. Поэтому он сделал выбор в пользу Антарктиды, на тот момент еще не до конца исследованной.

Некоторым нетерпеливым читателям показались избыточными приведенные научные рассуждения, особенно в самом начале повести, но они необходимы для создания реалистичной атмосферы (и рациональности поступков главных героев), благодаря чему последние главы кажутся пугающе достоверными. «Хребты безумия» написаны в стиле научного отчета, и это отличный пример утверждения Лавкрафта о том, что «только с помощью тщательно проработанной и убедительной мистификации в странном рассказе можно добиться ощущения истинного ужаса»37. И в самом деле: как утверждает рассказчик, даже его повествование является всего лишь неофициальной версией труда, который вскоре опубликуют «в вестнике Мискатоникского университета».

В действительности все внимание в повести сосредоточено на Старцах. Изначально они предстают страшными существами, но в конечном счете кажутся не такими и пугающими на фоне шогготов. Как отмечал Фриц Лейбер, «автор показывает нам ужасных созданий, а затем немного приподнимает занавес, и мы видим, что существует нечто более страшное, чего боятся даже те ужасные существа!»38 Правда, дело не только в этом. Старцы не просто становятся второстепенным «ужасом» повести – под конец они и вовсе перестают пугать. Изучая историю Старцев – как они колонизировали землю, строили в Антарктике и других регионах огромные города и стремились накопить знания, – Дайер постепенно начинает понимать, что Старцы во многом похожи на людей, однако ни у них, ни у нас нет ничего общего с омерзительными, примитивными и практически безмозглыми шогготами. Ближе к концу повести он видит группу мертвых Старцев, которых обезглавил шоггот. Вот этот знаменитый отрывок:

«Вот бедняги! В конце концов, они были не так уж дурны. Почти как люди, только из другой эпохи и расы. Природа сыграла с ними злую шутку… и возвращение домой обернулось трагедией.

…До последнего мгновения оставались исследователями – и что они сделали такого, чего бы на их месте не сделали мы? Боже, какой развитый интеллект, какая стойкость! Как отважно они столкнулись с невероятным, не хуже своих сородичей и предков, которые в свое время тоже испытывали нечто подобное! Кем они ни были – лучеобразными, растениями, чудовищами или звездорожденными, прежде всего они являлись людьми!»

Впрочем, намеки на такой ликующий вывод мы находим по всему тексту повести. Когда Дайер обнаруживает разрушенный лагерь Лейка, читатели понимают, что в этом виноваты Старцы (хотя сам Дайер никак не может примириться с этой мыслью). Но разве они заслуживают морального порицания? Позже выясняется, что жестокость Старцев была вызвана нападением собак из группы Лейка (стараясь взглянуть на ситуацию с точки зрения Старцев, Дайер упоминает «безумное нападение покрытых мехом и отчаянно лающих четвероногих и не менее обезумевших белых обезьян в странных одеяниях»). Кое-кого из группы Лейка Старцы «изрезали крайне необычным, хладнокровным и бесчеловечным образом и забрали с собой», но ведь то же самое делал и Лейк с поврежденными образцами? Затем, когда Дайер и Денфорт находят сани с телом Гедни (его-то Старцы и забрали с собой как образец), Дайер замечает, что труп был «очень аккуратно завернут, дабы предотвратить возможные повреждения».

О самом значительном сходстве между Старцами и людьми мы узнаем из исторического отступления, в котором Дайер повествует о социально-экономической организации их общества, и во многом оно смахивает на утопию, к которой, как явно надеется Лавкрафт, однажды придет и человечество. По одному только предложению «Правительство имело сложное и, по всей вероятности, социалистическое устройство» можно понять, что к тому времени Лавкрафт склонялся к умеренному социализму. Разумеется, цивилизация Старцев была основана на своего рода рабстве, так что под шогготами, возможно, подразумевались чернокожие – в повести даже есть соответствующий намек. Ближе к концу повести главные герои обнаруживают место, украшенное барельефами самими шогготами, и Дайер замечает серьезные различия между творчеством шогготов и Старцев:

«…разницу в самой сути и качестве, в которой чувствуется сильный и гибельный упадок мастерства, хотя в прежде наблюдаемом уровне деградации ничто не указывало на подобный исход.

Эта новая, измельчавшая работа была грубой, наглой и абсолютно лишенной изысканности…»

Вспомним, что годом ранее в «Рассказе о Чарлстоне» Лавкрафт писал об упадке архитектуры в Чарлстоне в девятнадцатом веке: «Архитектурные детали стали громоздкими и едва ли не грубыми, когда искусных белых мастеров резьбы заменили негры, хотя чудесные образцы восемнадцатого века тоже сохранились». Впрочем, параллель между шогготами и чернокожими, пожалуй, просматривается не так уж четко, чтобы далее развивать эту тему.

Старцы, конечно, вовсе не человеческие существа, и Лавкрафт постоянно напоминает нам об этом, описывая их интеллектуальные способности, чувственное развитие и художественное мастерство – во всем этом Старцы намного превосходят людей. Возможно, и здесь можно усмотреть социокультурную интерпретацию, поскольку Старцев, создавших всю жизнь на Земле, Лавкрафт сравнивает с греками и римлянами, породившими, по его мнению, лучшие эпохи нашей собственной цивилизации. Между Старцами и античными народами есть немало схожих черт, включая в том числе рабство. В какой-то момент Лавкрафт проводит явную параллель между Старцами в период упадка и римлянами при Константине. Вспоминаются цитаты из эссе «В защиту Дагона»: «Современная цивилизация является прямым наследником эллинской культуры, поскольку все, что у нас есть, придумано греками» и «наверное, не стоит удивляться всему греческому вокруг – ведь они были суперрасой».

Большой интерес вызывает полная история жизни Старцев на нашей планете – и не только благодаря яркому описанию, но и в силу того, что она является примером давнего убеждения Лавкрафта, вера в которое только укрепилась после прочтения «Заката Европы» Шпенглера: все цивилизации неумолимо проходят через взлет и падение. Хотя Старцы значительно превосходят людей, они тоже подвержены силам «упадка», как и другие расы. Исследуя барельефы и по крупицам собирая историю цивилизации Старцев, Дайер и Денфорт находят отчетливые признаки деградации, причем с невероятных высот физических, интеллектуальных и художественных способностей. И из этого нельзя вынести никакое упрощенное наставление: например, нет указаний на то, что Старцы заслуживают порицания за порабощение шогготов, – есть лишь намек на сожаление, мол, стоило крепче держать этих существ в узде и подчинять себе. По-видимому, Лавкрафт считал крах их цивилизации неизбежным последствием сложных исторических факторов.

Старцы не просто создали всю жизнь на Земле, включая людей: «В самых поздних и вырождавшихся скульптурах мы разглядели неуклюжее первобытное млекопитающее, которое иногда служило обитателям Земли едой, а иногда – развлечением, и в этом существе безошибочно просматривались смутные черты обезьяны и человека». Пожалуй, это одно из самых человеконенавистнических высказываний Лавкрафта: по его мнению, деградация человечества дошла до предела. Старцы создали земную жизнь «по ошибке или в шутку», и все же «Природа сыграла злую шутку» с самими Старцами – сначала потому что их истребили шогготы, а затем потому что немногочисленных представителей их расы, случайно доживших до наших дней, оживили, после чего их постигла страшная смерть по вине омерзительных протоплазмических существ, ими же и созданных. Люди же оказываются одурачены дураками, а последней смеется природа.

Что касается мифологии Лавкрафта, в «Хребтах безумия» он открыто заявляет о том, что и так с самого начала было очевидно: большинство «богов» из его пантеона являются внеземными существами, и их последователи (включая авторов оккультных книг, часто упоминаемых Лавкрафтом и другими писателями) ошибались насчет их истинного происхождения. Роберт М. Прайс первым подметил эту «демифологическую» особенность Лавкрафта^39, а в более поздних работах говорил, что в «Хребтах безумия» эта модель практически не нарушается, а лишь сильнее подчеркивается. В середине повести есть крайне важный эпизод, когда Дайер наконец-то осознает, что громадный город, по которому он бродил, наверняка построен Старцами: «Они были творцами и поработителями [земной] жизни и прежде всего первыми составителями жестоких древних мифов, пугающие намеки на которые встречаются в „Пнакотических рукописях“ и „Некрономиконе“». Итак, содержание «Некрономикона» сократилось до уровня «мифа». Что касается войн Старцев с грибами с Юггота (из «Шепчущего во тьме») и потомками Ктулху (из «Зова Ктулху»), Лавкрафт не всегда согласовывал подробности их прибытия на Землю со своими более ранними работами. Как я уже говорил, его не волновало достижение педантичной точности в мифологии, а в дальнейших произведениях будут встречаться еще более вопиющие «несоответствия».

Стоит проанализировать и мимоходом брошенное замечание о том, что «Хребты безумия» являются «продолжением» «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» Э. По. На мой взгляд, это вовсе не так, поскольку в «Хребтах» нет практически никакой свойственной По загадочности, не считая необъяснимого восклицания «Текели-ли!», а упоминания Пима на протяжении всей повести больше похожи на шутки для посвященных. Да и вообще невозможно с уверенностью утверждать, что творчество По хоть как-то повлияло на «Хребты безумия». Лавкрафту, конечно, очень нравилась «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», в особенности ее таинственная концовка (главные герои плывут по южному полушарию и приближаются к Антарктиде). Возможно, «Хребты безумия» стоит рассматривать как своего рода ироничную фантазию на тему того, что же случилось с героями По, который не дал никаких объяснений. Когда Кларк Эштон Смит узнал о том, что Лавкрафт собирается написать эту повесть, он сказал: «Думаю, написать историю об Антарктике – замечательная идея, несмотря на „Пима“ и другие рассказы»40. Как удачно подметил Жюль Зангер, «Хребты безумия» «вовсе не является никаким дополнением [Пима]: скорее, повесть существует как параллельный текст в том же общем пространстве»41.

В «Хребтах безумия» не обошлось без недочетов. С трудом верится, что Дайеру и Денфорту удалось расшифровать такое большое количество информации по барельефам, да и возрождение замороженных Старцев после тысяч лет криогенного анабиоза тоже вызывает вопросы. Однако благодаря впечатляющим научным знаниям, захватывающему вселенскому размаху, с которым повествуется о миллионах лет доисторической эпохи Земли, и пугающему появлению шоггота в самом конце (пожалуй, момента страшнее не найдется во всех остальных работах Лавкрафта, а то и во всей литературе ужасов) это произведение становится вершиной творчества Лавкрафта, занимая даже более высокое положение, чем «Цвет из иных миров».

С публикациями «Хребтам безумия» не везло. Лавкрафт считал, что повесть можно «поделить на две части ровно пополам»42 (вероятно, сразу после шестой главы), а значит, предполагал, что ее могут напечатать в двух частях в Weird Tales, хотя не обязательно именно так изначально задумывал «Хребты». Взвалив на себя трудную задачу по набору текста на машинке (получилось сто пятнадцать страниц), Лавкрафт даже отложил свое ежегодное весеннее путешествие до начала мая, однако в середине июня был ошеломлен отказом Фарнсуорта Райта. В начале августа Лавкрафт с горечью писал:

«Да, Райт „объяснил“ свой отказ, используя практически те же слова, какими недавно отвергал работы Лонга и Дерлета. Повесть „слишком длинная“, „не поддается делению на части“, „не кажется убедительной“ – и так далее. Все это он уже говорил раньше про мои прежние рассказы (кроме упрека в большом объеме), и некоторые из них все-таки принимал к печати после долгих сомнений»43.

На Лавкрафта повлиял не только неблагожелательный отзыв Райта, но и реакция некоторых коллег, прочитавших повесть и не выразивших особого восторга. Среди наиболее суровых был отклик У. Пола Кука – человека, благодаря которому в 1917 году Лавкрафт вернулся к написанию «странной» прозы. В 1932 году Лавкрафт вскользь упоминал о том, что именно заставило его сильно разочароваться в собственной работе, и среди перечисленных им факторов было и «неважное мнение Кука о моих последних произведениях»44. При этом Кук и в мемуарах, и в дальнейших статьях не скрывал того, что его совершенно не интересовали псевдонаучные рассказы Лавкрафта, под которыми подразумевались и «Хребты безумия».

В связи с этой проблемой нам предстоит разобраться в нескольких вопросах. Во-первых, прав ли был Райт, отказываясь публиковать повесть? В последующие годы Лавкрафт частенько жаловался, что Райт принимает длинные и посредственные серийные работы Отиса Адальберта Клайна, Эдмонда Гамильтона и других писателей низкого уровня, а его объемные работы отвергает. Тут, наверное, следует высказаться в защиту Райта. С абстрактной литературной точки зрения серийные произведения в Weird Tales на самом деле были посредственными, однако Райт понимал, что без них читатели просто перестанут покупать журнал. Поэтому такие истории – с шокирующими событиями, легко узнаваемыми характерами и простым (или даже примитивным) языком – в основном были ориентированы на самый низкий уровень читательской аудитории. «Хребты безумия» не отвечают ни одной из этих характеристик: действие в повести развивается медленно и атмосферно, а обыденные и довольно безликие персонажи служат лишь проводниками, передающими читателю весь ужас суровых антарктических земель. Некоторые из придирок Райта действительно были несправедливы – уж «неубедительной» эту повесть никак не назовешь. Однако Лавкрафт и сам знал, что Райт отмахивается этой стандартной фразой каждый раз, когда не хочет принимать работу к публикации.

Как ни странно, Лавкрафт прекрасно понимал, что Райт – всего лишь делец, который не может выбирать материал исключительно по собственным литературным вкусам, тем более с приходом Великой депрессии. Еще в 1927 году он писал Дональду Уондри:

«Райт… не такой уж и осел, как можно подумать из его редакторских заявлений. По-моему, он осознает, какой вздор выходит в его журнале, но продолжает публиковать эту ерунду, потому что она нравится широкоголовым грузчикам и разносчикам угля, составляющим его аудиторию и присылающим „письма от поклонников“, нацарапанные огрызком карандаша на линованном листке из блокнота за пять центов. Думаю, он поступает разумно, как настоящий человек дела, выполняя работу, за которую ему платят, и постепенно превращая журнал в прибыльное предприятие…»45

После таких слов становится непонятно, почему Лавкрафта так ошарашила реакция Райта, когда тот отказался публиковать «Хребты безумия».

Быть может, все в дело в том, что примерно в то же время Говард получил еще один отказ – в издательстве «Дж. П. Патнэмс Санз» не стали выпускать сборник его рассказов. Весной 1931 года Уинфилд Ширас, редактор из «Патнэмс», попросил Лавкрафта прислать несколько рассказов – предположительно, для издания сборника. Лавкрафт отправил ему тридцать рассказов^46, а это почти все рукописи и записи, которые он нашел у себя дома, и, несмотря на свойственные ему негативные прогнозы, что ничего из этой затеи не выйдет, наверняка все же надеялся увидеть свое имя на книге в твердом переплете. Ведь человек из издательства обратился к нему лично, а не посредством рассылки, как за год до того сделали представители «Саймон энд Шустер». К середине июля Лавкрафт получил печальную новость: в публикации сборника отказано, и хотя «Ширас… запинаясь, бормочет о внесении некоторых изменений в рассказы через несколько месяцев»47, Лавкрафт понимал, что это просто вежливый отказ.

Провал с изданием сборника, вероятно, потряс Лавкрафта даже сильнее, чем неудача с «Хребтами безумия»:

«Отказ обосновали двумя причинами: во-первых, некоторые рассказы чересчур прямолинейные… происходящее слишком очевидно и подробно объяснено (признаюсь! Все из-за этого осла Райта, который без конца жаловался на отсутствие ясности в моих ранних работах), а во-вторых, что все истории относятся к мрачному жанру и поэтому не подходят для публикации в сборнике. Вторая причина звучит совершенно нелепо, поскольку единство настроения как раз выступает в качестве преимущества для сборника прозы. Что ж, массы, полагаю, требуют разрядки смехом!»48

Думаю, Лавкрафт во всем здесь прав. Да, в его более поздних произведениях действительно почти не приходится ничего додумывать, и отчасти это, возможно, связано с тем, что подсознательно Лавкрафт писал рассказы с расчетом на аудиторию Weird Tales, однако как раз благодаря этой склонности он стал больше тяготеть к научной фантастике. Лавкрафт был первопроходцем в смешении «странной» прозы и научной фантастики, хотя поначалу это привело к тому, что его работы считались неподходящими и в палп-журналах, и у коммерческих издателей, не способных избавиться от стереотипных условностей.

Третий отказ он получил от Гарри Бейтса, редактора журнала Strange Tales, основанного в 1931 году компанией Уильяма Клейтона. К весне уже поползли слухи о запуске журнала (хотя первый номер вышел только в сентябре), так что в апреле Лавкрафт отправил в редакцию четыре рассказа (отвергнутые Райтом): «Рок, покаравший Сарнат», «Безымянный город», «По ту сторону сна» и «Полярис»49. Все эти произведения отвергли, а в следующем месяце Бейтс отклонил и рассказ «В склепе»50. Для Лавкрафта, полагаю, отказ не стал неожиданностью: произведения он выбрал не самые удачные, а в фирме Клейтона к тому же предпочитали истории с динамичным сюжетом. «В склепе» ближе всех подобрался к возможности публикации: по словам Лавкрафта, Бейтс считал, что «более удачная история в таком духе очень бы ему подошла».

Поначалу Strange Tales стал серьезным соперником Weird Tales: в журнале платили по два центра за слово, и там стали регулярно печататься Кларк Эштон Смит, Генри С. Уайтхед, Август Дерлет и Хью Б. Кейв – все они были готовы подогнать свой стиль под требования Бейтса. Райта обеспокоило появление нового издания, ведь теперь его лучшие авторы отправляли свои работы в Strange Tales и лишь потом, если получали отказ, пробовали попасть в Weird Tales. Тем не менее журнал продержался всего семь номеров и закрылся в январе 1933 года.

Стоит подробнее рассмотреть вопрос неожиданно чувствительного отношения Лавкрафта к отказам или плохому мнению о его произведениях. Разве в 1921 году в серии эссе «В защиту Дагона» Лавкрафт не заявлял, что с презрением относится к написанию историй про «обычных людей» с целью расширить аудиторию и что «мое творчество по-настоящему любят человек семь, и этого достаточно. Я стремлюсь к самовыражению, поэтому продолжу писать, даже если буду единственным читателем собственных работ»? Конечно, данное утверждение относится к тому времени, когда рассказы Лавкрафта еще не публиковали в бульварных журналах, однако «самовыражение» до конца жизни оставалось краеугольным камнем его эстетических взглядов. Лавкрафт осознавал существование этого противоречия и не раз поднимал данный вопрос в обсуждениях с Дерлетом. Он говорил Дерлету, что ему «неприятно посылать куда-либо произведения, которые уже были отвергнуты»51, а Дерлет эту позицию ничуть не разделял – он мог настырно отправлять в Weird Tales одну и ту же работу по десять раз, пока ее не примут. В начале 1932 года Лавкрафт подробно рассмотрел эту тему:

«Я понимаю, почему моя стратегия антиотказов может показаться глупой, упрямой и недальновидной, и я ничего не готов сказать в ее защиту, кроме того, что повторные отказы определенным образом воздействуют на мою психику – не знаю, осознанно или нет, но в результате у меня возникает что-то вроде литературного спазма, препятствующего дальнейшему сочинению художественных работ вопреки самым напряженным попыткам. Если человек на сто процентов крепкий и уравновешенный, то отказ не подействует на него ни малейшим образом, однако моя нервная система всегда была неустойчивой и ныне пребывает в стадии обострения…»52

Лавкрафт всегда с излишней скромностью отзывался о своих достижениях, а теперь, после отказов Райта, Бейтса и Патнэма и равнодушной реакции коллег, которым он посылал рукописи работ, растерял все остатки уверенности. В последние годы жизни он пытался ее восстановить, но если ему это и удавалось, то ненадолго. Уже в следующем произведении становится ясно, как ситуация повлияла на Лавкрафта.

Повесть «Тень над Инсмутом» была написана в ноябре – декабре 1931 года. Еще раз посетив приходящий в упадок портовый город Ньюберипорт, штат Массачусетс (впервые он побывал там в 1923 году), Лавкрафт решил провести что-то вроде «лабораторного эксперимента»53 и проверить, какие стиль и манера письма лучше всего подойдут для выбранной темы. Он написал и забраковал четыре наброска^54 (неизвестно, какого объема), а в итоге решил продолжить работу в привычном для себя духе, и так появилась повесть в двадцать пять тысяч слов с необыкновенно насыщенной атмосферой, при чтении которой невозможно и представить, в каких мучениях автор ее создавал.

В «Тени над Инсмутом» рассказчик Роберт Олмстед (его имя ни разу не упоминается в тексте и известно лишь из сохранившихся заметок к произведению), уроженец Огайо, на свой двадцать первый день рождения отправляется в путешествие по Новой Англии – его интересуют «достопримечательности, древности и генеалогия». Узнав, что билет на поезд из Ньюберипорта в Аркхэм (откуда родом его семья) стоит дороже, чем он думал, Роберт с трудом вытягивает из работника билетной кассы информацию об автобусе, маршрут которого пролегает через убогий прибрежный город Инсмут. Этого города нет почти ни на одной карте, и о нем ходят странные слухи. До 1846 года Инсмут был процветающим морским портом, но потом разразилась какая-то эпидемия, унесшая жизни половины его жителей. Считается, что произошедшее неким образом связано с плаваниями капитана Абеда Марша, который часто бывал в Китае и Южных морях и привез золота и драгоценностей на огромную сумму. Теперь в Инсмуте осталось только одно важное предприятие – очистительный завод Марша, не считая рыбной ловли у берегов Рифа Дьявола, где всегда необычайный улов. Все жители города обладают безобразными чертами и типичным для так называемой «инсмутской внешности» взглядом. Обитатели соседних поселений стараются их избегать.

Рассказы о городе вызывают у Олмстеда, любителя древностей, большой интерес, и он решает посетить Инсмут хотя бы проездом: утром сесть на автобус, а уже вечером уехать в Аркхэм. В Историческом обществе Ньюберипорта Олмстед видит очаровательную тиару из Инсмута: «Она явно была выполнена в давней технике, бесконечной зрелой и совершенной, однако не похожей ни на какое известное мне мастерство, будь то восточное или западное, древнее или современное. Такое чувство, что ее сделали на другой планете». Роберт едет в Инсмут на дряхлом автобусе, за рулем которого сидит Джо Сарджент, лысый, пахнущий рыбой мужчина с немигающим взглядом. Итак, Олмстед начинает исследовать город – в этом ему помогают указания и карта, полученные от нормального на вид молодого человека из бакалейной лавки. Повсюду рассказчик сталкивается с признаками и физического, и морального упадка, хотя прежде уровень жизни явно был высок. Атмосфера начинает давить на Роберта, и он хочет уехать пораньше, но вдруг встречает девяностолетнего старика по имени Зедок Аллен, которого считали настоящим кладезем знаний об истории Инсмута. Олмстед заводит беседу с Зедоком, развязав тому язык с помощью контрабандного виски.

Зедок рассказывает ему безумную историю о рыболягушках, инопланетных существах, с которыми Абед Марш столкнулся в Южных морях. Абед, как утверждает Зедок, договорился с этими созданиями, чтобы они приносили ему много золота и рыбы в обмен на человеческие жертвоприношения. Какое-то время обе стороны выполняли соглашение, но затем рыболягушки пожелали спариваться с людьми. Из-за этого в 1846 году в городе начались волнения: в результате многие горожане погибли, а остальным пришлось принять Клятву Дагона и подчиниться гибридным тварям. Впрочем, обнаружилась и положительная сторона. Продолжив спариваться с рыболягушками, люди обрели своего рода бессмертие: они претерпели физические изменения, переняли многие свойства внеземных существ и теперь могут на протяжении тысяч лет обитать в огромных подводных городах.

Олмстед в растерянности – как воспринимать эту странную историю? Да и старик вдруг заладил, чтобы он немедленно убирался из города, потому что их видели вместе. Олмстед спешит на вечерний рейс, но у автобуса возникла какая-то странная неполадка с двигателем, и отремонтировать его обещают только на следующий день. Роберт вынужден отправиться в единственный в городе отель, захудалый «Гилмен-хаус». Он неохотно снимает и селится в номер, где до него доносятся какие-то странные голоса. Атмосфера ужаса накаляется, и вскоре Олмстед понимает, что в опасности: снаружи кто-то дергает ручку его двери. Он пытается сбежать из гостиницы и из самого города, однако за ним гонится невероятно количество отвратительных существ:

«Я увидел бесконечный поток – они шлепались, прыгали, каркали, блеяли, нахлынув сквозь призрачный лунный свет причудливо опасным танцем, словно из фантастического кошмара. На голове у некоторых были высокие тиары из неизвестного бело-золотистого металла, другие были странно одеты… а тот, что возглавлял поток, облачился в жуткое бугристое черное пальто и полосатые штаны, при этом на бесформенной части тела, похожей на голову, красовалась мужская фетровая шляпа…»

Олмстеду удается сбежать, но история на этом не заканчивается. Отдохнув после погони, он возобновляет генеалогические исследования и с ужасом узнает, что и сам, возможно, является прямым потомком Маршей. Оказывается, у Роберта есть двоюродный брат, который находится в сумасшедшем доме в Кантоне, и дядя, узнавший о самом себе нечто страшное и покончивший жизнь самоубийством. Олмстеда одолевают странные сны, в которых он плавает под водой, его нервы на пределе. Однажды утром он просыпается и видит, что приобрел черты «Инсмутской внешности». Он хочет застрелиться, но «увиденные сны этого не допускают». Через какое-то время Роберт решает поступить следующим образом: «Я устрою кузену побег из больницы в Кантоне, и вместе мы отправимся в прекрасный Инсмут. Мы доплывем до мрачного рифа, погрузимся в черные бездны гигантского Йхантлея с множеством колонн и в логове Глубоководных познаем вечную жизнь среди чудес и великолепия».

К этой мастерски написанной истории об ужасе в пределах одного города можно написать несколько томов с комментариями, но мы остановимся лишь на самых примечательных особенностях и начнем с простого вопроса: где же находится Инсмут? Это название появилось еще в одном из ранних рассказов («Селефаис», 1920), но там действие однозначно происходило в Англии. Затем Инсмут упоминался в восьмом сонете («Порт») из «Грибов с Юггота» (1929–1930) – не совсем понятно, какая местность там описывается, хотя, скорее всего, речь идет о Новой Англии. Так или иначе в рассматриваемой повести Инсмут явно списан с Ньюберипорта – правда, в наши дни он превратился из ветшающего захолустья в модный курортный городок. Роберт Д. Мартен не зря опровергал утверждения Уилла Мюррея, считавшего, что некоторые черты Инсмута Лавкрафт позаимствовал у других городов, в том числе у Глостера^55.

«Тень над Инсмутом» – лучшая работа Лавкрафта на тему упадка и вырождения, однако здесь он дает совершенно другое объяснение происходящему по сравнению с ранними произведениями. В «Затаившемся страхе» и «Ужасе Данвича» эволюция пошла по наклонной плоскости из-за межродственного размножения в однородном сообществе, а в «Кошмаре в Ред-Хуке» просто говорилось, что «в условиях беззакония современные жители, как ни странно, стремятся следовать мрачным инстинктивным схемам поведения времен диких первобытных полуобезьян» – под этим, вероятно, подразумевалось, что к повсеместной убогости жизни в Ред-Хуке привело размножение иностранцев между собой. Однако «Тень над Инсмутом» предостерегает нас о пагубных последствиях расового кровосмешения, поэтому можно сказать, что в повести использован дополненный и уточненный сюжет «Некоторых фактов о покойном Артуре Джермине и его семье» (1920). В связи с этим трудно отрицать, что через все произведение красной нитью проходит намек на расизм. Паранойя Лавкрафта выражается через главного героя: например, пытаясь сбежать из Инсмута, Олмстед слышит «жуткие квакающие голоса и низкие возгласы на каком-то неизвестном языке – определенно не английском». Такое чувство, что в его понимании любой иностранный язык уже становится признаком отклонения от нормы. На протяжении всей повести рассказчик проявляет отвращение к физическим странностям жителей Инсмута, надеясь, что читатели с ним согласятся, – да и сам Лавкрафт частенько высказывался о «причудливой» внешности представителей всех рас, кроме своей собственной.

Слова Зедока Аллена о том, что люди все-таки имеют родственную связь с рыболягушками, не опровергают расистское толкование произведения, поскольку в них заложен совсем иной смысл. «Кажись, люди как-то связаны с этими водными тварями: раз уж все живое когда-то вышло из воды, недолго зайти и обратно», – говорил Зедок. Правда, в «Хребтах безумия» Лавкрафт совсем иначе описывал появление человечества, но в обеих повестях он добивался одной цели: принизить важность человеческого рода, сообщив о мерзком и низменном способе его происхождения.

Изучив источники литературного влияния, мы увидим, что Лавкрафт значительно улучшил заимствованную идею. Упоминание гибридных рыбоподобных существ, несомненно, взято из двух произведений, которые ему очень нравились: это «Рыбоголовый» Ирвина С. Кобба (Лавкрафт прочитал этот рассказ в 1913 году в журнале Cavalier и даже отправил хвалебное письмо в редакцию; затем рассказ появился в антологии Харре «Бойся темноты!», так что Лавкрафт наверняка его перечитывал) и «Капитан порта» Роберта У. Чэмберса, позже переработанный в первые пять глав эпизодического романа «В поисках неизвестного» (1904). (Экземпляр этой книги Дерлет подарил Лавкрафту осенью 1930 года^56.) Тем не менее в обоих рассказах речь идет о единичном случае гибридности, а не о появлении целого сообщества или цивилизации, о чем, к примеру, повествуется в чудесной повести Алджернона Блэквуда «Древние чары» (из сборника «Джон Сайленс, необычный врач» [1908]), где по ночам жители небольшого французского городка с помощью колдовских чар превращались в кошек. Развивая эту задумку, в «Тени над Инсмутом» Лавкрафт порождает ощущение всемирной угрозы. При этом невозможно быть уверенным, что из любого последующего конфликта с рыболягушками люди выйдут победителями, поскольку своими способностями эти существа, несмотря на мерзкий вид, превосходят людей, как и грибы с Юггота, и Старцы. Они не только живут практически вечно (во сне Олмстед встречается с прапрабабушкой, которой восемьдесят тысяч лет), но и обладают творческими навыками более высокого порядка (вспомним тиару, «выполненную в давней технике, бесконечной зрелой и совершенной»), поэтому люди по-прежнему живут на планете именно с молчаливого согласия рыболягушек. Как сказал Зедок, «они могли б стереть всех нас с лица земли, если б только захотели». И хотя в 1927–1928 годы город почти разрушили после того, как Олмстед сообщил властям о случившемся, это вовсе не значит, что водные существа полностью вымерли. Ближе к концу Роберт мрачно рассуждает: «До поры они затаились, но однажды, если о них вспомнят, эти создания появятся и воздадут должное Великому Ктулху. И это уже будет город куда более величественный, чем Инсмут».

Длинная сцена погони в четвертой главе повести получилась довольно увлекательной, потому что мы наконец-то увидели, как типично уравновешенный и спокойный лавкрафтовский герой выбивает двери, выпрыгивает из окон и несется по улице или вдоль железной дороги. В настоящую драку он, естественно, не ввязывается (на стороне врага сильный численный перевес), а затем и вовсе теряет сознание, спрятавшись в выемке железнодорожного пути – толпа отвратительных гибридных существ тем временем бежит дальше. Образ проходящего мимо ужаса важен для создания атмосферы кошмара, о чем Лавкрафт сообщал в письме: «Так как многие идеи странных историй основаны на сновидческих явлениях, я уверен, что в наилучших странных рассказах герой должен оставаться (как это бывает во сне) пассивным свидетелем необычных событий, которые либо проходят мимо, либо слегка его затрагивают, либо же поглощают целиком»57.

Монолог Зедока Аллена, растянувшийся почти на всю третью главу, критиковали за чрезмерный объем, однако в те времена большие отрывки, написанные диалектным языком, встречались в литературе намного чаще, чем сейчас. В огромном романе Джона Бакена «Запретный лес» (1927) почти все диалоги написаны на шотландском диалекте, точно так же дело обстоит в рассказе Роберта Льюиса Стивенсона «Окаянная Дженет». Речь Зедока создает и нужный исторический фон, и атмосферу зловещего ужаса, а сам герой занимает необычайно важное место в повествовании: поскольку он своими глазами наблюдал за тем, как деградирует каждое новое поколение в Инсмуте под влиянием Глубоководных, его рассказ предстает в высшей степени убедительным, хотя поначалу Олмстед отмахивается от бредовой болтовни напившегося старика. Никаким иным образом, даже с помощью тщательного исторического исследования, Роберт не сумел бы добыть эту информацию. Некоторые фразы Зедока кажутся одновременно жуткими и трогательными:

«Эй, ты, скажи уж чего-нибудь, а? Хотелось бы жить в таком вот городе, где все гниет и помирает, где по черным подвалам и чердакам, куда ни глянь, ползают лающие и блеющие монстры? А? Хочешь послушать, как каждой ночью завывают в церквях и в Тайном Ордене Дагона, хочешь узнать, кто это воет? Хочешь узнать, что вылезает из этого ужасного рифа в канун первого майского дня и Дня Всех Святых? А? Думаешь, старик совсем уже рехнулся, да? Что ж, сэр, позвольте сказать, что это еще не самое страшное!»

Персонаж Зедока Аллена создан под влиянием двух людей, одного реально жившего и одного вымышленного. Годы жизни (1831–1927) Джонатана Э. Хога, пожилого друга Лавкрафта из кругов любительской журналистики, в точности совпадают с годами жизни Зедока. Однако главным образом Зедок, по всей видимости, списан с Хамфри Латропа, старого доктора из романа Герберта Гормана «Место под названием Дагон» (1927), который Лавкрафт прочитал в марте 1928 года^58. Как и Зедок, Латроп был знатоком малоизвестных фактов об истории Леминстера, города на севере центральной части Массачусетса, где он проживал. И подобно Зедоку, он неравнодушен к выпивке – правда, предпочитает яблочную водку!

И все же события разворачиваются именно вокруг Олмстеда, что необычно для Лавкрафта как последователя космизма, однако в этой повести он блестяще показывает невыразимую трагичность судьбы Роберта, намекая при этом, что нечто страшное грозит всей планете. В «Тени над Инсмутом» Лавкрафт мастерски объединяет ужас внешний и внутренний. Многие обыденные детали, благодаря которым Олмстед выглядит более реальным и убедительным, в значительной степени заимствованы из характера самого Лавкрафта – особенно его страсть к экономным путешествиям по старинным местам. Олмстед каждый раз «ищет самый дешевый маршрут», чаще всего делая выбор, как и Говард, в пользу автобуса. Об Инсмуте он читал в библиотеке, а город исследовал с помощью карты и указаний от продавца из лавки – все это тоже взято из опыта Лавкрафта, который досконально изучал историю и топографию посещаемых регионов и неоднократно заглядывал в библиотеки, торговые предприятия и другие места за картами, путеводителями и фактами о городе.

Даже скромный обед Олмстеда в ресторане («Мне хватило миски овощного супа с крекерами») отсылает к режиму питания Лавкрафта, поскольку на еде он экономил и дома, и в поездках. Впрочем, и это еще не все. Персонажей Лавкрафта нередко (хотя зря) критиковали за то, что они не едят, не ходят в туалет и не вступают в долгие беседы, хотя давно уже стоило понять, что такой вид приземленного реализма не соответствовал авторским целям. Даже при написании повестей Лавкрафта волновало только одно (не считая правдоподобия событий и топографической достоверности) – строгое соответствие теории Эдгара По о единстве эффекта, для чего необходимо избавляться от всех слов, предложений и даже эпизодов, не имеющих непосредственного отношения к развитию сюжета. Таким образом, можно обойтись без описания приема пищи, ведь он никак не повлияет на развязку истории и только лишит ее атмосферы напряженности и неизбежности, старательно создаваемой Лавкрафтом. При этом важно отметить, что когда мы все-таки сталкиваемся с единственными героями, которые хоть что-то едят, – это Олмстед и Уилмарт из «Шепчущего во тьме», – то происходит это потому, что данный факт важен для сюжета: Уилмарта безуспешно пытались накачать, подсыпав ему снотворное в кофе, а в случае Роберта, поневоле застрявшего в Инсмуте, скромный обед помогает дополнить психологический портрет туриста, обеспокоенного зловещей обстановкой.

Больше всего противоречий вызывает впечатляющее превращение Олмстеда в конце повести, когда он не просто смиряется с жизнью в облике омерзительного гибридного существа, но и с энтузиазмом в нее окунается. Намекает ли таким образом Лавкрафт на то, что к Глубоководным, как и к существам из «Хребтов безумия», стоит относиться не с ужасом, а с сочувствием, ведь они не сильно от нас отличаются? Или же перемену в Роберте следует воспринимать как еще более пугающее событие? Последний вариант кажется мне более вероятным. «Преобразование» Глубоководных (в отличие от Старцев) не происходит постепенно, и наше отвращение, вызванное их физическим уродством, не сглаживается, когда мы узнаем об их интеллекте, храбрости или благородстве. Трансформация Олмстеда становится кульминацией повести и наивысшей точкой жуткого сюжета: нам показывают, что неотвратимо пострадало не только его тело, но и разум.

Намеки на финальное превращение, как тонкие, так и очевидные, раскиданы по всему произведению. Один из самых изящных заключается в использовании описательных средств. Само название «Тень над Инсмутом» (в других переводах – «Морок над Инсмутом», «Мгла над Инсмутом; в оригинале – «The Shadow over Innsmouth») выбрано не случайно, ведь дразнящие вариации слова «тень» или «мрак» встречаются на протяжении всей истории. В самом начале мы сталкиваемся с ним, когда после разговора с кассиром Олмстед заявляет: «Тогда я впервые услышал о мрачном Инсмуте». Далее Инсмут называют «омраченным слухами» и «покрытым зловещей тенью», что намекает на состояние Олмстеда, у которого город и его жители вызывают все больше отвращения, а вот в конце, уже после «превращения», Инсмут становится «прекрасным». Также мы узнаем о существовании еще более прекрасного подводного Йхантлея, где Роберт «познает вечную жизнь среди чудес и великолепия» – в этой фразе, подражающей двадцать третьему псалму («Поистине благодать и милосердие озарят все мои дни, и познаю я вечную жизнь в доме Господнем»), необыкновенным образом объединяется ликование Олмстеда и ужас читателя.

В конце концов, «Тень над Инсмутом» – это история о непоколебимом зове крови и очередное размышление на тему того, что «прошлое реально – кроме него ничего больше и нет»59. Лавкрафт считал будущее неизвестным и непредсказуемым, а настоящее – лишь неизбежным результатом всех предшествующих событий прошлого, в том числе нам незнакомых. Всю повесть Олмстедом руководит зов крови, хотя он этого не осознает. Когда он увидел Зедока Аллена и решил задать ему несколько вопросов, «во мне будто проснулся какой-то бесенок, будто нечто из мрачных таинственных глубин подтолкнуло меня к разговору», а за этим «нечто» как раз скрывалось прошлое, воплощенное в наследственности Роберта. Оно-то и привело его в Инсмут, где его ждала череда случайных, как казалось Олмстеду, событий.

Ни в одном другом произведении Лавкрафту не удавалось так успешно создать атмосферу зловещего упадка: читая повесть, невольно начинаешь чувствовать заполоняющую все вокруг рыбную вонь, живо представляются уродства жителей Инсмута и полуразрушенное состояние города. И снова ему удалось сочинить историю, в которой действие развивается от первого до последнего слова и достигает катастрофической концовки без единой фальшивой ноты, а концовка эта, как уже отмечалось ранее, вбирает в себя как печальную судьбу одного человека, так и пугающий намек на скорое уничтожение всей человеческой расы. Здесь неразрывно связано вселенское и малое, прошлое и настоящее, внутреннее и внешнее, а также представления о себе и других. Ничего подобного Лавкрафт не достигал ни в одной другой ранней или поздней работе, за исключением последнего его крупного произведения «За гранью времен» (хотя там дело обстоит немного иначе).

Тем не менее Лавкрафт был крайне недоволен «Тенью над Инсмутом» и третьего декабря, спустя неделю после ее написания, с грустью сообщал Дерлету:

«Боюсь, эксперимент не удался. История растянулась на шестьдесят восемь страниц и обладает всеми осуждаемыми мной недостатками, особенно в области стиля, поскольку несмотря на все меры предосторожности в текст все же проникли избитые фразы и банальная ритмичность. Использовать другой стиль – все равно что говорить на иностранном языке, поэтому я чувствовал себя абсолютно беспомощным. Возможно, я еще попробую поэкспериментировать с другим сюжетом, совершенно отличающимся от этого, однако сейчас лучшим решением, пожалуй, станет перерыв, как тогда, в 1908 году. Я уделял слишком много внимания запросам рынка и мнению людей, поэтому если когда-либо опять возьмусь за писательство, то начну по новой и стану сочинять только для себя, следуя давней привычке рассказывать истории без оглядки на технические детали. Нет, о публикации „Тени над Инсмутом“ я даже не задумываюсь, так как точно уверен, что ее не примут»60.

Возможно ли, что даже с учетом такого заявления Лавкрафт все-таки писал эту повесть держа в уме конкретную читательскую аудиторию? Уилл Мюррей, обратив внимание на энергичную сцену погони в четвертой главе, предположил, что Лавкрафт, вероятно, рассчитывал на публикацию в Strange Tales^61, однако в отсутствие каких-либо документальных доказательств данная теория ничем не подтверждается. В журнале Strange Tales, как нам известно, платили больше, чем в Weird Tales, а Гарри Бейтс отдавал предпочтение динамичным историям (сцена погони все же очень нетипична для Лавкрафта). А если Говард рассчитывал на Strange Tales, то почему не отправил повесть в этот или какой-либо другой журнал? Именно этот вопрос и привел Мюррея к выводу: Лавкрафт так разочаровался в своем произведении, что даже не рассматривал возможность профессиональной публикации. Его теорию нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть – если только не всплывет какое-нибудь утверждение Лавкрафта из писем по этому поводу, что маловероятно.

Тем временем к этой повести вдруг начал проявлять безумный интерес Август Дерлет – точнее, к возможности ее продажи на рынке палп-литературы. Узнав, что Лавкрафт недоволен собственной работой, Дерлет предложил напечатать повесть за него^62, таким образом побудив Говарда заняться машинописным текстом, который был готов примерно к середине января 1932 года^63. Дерлет прочитал и, судя по всему, высоко оценил «Тень над Инсмутом», поскольку уже в конце января попросил своего нового протеже, художника Фрэнка Утпателя, нарисовать несколько иллюстраций, хотя произведение еще никуда не отправлялось и не получало «добро» на публикацию^64. При этом Дерлет предложил внести кое-какие изменения, отметив, в частности, что в начале истории не было никаких указаний на «испорченное» происхождение рассказчика (его мнение разделял Кларк Эштон Смит^65) – он считал, что необходимо добавить немного деталей, намекающих на такой поворот. Правда, Лавкрафту «так надоела бесконечная переделка повести, что он годами к ней не возращался»66. Тогда Дерлет сказал, что сам внесет исправления!67 Лавкрафт, естественно, отверг его предложение, но разрешил Дерлету оставить у себя одну из двух сохранившихся копирок.

Между тем Райт обратился к Лавкрафту с просьбой прислать новую работу (возможно, он услышал о «Тени над Инсмутом» от коллег Говарда), на что тот в середине февраля 1932 года отозвался необычайно язвительным письмом:

«Прошу прощения, но у меня нет ничего, что могло бы вам подойти. В последнее время я привожу в своих работах множество географических подробностей, отчего объем произведений растет и не соответствует привычным редакторским вкусам – в новой повести „Тень над Инсмутом“ на три печатных страницы больше по сравнению с „Шепчущим во тьме“, к тому же, согласно общепринятым журнальным стандартам, ее, без сомнения, назовут „невыносимо медлительной“, „не подходящей для деления на части“ и так далее в том же духе»68.

Лавкрафт нарочно привел те самые замечания, с которыми Райт отверг «Хребты безумия».

Если Говард отказывался посылать «Тень над Инсмутом» в Weird Tales, то Дерлет, напротив, медлить не желал. В начале 1933 года, не спросив разрешения у Лавкрафта, он послал Райту копию повести и получил ожидаемый вердикт:

«Я прочитал новую работу Лавкрафта, „ТЕНЬ НАД ИНСМУТОМ“, и, должен признаться, она показалась мне увлекательной. Однако что с ней делать, ума не приложу. Такое произведение сложно разбить на две части, а для одного номера оно слишком длинное.

Я буду иметь эту повесть в виду и, если в ближайшее время придумаю, как с ней обойтись, обязательно напишу Лавкрафту и попрошу выслать мне рукопись»69.

Лавкрафт, вероятно, узнал о проделках Дерлета, так как в 1934 году упоминал, что Райт не захотел печатать повесть^70. Стоит отметить, что после того, как Лавкрафту отказали в публикации «Хребтов безумия», он целых пять с половиной лет лично не отправлял Райту своих работ, за одним единственным исключением.

Осенью 1923 года Лавкрафт написал рассказ «Крысы в стенах», а вскоре после этого обсуждал с Лонгом проблему, возникшую из-за использования кельтских слов (взятых прямо из «Пожирателя грехов» Фионы Маклауд) в конце рассказа: «Единственный недостаток заключается в том, что фраза гэльская, а не валлийская, как должно быть на юге Англии. Правда, как и в случае с антропологией, мелочи не так уж важны. Разницу все равно никто не заметит»71.

Лавкрафт ошибся здесь дважды. Во-первых, современные историки и антропологи сомневаются, что гаэлы первыми поселились в Британии, а затем, под натиском валлийцев, ушли на север, а во-вторых, кое-кто все же заметил разницу. Когда в 1930 году «Крыс в стенах» напечатали в июньском номере Weird Tales, Фарнсуорт Райт получил письмо от молодого писателя, который спрашивал, придерживается ли Лавкрафт альтернативной теории о процессе заселения Британии. Райт решил, что письмо заинтересует Лавкрафта, и передал ему это послание. Вот так Лавкрафт и познакомился с Робертом Ирвином Говардом.

Роберт И. Говард (1906–1936) – писатель, о котором нелегко высказать объективное мнение. Как и в случае с Лавкрафтом, его творчество привлекает множество страстных поклонников, которые добиваются придания серьезного литературного статуса некоторым его работам и при этом страшно обижаются на тех, кто не признает заслуг автора. Лично я считаю, что у Говарда есть несколько великолепных рассказов (правда, с лучшими из произведений Лавкрафта они все-таки не сравнятся), однако в основном его творчество можно отнести к уровню чуть выше бульварных романов.

Биография Говарда во многом даже интереснее его работ. Родился он в небольшом городке Пистер, штат Техас, примерно в двадцати милях к западу от Форт-Уэрта, и почти всю свою недолгую жизнь провел в Кросс-Плейнс. Среди предков Говарда были первопоселенцы из этого региона «звездчатых дубов», что в центральной части Техаса, а его отец, доктор А. М. Говард, был одним из первых местных врачей. Отсутствие формального образования сказалось на Говарде еще сильнее, чем на Лавкрафте (он лишь недолго проучился в колледже Говарда Пейна в Браунвуде на бухгалтерских курсах), потому что в его городке не было библиотек, в связи с чем знания он получал очень неравномерно и придерживался категорических мнений по сферам деятельности, в которых плохо разбирался.

В подростковом возрасте Говард был замкнутым и проводил время за чтением, из-за чего над ним издевались сверстники. Чтобы дать им отпор, он активно взялся за бодибилдинг, так что, уже будучи взрослым, выглядел довольно угрожающе при весе в 90 килограммов и росте около 180 сантиметров. Сочинять Говард начал рано и, не считая кое-каких временных подработок, всю жизнь занимался писательством. Он любил приключения, фэнтези и ужасы и был страстным поклонником Джека Лондона, а благодаря таланту в июле 1925 года попал на страницы Weird Tales с рассказом «Копье и клык». Хотя в дальнейшем Говард публиковался во многих других журналах, включая Cowboy Stories и Argosy, самые примечательные его работы выходили в Weird Tales.

Среди его творений есть и вестерны, и рассказы о спорте, и истории в духе Востока, и «странная» проза. Многие работы Говарда складываются в циклы, объединенные одними и теми же героями, включая Бран Мак Морна (кельтского вождя из Римской Британии), короля Кулла (короля-воителя из мифической доисторической страны Валузии, что в центральной Европе), Соломона Кейна (англичанина-пуританина, жившего в семнадцатом веке) и Конана, воина-варвара из вымышленной страны Киммерии, самого известного персонажа Говарда. Автора больше всего интересовала эпоха доисторических варваров – возможно, потому, что чем-то походила на условия жизни первопоселенцев в Техасе, о которых он узнал то ли из восхищенных рассказов старших, то ли из прочитанных в детстве книг, то ли еще откуда-то. Говард и сам не до конца понимал, откуда появилось это увлечение:

«Я всю жизнь живу на юго-западе страны, однако в сновидениях всегда оказываюсь среди холодных бескрайних земель с ледяными пустошами под хмурым небом, среди безлюдных болот, над которыми носятся мощные морские ветры и где обитают взъерошенные дикари со светлыми горящими глазами. За исключением одного сна, я никогда не попадаю в эту древнюю эпоху цивилизованным человеком. Каждый раз я оказываюсь варваром – одежда из шкур, лохматые волосы, светлые глаза, из оружия – примитивный топор или меч, с помощью которых я борюсь со стихией, дикими зверями или с дисциплинированно марширующими войсками, пришедшими с невозделанных плодородных земель и обнесенных крепостями городов. Все это нашло отражение в моих работах, ведь, несмотря на всю мощь организованной цивилизации, я инстинктивно выбираю сторону варвара»72.

Не подумайте, что я отрицаю литературную ценность творчества Говарда. Именно он придумал поджанр фэнтези «меч и магия», который впоследствии значительно усовершенствовался благодаря Фрицу Лейберу, и пусть многие рассказы Говард сочинял исключительно ради денег, в них он все-таки сумел довольно четко выразить свои взгляды. Правда, взгляды эти были не очень содержательными и глубокими, а стиль Говарда в целом оставался грубым, неряшливым и неуклюжим. К тому же некоторые его рассказы настолько отвратительно расистские, что предрассудкам Лавкрафта до них далеко.

Письма Говарда, как верно подмечал Лавкрафт, куда больше похожи на настоящую литературу, чем его художественные произведения. Неудивительно, что временами в переписке двух авторов со столь разными характерами встречаются напряженные моменты, когда каждый упорно отстаивает свою точку зрения, тем более что за шесть лет общения они успели обсудить множество разных тем, начиная с педантичных и теперь уже устаревших мнений о происхождении рас («Истинно семитский еврей, безусловно, превосходит монголоидного еврея в моральных и культурных аспектах», – однажды заявил Говард^73) и заканчивая длинными тирадами на тему их собственного воспитания и споров о преимуществах цивилизации и варварства, а также о вопросах современной политики (в наши дни Говарда назвали бы либертарианцем, так как он был ярым противником любого вида власти). Позже я подробнее расскажу об этих дебатах, а пока приведу один интересный факт. Недавно были обнаружены оригинальные черновики некоторых писем Говарда к Лавкрафту, из которых становится ясно, что Говард хотел проявить себя в споре наиболее убедительно. Его определенно пугал уровень эрудированности Лавкрафта, по сравнению с которым он чувствовал себя безнадежно отсталым, хотя в окружающей реальности он, пожалуй, разбирался лучше, чем затворник Лавкрафт, и поэтому не желал поступаться давними принципами. Говард не раз упоминал жестокие условия жизни в приграничном регионе, где часто случаются драки, перестрелки и тому подобное, так что иногда создается впечатление, будто он специально поддразнивает или пытается вызвать у Лавкрафта потрясение. Некоторые из этих «пугающих» историй Говард, вероятно, и вовсе выдумал.

Тем не менее Лавкрафт верно оценивал Говарда как человека:

«Уровень интеллекта у этого парня примерно такой же, как у любого уважаемого гражданина (банковского кассира, рядового владельца магазина или юриста, биржевого маклера, учителя старших классов, успешного фермера, автора бульварных романов, умелого механика, успешного коммивояжера, ответственного чиновника, служащего армии или флота не выше полковника и тому подобных), то есть он сообразителен и скрупулезен, обладает хорошей памятью, но глубокие знания и аналитические способности у него отсутствуют, хотя в то же время я могу назвать его одним из самых интересных людей среди всех, кого знаю. Говард „Два пистолета“[10] привлекает нестандартностью своих мыслей и чувств, которые не поддаются воздействию условностей, в результате чего он остается самим собой. Он не умеет решать квадратные уравнения и наверняка считает, что Сантаяна – это сорт кофе, зато у него есть целый набор уникальных по гармоничности эмоций, из которых рождаются чудесные вспышки исторических воспоминаний и географических подробностей (в письмах), а в прозе он рисует яркие, мощные и непринужденные картины из мира доисторических сражений… картины, которые остаются своеобразными и полными самовыражения, несмотря на все внешние уступки в угоду отупляющему бульварному стилю»74.

Лавкрафт частенько рассыпался в излишних похвалах, комментируя творчество друзей, однако в этом случае он дал коллеге довольно точную оценку.

В одном из первых писем Говард попросил Лавкрафта подробнее рассказать о Ктулху, Йог-Сототе и других божествах, приняв их за настоящих героев из мифов. Любопытно, что некий Н. Дж. О’Нил, читатель Weird Tales, решил, что придуманный Говардом Катулос, необычное египетское существо из романа «Хозяин судьбы» (Weird Tales, октябрь – декабрь 1929), как-то связан с Ктулху. Естественно, Лавкрафт открыл Говарду правду, и тот начал оставлять в своих произведениях отсылки к псевдомифологии Лавкрафта, делая это точно в духе коллеги – в виде мимолетных упоминаний, дабы создать ощущение присутствия зловещих внеземных сил. Сюжетно, как мне кажется, лишь немногие рассказы Говарда связаны с работами Лавкрафта, а откровенных стилизаций и вовсе не встречается. Говард неоднократно ссылается на «Некрономикон» и кое-где упоминает Ктулху, Р’льех и Йог-Сотота, но не более.

Говард придумал новую вымышленную книгу для вселенной «Мифов Ктулху» – речь идет о «Безымянных культах» фон Юнцта, также известных под названием «Черная книга» и впервые упомянутых в рассказе «Дети ночи» (Weird Tales, апрель – май 1931 года). В 1932 году Лавкрафт решил также дать этой книге немецкое название и выбрал громоздкий вариант «Ungenennte Heidenthume», однако Август Дерлет заменил его на «Unaussprechlichen Kulten». В то время среди коллег Лавкрафта возник спор, в котором участвовал и Фарнсуорт Райт, считавший, что слово unaussprechlich значит «непроизносимый» и не имеет таких оттенков смысла, как «невыразимый» или «безымянный». Райт предлагал довольно пресный вариант «Unnenbaren Kulten», но художник Weird Tales К. Ч. Сенф, уроженец Германии, все-таки одобрил «Unaussprechlichen Kulten», и такое название и осталось в мифологии^75. Абсурдности добавляет тот факт, что по-немецки эта фраза с точки зрения грамматики неверна: должно быть либо «Die Unaussprechlichen Kulten», либо «Unaussprechliche Kulten». Кстати, Лавкрафту казалось, что он придумал для фон Юнцта имя Фридрих (в написанном для другого автора рассказе), поскольку Говард всегда упоминал его только по фамилии, но это имя встречается лишь в одном письме^76. Вот такие сложности связаны с изучением «Мифов Ктулху».

Тем временем в дело вступил Кларк Эштон Смит. Весной 1925 года он впервые с подростковых лет написал рассказ – «Ужасы Йондо». Правда, только осенью 1929 года, начиная с «Последнего колдовства», он всерьез взялся за писательство и за следующие пять лет сочинил более сотни историй, превзойдя Лавкрафта по количеству художественных произведений. Как и в случае с Говардом, большинство работ Смита – обычная халтура для палп-журналов, только на другую тему. Смит занимался этим в первую очередь ради заработка (чтобы прокормить себя и больных родителей), поэтому не стеснялся подстраиваться под требования разных бульварных журналов. Рассказы он посылал не только в Weird Tales, но и в Strange Tales, а научно-фантастические работы – в Wonder Stories. Рассказы Смита, как и у Говарда, складываются в циклы, правда не по персонажам, а по месту действия, среди которых Гиперборея (доисторический континент), Атлантида, Аверуань (регион в средневековой Франции, название которого позаимствовано у французской провинции Овернь), Зотик (континент из далекой будущей эпохи затухающего солнца), типичный для фантастики Марс и другие.

Творчество Смита тоже вызывает неоднозначную реакцию. Его рассказы чересчур – а для некоторых совершенно невыносимо – яркие и насыщенные, но хотя свой широкий эзотерический словарный запас он использует без каких-либо ограничений, сюжеты его работ обычно просты или даже глуповаты. Мне кажется, что проза Смита выросла из его же поэзии или, как минимум, выполняет ту же задачу, то есть добивается чувственной перегрузки, когда все экзотическое и причудливое изображается таковым лишь для контраста с обыденной реальностью. Таким образом, в рассказах Смита практически нет глубины и основательности, а главная их ценность заключается в поверхностном блеске.

Естественно, среди работ Смита есть и более успешные. Самым удачным, наверное, можно назвать цикл «Зотик»: в некоторых входящих в него рассказах («Цитра», Weird Tales, февраль – март 1934; «Черный идол», Weird Tales, январь 1935) чудесным образом смешивается красота и ужас. Жанр чистого ужаса не очень давался Смиту: например, в рассказах про Аверуань он скатывается до изображения самых банальных вампиров и ламий. Как это ни печально, его научно-фантастические истории сейчас кажутся сильно устаревшими, хотя «Город Поющего Пламени» (Wonder Stories, январь 1931) просто изобилует диковинными описаниями, а научно-фантастический рассказ с примесью ужасов «Склепы Йох-Вомбиса» (Weird Tales, май 1932) и вовсе можно выделить как лучшее из его прозаических произведений.

Подобно Говарду, Смит мимоходом вставлял отсылки на псевдомифологию Лавкрафта, однако не стоит думать, что Смит неким образом помогал развивать «Мифы Ктулху», – он с самого начала хотел создать собственную параллельную вселенную. Главной выдумкой Смита стал бог Цатоггуа, впервые упомянутый в «Рассказе Сатампры Зейроса», написанном осенью 1929 года. Лавкрафт рассыпался в похвалах:

«Спешу выразить свой безумный восторг по поводу „Рассказа Сатампры Зейроса“ – самого захватывающего произведения 1929 года!.. Я прямо вижу эти джунгли вокруг древнего Коммориома и чувствую их запах. В наши дни это место наверняка скрыто под ледниками близ Олатоэ, что в стране Ломар! Не сомневаюсь, именно об этом первобытном ужасе шла речь, когда безумный араб Абдул Альхазред пропустил что-то в тексте запретного „Некрономикона“ (чтобы он – и пропустил!) и вместо слов поставил звездочки»77.

И далее в том же духе. Лавкрафт снова проявляет излишнюю доброжелательность, ведь рассказ на самом деле очень похож на несерьезные истории Дансени о ворах, которые захотели украсть что-то у богов и поплатились за это. У Смита двое воришек намереваются ограбить храм Цатоггуа, и их ждет вполне предсказуемая судьба. Интерес представляет описание самого Цатоггуа: «Он был коренастый, с большим животом, голова скорее как у страшной жабы, а не у божества, тело покрыто чем-то вроде короткой шерсти, придающей ему смутное сходство и с летучей мышью, и с ленивцем. Сонные веки наполовину прикрывают шарообразные глаза, а между толстыми губами высовывается кончик странного языка»78. Упоминая это божество, Лавкрафт всегда следовал описанию Смита и, пребывая в восторге от данного персонажа, поспешил сослаться на него уже в «Кургане» (1929–1930) и в «Шепчущем во тьме», а поскольку «Шепчущего» опубликовали в Weird Tales за август 1931 года, то Лавкрафт даже опередил Смита с первым появлением Цатоггуа в печати – «Рассказ Сатампры Зейроса» вышел только три месяца спустя. Также Смит придумал «Книгу Эйбона», о которой Лавкрафт часто упоминал. Думаю, можно предположить, что вымышленная книга и божество Смита появились лишь как подражание Лавкрафту. Более того, прилежно занятый творчеством Лавкрафт, вероятно, стал примером для Смита (который следил за его трудами с 1922 года) и побудил его к написанию рассказов, хотя непосредственного влияния на сюжеты или стиль работы Смита Лавкрафт не оказал.

А вот Лавкрафт прекрасно осознавал, что заимствует кое-что у Смита. Объясняя Роберту И. Говарду, что мифология на самом деле вымышленная, Лавкрафт отмечает: «Кларк Эштон Смит придумал еще одну псевдомифологию, связанную с черным волосатым жабоподобным божеством Цатоггуа…»79 Несколько лет спустя сам Смит, увидев, что элементы его вселенной подхватили другие авторы, говорил Дерлету: «Кажется, я и правда создал мифологию»80.

Смит, естественно, вернул «должок» и в последующих рассказах стал упоминать «Некрономикон», Йог-Сотота (с другими вариантами написания[11]), Ктулху (также в разном написании). Если Роберт И. Говард упомянул «Зов Ктулху» в «Детях ночи», то Смит ссылался на Лавкрафта в «Охотниках из преисподней» (Strange Tales, октябрь 1932) – рассказе о безумном художнике, вдохновленном, вероятно, «Моделью Пикмана». (Лавкрафт уже ссылался на Смита в «Хребтах безумия», назвав его «Кларкаш-Тоном».) Большинство заимствований Смита из творчества Лавкрафта появляются в рассказах из цикла о Гиперборее.

Август Дерлет тоже не сидел без дела. Уже в 1931 году он решил дать название этой формирующейся псевдомифологии и почему-то предложил «Мифологию Хастура». Хастур встречается лишь в одном отрывке из «Шепчущего во тьме» (и по тексту даже непонятно, является ли Хастур существом, как у придумавшего его Амброза Бирса, или названием местности, как у Роберта У. Чэмберса, который позаимствовал это слово у Бирса), однако Дерлету, как станет ясно далее, очень уж приглянулся этот термин. Лавкрафт, никогда не задумывавшийся о специальном именовании для своей псевдомифологии (временами он легкомысленно называл ее «Аркхэмским циклом» или «Йог-Сототством»), аккуратно отклонил идею:

«„Мифология Хастура“ – неплохой вариант для моего Ктулхизма и Йог-Сототства, хотя на самом деле, изобретая эту мешанину из теогонии (или, может быть, демоногонии), я вдохновлялся примером Мэкена, Дансени и других, а не Бирса и Чэмберса. Правда, раз уж на то пошло, именами богов я бросаюсь, скорее, в духе Чэмберса, а не Дансени с Мэкеном – однако многие рассказы написал даже не подозревая, что у Чэмберса тоже есть работы в „странном“ жанре!»81

Дальнейшее использование «Мифов Ктулху» другими писателями (под предводительством Дерлета), конечно, навредило репутации Лавкрафта, но его вины здесь нет, ведь при жизни Лавкрафта мифология развивалась совсем иначе. Позже мы подробнее рассмотрим этот вопрос.

В то время у Лавкрафта появилось еще несколько новых коллег, в том числе Генри Джордж Уайсс (1898–1946), работавший под псевдонимом Фрэнсис Флэгг. Уайсс был видным поэтом, хотя написал и несколько рассказов в «странном» и научно-фантастическом жанрах, первым из которых был «Машинный человек из Ардатии» (Amazing Stories, ноябрь 1927 года). В январском номере Weird Tales за 1929 год вышел его рассказ «Химический мозг», после чего в этом журнале, а также в Amazing Stories и Astounding Stories напечатали еще несколько произведений Уайсса.

Уайсс связался с Лавкрафтом в начале 1929 года через их общего знакомого Уолтера Дж. Котса^82. Уайсс был ярым коммунистом и наверняка вступал в страстные споры с Лавкрафтом о политике, но, к сожалению, сохранилось крайне мало адресованных ему писем Говарда. Так или иначе, Уайсса можно назвать одним из немногих, кто не уступал Лавкрафту в эпистолярном многословии: в августе 1930 года он прислал письмо, напечатанное на сорока страницах с одинарным интервалом. Возможно, именно благодаря Уайссу у Лавкрафта проснулся интерес к важной роли экономических вопросов в понимании общества.

К концу 1930 года Лавкрафт получил письмо от Генри Сент-Клера Уайтхеда (1882–1932), известного автора бульварных рассказов, которые часто публиковали в Adventure, Weird Tales, Strange Tales и других журналах. В статье «В память о Генри Сент-Клере Уайтхеде» (1933) Лавкрафт утверждает, что Уайтхед был родом из Нью-Джерси и учился в Гарварде вместе с Франклином Делано Рузвельтом, а позже получил докторскую степень (в том же Гарварде), причем его научным руководителем якобы выступал Сантаяна. Неизвестно, узнал ли Лавкрафт эти подробности лично от Уайтхеда (переписка с обеих сторон до нас не дошла), но, как выяснил А. Лэнгли Сирлз, некоторые из этих фактов оказались ложными либо не поддаются проверке^83. Уайтхед и впрямь учился в Гарварде и в Колумбийском университете, но ни в одном из этих учебных заведений не получил даже степени бакалавра, не говоря уже о докторской. В 1912 году он стал священником Епископальной церкви, а позже – приходским священником в Коннектикуте и Нью-Йорке. В конце 1920-х Уайтхед получил титул архидиакона Виргинских островов, у которых он и позаимствовал местный колорит для многих рассказов в «странном» жанре. К 1930 году он поселился в доме священника в Данедине, штат Флорида.

Грамотная, эрудированная «странная» проза Уайтхеда стала одной из немногих литературных «жемчужин» Weird Tales, хотя в наши дни у его работ осталось не так уж много поклонников, поскольку рассказам Уайтхеда недостает глубины и более оригинального изображения сверхъестественных событий. И все-таки в двух его сборниках («Джамби и другие странные истории», 1944, и «Огни Вест-Индии», 1946) есть очень неплохие произведения. Переписка Лавкрафта с Уайтхедом, вероятно, была случайным образом уничтожена, но что произошло с письмами на самом деле – загадка^84. Так или иначе, эти двое быстро стали друзьями и относились друг к другу – как в писательских вопросах, так и в обычной жизни – с большим уважением. Уайтхед скончался довольно рано, и его смерть стала одним из череды трагических событий, омрачивших последние годы жизни Лавкрафта.

Еще одним важным другом по переписке стал Джозеф Вернон Ши (1912–1981). Думаю, Лавкрафта не могли не позабавить слова Ши, опубликованные в колонке читательских писем в Weird Tales за октябрь 1926 года: «Я всего лишь тринадцатилетний мальчишка, но мне кажется, что Weird Tales – лучший журнал на свете». Также Ши похвалил «Изгоя», заявив, что ему никогда не доводилось читать «ничего более странного, захватывающего и жуткого». Только в 1931 году Ши набрался храбрости написать Лавкрафту лично (через Weird Tales), и между с ними быстро наладилась дружественная и частная переписка. Этот цикл писем можно назвать одним из самых интересных среди относящихся к последним годам жизни Лавкрафта, несмотря на множество откровенно расистских и милитаристских заявлений. В молодости Ши выражал свои взгляды резко и отчасти самоуверенно, вдохновляя Лавкрафта на яркие и увлекательные тирады-опровержения.

Ши родился в Кентукки, но юные годы провел в основном в Питтсбурге. В университете Питтсбурга он проучился всего один год – учебу пришлось бросить, поскольку из-за Великой депрессии финансовое положение его родителей сильно пошатнулось. В результате Ши по большей части, как и Лавкрафт, обучался самостоятельно и со временем стал настоящим знатоком музыки и кинематографа. В молодости он пробовал писать как «странную», так и массовую прозу, но не отдавался этому занятию целиком, хотя некоторые его рассказы в фантастическом и «странном» жанре позже опубликовали в журналах. Ши выступил в качестве редактора двух антологий («Странные желания», 1954, на тему сексуальных отклонений, и «Странные барьеры», 1955, на тему межрасовых отношений), а также написал несколько выдающихся эссе о Лавкрафте, среди которых стоит особенно отметить «Г. Ф. Лавкрафт: дом и тени» (1966).

В 1931 году Лавкрафт начал общаться с еще одним молодым коллегой, Робертом Хейвордом Барлоу (1918–1951). Впервые получив от него письмо, Лавкрафт даже не подозревал, что к нему обращается тринадцатилетний мальчик, так как Барлоу на тот момент уже был на удивление зрелым человеком (несмотря на то, что по-юношески занимался коллекционированием бульварной прозы), читал много «странной» прозы и с энтузиазмом увлекался самыми разными занятиями, включая игру на пианино, печатное дело и выращивание кроликов. Барлоу родился в Канзас-Сити, штат Миссури, а в юные годы жил в Форт-Беннинге, штат Джорджия, где служил его отец, полковник Э. Д. Барлоу. Около 1932 года полковник Барлоу получил увольнение по состоянию здоровья, и семья переехала в небольшой городок Деленд, что в центральной части Флориды. Позже из-за семейных трудностей Барлоу пришлось переехать в Вашингтон, округ Колумбия, и Канзас.

Лавкрафт был в восторге от Барлоу, хотя в первый год переписка оставалась довольно поверхностной. Разглядев в юноше невероятное рвение и зачатки блестящего ума, он давал ему советы по написанию «странной» прозы. Барлоу больше интересовался чистым фэнтези, а не сверхъестественными ужасами, и в ранних работах вдохновлялся творчеством Лорда Дансени и Кларка Эштона Смита, причем ему так нравился Смит, что он стал называть шкаф, в котором держал лучшие образцы своей коллекции, «Склепами Йох-Вомбиса». Его мания собирательства (Барлоу коллекционировал как опубликованные материалы, так и рукописи) впоследствии оказалась настоящим подарком судьбы. Еще в 1932 году он предложил Лавкрафту напечатать его старые рассказы в обмен на оригиналы рукописных или (к тому моменту уже истрепавшихся) машинописных текстов, и Лавкрафт, чей страх перед пишущей машинкой в те годы превратился в самую настоящую фобию, с готовностью согласился, хотя ему было отчасти неловко обменивать никудышные каракули неизвестного литератора, коим он себя считал, на чистые машинописные листы. Барлоу даже выпрашивал у Лавкрафта оригиналы «Сомнамбулического поиска неведомого Кадата» и «Случая Чарльза Декстера Варда», но далеко в этом деле не продвинулся.

Узнав Барлоу получше, Лавкрафт начал считать его вундеркиндом наподобие Альфреда Галпина, и в целом был прав. Да, временами Барлоу не мог сосредоточиться на каком-то одном деле и при жизни Лавкрафта не успел добиться особых высот, однако в более поздние годы он неожиданно проявил себя совершенно в другой области, занявшись изучением мексиканской антропологии. В связи с ранней смертью Барлоу мир лишился прекрасного поэта и ученого. Лавкрафт не ошибся, назначив его распорядителем своего литературного наследия.

В 1930-х Лавкрафт стал средоточием фанатского движения любителей фантастики, поэтому объемы его переписки неуклонно росли. В конце 1930 года он обсуждал эту проблему с Лонгом:

«Что до списка моих адресатов – признаюсь, сэр, он сильно нуждается в прореживании… но с чего же прикажете начать? Некоторые из давних знакомых перестали заваливать меня письмами, однако количество новых слегка их перевешивает. За последние пять лет я начал постоянно общаться с Дерлетом, Уондри, Талманом, Дуайером, [Вудберном] Харрисом, Уайссом, Говардом и (не так регулярно) с Уайтхедом, причем Дерлет пишет часто, но помалу, Уондри в последнее время все реже, Талман – средне, Дуайер – помногу, зато не очень часто, Говард – объемно и со средней частотой, Уайсс присылает мне целые энциклопедии, но довольно редко, а Харрис пишет много и часто. Ортона, Мунна и Котса в расчет не беру, поскольку они присылают всего по паре строк. В качестве временной меры не могу придумать ничего другого, кроме как немного сократить объем переписки с

Харрисом»85.

В список, правда, не попали давние коллеги Лавкрафта по любительской журналистике: Моу, Эдвард Х. Коул, Галпин (с ним он, вероятно, общался уже не так активно), Мортон, Кляйнер (с ним – и того реже) и сам Лонг. Стандартная переписка по любительским делам, естественно, уже сошла на нет, хотя Лавкрафт, пожалуй, значительно преуменьшает масштаб «катастрофы», сообщая, что «количество новых слегка их перевешивает». В конце 1931 года он подсчитал, что количество его постоянных друзей по переписке составляло от пятидесяти до семидесяти пяти человек^86. Однако дело здесь не только в количестве. Со многими коллегами Лавкрафт – возможно, под влиянием своих формирующихся философских взглядов – вступал в необычайно длинные споры. Как я уже упоминал, в начале 1929 года он написал Вудберну Харрису письмо на семидесяти страницах, а в начале 1931 года – примерно таких же размеров послание Лонгу (в «Избранных письмах» оно занимается пятьдесят две страницы и явно приводится в сокращенном виде). Письма его всегда крайне увлекательны, но порой создается впечатление, что ему очень трудно было остановиться.

Многие сетовали, что Лавкрафт тратил (и тратил зря, как считают некоторые) слишком много времени на переписку, считая, что лучше бы он использовал его для написания собственных художественных работ. Действительно, за последние годы оригинальных сочинений (не считая редакторских проектов) набралось не так уж много: одно в 1928 году, за 1929 год ни одного, затем одно в 1930 году и два в 1931 году. Впрочем, и здесь цифры обманчивы. Думаю, по любой из этих пяти работ Лавкрафта бы уже запомнили как выдающегося автора «странной» прозы, ведь эти повести обладают потрясающей глубиной и содержанием, которые редко встречаются в этом жанре у кого-либо, кроме По, Мэкена, Блэквуда и Дансени. Да и не факт, что Лавкрафт сочинил бы больше, будь у него свободное от переписки время, поскольку для написания прозы ему требовалось соответствующее настроение, а задумки он иногда вынашивал годами.

И, что самое главное, крайне несправедливо полагать, что Лавкрафту следовало прожить свою жизнь ради нас, а не ради себя. Реши он вовсе не писать рассказов, а ограничиться письмами – что ж, мы бы многое потеряли, но выбор оставался за ним. Кстати, в том же письме к Лонгу Лавкрафт находил оправдание своей объемной корреспонденции:

«…человеку, живущему в уединении, переписка помогает смотреть на собственные идеи глазами других и таким образом защитить их от догматизма и от причудливых элементов одиночного, никем не исправленного размышления. По чужим текстам не научишься рассуждать и оценивать. Если человек живет вдалеке от общества и не имеет возможности вступать в беседы и устные дебаты, ему стоит отточить свою проницательность и отрегулировать баланс восприятия с помощью обмена идеями в эпистолярной форме».

Во многом он, безусловно, прав, и мы без труда сумеем отличить самоуверенного Лавкрафта образца 1914 года от Лавкрафта зрелого, каким он стал к 1930 году. Однако здесь он не упоминает одну из главных причин, по которой поддерживал переписку: чисто из вежливости. Лавкрафт отвечал почти на все полученные письма, и отвечал довольно быстро, обычно в течение пары дней, считая, что именно так должен поступать джентльмен. Его первое ответное письмо Дж. Вернону Ши занимает четырнадцать страниц (семь больших листов, исписанных с обеих сторон), потому что в своем послании Ши просто завалил Лавкрафта любопытствующими вопросами о его жизни – как писательской, так и личной. Лавкрафт всегда поступал подобным образом и именно поэтому поддерживал тесную дружбу даже с теми людьми, которые жили далеко и никогда не виделись с ним лично. Именно поэтому он и после смерти остается почитаемой фигурой в скромных мирках любительской журналистики и «странной» прозы.

Глава 21. Интеллектуальная Жажда (1931–1933)

Конечно, 1931 год нельзя назвать совсем уж провальным, хотя Лавкрафта сильно задели отказы редакторов в публикации лучших его работ. Его традиционные весенне-летние поездки достигли максимума по протяженности, и домой он вернулся, набравшись новых впечатлений, которые компенсировали литературные неудачи.

Лавкрафт отправился в путь в субботу второго мая, на следующий день после завершения одного изнурительного дела – перепечатки текста «Хребтов безумия» на машинке. Как всегда, он заехал в Нью-Йорк, но ненадолго: зашел на ужин к Лонгам, но в 0:40 сел на автобус до Чарлстона, маршрут которого пролегал через Вашингтон, Ричмонд, Уинстон-Сейлем и Шарлот (Северная Каролина), а затем через Колумбию (Южная Каролина). Общее время в дороге составило тридцать шесть часов. В пути по Виргинии пассажиров развлекали слепой гитарист и косоглазый певец, пленившие аудиторию «традиционными народными мелодиями древней Виргинии»1. Пели они исключительно ради забавы и даже пытались отказаться от собранных для них денег: «Ребята, нам ничего не надо! Мы просто хорошо проводим время, как и вы!»

С предыдущего года Чарлстон почти не изменился – правда, один старый дом снесли, чтобы построить бензоколонку, однако каким-то удивительным образом даже эта бензоколонка вписывалась в старомодный архитектурный стиль города! Во вторник пятого мая было холодно и пасмурно, поэтому в тот день Лавкрафт исследовал здания изнутри: Старую биржу с таинственными подземельями, Музей Чарлстона и так далее. Шестого числа Лавкрафт поехал на автобусе в Саванну, а оттуда, уже на другом автобусе, сразу в Джексонвилл (сэкономив на ночевке в гостинице). Прибыл он туда в шесть утра седьмого мая. Джексонвилл оказался городом современным и поэтому не особенно интересным для Лавкрафта, но дальше его ждал старейший из до сих пор населенных городов в Соединенных Штатах – Сент-Огастин, штат Флорида.

За две недели в Сент-Огастине Лавкрафт изучил все древности города. Его приводил в восторг сам факт пребывания в таком старинном месте, однако этот город испанского происхождения все равно не произвел на него такого же серьезного впечатления, как британский Чарлстон. И все же, находясь в Сент-Огастине, Лавкрафт ощутил и физическое, и духовное воодушевление, тем более что местность казалась почти что тропической по сравнению с холодным севером. Он остановился в отеле «Рио-Виста» на Бэй-стрит всего за четыре доллара в неделю, и почти все время пребывания в Сент-Огастине компанию ему составлял некий Дадли Ньютон (1864–1954), пожилой мужчина, о котором нам практически ничего не известно.

Лавкрафт осмотрел весь город, включая почтовое отделение (расположенное в особняке 1591 года), форт Сан-Маркос, парк «Источник молодости», Львиный мост, францисканский монастырь и дом, который считается самой древней постройкой в Соединенных Штатах (1565 года), а также находящийся неподалеку остров Анастасия, с которого открывается живописный вид на силуэт старинного города. В письмах и открытках, отправленных друзьям, Лавкрафт не уставал восторгаться Сент-Огастином:

«Вокруг – узкие улочки и старинные здания бывшей испанской столицы, внушительного вида древний форт Сан-Маркос, где мне нравится сидеть в лучах солнца среди башенок, тихий старый рынок (теперь здесь прогулочная зона со скамейками) на Площади Конституции. Поскольку туристический сезон закончился, в целом здесь царит атмосфера древней, неиспорченной и неспешной цивилизации. Город основан в 1565 году, за сорок два года до появления первых колонистов Джеймстауна и за пятьдесят пять лет до того, как нога пилигрима ступила на Плимутский камень. Здесь же в 1513 году Понсе де Леон отправился на тщетные поиски… Уезжать отсюда будет очень сложно, все равно что вырывать зуб…»2

Лавкрафт все-таки уехал из Сент-Огастина примерно двадцать первого мая, так как Генри С. Уайтхед, его новый друг по переписке, настойчиво приглашал Говарда погостить у него в Данедине, небольшом городке на полуострове к северу от Сент-Питерсберга и Клируотера. За эти три недели, проведенные Лавкрафтом у Уайтхеда, накопилось на удивление мало писем к Лиллиан, поэтому мы практически ничего не знаем о том периоде – лишь что и обстановка, и сам хозяин Лавкрафту очень понравились. Также он познакомился с некоторыми друзьями и соседями Уайтхеда, в том числе с молодым человеком по имени Аллан Грейсон, которому посвятил стихотворение в двух четверостишиях под названием «К юному поэту в Данедине» – впервые за полтора года с момента написания «Грибов с Юггота» Лавкрафт вновь обратился к поэзии. Группе мальчишек из расположенного неподалеку клуба он однажды вкратце пересказал сюжет «Кошек Ултара» (текста рассказа с собой у него не было). Уайтхед оказался примерно того же телосложения, что и Лавкрафт, поэтому на особенно жаркие дни он одалживал Говарду белый летний костюм, а потом и вовсе его подарил.

Лавкрафт съездил в Тампу, самый крупный из ближайших городов, но разочаровался увиденным: «убогий и разросшийся, без намека на старинные здания или традиции»3. Данедин тоже был не старинным, но все же приятным городком с красивыми садами, а Мексиканский залив находился всего в паре шагов от дома Уайтхеда. Лавкрафт восхищался пейзажами и в открытке Дерлету, написанной им вместе с Уайтхедом, сообщал: «Вчера вечером мы наблюдали за тем, как тропическая луна прокладывает свой загадочный путь к простирающемуся на запад заливу, волны которого омывают мерцающий пустынный пляж на отдаленном островке. Что за вид! Просто дух захватывает!»4 Цапли, журавли, фламинго и другие птицы подлетали совсем близко к Лавкрафту, когда тот читал или подписывал открытки, сидя на берегу. Любопытно, что козодои кричали совсем не так, как в Новой Англии. Незадолго до отъезда Лавкрафта Уайтхед поймал пятнистую змею, замариновал ее и подарил Говарду.

То ли еще в Данедине, то ли уже после возвращения домой, месяц или два спустя, Лавкрафт помогал Уайтхеду с написанием рассказа «Ловушка». В одном письме он отмечал, что «отредактировал и полностью переработал»5 произведение, а в другом утверждал, что «основу истории предоставил сам»6. Как мне кажется, перу Лавкрафта принадлежат последние три четверти рассказа. «Ловушка» получилась увлекательной, хотя и легкомысленной историей о необычном зеркале, которое затягивает людей в странные миры с непривычной цветовой гаммой, где все живое и неживое пребывает в состоянии нематериального, сновидческого существования. Зеркало еще в семнадцатом веке изобрел датский стеклодув по имени Аксель Хольм, который жаждал бессмертия и в некотором смысле нашел его в зеркальном мире, где «„жизнь“ в плане формы и сознания будет длиться практически вечно», пока цело само зеркало. Роберт Грандисон, один из учеников школы в Коннектикуте, где преподает Джеральд Кэневин, тоже попадает в зеркальный мир, и из рассказа мы узнаем о том, как Кэневин (от лица которого ведется повествование) пытается его оттуда вытащить.

Поскольку рассказу предстояло выйти под именем Уайтхеда (Лавкрафт, как всегда, по-джентльменски отказался от упоминания своей фамилии), Говард решил не вставлять в него отсылки (пусть даже забавы ради) на свою псевдомифологию, как это было с произведениями Зелии Бишоп и Адольфа де Кастро. (Уайтхед и впрямь был среди немногих коллег Лавкрафта, которые ничего не позаимствовали из его «мифов» и не внесли никаких собственных «дополнений» в его пантеон.) На мой взгляд, манеры письма Уайтхеда и Лавкрафта не очень хорошо сочетаются, что особенно заметно, когда разговорный стиль Уайтхеда вдруг сменяется длинными и насыщенными описаниями Лавкрафта. Рассказ опубликовали в мартовском номере Strange Tales за 1932 год, и он стал первым произведением Лавкрафта (если его можно назвать таковым), появившимся в этом журнале.

К началу июня Лавкрафт уже готовился к возвращению домой, хотя ему хотелось провести еще как минимум по неделе в Сент-Огастине и Чарлстоне, и благодаря двум вовремя полученным гонорарам за редакторскую работу поездку неожиданно удалось продлить. Поэтому десятого июня он поехал не на север, а на юг, в Майами, где Лавкрафта поразила удивительная тропическая растительность. В целом город понравился ему больше, чем Тампа и Джексонвилл, а на следующий день Лавкрафт прибыл в Ки-Уэст, куда и держал путь. Так далеко на юг он никогда не забирался, однако во время этой и последующих поездок не раз хотел на корабле доплыть до Гаваны – правда, денег на эту затею ему все время не хватало.

До Ки-Уэста, самого отдаленного из островов Флорида-Кис, Лавкрафт добирался на паромах и автобусах, так как из-за экономического спада тогда еще не построили непрерывную насыпную дорогу, которая теперь связывает все острова. Это место привлекало Лавкрафта не только отдаленным расположением, но и подлинной стариной: еще в начале девятнадцатого века остров заселили испанцы, называвшие его Cayo Hueso (Остров Кости), а позже прижилось искаженное американцами Ки-Уэст. Местная военно-морская база сыграла важную роль в испано-американской войне 1898 года. Из-за уединенного расположения в то время остров еще не привлекал туристов, что позволило ему сохранить очарование старины: «город выглядит абсолютно естественным и нетронутым – идеальная частичка старомодной простоты, вся привлекательность которой заключается в том, что она не осознает свою привлекательность»7. Лавкрафт провел на Ки-Уэсте всего несколько дней, но успел тщательно исследовать остров.

Затем он, по всей видимости, вернулся в Майами, поскольку именно оттуда съездил на экскурсию в деревушку Семинол и на осмотр коралловых рифов с лодки с прозрачным дном^8, хотя, возможно, эти поездки Лавкрафт совершил еще до Ки-Уэста. Так или иначе, к шестнадцатому июня он вернулся в Сент-Огастин, где продолжил осматривать старинные достопримечательности и общаться с Дадли Ньютоном. Как раз в это время Лавкрафт узнал, что «чертов скупердяй»9 Райт отказался публиковать «Хребты безумия». Рукопись прислали обратно в Провиденс, поэтому Лиллиан сообщила, что Говарда ждет большая посылка из Weird Tales. Лавкрафт, предчувствуя наихудшее, попросил тетю вскрыть посылку, достать оттуда письмо от Райта, если таковое имеется, и переслать Фрэнку Лонгу, чтобы Говард мог прочитать плохие новости, когда будет проезжать через Нью-Йорк. Впрочем, на некоторое время ему помогло отвлечься очарование Сент-Огастина. Интересно отметить, что Лавкрафт «вчера начал немного работать над новым рассказом»10 (двадцать первого июня), но забросил его, как только узнал об отказе Райта. Набросок, судя по всему, не сохранился.

Вечером двадцать второго июня Лавкрафт сел на автобус до Джексонвила, затем ночным автобусом добрался до Саванны. За два часа он осмотрел все старинные районы города (по дороге на юг, видимо, не успел), причем самая древняя часть показалась ему замечательной: «В целом город чудесен и привлекателен, обладает прекрасной спокойной атмосферой и совершенно не похож на ЧАРЛСТОН… Саванна производит впечатление огромного тихого парка»11. Лавкрафту особенно понравились некоторые кладбища, в том числе и то, что расположено за пределами компактного района под названием Колониал-Парк и отличается надземными гробницами. Здесь похоронен генерал Натаниэль Грин, уроженец Род-Айленда, и Лавкрафт не упустил возможности посетить его могилу, напомнившую ему о доме.

В семь тридцать утра двадцать третьего июня Лавкрафт сел на автобус до Чарлстона, где пробыл всего два дня. Ближе к вечеру двадцать пятого числа он поехал в Ричмонд и добрался туда к полудню двадцать шестого. Там он провел меньше дня, осмотрел места, связанные с Э. По, а наутро (двадцать седьмого июня) направился в Фредериксберг. На следующий день Лавкрафт двинулся в Нью-Йорк через Филадельфию и прибыл туда к вечеру. В течение недели он ходил в гости к давним друзьям, посещал музеи (включая музей Рериха), а выходные провел с Лонгами на морском курорте Эсбери-Парк, штат Нью-Джерси, после чего принял предложение Уилфреда Б. Талмана пожить еще неделю в его большой квартире во Флэтбуше. Как и Уайтхед, Талман одолжил Лавкрафту костюм, который стал ему слишком мал. (На протяжении всего путешествия Лавкрафт изо всех сил старался сохранить свой «идеальный» вес – 63 килограмма.) Шестого июля на встречу «банды» у Талмана в качестве особого гостя явился Сибери Квинн, автор бульварных рассказов, печатавшихся в Weird Tales. Хоть Лавкрафт и скептически относился к его бесконечной серии банальных историй (чаще всего связанных с детективом-медиумом по имени Жюль Гранден), Квинн показался ему «человеком превосходного ума и вкуса»12 – правда, скорее делового, нежели творческого склада. Еще одним любопытным знакомством стала встреча с Леонардом Гейнором, другом Лавмэна, связанным со студией «Парамаунт». Судя по словам Лавмэна, Гейнора интересовала возможность экранизации некоторых работ Лавкрафта, однако ничего толкового из этой встречи не вышло. В пятницу десятого июля Лавкрафт отправился вместе с Лонгами в традиционное путешествие на автомобиле, на сей раз к Кротонской плотине в округе Вестчестер. Виды оказались впечатляющими: «Ярко-зеленые склоны, поросшие огромным количество деревьев, голубые ниточки и клочки воды и величественные линии раскинувшихся холмов: что поближе – с зелеными верхушками, а дальше на горизонте – со сказочными пурпурными пиками»13. Затем – десять дней безделья в большом городе (где четырнадцатого июля до него дошла еще одна печальная новость: в издательстве «Патнэм» не захотели издавать сборник его рассказов), и двадцатого июля Лавкрафт наконец-то вернулся домой. Этой поездкой он снова установил рекорд по длительности, однако связного эссе о путешествии так и не написал и рассказывал о нем только в посланиях к Лиллиан и друзьям по переписке.

За остаток года Лавкрафт совершил несколько коротких поездок, да и друзья навещали его в Провиденсе. На следующий день после возвращения к нему на три дня приехал Джеймс Ф. Мортон^14. Двадцать четвертого августа Лавкрафт на один день съездил в Плимут, так как билет на автобус стоил очень дешево (один и три четверти доллара). В начале сентября в доме номер 10 на Барнс-стрит начали устанавливать паровое отопление, и в связи с шумом и суматохой Лавкрафт почти все время проводил в квартире у тети Энни, на Слейтер-авеню, 61, в восточной части города. Примерно в тот период, проходя мимо Энджелл-стрит, 454, Лавкрафт с прискорбием обнаружил, что старый амбар возле дома снесли около месяца назад. Энни тоже очень расстроилась:

«…амбар строили при ней, и он был новее, чем дом. В прошлом месяце она нашла внутри этой ветхой постройки банку из-под пекарского порошка, в которой сохранились „исторические данные“: ферротипный снимок, страница из газеты и письмо „для предъявления по месту требования“ – все это было сложено в банку в 1881 году для археологов из будущего. Как печально, что этот „клад“, предназначенный для далеких потомков, она нашла сама! Как свойственно человеческой пустоте! Eheu, fugaces… sic transit gloria mundi![12]»15

В начале октября Лавкрафт вместе с Куком отправился в путешествие по Бостону, Ньюберипорту и Хейверхиллу, посетили церковь Олд-Шип (1681) в Хингеме и заехали в гости к Смиту «Трайауту». Примерно в то же время Лавкрафт начал сбор средств на покупку нового набора типографского оборудования для Смита среди его друзей из сферы любительской журналистики и сам добавил в общий фонд один доллар^16. В начале следующего года деньги были собраны, и Смит вскоре приобрел новое оборудование, однако его журнал Tryout и дальше выходил со множеством опечаток.

Бабье лето в тот год сильно затянулось, и в начале ноября Лавкрафт и Кук вновь собрались в путь, на этот раз в Бостон, Салем, Марблхед, Ньюберипорт и Портсмут^17. Не сомневаюсь, что именно эта поездка стала непосредственным источником вдохновения для «Теней над Инсмутом», за которые Лавкрафт взялся в конце месяца и закончил в начале декабря. Наступила зима, и от экскурсий, подразумевавших долгие прогулки под открытым небом, пришлось на время отказаться.

В пятницу первого января 1932 года стояла на удивление приятная погода, поэтому Лавкрафт решил воспользоваться случаем и в компании Кука съездить на выходные в Бостон. Второго числа они посетили пять музеев в Кембридже (Немецкий, Семитский, Музей Пибоди, Музей сравнительной зоологии и Музей Фогга), а на следующий день – еще два в Бостоне (Музей изящных искусств и Музей Гарднер). Район Норт-Энд, где происходит действие «Модели Пикмана», теперь пострадал еще сильнее, хотя большинство зданий снесли еще в 1927 году^18.

Финансовое положение Лавкрафта не улучшалось, хотя в тот момент оставалось более-менее стабильным. Публикация «Шепчущего во тьме» в Weird Tales за август 1931 года принесла ему триста пятьдесят долларов, которых должно было хватить больше чем на пять месяцев, ведь Лавкрафт хвалился, что сократил расходы до пятнадцати долларов в неделю следующим образом:

«За пятнадцать долларов в неделю любой разумный человек обеспечит себе удовлетворительные условия: найдет жилье в хорошем районе, если умеет искать (данное правило не работает в крупных городах вроде Нью-Йорка, однако действует в Провиденсе, Ричмонде, Чарлстоне да и наверняка в большинстве среднего размера городов на северо-западе), сможет аккуратно и скромно одеваться, если способен среди дешевых костюмов выбрать наиболее прочные и неяркие ткани, а также сможет полноценно питаться, ежели только он не гурман и не любитель обедать в ресторанах. В квартире должна быть обустроена кухонная ниша, а продовольствие следует закупать в бакалейных лавках и отделах кулинарии, чтобы не переплачивать за обслуживание в кафе и кафетериях»19.

Естественно, методика эта основана на привычке Лавкрафта питаться всего два раза в день, причем очень скромно. «Моя пищеварительная система устраивает бунт, если промежуток между приемами пищи составляет менее семи часов»20, – утверждал он.

Впрочем, и оригинальные произведения уже не помогали сводить концы с концами, так как Лавкрафт начал создавать работы, не подходящие под плебейские критерии редакторов палп-журналов. За переиздания он получил совсем небольшие суммы: двенадцать долларов и двадцать пять центов в середине 1931 года^21 от «Селвин энд Блаунт» (вероятно, за «Крыс в стенах» в антологии Кристин Кэмпбелл Томсон «Включи свет» [1931]) и еще двадцать долларов за «Музыку Эриха Занна» в сборнике Дэшила Хэммета «Ночные страхи» (1931)22, так что, не считая гонорара за «Шепчущего во тьме» и пятидесяти пяти долларов от Weird Tales за «Загадочный дом на туманном утесе», на этом выплаты за оригинальные рассказы за тот год закончились. Естественно, после двух полученных за лето отказов Лавкрафт не был настроен предлагать свои работы кому-то еще. Осенью он выслал несколько рассказов по запросу Дерлета, в том числе «В склепе», и Дерлет сам вызвался перепечатать историю (машинописный экземпляр Лавкрафта уже сильно истрепался) и уговорил Говарда еще раз отправить этот материал Райту. Лавкрафт послушался, и в начале 1932 года «В склепе» приняли в журнал, и он получил за публикацию пятьдесят пять долларов^23.

Стоит подробнее рассказать об антологии «Ночные страхи», поскольку она стала своего рода местом литературной встречи для коллег Лавкрафта. К тому же это был один из немногих случаев, когда на Говарда, или, вернее, на его творчество, обратил внимание известный литературный деятель, Дэшил Хэммет, на тот момент уже ставший знаменитостью благодаря «крутым» детективным рассказам, которые публиковались в Black Mask (несколькими годами ранее Лавкрафт получил отказ в этом журнале), и двум романам: «Кровавая жатва» (1929) и «Мальтийский сокол» (1930). Издательство «Джон Дэй» назначило его составителем антологии «странных» рассказов и историй в жанре ужасов и саспенса. Хэммет взялся за работу, однако выполнил ее довольно своеобразным способом: за рекомендациями он обратился к читателям и обещал заплатить десять долларов, если предложенное произведение попадет в книгу. Вот таким образом Август Дерлет, предложивший «Музыку Эриха Занна», заработал десять долларов. Из двадцати рассказов сборника шесть взяты из Weird Tales: не считая рассказа Лавкрафта, среди них были «Крыса» С. Фаулера Райта, «Красный мозг» Дональда Уондри, «Автобус-призрак» У. Элвина Бакуса, «По ту сторону двери» Пола Сутера (Лавкрафту он давно нравился) и «Гость из Египта» Фрэнка Белнэпа Лонга. Работы Дерлета тоже претендовали на появление в антологии, но в финальную версию так и не попали.

Лавкрафт признавался, что не совсем доволен «Ночными страхами», так как Хэммет отдал предпочтение (что вполне объяснимо с учетом его собственного стиля) contes cruels[13], а не рассказам о сверхъестественном. И все же сборник знаменателен хотя бы тем, что здесь впервые в книжном формате вышла «Роза для Эмили» Уильяма Фолкнера (прежде он появлялся в Forum за апрель 1930 года). Попали в него и другие превосходные истории, включая «Паука» Ганса Гейнца Эверса и «Мистера Аркулариса» Конрада Эйкена. Лавкрафту совершенно не нравился рассказ Джона Кольера «Зеленые мысли», хотя его и раньше не привлекала смесь юмора и ужаса, даже если речь шла о черном и циничном юморе Кольера. В очень коротком введении Хэммет не упоминает ни рассказ Лавкрафта, ни работы других авторов. Антология оказалась довольно популярной (в основном благодаря имени Хэммета на обложке), и в 1932 году Виктор Голланц переиздал ее в Англии под заголовком «Современные страшные истории», затем в 1936 году книгу перепечатали в «Блу риббон букс», в 1944 году – в «Ворд паблишинг», а спустя некоторое время появились и разнообразные сокращенные издания в мягкой обложке. В лондонской газете Evening Standard от двадцать четвертого октября 1932 года напечатали «Музыку Эриха Занна», заплатив Лавкрафту двадцать один доллар шестьдесят один цент^24. Текст рассказа наверняка взяли из британского издания сборника.

В начале 1932 года стали поговаривать о появлении нового журнала, который, впрочем, так и не увидел свет. Карл Суонсон из Уошберна, штат Северная Дакота, решил запустить полупрофессиональный журнал Galaxy, в котором будут печататься как оригинальные рассказы, так и переиздания из Weird Tales. На тот момент Суонсон еще не определился с размером гонорара, однако обещал хоть что-нибудь заплатить. Лавкрафт узнал о журнале от Генри Джорджа Уайсса и собирался написать Суонсону, но тот его опередил и прислал письмо первым. Лавкрафт отправил ему «Безымянный город» и «По ту сторону сна» (оба произведения отвергли в Weird Tales), и Суонсон сразу их принял^25. Также Лавкрафт хотел послать Суонсону несколько своих рассказов, опубликованных в Weird Tales, поскольку владел вторичными правами на издание произведения по частям. Однако он не знал, на какие именно работы распространяются такого рода права, поэтому обратился с этим вопросом к Фарнсуорту Райту, а затем в письме к Талману сообщил о реакции редактора:

«Райт сказал, что не продаст те рассказы, которые принадлежат исключительно ему, и что не одобряет вторичную продажу произведений, права на которые частично остаются у меня, так как Суонсон станет его конкурентом. Другими словами, этот болван, нагло использовавший авторов ради собственной выгоды – а он отбирал у нас права на публикацию, пока мы не научились оставлять их за собой, отвергал наилучшие работы, а старые перепечатывал без дополнительных выплат, уклонялся от обещаний по изданию книг, при этом продвигая творчество своего приятеля [Отиса Адальберта Клайна], этот крохобор, догадавшийся похвалиться перед другом Белнэпа, что имеет безграничную финансовую власть над своими писателями, ведь им больше некуда податься, ждет, что его безропотные авторы откажутся от законных прав в качестве личной услуги в обмен на его бесконечную доброту! Как вам такое, а? Что ж, в качестве ответа я воспользовался цивилизованным род-айлендским эквивалентом грубого предложения, распространенного в его суматошном мегаполисе: „Да ну тебя в болото!“»26

Отношения Лавкрафта с Райтом стали хуже некуда. Райт определенно использовал методы силового давления на авторов, чтобы они не посылали свои работы Суонсону, – намекая, что перестанет принимать их рассказы, если они начнут публиковаться в Galaxy. Например, ему удалось таким образом запугать Фрэнка Лонга, который сразу раздумал связываться с редактором нового журнала. Лавкрафт же в тот момент и так не собирался больше ничего посылать Райту, поэтому на него подобная тактика не подействовала.

К сожалению, из затеи Суонсона в итоге ничего не вышло: к концу марта задумка провалилась, так как он не смог договориться ни о финансировании, ни о печати журнала. Тогда он решил выпустить издание, размноженное на мимеографе, или подборку брошюр, однако Лавкрафту эта мысль показалась отнюдь не многообещающей – и не зря, ведь до выпуска этого издания дело тоже не дошло. Суонсон исчез, и никто о нем больше не слышал.

Очень жаль, что кроме Weird Tales Лавкрафт за всю жизнь так и не нашел надежный второй вариант для издания своих работ. В Amazing Stories взяли одно его произведение, но то был первый и последний случай его сотрудничества с этим журналом, поскольку платили там крайне мало, а само издание продержалось всего пять номеров. В Strange Tales отвергли все присланные им материалы (этот журнал тоже существовал недолго – всего семь выпусков), а в Astounding Stories две работы Лавкрафта приняли лишь в середине 1930-х годов – да и то по счастливой случайности. Появись у него какой-нибудь запасной вариант, Лавкрафт смог бы надавить на Райта, пригрозив, что отправит рассказы в другой журнал, если редактор Weird Tales откажется их печатать.

Поправить финансовое положение и добиться литературного признания, безусловно, помог бы выход книги. В марте 1932 года Лавкрафт уже в третий раз получил такого рода предложение, однако и ему не суждено было воплотиться в жизнь. Артур Лидс рассказал про Лавкрафта своему другу, редактору «Вэнгард» (издательства, прежде носившего название «Мэйси-Мэсиус» и занимавшегося публикацией «Только не ночью!» Асбери), и вскоре Говарду пришло письмо с запросом. В «Вэнгард», естественно, потребовали роман, однако Лавкрафт (к тому времени разочаровавшийся в «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата» и «Случае Чарльза Декстера Варда») сообщил, что произведений такого объема у него нет. Тогда в издательстве попросили прислать рассказы, и Лавкрафт отправил им «Модель Пикмана», «Ужас Данвича», «Крыс в стенах» и «Зов Ктулху»27. Все эти материалы через некоторое время ему вернули.

А как обстояли дела с редактированием? Что ж, не очень хорошо. После сотрудничества с Зелией Бишоп и Адольфом де Кастро никто из мнимых авторов «странной» прозы с ним не связывался. К тому же редактирование произведений «странного» жанра являлось лишь одной из граней такой работы, ведь гораздо чаще Лавкрафт занимался вещами более обыденными, например вычиткой учебников, правкой стихов и так далее. Правда, и такие заказы он получал все реже, так как потерял постоянного клиента в лице Дэвида Ван Буша и не стремился широко рекламировать свои услуги (или же на его объявления никто не откликался).

Примерно в то время Лавкрафт подготовил сводную таблицу со ставками за редактирование в зависимости от конкретного вида деятельности (от простой вычитки до написания текста за другого человека, так называемого «теневого авторства»). Цены немного выросли по сравнению с теми, что он просил раньше, но все равно кажутся преступно низкими. Правда, Лавкрафт, по всей вероятности, был рад получить заказ и по таким ставкам:

Г. Ф. Лавкрафт – ставки за редактирование прозы

Вычитка с общими комментариями

Менее 1000 слов 0,50 ц.

1000–2000 слов 0,65 ц.

2000–4000 слов 1,00 ц.

4000–5000 слов 1,25 ц.

20 ц. за каждые 1000 слов при объеме более 5000 слов

Критическая проверка – подробный анализ без правок

Менее 1000 слов 1,50 ц.

1000–2000 слов 2,00 ц.

2000–4000 слов 3,00 ц.

4000–5000 слов 3,75 ц.

60 ц. за каждые 1000 слов при объеме более 5000 слов

Вычитка и перепечатка

(за одну стр. объемом 330 слов)

(а)   Перепечатка на пишущей машинке с двойным интервалом и одним листом копировальной бумаги. Исправление орфографических, грамматических и пунктуационных ошибок 0,25

(б)  Поверхностная вычитка без перепечатки (внесение небольших правок в текст без развития новых идей) 0,25

(в)       Поверхностная вычитка с перепечаткой с двойным интервалом и одним листом копировальной бумаги 0,50

(г)   Обширное редактирование без перепечатки (внесение изменений в структуру текста, перестановка, добавление или удаление элементов текста с возможным внесением новых идей или сюжетных деталей. Потребуется новый текст или отдельная рукопись). От руки, черновой вариант 0,75

(д) Обширное редактирование как в пункте (г) плюс перепечатка с двойным интервалом и одним листом копировальной бумаги 1,00

(е)   Написание текста на основе старой рукописи, наброска сюжета, задумки или идеи, то есть «теневое авторство». За развитие сюжета и выбор языка полностью отвечает редактор. От руки, черновой вариант 2,25

(ж) Написание текста как в пункте (е) плюс перепечатка с двойным интервалом и одним листом копировальной бумаги 2,50

Другие виды работ рассчитываются по особой ставке в зависимости от предполагаемых затрат времени и усилий^28.

___________________________

По всей вероятности, в 1931 году у Лавкрафта появился вариант постоянного трудоустройства, однако работа ему не подошла. В начале года он упоминал о предложенной должности, связанной с «чтением и редактированием», только вот работать предстояло в Вермонте, поэтому «такого рода круглогодичная работа была для меня абсолютно исключена»29. Трудно сказать, шла ли речь о том же самом предложении, когда позже в 1931 году Лавкрафт сообщил, что издательство «Стивен Дей Пресс» (Братлборо, штат Виргиния), руководителем которого был Врест Ортон, обратилось к нему с просьбой подготовить корректуру и редактуру «Истории Дартмутского колледжа» (1932) Леона Берра Ричардсона. Об этом Лавкрафт упомянул в сентябре^30, добавляя, что в связи с работой над этой книгой ему, возможно, придется поехать в Вермонт, однако поездка не состоялась. Впрочем, месяц спустя, в начале октября, его телеграммой вызвали в Хартфорд, штат Коннектикут, на «личную встречу» для обсуждения данного проекта. Хотя за редактирование книги Лавкрафт получил всего пятьдесят долларов (с оплатой дополнительных расходов), ему казалось, что «за ней последует немало других заданий от „Стивен Дей“»31, но он ошибался. Редактура «Истории Дартмутского колледжа», похоже, сводилась к банальному исправлению ошибок в тексте, поскольку никаких намеков на стиль Лавкрафта в этом труде я не обнаружил.

Периодически у Лавкрафта возникали проблемы с получением гонораров за редакторскую работу. Как уже говорилось, Зелия Бишоп не спешила с оплатой и даже на момент его смерти все еще оставалась его должницей, хотя сотрудничали они давным-давно. Осенью 1930 года произошел один забавный случай: некий Ли Александер Стоун почему-то не заплатил Лавкрафту семь с половиной долларов за статью «Чикаго – преступный город?», вычитанную Лавкрафтом за полтора года до того. После нескольких настойчивых писем с требованием оплаты Говард сдался и списал эту сумму в убытки, не забыв съязвить на прощание:

«Что касается не оплаченного вами счета за редактирование, по поводу которого вы с завидным постоянством отказываетесь предоставить какие-либо объяснения несмотря на мои многочисленные письма, я решил, рискуя потворствовать подобному мошенничеству, не обращаться в коллекторское агентство и подарить вам указанную сумму.

С такой безнадежно неразрешимой ситуацией я сталкиваюсь впервые, поэтому сочту, что сумма гонорара (семь с половиной долларов) утеряна мною не зря, ведь я приобрел новый опыт. Мне необходимо вести себя осторожнее с незнакомыми мне клиентами, не имеющими хороших рекомендаций, и в особенности с клиентами из вашего грубого города, где поощряется нарочитая торговая экспансия, а не соблюдение принципов чести между джентльменами.

Благодарю, что предоставили такой четкий ответ на волнующий всех вопрос „Чикаго – преступный город?“»32.

Получилось довольно остроумно. Правда, впоследствии Лавкрафт узнал от Фарнсуорта Райта, через которого Стоун на него и вышел, что тот заболел и остался без денег. Лавкрафт, конечно, смутился, но все равно с обидой заметил: «…так почему же он не ответил ни на одно мое письмо с вежливым напоминанием об оплате? Мог бы и объясниться!»33

Иногда Лавкрафт брался и за другие виды подработки. Уилфред Бланш Талман ушел из New York Times и стал работать в компании «Тексако», где выступал в качестве редактора нескольких отраслевых изданий, в том числе Texaco Star. В конце 1930-х годов Лавкрафт предложил Талману написать серию «путевых заметок» под общим заголовком «По дороге прошлого»34. Из этой задумки ничего не вышло, однако Талман все равно побуждал его пристроить куда-нибудь свои эссе о путешествиях, несмотря на скептический настрой Лавкрафта:

«Я сомневаюсь в коммерческом потенциале этих работ, поскольку мой стиль, а также мои принципы отбора материала, как мне кажется, совершенно чужды и даже неприятны современному миру торговли. Я видел кое-какие публикации транспортных компаний, их листовки всегда можно найти в залах ожидания, и могу сказать, что их статьи о путешествиях сильно отличаются от моих как по тону повествования, так и по атмосфере и содержанию. Возможно, если повнимательнее изучить их материалы, я сумел бы сочинить что-нибудь, соответствующее требованиям этих компаний… Однако на деле все, связанное с продвижением на рынке, не так уж просто. Кто-то говорил, что мои статьи подойдут для Christian Science Monitor – с их-то уклоном в тему путешествий, – однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что там пишут про места куда более необычные, чем те, где бываю я»35.

Пожалуй, здесь он прав. Для придания его путевым заметкам «товарного вида» понадобилось бы не только избавиться от архаичного стиля, но и полностью переработать тексты и сместить акценты, приглушив выразительность личных высказываний. А эти рассказы о поездках прекрасны в своем оригинальном виде именно тем, что написал их человек, одновременно являющийся внимательным наблюдателем и обладающий уникальным мнением. Убрать все это из текста ради соответствия требованиям рынка было бы задачей трудной и не менее омерзительной, чем написание низкопробных рассказов.

Примерно в тот период у Лавкрафта появилась еще одна очень интересная работа – в должности продавца билетов в кинотеатре. Роберт Кенни (1902–1983), профессор из Брауновского университета, утверждал, что видел, как вечером (работал он в ночную смену) Лавкрафт отправлялся в центр города и сидел в билетной кассе, а в свободное от посетителей время читал книгу. Эту историю подтверждает Гарри К. Бробст, говоря, что слышал об этой должности от самого Лавкрафта, которому эта работа поначалу даже нравилась, хотя продержался он там недолго. Бробст точно не знает, о каких годах идет речь, но предположительно работа в кинотеатре относится к 1929–1930 годам – самому началу Великой депрессии.

Несмотря на отказы издателей и шаткое положение редакторской работы, в феврале 1932 года Лавкрафт все-таки написал еще один рассказ – «Грезы в ведьмовском доме». На суть истории намекает ее рабочее название – «Грезы Уолтера Джилмена». Итак, Уолтер Джилмен, студент с математического факультета Мискатоникского университета, живет в старом ведьмовском доме в Аркхэме, где занимает странной формы комнату. Ему начинают сниться необычные сны, наполненные неописуемыми видениями, звуками и фигурами. В других, более реалистичных сновидениях является огромная крыса с человеческими руками по имени Бурый Дженкин, фамильяр ведьмы Кеции Мейсон, некогда обитавшей в этом доме. Тем временем на занятиях в университете Джилмен начинает чисто интуитивно понимать тему гиперпространства, то есть четвертого измерения. Вскоре его ночные видения становятся еще более странными, и, по всей видимости, теперь он ходит во сне. Кеция, похоже, хочет поручить Джилмену какое-то страшное задание («Пусть встретится с Черным человеком и дойдет вместе с ним до трона Азатота, что в центре самого Хаоса»). Затем в одном невероятно отчетливом сне Джилмен видит, как он «полулежал на высокой террасе с причудливой балюстрадой, а внизу простирались бескрайние просторы, покрытые необычайными остроконечными горными пиками, балансирующими равнинами, сводами, минаретами, горизонтальными дисками на самых вершинах и бесчисленными видами других безумных форм». Балюстрада эта украшена странными узорами с изображением бочкообразных существ с лучами-конечностями (Старцев из «Хребтов безумия»). Увидев, как эти создания приближаются к нему, Джилмен с криком просыпается. Одну из бочкообразных фигурок, сорванных с балюстрады во сне, он на следующее утро находит в собственной постели.

Далее события быстро движутся к пугающей кульминации. В сновидении Джилмен оказывается в некой комнате со странными углами вместе с Кецией, Бурым Дженкином и похищенным ребенком, которого никто не мог найти. Кеция собирается принести младенца в жертву, но Джилмен выхватывает у нее из руки нож и бросает его в бездну. Кеция и Джилмен сцепляются в драке, однако Уолтеру удается на мгновение припугнуть ведьму, показав ей распятие, взятое у соседа по дому. К ней на помощь спешит Бурый Дженкин, Джилмен сталкивает его в бездну, хотя еще до падения фамильяр завершает жертвенный обряд с кровью ребенка. Следующей ночью Фрэнк Элвуд, друг Гилмана, видит страшную картину: какое-то похожее на крысу существо прогрызает себе путь к сердцу Джилмена через его тело. В ведьмовской дом больше никого не заселяют, а много лет спустя, во время сноса, под ним находят целую груду старых человеческих костей, а также останки некого крысоподобного создания.

Нельзя не согласиться со словами Стивена Дж. Мариконды, назвавшего этот рассказ «восхитительным провалом Лавкрафта»36. В каком-то смысле «Грезы в ведьмовском доме» являются самым близким к теме космизма произведением, в котором Лавкрафт по-настоящему предпринял дерзкую попытку изобразить четвертое изменение:

«Все вокруг, как органическое, так и неорганическое, не поддавалось описанию и даже пониманию. Неорганические массы Джилмен иногда сравнивал то с призмами, то с лабиринтами, скоплениями кубов и плоскостей и с исполинскими строениями, а органические напоминали ему кучи пузырей, осьминогов, многоножек, восставших индийских идолов и замысловатые растительные орнаменты, извивающиеся наподобие змей».

В рассказе Лавкрафт достиг немыслимых размахов образности, однако впечатление портят небрежная манера письма и путаница в развитии сюжета. Он скатывается до избитого напыщенного слога, смахивающего скорее на пародию на его собственный стиль: «Все увиденное казалось невыразимо пугающим и отталкивающим… он испытал жуткий страх». Также многие детали в «Грезах Уолтера Джилмена» остались без объяснения. К примеру, что означает неожиданное появление Старцев? С какой целью похитили и собирались принести в жертву ребенка? Как Лавкрафт, будучи атеистом, позволил своей героине, ведьме Кеции, испугаться распятия? И в чем суть бездны, которая во время финальной схватки служит лишь удобным способом избавиться от Бурого Дженкина? Каким образом Дженкин выбирается из этой бездны, чтобы съесть сердце Джилмена? Все эти моменты Лавкрафт совершенно не продумал, будто задался целью создать череду поражающих воображение образов, нисколько не заботясь об их логической последовательности и связи.

И все же «космические» отрывки из «Грез в ведьмовском доме» практически компенсируют многочисленные недостатки рассказа. В названии не зря упоминаются грезы, ведь данное произведение стало вершиной всех прежних размышлений Лавкрафта о том, какой «потрясающей важностью иногда обладают сны», как сам он заявлял в «По ту сторону сна». Сновидения Джилмена не типичны, это не «слабое и причудливое отражение наших переживаний во время бодрствования», а дорога в другие измерения, обычно недоступные человеку. Пожалуй, эту мысль он выводит слишком уж очевидно с помощью появления в нашем мире фигурки из гиперпространства.

Также в «Грезах в ведьмовском доме» Лавкрафт осовременил традиционный миф о колдовстве с помощью новейших научных открытий. Фриц Лейбер, автор проницательного эссе, посвященного этому рассказу, замечает, что «это самая тщательно проработанная история Лавкрафта о путешествиях в гиперпространстве, поскольку здесь 1) дается рациональное обоснование такого рода путешествий, 2) подробно описывается четвертое измерение и 3) придуман пусковой фактор для подобного перемещения»37. Лейбер подробно рассматривает эти пункты, отмечая важность отсутствия какого-либо механического устройства для путешествий в гиперпространстве, ведь иначе «ведьма» из семнадцатого века не смогла бы такое провернуть, а в рассказе Кеция прибегла к высшей математике и «мысленно» перенеслась в четвертое измерение.

Для этого Кеция, как намекает Лавкрафт, воспользовалась тайным знанием, завеса которого только-только начинает приоткрываться в работах выдающихся астрофизиков (в рассказе упоминаются Планк, Гейзенберг, Эйнштейн и Виллем де Ситтер), и таким образом вновь «обновляется» одна из давних концепций Лавкрафта. Джилмен отважно заявляет, что «время не может существовать в некоторых зонах пространства», и доказывает свою точку зрения, что отсылает нас к раннему рассказу «Белый корабль» (1919), в котором рассказчик отмечает: «В стране Сона-Нил нет ни времени, ни пространства, нет страданий и смерти, и я прожил там целую вечность». Если то произведение относилось к фантазиям в духе Дансени, то «Грезы в ведьмовском доме», скорее, можно отнести к околонаучной фантастике, тем более что в основе прозы Лавкрафта теперь лежат более строгие интеллектуальные установки.

При всем этом в целом «Грезы в ведьмовском доме» действительно провальное произведение, одно из самых больших разочарований среди поздних работ Лавкрафта. Он, вероятно, и сам понимал, что данный рассказ стал шагом назад, и никогда не причислял его к лучшим образцам собственного творчества.

Лавкрафт сообщал, что машинописную версию рассказа подготовил один его клиент в качестве оплаты редакторских услуг Говарда^38. Неизвестно, о ком именно идет речь, хотя, возможно, это была Зелия Бишоп. Так или иначе, этому человеку удалось разобрать почерк Лавкрафта, и печатный вариант получился на удивление точным. Лавкрафт сильно сомневался в качестве работы и решил узнать мнение коллег о новом рассказе, прежде чем посылать его в какие-либо журналы. С этой целью он разослал знакомым оригинал рукописи и копии. Некоторым история понравилась, а вот Августу Дерлету – совсем наоборот. Насколько суровой была его критика, можно догадаться по ответу Лавкрафта на его письмо: «…твоя реакция на мои несчастные „Грезы в ведьмовском доме“ отчасти стала ожидаемой – хотя и не думал, что это творение покажется тебе настолько жалким… Вся эта ситуация лишь подтверждает: моя карьера прозаика, вероятно, окончена»39. Даже если Дерлет был прав, Лавкрафту в тот момент все-таки требовалась поддержка, а не критика. В другом письме Говард подробнее писал о мнении друга: «…Дерлет вовсе не заявлял, что он не годится для печати, – напротив, ему кажется, что его возьмут куда-нибудь. Вместе с тем рассказ он назвал слабым, а это уже совсем другая и куда более прискорбная оценка»40. Иными словами, Дерлет счел «Грезы в ведьмовском доме» историей на уровне всякой ерунды, которая заполняла большинство страниц Weird Tales, регулярно вызывая негодование Лавкрафта. Неудивительно, что он отказался предлагать рассказ какому-либо журналу, и некоторое время текст просто обрастал пылью.

Примерно год спустя Дерлет исправился, попросив Лавкрафта еще раз прислать «Грезы в ведьмовском доме». Втайне от Говарда он отправил произведение Фарнсуорту Райту, и тот сразу принял рассказ к публикации, заплатив Лавкрафту сто сорок долларов. «Грезы» вышли в июльском номере Weird Tales за 1933 год.

Приблизительно в то же время в жизни Лавкрафта появилось еще несколько поклонников, коллег и писателей. Среди них был один крайне странный субъект по имени Уильям Ламли, о котором в 1931 году Лавкрафт рассказывал в письме к Дерлету:

«Ты еще не слышал про чудака Уильяма Ламли из Буффало, штат Нью-Йорк, что разыскал меня через WT? Он всерьез верит в магию и прочитал все наполовину вымышленные труды Парацельса, Дельрио и т. д., хотя сам страшно безграмотен и пишет с ошибками. Он хотел побольше узнать о культах Ктулху и Йог-Сотота, а когда я сообщил ему, как на самом деле обстоят дела, он прислал мне в подарок великолепное иллюстрированное издание „Ватека“!»41

Кларку Эштону Смиту Лавкрафт писал следующее:

«[Ламли] утверждает, что был свидетелем чудовищных ритуалов в заброшенных городах, ночевал в доисторических руинах и, проснувшись, постарел на двадцать лет, что в самых разных местах видел странных духов стихий (в том числе и в Буффало, поскольку он частенько бывает в долине призраков, где ему является расплывчато-белое Нечто), выступил автором и соавтором выдающихся трагедий, а в далеких азиатских крепостях общался с невероятно мудрыми и пугающе древними чародеями… и недавно из Индии ему прислали жуткую книгу на неизвестном языке эпохи палеогена… открыть которую можно только после особой церемонии очищения, а для этой церемонии необходимо облачиться в белое одеяние!»42

Ламли (1880–1960) был одним из тех, кто сильно заинтересовался формирующейся псевдомифологией Лавкрафта (в 1929 году Лавкрафт получил письмо от женщины из Бостона, среди предков которой были салемские ведьмы^43, а также от «безумца из Мэна»44, пытавшегося выведать у Говарда информацию о культе дьявола и обещавшего не использовать ее во вред другим). Большинство «любопытствующих» вскоре пропали, однако Ламли продолжал упорствовать. Как и некоторые современные оккультисты, он не сомневался в правдивости мифов Лавкрафта, хотя и сам Говард, и его коллеги утверждали, что все это выдумка: «Пусть нам и кажется, что мы сочиняем рассказы, и пусть мы (что за абсурд!) не верим в написанное, но на самом деле мы вопреки всему сообщаем людям правду, выступая в качестве глашатаев Цаготтуа, Крома, Ктулху и других замечательных обитателей Внеземного мира»45.

Более уравновешенным новым знакомым оказался Гарри Керн Бробст (1909–2010). Родился он в Уилмингтоне, штат Делавэр, в 1921 году переехал в Аллентаун, штат Пенсильвания. Еще в юности он увлекся «странной» литературой и научной фантастикой, в особенности творчеством Э. По, Ж. Верна, Дансени, Кларка Эштона Смита и Лавкрафта. Адрес Лавкрафта он узнал у Фарнсуорта Райта из Weird Tales и впервые написал Говарду примерно осенью 1931 года. Вскоре после этого в силу удачного стечения обстоятельств Лавкрафт еще больше сблизился с новым коллегой.

После окончания школы Бробст решил продолжить обучение в сфере ухода за психически больными. Один друг посоветовал ему учебную программу в больнице Батлера в Провиденсе, куда Бробста и приняли. Едва узнав об этом, Лавкрафт прислал тому огромное письмо с подробным рассказом обо всех старинных красотах Провиденса, благодаря чему Бробст мог освоиться в новом городе еще до переезда.

Бробст прибыл в Провиденс в феврале 1932 года. Несколько недель спустя он зашел в гости к Лавкрафту, и тот произвел на него сильное впечатление – как, впрочем, и скромная обстановка его жилища на Барнс-стрит, 10:

«Он был высоким, с лицом желтовато-болезненного цвета, при этом очень оживленный… глаза темные и блестящие. Не знаю, связно ли звучит подобное описание, однако именно такое мнение у меня о нем сложилось – как о полном жизни человеке. Мы сразу же подружились…

На Барнс-стрит, 10, если не ошибаюсь, он жил на первом этаже… в комнате не было окон, освещение только искусственное. Помню, однажды я зашел к нему, стояли холода… В комнате было душно и очень пыльно (он никому не разрешал вытирать пыль, особенно с книг), постельное белье (говорить об этом крайне неловко) выглядело несвежим… Из съестного у него имелся лишь кусок сыра»46.

И ничем ведь теперь не загладить позор с этими грязными простынями! Лавкрафт очень щепетильно относился к собственному виду и старался быть опрятным, а вот окружающая обстановка его практически не беспокоила. Далее Бробст описывает, как Лавкрафт с напыщенным видом достал с полки книгу и сдул с нее пыль – вероятно, как любителю всего старинного, ему нравилось жить среди полок со старыми пыльными книгами.

Следующие пять лет Бробст будет тесно общаться с Лавкрафтом, приходить к нему по несколько раз в неделю, вместе посещать музеи, обедать в ресторанах и знакомиться с гостями, приезжающими к Лавкрафту из других городов. В тот период мало кто так близко общался с Лавкрафтом лично. Позже Бробст получил степень бакалавра психологии в Брауновском университете, а затем магистерскую и докторскую степени в Университете Пенсильвании. Долгое время он преподавал в Университете Оклахомы и затем поселился в Стилуотере, штат Оклахома.

Карл Фердинанд Штраух (1908–1989), друг Бробста, впервые написал Лавкрафту осенью 1931 года. Он был родом из Лихайтона, штат Пенсильвания, но почти всю жизнь провел в Аллентауне, штат Пенсильвания, где окончил колледж Муленберг; потом получил степень магистра в Лихайском университете (1934) и докторскую в Йельском (1946). С 1930 по 1933 годы Штраух проработал в библиотеке колледжа Муленберг, затем много лет преподавал в Лихайском университете, а в 1974 году, уже в звании профессора, ушел на пенсию. В 1932 году он выпустил небольшой поэтический сборник «Двадцать девять стихотворений». Штраух был выдающимся исследователем американской литературы и опубликовал несколько работ, посвященных творчеству Эмерсона, а также состоял в редколлегии, занимавшейся подготовкой издания «Избранных работ» Эмерсона («Гарвард юниверсити пресс», 1971 год и далее).

На протяжении двух лет Штраух более-менее регулярно переписывался с Лавкрафтом, однако летом 1933 года общение резко прекратилось. Штраух прислал ему на рассмотрение свой рассказ, и как-то во время встречи, затянувшейся на всю ночь, Лавкрафт, Э. Хоффманн Прайс и Бробст раскритиковали произведение в пух и прах, хотя и беззлобно. Штраух, как считал Бробст, все равно ужасно обиделся и перестал писать Лавкрафту.

Летом 1932 года Лавкрафт познакомился с Эрнестом А. Эдкинсом (1867–1946). Он был известной фигурой в кругах любительской журналистики 1890-х годов, в эпоху расцвета этой деятельности. Лавкрафт восхищался ранними работами Эдкинса, тем более что некоторые из них относились к «странному» жанру, хотя впоследствии Эдкинс от них открещивался, заявляя, что подобная литература ниже его достоинства. В середине 1930-х годов Лавкрафту все-таки удалось заманить его обратно в любительскую журналистику, и в 1936 году Эдкинс даже выпустил несколько неплохих номеров журнала Causerie. Поразительно, но Лавкрафт сохранил все письма, полученные от Эдкинса, что вообще-то случалось редко, так как ему постоянно не хватало места для хранения корреспонденции. Из этих посланий можно сделать вывод, что переписка их была крайне интересной, только вот письма Лавкрафта, к сожалению, не сохранились. Эдкинс сообщил, что потерял их^47.

С Ричардом Илаем Морсом (1909–1986) Лавкрафт познакомился через Сэмюэла Лавмэна. Их личная встреча состоялась в мае 1932 года, когда Лавкрафт был проездом в Нью-Йорке по дороге на юг. Как только Говард вернулся из путешествия, между ними завязалась оживленная переписка. Морс был выпускником колледжа Амхерст и имел родственные связи в Принстонском университете. В 1931 году в Амхерсте он опубликовал сборник стихов «Зимний сад», хотя после этого почти забросил творчество. Какое-то время Морс работал в библиотеке Принстонского университета, а в 1933 году начал заниматься исследованиями в Библиотеке Конгресса в Вашингтоне под руководством собственного дяди.

Морс вызывал у Лавкрафта смешанные чувства: он тонко воспринимал поэзию, искусство и «странный» жанр, однако в его характере нашлись кое-какие недостатки: «Это худощавый темноволосый парень с продолговатым лицом и в очках в роговой оправе. Отчасти щеголеватый – безукоризненно одет, любит ходить с тростью. В голосе слышится легкий намек на манерность, который с годами наверняка сойдет на нет… В общем и целом решительно приятный молодой человек»48. Позже Лавкрафт отзывался о нем более сурово: «Морса так и не увидел – оно и к лучшему. Он человек талантливый и обладает хорошим вкусом во многих областях, но его жеманное позерство действует мне на нервы»49.

Карл Якоби (1908–1997), автор бульварных романов из Миннесоты, начал лично общаться с Лавкрафтом в конце февраля 1932 года. Говард тепло отзывался о его удачном рассказе о подводных ужасах «Майв» (Weird Tales, январь 1932 года), написанном под влиянием творчества Лавкрафта. Другие работы Якоби в «странном» и научно-фантастическом жанре, а также палп-рассказы в духе «таинственных угроз» не произвели на Лавкрафта особенного впечатления. Переписывались они, судя по всему, довольно нерегулярно, до нас дошло всего одно письмо (от двадцать седьмого февраля 1932 года). Позже Август Дерлет опубликует три сборника произведений Якоби в «странном» жанре в издательстве «Аркхэм-хаус».

Когда в феврале 1932 года Гарри Бробст приехал в Провиденс, Лавкрафт провел для него уже традиционную экскурсию по старинным местам города. Они даже заглянули в библиотеку «Атенаум» и увидели там номер American Review за декабрь 1847 года, в котором без указания имени опубликовали «Улялюм» Э. По, а также копию рукописи, подписанную карандашом самим По^50. Двадцать первого апреля Лавкрафт отправился в Бостон на встречу с У. Полом Куком и Г. Уорнером Мунном^51. Впрочем, настоящие путешествия в том году начались восемнадцатого мая.

В тот день Лавкрафт двинулся в Нью-Йорк – он планировал недолго пробыть там, а затем поехать дальше на юг, но по настоянию Фрэнка Лонга остался на неделю. В июне семья Лонга планировала приступить к ремонту квартиры, и на обратном пути Лавкрафт уже не смог бы у них ночевать. Будучи в Нью-Йорке, он обошел всех членов «банды» – Мортона, Лидса, Лавмэна, Кирка, Кляйнера, Талмана и других, – а двадцать пятого мая наконец-то вырвался из череды светских визитов и сел на ночной автобус до Вашингтона, затем с несколькими пересадками, по-прежнему на автобусах, доехал до Ноксвилла, Чаттануги (там он взобрался на гору Лукаут и посетил горную пещеру) и Мемфиса (где впервые увидел реку Миссисипи), а после этого – дальше на юг, до Виксберга (ему понравились старинные улочки этого городка), и, наконец, попал в Натчез.

В Натчезе Лавкрафта порадовали как природа и чудесные виды (высокие обрывы над Миссисипи, укрепляющий тропический климат и бурная растительность), так и старинные достопримечательности. Город основали французы в 1716 году, в 1763 году он перешел в британские владения, в 1779 году был захвачен испанцами, а уже в 1798 году его отдали Соединенным Штатам. Здесь до сих пор стоят многие старые величественные особняки, а поскольку в коммерческой сфере Натчез (подобно Чарлстону и Ньюпорту) уступил первенство Виксбергу, сохранилось здесь все будто в музее. Лавкрафт пробыл там всего два дня, хотя заявлял, что «ставит его в один ряд с моими любимыми колониальными городками: Чарлстоном, Квебеком, Салемом, Марблхедом и Ньюберипортом»52.

Затем Лавкрафт двинулся еще дальше на юг, так как его конечной целью был Новый Орлеан. Он почти сразу почувствовал очарование этого своеобразного города: прибыв туда в конце мая, Лавкрафт уже шестого июня утверждал, что Чарлстон, Квебек и Новый Орлеан «выделяются среди других городов как самые старинные и необычные поселения в Северной Америке»53. Естественно, больше всего ему понравился Французский квартал (Vieux Carré), где удивительным образом сочетаются французские и испанские архитектурные стили, хотя и более современные районы с длинными тенистыми улицами и роскошными зданиями Лавкрафту тоже приглянулись. Он осматривал кладбища с надземными гробницами, внутренние дворики общественных и частных зданий, прекрасный собор 1794 года постройки на Джексон-сквер и другие места, а одиннадцатого июня на пароме переправился через реку в Алжир, пригород Нового Орлеана, тем самым впервые оказавшись на суше западнее реки Миссисипи.

Незадолго до отъезда из Нового Орлеана Лавкрафта ждала интересная встреча. Он рассказывал о своем путешествии Роберту И. Говарду, и тот сокрушался из-за невозможности самому поехать в Новый Орлеан и повидаться со своим хорошим другом по переписке. Впрочем, бездействовать Говард тоже не стал: он отправил телеграмму тому самому другу, Э. Хоффману Прайсу, снимавшему комнату во Французском квартале, и сообщил ему о приезде Лавкрафта. В воскресенье двенадцатого июня Прайс встретился с Лавкрафтом, и вместе они провели двадцать пять с половиной часов, вплоть до полуночи понедельника.

Эдгар Хоффманн Прайс (1898–1988) был определенно человеком необычным. Он обладал многими талантами, например знал арабский и умел фехтовать, а также в начале 1920-х годов написал несколько хороших рассказов для Weird Tales и других палп-журналов, среди которых великолепный «Незнакомец из Курдистана» (Weird Tales, июль 1925 года) – один из возможных источников влияния на «Кошмар в Ред-Хуке». Прайс дружил с Фарнсуортом Райтом и, вероятно, знал его еще в те времена, когда тот не занимал пост редактора Weird Tales. В 1927 году Лавкрафт странным образом отмечал, что «посовещавшись и тщательно обсудив все с Э. Хоффманом Прайсом, Райт, естественно, отказался публиковать мой „Загадочный дом на туманном утесе“, считая его недостаточно понятным для острых умов его высокоинтеллектуальных читателей»54, в связи с чем можно предположить, что Прайс выступал в роли неофициального консультанта Райта. В 1931 году Лавкрафт узнал от Роберта И. Говарда, что Прайс и его коллега, писатель У. Кирк Мэшберн, планируют собрать антологию, куда будет включен рассказ «Модель Пикмана», однако сборник так и не вышел, и сам Прайс по этому вопросу к Лавкрафту не обращался^55. На следующий год Прайс вместе с литературным агентом по имени Август Леннигер задумал еще одну антологию, в которую хотел внести «Картину в доме», однако и эта затея не воплотилась в жизнь.

Великая депрессия нанесла Прайсу несколько серьезных ударов: в мае 1932 года он потерял хорошо оплачиваемую работу в компании «Престолайт» и решил зарабатывать на жизнь писательством. Добиться этого, как считал Прайс, можно только одним способом, то есть угождая всем требованиям редакторов, поэтому он без стеснения начал сочинять в угоду самым разным бульварным жанрам, включая «странную» прозу, рассказы с восточным колоритом, истории о «таинственных угрозах» и тому подобное. В результате на протяжении 1930-х и 1940-х годов в Weird Tales, Strange Detective Stories, Spicy-Adventure Stories, Argosy, Strange Stories, Terror Tales и другие журналы такого рода хлынул целый поток внешне впечатляющего, но не имеющего никакой литературной ценности материала от Прайса. Со временем его творчество стали осуждать, и большинство его работ заслуженно кануло в Лету.

Тем не менее Прайс очень понравился Лавкрафту как человек:

«Прайс – отличный парень, выпускник академии Вест-Пойнт, участвовал в войне, изучает арабский и много знает о восточных коврах, на любительском уровне занимается фехтованием, математикой, ковкой из железа, а также шахматами, игрой на пианино и так далее! Он темноволосый и подтянутый, невысокого роста, носит небольшие черные усы. Говорит много и без умолку – кому-то такое может наскучить, но только не мне. Пусть болтает!»56

Прайс, в свою очередь, трогательно описывает первую встречу с Лавкрафтом:

«…он довольно сильно сутулился, так что я поначалу недооценил его рост и ширину плеч. Лицо у него оказалось узким и вытянутым, с выдающимся подбородком. Ходил он размашисто. Речь быстрая, немного дерганая. Создавалось впечатление, что тело не поспевает за проворством его мыслей…

Держался он не напыщенно и без капли надменности, совсем наоборот. При этом даже для самых простых фраз он умел подбирать ученые, высокопарные слова. Мы не прошли и квартала, как я уже понял, что Г. Ф. Л. может разговаривать только так и никак иначе. Если б он выражался проще, как и все остальные, вот это как раз показалось бы неестественным…

Двадцать восемь часов мы болтали, обмениваясь мыслями и фантазиями, додумывая друг за друга идеи. Он с большим удовольствием вбирал в себя новый опыт: зрительный, звуковой, словесный, мыслительный. За всю жизнь я практически не встречал других людей с таким же уровнем так называемой „интеллектуальной жажды“. Он никак не мог насытиться новыми словами, задумками, размышлениями. Он додумывал, объединял, докапывался до сути идей, и все это со скоростью пулеметной очереди»57.

Первая встреча с Прайсом служит еще одним доказательством того, как сильно Лавкрафт изменился за последние пятнадцать лет. В 1917 году во время личного знакомства с Рейнхардом Кляйнером, с которым к тому моменту два года состоял в переписке, он вел себя натянуто и чересчур официально. Теперь же, увидевшись с прежде незнакомым человеком, Лавкрафт мог держаться непринужденно и дружелюбно, будто давно его знает. Как только Лавкрафт вернулся домой из путешествия, между ними ожидаемо завязалась оживленная переписка, которой Говард очень дорожил – он сохранил все письма Прайса, – хотя по многим творческим вопросам эти двое придерживались совершенно разных мнений. Такой же чести удостоились Дональд Уондри, Роберт И. Говард, Кларк Эштон Смит, К. Л. Мур и Эрнест А. Эдкинс – все их послания Лавкрафт тоже не выбрасывал.

С поездкой в Новый Орлеан связана одна любопытная легенда: Прайс якобы водил Лавкрафта в бордель, где среди девушек нашлись ярые поклонницы Weird Tales и в особенности рассказов самого Лавкрафта. На самом деле эта история (если она не выдумана от начала до конца) связана с Сибери Квинном. Далее, как утверждается, девушки в знак признания его мастерства предложили Квинну «разок за счет заведения». В мемуарах Прайс с иронией отмечает, что «отказался от любовниц» из уважения к чувствительности Лавкрафта.

Из Нового Орлеана Лавкрафт поехал в Мобил, штат Алабама, а затем в Монтгомери и Атланту, хотя в современной Атланте не оказалось никаких привлекательных старинных мест. После этого он отправился в Ричмонд через Северную и Южную Каролину, куда добрался к концу июня. Традиционно осмотрев все достопримечательности, связанные с По и Конфедерацией, Лавкрафт ненадолго заглянул в Фредериксберг, Аннаполис и Филадельфию, а около двадцать пятого июня наконец-то вернулся в Нью-Йорк. Там он снял жилье в Бруклин-Хайтс, по соседству с Лавмэном. Лавкрафт планировал пробыть в Нью-Йорке дольше недели, но из-за телеграммы от Энни, полученной первого июля, засобирался домой раньше времени.

Лиллиан серьезно заболела и находилась при смерти. Первым же поездом Лавкрафт уехал в Провиденс и прибыл туда поздно вечером первого июля. Лиллиан была в полукоматозном состоянии и умерла третьего числа, не приходя в себя. Ей было семьдесят шесть лет. В свидетельстве о смерти указано, что скончалась она от атрофического артрита. Лавкрафт неоднократно упоминал о проблемах Лиллиан со здоровьем: она страдала от неврита и болей в пояснице, которые значительно ограничивали ее подвижность – в последнее время она редко выходила из дома. Все эти заболевания теперь окончательно ее добили. В переписке Лавкрафт практически не выражал сильных переживаний, на что имел полное право, однако за его словами скрывается глубокое горе:

«Внезапность кончины одновременно ошеломительна и милосердна – а милосердна она по следующей причине: в первое время субъективно мы даже не осознаем, что это на самом деле произошло. К примеру, сейчас я не смог бы даже переложить подушки из кресла-качалки тетушки, стоящего рядом со столом в центре комнаты, где она каждый вечер читала, – это было бы слишком неестественно»58.

«Легко представить, какая пустота сразу образовалась в доме, ведь тетушка, будучи человеком очень оживленным, всегда являлась здесь главной. В ближайшее время я буду не в силах сосредоточиться на какой-либо работе, к тому же меня ждет мучительная задача – разобраться в тетушкиных вещах… к которым я даже боюсь прикасаться, так как в привычном их расположении выражены ее вкусы и характер»59.

В последнем предложении заметны отголоски того беспокойства, что Лавкрафт испытывал после смерти матери одиннадцатью годами ранее, – правда, отголоски смутные, поскольку для большинства людей лишиться матери все же страшнее, чем тети, да и за последнее десятилетие Лавкрафт научился справляться с горем, не впадая в отчаянную меланхолию и не помышляя о самоубийстве.

Так насколько же важную роль играла Лиллиан в жизни Лавкрафта? Как ни странно, ответить на этот вопрос чрезвычайно трудно, потому что ни одного написанного ею письма не сохранилось, а в переписке с друзьями и коллегами Лавкрафт почти никогда не говорил о тете. Разумеется, это вовсе не принижает ее значимость – напротив, с 1926 года Лиллиан стала таким неотъемлемым элементом его повседневной жизни на Барнс-стрит, 10, что ее отсутствие казалось немыслимым. Если когда-то между ними и возникли трения из-за женитьбы (хотя это всего лишь предположение), то обо всем этом уже давно забыли, а во время пребывания в Нью-Йорке Лавкрафт не обнажал бы в письмах к тетушке всю душу, держись они отчужденно. Лиллиан напоминала ему не только о матери, но и о любимом дяде Франклине Чейзе Кларке, который наравне с Уипплом Филлипсом заменял Говарду отца.

Вскоре после похорон (шестого июля в часовне Ноулз на Бенефит-стрит службу в англиканских традициях провел преподобный Альфред Джонсон, давний друг Филлипсов и Кларков, который в 1921 году проводил службу и на похоронах Сьюзи) Лавкрафт решил куда-нибудь поехать, чтобы развеяться. У паромов в самом разгаре была «тарифная война», так что ему удалось купить билет до Ньюпорта и обратно всего за пятьдесят центов. В конце июля Лавкрафт несколько раз совершал такую поездку и писал рассказы, глядя с отвесных скал на Атлантический океан. В начале августа из Нью-Йорка приехал Мортон, и пятого числа они вместе отправились в Ньюпорт.

В августе самооценка Лавкрафта немного повысилась. Во-первых, в июльском номере журнала для писателей American Author за 1932 год появилась статья Дж. Рэндла Лютена «Что делает рассказ успешным?». В качестве образцовых примером повествования он привел работы Лавкрафта, Кларка Эштона Смита и Эдмонда Гамильтона (!). В целом статья получилась ужасной, так как ее автора не волновали никакие другие достоинства художественных произведений, кроме внешнего лоска и наличия саспенса. Процитировав первый абзац «В склепе», Лютен отмечает: «Отличная завязка, правда? Уже в этом небольшом кусочке Лавкрафт намекает, что дальше читателя ждет замечательный рассказ в жанре ужасов». Хотя Лютен называл себя поклонником Эдгара Аллана По, он несколько раз неправильно написал его имя; в названии рассказа Смита «Горгона» тоже была допущена ошибка. Эту статью Лютен определенно подготовил после прочтения Weird Tales за апрель 1932 года, в котором вышли и «Горгона», и «В склепе».

Второй и более значительный случай признания его мастерства связан с Гарольдом С. Фарнезе (1885–1945), композитором, получившим в 1911 году премию Парижской консерватории и на тот момент занимавшим должность помощника руководителя Института музыкального искусства в Лос-Анджелесе. Фарнезе хотел положить на музыку два сонета Лавкрафта из «Грибов с Юггота»: «Мираж» и «Маяк» (оба они выходили в Weird Tales за февраль – март 1931 года). Вскоре два произведения были готовы, и Фарнезе предложил Лавкрафту написать либретто к целой опере или музыкальной драме по мотивам его творчества под причудливым названием вроде «Юррегарт», «Яннимэйд» или «Болотный город»60, однако Лавкрафт отказался, заявив, что не имеет никакого опыта работы с драматургией (пьеса 1918 года «Альфредо», видимо, была не в счет). Трудно представить, что могло бы из этого получиться. Что касается музыки на основе двух сонетов, мне удалось изучить^61 одну страницу «Маяка» с нотами для альта и фортепиано, и это похоже на типичное модернистское произведение с крайне переменчивыми модуляциями (в ключе указан один знак диез, хотя тональности соль-мажор и ми-минор в мелодии почти не используются) и крайне напыщенным и диссонирующим фортепианным отрывком. Услышать исполнение данных музыкальных произведений мне не доводилось.

Из недолгого общения Лавкрафта с Фарнезе мы узнаем еще кое-какую важную информацию. В некоторых письмах Лавкрафт подробно объясняет ему свою теорию «странной» прозы, но Фарнезе, похоже, так и не уловил ее суть. После смерти Лавкрафта Август Дерлет спросил, не осталось ли у Фарнезе посланий от Говарда, и тот сообщил о наличии двух длинных писем и открытки. По словам Фарнезе, в основном их переписка сводилась к следующему:

«Я похвалил творчество Г. Ф. Л., на что он ответил: „Вы наверняка заметите, что в основе всех моих произведений, даже если они кажутся не связанными, лежит одна и та же легенда или миф о том, что когда-то наш мир населяла другая раса, которая занималась черной магией, из-за чего утратила свое высокое положение и была изгнана, но продолжает обитать во внешнем мире и готовится в любой момент вновь захватить землю“ [выделено самим Фарнезе]. Эту расу он называл Старцами»62.

Как ни странно, здесь Фарнезе приводит не цитату из письма Лавкрафта, а пересказывает (с ошибками) некоторые отрывки из его послания от двадцать второго сентября 1932 года. Обратите внимание на такую выдержку из письма:

«Пытаясь сформулировать эту мысль о преодолении границ космоса, я использую как можно больше элементов, которые в прежних интеллектуальных и эмоциональных условиях служили для человека олицетворением всего нереального, неосязаемого и загадочного… Из этих составных частей я стараюсь создать что-то вроде призрачной фантасмагории, обладающей, возможно, такой же нечеткой связностью, как и цикл традиционных мифов или легенд, где лишь мимолетно объясняется происхождение древних сил и трансгалактических существ, притаившихся на нашей бесконечно малой планете (и на других, естественно, тоже). Готовясь целиком заселить Землю, они наращивают позиции и время от времени сталкиваются с другими второстепенными формами жизни (например, человеческими существами)… После создания космического пантеона фантасту остается только драматичным и убедительным образом соединить этот „внешний“ элемент с Землей. Как мне кажется, лучшим вариантом будет упоминание древних культов, идолов и документов, подтверждающих, что человеку (или тому, кто обитал на планете до него) известно о присутствии „внешних“ сил. Кульминацией таких историй становится внезапное вторжение забытых древних сил в привычный безмятежный мир…»63

Цитата, не совсем верно воспроизведенная Фарнезе по памяти, отчасти напоминает письмо Лавкрафта к Фарнсуорту Райту от пятого июля 1927 года (когда он заново послал ему «Зов Ктулху»), хотя истинная суть тех размышлений была совсем иной. Со временем эта цитата дошла до Августа Дерлета, который в слегка видоизмененной форме начал тиражировать ее как высказывание Лавкрафта, начиная со статьи «Г. Ф. Лавкрафт, изгой» (River, июнь 1937 года). Вскоре этот отрывок стал пресловутым «доказательством» в поддержку неправильного представления самого Дерлета о «Мифах Ктулху», считавшего, что в их основу положена традиционная борьба добра и зла, схожая с христианством. До недавного времени эта «цитата» оставалась самым упоминаемым высказыванием, которое приписывалось Лавкрафту.

Вину за широкое распространение этого недостоверного отрывка в равной степени разделяют Фарнезе и Дерлет. Поначалу у Дерлета не было причин сомневаться в том, что фраза действительно взята из письма Лавкрафта, ведь Фарнезе написал ее в кавычках, однако вскоре после этого Фарнезе прислал Дерлету оригинальные послания Лавкрафта для подготовки публикации «Избранных писем» (правда, целиком их так и не издали), и в печатных копиях писем такой цитаты нет. На самом деле данный отрывок показался Дерлету настолько убедительным подтверждением его ошибочных взглядов на творчество Лавкрафта (несмотря на то, что он противоречил всем прежним заявлениям самого Говарда на эту тему), что он не был готов его выкинуть. Ближе к концу жизни Дерлета, когда начали возникать сомнения по поводу истинного источника цитаты, к нему обратились с просьбой показать оригинал письма, и Дерлет жутко разозлился, поскольку такого письма не было. В результате некоторые исследователи решили, что Дерлет сам выдумал цитату, и это объяснение казалось вполне правдоподобным, пока Дэвид Э. Шульц не прояснил вопрос, обнаружив письма Фарнезе^64.

С путешествиями за 1932 год еще не было покончено. Тридцатого августа Лавкрафт отправился в Бостон по приглашению Кука. На следующий день они вместе поехали в Ньюберипорт, чтобы понаблюдать за полным солнечным затмением, и увиденное их не разочаровало: «Пока полумесяц солнца был маленьким, ничего не менялось, а потом все вдруг стало ярким, как во время заката. Как только от солнца остался совсем тоненькая полоска, пейзаж приобрел странные призрачные оттенки, появился болезненный желтоватый свет»65. Оттуда Лавкрафт двинулся в Монреаль и Квебек, на оба города он выделил четыре полных дня (со второго по шестое сентября). Лавкрафт звал с собой Кука, но тому не нравилась аскетичная манера путешествия друга (ночные поезда и автобусы, скромное питание, бесконечный осмотр достопримечательностей и тому подобное). Впрочем, Кук встретил его по возвращении из Канады. Вот как он живо описывал последствия безумных привычек Лавкрафта, связанных с поездками:

«Ранним утром вторника, еще до моего ухода на работу, Говард вернулся из Квебека. Такой картины я еще никогда не наблюдал: это был обтянутый кожей скелет. Глаза ввалились и напоминали прожженные в одеяле дыры. Нежные руки и пальцы творца превратились в лапы с когтями. Он казался мертвецом, у которого еще чудом действуют некоторые нервные импульсы… Я испугался, а из-за страха еще и разозлился. Злился я, скорее всего, на себя за то, что не поехал вместе с ним. Так или иначе, весь этот гнев я на него выплеснул. Пора было притормозить, и именно это я решил ему объяснить»66.

Кук сразу повел Лавкрафта в ресторан «Уолдорф», накормил его сытным обедом и привел обратно к себе, чтобы тот мог отдохнуть. В пять часов Кук вернулся с работы и заставил Говарда еще раз поесть. Трудно представить, как Лавкрафт мог наслаждаться своими поездками, если так плохо ел и мало спал, однако каждый год снова и снова отправлялся в путь.

Почти сразу после возвращения в Провиденс Лавкрафт принимал у себя гостей. Восьмого сентября к нему приехал один новый знакомый, Карл Фердинанд Штраух. Судя по всему, он остался на несколько дней, и к ним наверняка присоединился давний друг Штрауха, Гарри Бробст. Тринадцатого числа после пятилетнего перерыва в Провиденс наведался Дональд Уондри, однако Штраух не дождался его приезда. С таким большим количеством встреч Лавкрафт выбился из рабочего расписания (могу представить, сколько у него накопилось писем, ожидавших ответа), но в начале октября все равно сумел вырваться в небольшое путешествие по Бостону, Салему и Марблхеду.

Приблизительно весной или летом 1932 года у Лавкрафта появилась новая многообещающая заказчица – и многообещающей она была не в связи с наличием таланта или желания стать полноценной писательницей, а просто потому, что регулярно обращалась к Лавкрафту с работой. Речь идет о женщине по имени Хейзел Хилд (1896–1961), о которой мне почти ничего не известно. Родилась она в Сомервилле, штат Массачусетс, там же провела практически всю жизнь и, насколько я знаю, не публиковала никаких других произведений, за исключением пяти рассказов, отредактированных или написанных вместо нее Лавкрафтом. В отличие от Зелии Бишоп, она не оставила воспоминаний о Лавкрафте, поэтому у нас нет информации о том, как она на него вышла и как складывались их профессиональные и личные отношения. Мюриэл Эдди (если ее словам можно доверять) сообщает, что Хилд вступила в писательский клуб, основанный супругами Эдди, и именно через этот клуб и познакомилась с Лавкрафтом, когда стало очевидно, к какому жанру тяготеет ее творчество. Хилд признавалась, добавляет Эдди, что испытывает некий интерес к Лавкрафту в романтическом плане: однажды она даже уговорила Лавкрафта приехать к ней в гости в Сомервилл и устроила ему ужин при свечах^67. Лично я сомневаюсь в правдивости этой истории, поскольку и многие другие утверждения Мюриэл Эдди оказывались недостоверными. В переписке Лавкрафта можно найти лишь один-единственный намек на романтические отношения с Хилд (в которых инициативу проявляла именно она). В конце 1934 года в письме к Дуэйну У. Раймелу Лавкрафт рассказывает о том, что у миссис Хилд исчезла кошка – «наелась в подвале каких-то химикатов, впала в бешенство и пулей выскочила из дома, после чего ее больше не видели»68. Получается, в переписке с Хилд он обсуждал не только деловые вопросы, хотя то же самое можно сказать и про общение Лавкрафта с Зелией Бишоп, хотя ее в безответной любви к Говарду почему-то никто не подозревал. По словам Кука, Лавкрафт собирался заехать к Хилд в Сомервилл в начале сентября после возвращения из Квебека, однако их встреча вполне могла пройти в безобидно деловом или светском формате. Судя по тому, что он называл ее «миссис Хилд», Хейзел либо овдовела, либо была в разводе.

Имеются все основания предполагать, что некоторые из рассказов (если не все пять), которые Лавкрафт редактировал по заказу Хилд, были написаны в 1932 или 1933 году, несмотря на то, что последний из них появлялся в печати только в 1937 году. Первым, вероятно, был «Каменный человек» (Wonder Stories, октябрь 1932). Хилд рассказывала Дерлету об этом произведении: «Лавкрафт помог мне с этой историей не меньше, чем с остальными, даже переписал некоторые отрывки. Он критиковал рассказ абзац за абзацем, карандашом писал на полях замечания и заставлял меня все переделывать, пока ему не понравится»69. Полагаю, данное утверждение целиком ложно или как минимум сомнительно. По комментариям Лавкрафта к рассказам Хилд становится ясно, что Лавкрафт не просто их комментировал или предлагал правки, которые вносила сама Хилд, – нет, он сочинял произведения сам на основе ее кратких набросков. Из всех его редакторских работ эти, пожалуй, можно назвать практически оригинальными творениями (наряду с историями Зелии Бишоп). Ни один из рассказов Хилд, конечно, не дотягивает до уровня «Кургана», однако некоторые получились очень даже удачными.

В письмах Лавкрафта я не нашел ни одного упоминания «Каменного человека», но раз он появился в октябрьском выпуске Wonder Stories, значит, к лету 1932 года Говард уже приступил к работе. Сюжет довольно обычный: в древнем экземпляре «Книги Эйбона» Дэниел Моррис (по прозвищу Полоумный Дэн) находит способ превратить любое живое существо в каменную статую. Данный способ, как признается Моррис, «больше полагается на химию, чем на Внешние силы», а требуется для этого «чрезвычайно ускоренная реакция отвердения» – такого псевдонаучного объяснения, видимо, хватило, чтобы попасть в журнал Хьюго Гернсбека. Моррис успешно испытывает это средство на скульпторе Артуре Уилере, который якобы приставал к его супруге Розе. Когда Моррис пытается опробовать зелье на жене, той удается его обхитрить и превратить в камень самого Дэниела. Здесь Лавкрафта вновь подводит не только неправдоподобность сверхъестественного или псевдонаучного явления, но и его неспособность выписывать характеры: любовный треугольник вышел банальным, а разговорные фразы из дневника Полоумного Дэна кажутся совершенно неубедительными. Конечно, Лавкрафту помешал развернуться сам сюжет, ведь в собственном рассказе он не стал бы такое описывать.

А вот недостатки «Крылатой смерти» уже не спишешь на Хилд. В этом нелепом рассказе речь идет об ученом Томасе Слоунвайте, который обнаружил в Южной Африке редкое насекомое, чей укус смертелен, если только его не обработать специальным веществом. Местные жители называют это насекомое «дьявольской мухой», считая, что после умерщвления жертвы оно якобы забирает себе ее душу. С помощью этого насекомого Слоунвайт убивает своего конкурента, ученого по имени Генри Мур, однако вскоре Томасу начинается являться насекомое, безошибочно обладающее чертами характера Мура. Концовка и вовсе абсурдна: Слоунвайт тоже умирает, его душа попадает в тело мухи, и, окунувшись в чернила, он оставляет послание на потолке комнаты. Такое причудливое и смехотворное завершение истории (выдуманное самим Лавкрафтом) явно должно было стать кульминацией ужаса, но привело лишь к разрядке напряжения.

Об этом рассказе Лавкрафт сообщал Дерлету в письме, которое, скорее всего, относится к августу 1932 года:

«Жаль, что твоя новая история похожа на более раннюю работу автора. На днях с моей клиенткой случилось что-то странное – речь идет о сюжетном элементе, который лично я придумал и ввел в рассказ, полагая, что он оригинален. Произведение отправили Красавчику Гарольду [Бейтсу], а он его отверг, поскольку тот самый элемент (когда насекомое обмакивается в чернила и оставляет послание на потолке) использовался в другом рассказе, который он уже принял к публикации. Что за чертовщина! Я-то думал, мне в голову пришла абсолютно новая и уникальная идея!»70

Неизвестно, какому такому шедевру литературы удалось опередить Лавкрафта с этой задумкой, зато определенный интерес представляет заметка о принятии рассказа в Strange Tales. Хотя ранее я выражал сомнения по поводу теории Уилла Мюррея, согласно которой «Тень над Инсмутом» Лавкрафт создавал с прицелом на публикацию в Strange Tales, однако это утверждение, как мне кажется, справедливо относительно первых работ Хилд, которые действительно отправили Бейтсу. Насчет остальных рассказов точной информации нет: возможно, их тоже послали в Strange Tales, ведь написаны они были еще до закрытия журнала в конце того года. «Крылатую смерть» Лавкрафт послал Фарнсуорту Райту, но тот, по-видимому, не сразу принял историю – вышла она только в Weird Tales за март 1934 года. После ее публикации Лавкрафт говорил: «Рассказ так себе, ничего выдающегося… Примерно на 90–95 % он написан мной»71.

Мне всей душой хочется верить, что «Ужас в музее» был осознанно задуман как рассказ пародийный, в подражание мифологии самого Лавкрафта. Здесь появляется новое «божество» Ран-Тегот – хранитель музея восковых фигур Джордж Роджерс якобы обнаружил его во время экспедиции на Аляску. Он показывает снимок существа Стивену Джонсу, своему скептически настроенному другу: «Как это ни парадоксально, у его облика все-таки было некое выражение: Джонс видел, что за треугольником выпуклых рыбьих глаз и скошенным хоботом проступает смесь ненависти, жадности и чистой жестокости – абсолютно непостижимой для человека из-за соединения с другими эмоциями родом не из нашего мира и даже не из нашей Солнечной системы». Напыщенность этой фразы однозначно намекает на пародию, и в рассказе действительно можно увидеть пародийные намеки на «Модель Пикмана» и «Зов Ктулху». Представьте всю нелепость ситуации: в подвале музея в ящике спрятана не статуэтка с изображением какого-то бога, а само божество! Крайне абсурдно звучат слова бредящего Роджерса, когда он пытается принести Джонса в жертву Ран-Теготу:

– Йа! Йа! – завывал он [Роджерс]. – Я иду, о Ран-Тегот, скоро я поднесу тебе пищу. Ты так долго ждал и плохо питался, но теперь ты получишь обещанное… Выпей из него все соки вместе со всеми его сомнениями и наберись сил. И отныне он станет памятником твоей славе. Бесконечный и непобедимый Ран-Тегот, я твой раб и верховный жрец. Я утолю твой голод. Я увидел знак и привел тебя сюда. Я дам тебе кровь, а ты взамен дашь мне власть. Йа! Шуб-Ниггурат! Всемогущий Козел с Легионом Младых!

Позже Роджерс выкрикивает еще несколько клятв вроде «Отродье Норт-Йидика и испарение К’тхуна! Пес, воющий в водовороте Азатота!». Что ж, Лавкрафт сознательно свел мифологию до абсурда еще до того, как в дело вступили его бесталанные ученики и последователи.

Рассказ упоминается в письме за октябрь 1932 года: «В последней редакторской работе мне практически пришлось сочинять прозу за клиентку, и я вновь столкнулся со стандартными проблемами разработки сюжета, прямо как в мою бытность автором»72. Далее Лавкрафт пересказывает сюжет в такой сенсационной манере, которая, как я надеюсь, указывает на осознание пародийности истории. В другом источнике он сообщал: «„Ужас в музее“ я написал сам, но на основе сюжетного наброска настолько слабого, что едва не отказался от этой работы»73. Судя по всему, Райт сразу принял рассказ к публикации, так как он вышел в Weird Tales за июль 1933 года, в одном номере с «Грезами в ведьмовском доме». Лавкрафт наверняка усмехнулся, прочитав в выпуске за май 1934 года хвалебное письмо от Бернарда Дж. Кентона (псевдоним Джерри Сигела, одного из создателей Супермена): «На мой взгляд, даже Лавкрафт со всей его творческой мощью не сумел бы превзойти пугающую сцену, где на героя нападает существо из другого измерения».

Рассказ «Вне времени», над которым Лавкрафт работал в начале августа 1933 года^74, пожалуй, единственное успешное произведение, созданное в паре с Хилд, хотя и здесь не обошлось без нелепостей на грани самопародии. Итак, в археологическом музее Кэбот в Бостоне находится древняя мумия, а при ней – свиток с непонятными символами. Рассказчику (он же хранитель музея) мумия и свиток напоминают о безумной истории из «Черной книги» или «Безымянных культов» фон Юнцта, в которой повествуется о боге Гатаноа: «все живые существа, узревшие его… подвергаются перемене куда более страшной, чем сама смерть. От внешнего вида бога или его изображения… наступает паралич и престраннейшее оцепенение, в результате чего снаружи плоть каменеет, а мозг при этом работает…» Похоже на зелье из «Каменного человека», правда? Далее фон Юнцт упоминает некого Т’юога, который сто семьдесят пять тысяч лет назад хотел взобраться на гору Яддит-Го на затерянном континенте Му, где обитал Гатаноа, чтобы «избавить человечество от страшной угрозы». От взгляда Гатаноа его защитило магическое заклинание, однако в последний момент жрецы Гатаноа выкрали пергамент с заклинанием и подменили его другим. Таким образом, Т’юог, на тысячи лет превращенный Гатаноа в камень, – и есть та самая древняя мумия из музея.

Становится очевидно, что авторству Хилд в рассказе принадлежит только идея мумии с функционирующим мозгом, а все остальное, включая Гатаноа, Т’юога, континент Му в качестве места действия и, естественно, сам текст, придумано Лавкрафтом. Он и сам признавал свой значительный вклад в работу: «Должен сказать, что и впрямь приложил руку к вскоре выходящему „Вне времени“… Черт, да я его сам и написал!»75 Рассказ получился удачным, однако и здесь чувствуются излишняя напыщенность и недоработки, из-за которых его нельзя причислить к лучшим работам Лавкрафта. При этом стоит обратить внимание на то, что в рассказе объединяется атмосфера ранних произведений в стиле Дансени с более поздними «мифами»: восхождение Т’юога на Яддит-Го обладает как тематически, так и стилистически схожими чертами с эпизодом из «Других богов», в котором Барзай «Мудрый» покоряет гору Нгранек, а стиль всей линии повествования, связанной с Му, наводит на мысли о рассказах и пьесах Дансени о богах и людях. Рассказ вышел в Weird Tales за апрель 1935 года.

А вот «Ужасы старого кладбища» решительно возвращают нас на землю, и мы попадаем в какую-то неизвестную деревушку, житель которой, гробовщик Генри Торндайк, изобрел особый химический состав – если ввести его живому человеку, тот будет казаться умершим, хотя останется в сознании. Таким образом Торндайк пытается избавиться от своего врага, но выходит так, что вещество вводят ему самому. Результат неизбежен: несмотря на все мольбы, его признают мертвым и хоронят заживо.

Почти на протяжении всего рассказа повествование ведется на диалекте, напоминающем тот, с которым мы уже встречались в «Ужасе Данвича» (возможно, в качестве пародии). Есть здесь и другие «шутки для своих»: например, в именах героев Экли (из «Шепчущего во тьме»), Зенаса (из «Цвета из иных миров»), Этвуда (из «Хребтов безумия») и Гудинафа (Артур Гудинаф – коллега Лавкрафта по любительской журналистике), из чего можно сделать вывод, что история задумывалась, может, и не в качестве пародии, но уж точно в традициях черного юмора – и предстает довольно успешным образцом жанра. Лавкрафт не упоминает этот рассказ ни в одном из изученных мной писем, поэтому я не могу точно сказать, когда он был написан. В Weird Tales он вышел только в мае 1937 года.

По кратким пересказам видно, что некоторые из этих рассказов связаны одним сюжетным элементом – в основе его лежит идея о жизни мозга в мертвом или обездвиженном теле. Данный элемент встречается в «Ужасах старого кладбища» и «Вне времени», в «Ужасе в музее» жертва Ран-Тегота превращается в восковую фигуру, похожая участь ждет и героя «Каменного человека», тогда как в «Крылатой смерти» человеческий мозг или личность попадают в непривычную для себя оболочку. Интересно было бы узнать, что именно из всего этого придумала Хилд, если вообще что-либо придумала.

Хилд регулярно оплачивала работу Лавкрафта, несмотря на то что ее рассказы опубликовали только несколько лет спустя. Лавкрафт ни разу не упоминал о каких-либо задержках с выплатой гонорара с ее стороны (в отличие от той же Зелии Бишоп, на которую он часто жаловался). Хотя летом 1935 года он все еще называл Хилд своей заказчицей, работа над ее произведениями завершилась летом 1933 года.

Осенью 1932 года Лавкрафт невольно оказался вовлечен в еще один то ли редакторский, то ли соавторский проект. Речь идет о рассказе «Врата Серебряного ключа». Э. Хоффману Прайсу так понравился «Серебряный ключ», что в июне во время встречи в Новом Орлеане он предложил Лавкрафту «написать продолжение о том, что стало с Рэндальфом Картером после его исчезновения»76. Ответ Лавкрафта не сохранился – могу предположить, что он не очень обрадовался этой затее, и поэтому продолжение под заголовком «Повелитель иллюзий» Прайс сочинил сам. В конце августа он отправил рассказ Лавкрафту с надеждой, что тот его подправит и согласится опубликовать как соавторскую работу. Лавкрафт долго не откликался на письмо Прайса, а потом сообщил, что потребуется внести серьезные изменения, дабы история соотносилась с оригиналом. В благодушном ответе от десятого октября Прайс согласился почти со всеми указаниями Лавкрафта и думал, что на редактирование уйдет совсем немного времени (он-то свой рассказ набросал всего за два дня)77, однако Лавкрафт закончил переработку текста только в апреле 1933 года.

«Повелитель иллюзий»78 – кошмарное творение. Это нелепая история о том, как Рэндольф Картер, нашедший серебряный ключ, попадает в странную пещеру (расположенную в холмах позади его дома в Массачусетсе) и встречает там необычного человека, который представляется как «Умр ат-Тавил, твой проводник». Он уводит Картера в какое-то другое измерение, где тот встречает Древних. Эти существа объясняют Картеру, как устроена Вселенная: если круг получается из пересечения конуса с плоскостью, то и наш трехмерный мир – результат пересечения плоскости с фигурой из высшего измерения; подобным же образом время является иллюзией, всего лишь последствием «разрезания» бесконечности. Выясняется, что все когда-либо жившие Картеры принадлежат к единому архетипу, поэтому, если бы Картер смог управлять своей «плоскостью сечения» (то есть плоскостью, определяющей его положение во времени), он сумел бы оказаться любым из Картеров и попасть в любую эпоху, от античности до далекого будущего. В неожиданном (по крайней мере, по замыслу) финале мы видим, как Картер в облике старика появляется среди людей, собравшихся для разделения его наследства.

История вышла крайне слабой, и все же Лавкрафт попытался хоть как-то ее исправить. Анализируя творение Прайса, он указал в письме на моменты, требующие доработки: 1) стиль необходимо сделать более похожим на «Серебряный ключ» (в версии Прайса, конечно, полно типичных для него бурных метаний и словесных перебранок, но язык при этом ужасно безжизненный, высокопарный и напыщенный); 2) некоторые эпизоды нужно привести в соответствие с сюжетом «Серебряного ключа»; 3) переход из обычного мира в гиперпространство (если именно это он имел в виду) лучше сделать менее явным; 4) избавиться от поучительного тона в разговорах Древних с Картером. «Черт, это будет работа не из легких!»79 – справедливо заключил Лавкрафт. Из-за наплыва других задач он взялся за данный рассказ только спустя несколько месяцев. К марту 1933 года Лавкрафт осилил семь с половиной страниц^80, потом отвлекся на другие редакторские проекты и закончил этот рассказ в начале апреля^81.

Результат никак нельзя назвать удовлетворительным. Если «Серебряный ключ» был трогательным отражением самых сокровенных переживаний и убеждений Лавкрафта, то «Врата Серебряного ключа» – это фантастическо-приключенческая история с нелепыми и вымученными размышлениями на тему математики и философии. Лавкрафт сильно изменил сюжет, хотя по возможности сохранил большинство идей Прайса. Действие начинается в Новом Орлеане, где для решения вопроса о том, как распорядиться наследством Картера, собрались несколько человек: Этьен-Лоран де Мариньи (в нем воплотился образ самого Прайса), Уорд Филлипс (сразу понятно, кто подразумевается под этим героем), адвокат Эрнест Б. Эспинуолл и странный человек по имени Свами Чандрапутра. Свами выступает против совершения каких-либо действий, так как считает, что Картер еще жив. Далее он рассказывает невероятную историю о том, что случилось с Картером после его возвращения в детство (в «Серебряном ключе»).

Итак, Картер, пройдя через несколько «врат», оказался в каком-то месте «за пределами знакомого пространства и времени» – туда его привел «проводник» Умр ат-Тавил, Продолжатель жизни. В итоге с помощью проводника Картер попадает к тронам Древних и от них узнает, что у каждого существа во Вселенной есть «архетипы» и что все предки человека – грани одного и того же архетипа. Картер, как оказалось, является гранью так называемого «ВЕРХОВНОГО АРХЕТИПА». Затем каким-то таинственным образом Картер перемещается на планету Яддит в тело причудливого создания, мага Зкауба. Со временем он все-таки сумеет вернуться на Землю, однако будет вынужден использовать маскировку из-за необычного внешнего вида.

Когда несговорчивый адвокат Эспинуолл поднимает на смех историю Свами Чандрапутры, нас ждет финальное (и не такое уж неожиданное) разоблачение: Свами – это и есть Рэндольф Картер, заточенный в чудовищном теле Зкауба. Эспинуолл, стянувший с него маску, падает замертво. Картер сбегает через дверцу огромных часов.

«По моим подсчетам, [Лавкрафт] оставил без изменений не более пятидесяти слов из моего первоначального рассказа»82, – отмечал Прайс, в связи с чем многие считали, что финальный вариант «Врат Серебряного ключа» кардинально отличается от оригинального наброска, однако Лавкрафт, как мы узнали, изо всех сил старался придерживаться сюжета Прайса. Цитаты из «Некрономикона» в основном принадлежат Прайсу, а следующий отрывок, немного исправленный Лавкрафтом: «[Картера] поражала страшная заносчивость тех, кто без умолку болтал о жестоких Древних, будто Они могли очнуться от вечных снов и обрушить свой гнев на человечество» – так удивительно схож со взглядами формирующейся псевдомифологии самого Лавкрафта, что он остался в тексте практически без изменений.

Рукописный текст Лавкрафт отправил Прайсу, чтобы тот его напечатал, традиционно не забыв о нелестных (и в этом случае справедливых) замечаниях в собственный адрес: «Сотрудничать я не мастер, но старался по мере моих скромных сил»83. Прайса же переполнял энтузиазм, несмотря на некоторые спорные моменты: к примеру, ему не понравилось использование теософских терминов (Шалмали, Шамбала, Владыки Венеры и т. п.), которые он сам же и предоставил, поэтому Прайс попросил Лавкрафта изменить отдельные слова либо менял их сам. По всей вероятности, был подготовлен еще один экземпляр машинописного текста, поскольку в сохранившемся много ошибок и рукописных пометок на полях, сделанных как Прайсом, так и Лавкрафтом.

Девятнадцатого июня Прайс отправил рассказ в Weird Tales, добавив хвалебные слова в адрес Лавкрафта и сообщив о том, что его вклад в работу был минимальным: «В этом произведении так много от Лавкрафта и так мало от меня, что я не постесняюсь сказать… такого цельного и тщательно проработанного описания Вселенной и гиперпространства я еще не встречал»84. В письме к Лавкрафту от семнадцатого августа Фарнсуорт Райт дал вполне ожидаемый ответ:

«Я внимательно прочитал „Врата Серебряного ключа“, и меня просто поразил колоссальный размах истории. Это невероятно смелое и сложное произведение…

Однако я опасаюсь предлагать его на суд нашим читателям. Многие, конечно… придут восторг и прочитают рассказ с удовольствием, но найдется немало и тех – и таких, пожалуй, будет большинство, – кто его не осилит. Описания и обсуждения космических измерений испортят им всю радость от чтения…

…спешу заверить, что никогда прежде не отвергал рассказ с таким сожалением»85.

Думаю, слова утешения не очень-то помогли Лавкрафту, хотя он изначально не возлагал особых надежд на коммерческий успех произведения. И Прайс, и Лавкрафт не стали больше трогать текст, поскольку, видимо, не собирались отправлять его в другие издания. Странно, что они даже не попытались пристроить рассказ в какой-нибудь научно-фантастический журнал. Возможно, им казалось, что из этой затеи ничего не выйдет или что неуместно предлагать произведение в другой журнал, если первая его часть вышла в Weird Tales. Впрочем, в середине ноября 1933 года своевольный Райт попросил еще раз прислать ему «Врата Серебряного ключа»86 и неделю спустя принял рассказ к публикации. Он появился в номере за июль 1934 года и действительно получил противоречивые читательские отзывы, хотя вовсе не такие, которых опасался Райт. В сентябрьском номере за 1934 год юный Генри Каттнер критикует произведение за излишне подробные объяснения и неправдоподобную концовку: «Раньше у Лавкрафта получалось удачно завершать истории, но в этот раз вышло чертовски банально. Это плохой пример сюжетного поворота с вымученной неожиданностью». Лавкрафт начал общаться с Каттнером два года спустя и к тому времени либо успел забыть об этом комментарии, либо уже простил его.

Медленно, но верно Лавкрафта снова затягивал мир любительской журналистики, а именно деятельность Национальной ассоциации любительской прессы, поскольку ОАЛП уже не существовала. Примерно в конце 1931 года его уговорили вступить в Бюро критиков, аналог Отдела общественной критики. Восемнадцатого апреля Лавкрафт подготовил для National Amateur обзорное эссе – такое длинное, что оно даже не поместилось в журнале, поэтому Хельм К. Спинк, главный редактор, поручил главному типографу, Джорджу Дж. Феттеру из Лексингтона, штат Кентукки, опубликовать эту работу в виде отдельной брошюры. Вышла она чуть позже в том же году под заголовком «Продолжение критики поэзии». Не уверен, кому принадлежала идея такого названия, однако возможно, его придумал сам Лавкрафт.

В «Заметках о стихотворном мастерстве» представлены поздние взгляды Лавкрафта на «истинную поэзию в отличие от рифмующейся прозы». Что интересно, он не осуждает белый стих в целом, а только замечает, что «новичкам настоятельно рекомендуется отказаться от неразборчивого использования данного приема», потому что начинающим поэтам трудно развить естественное чувство ритма без использования традиционных стихотворных размеров. Он приводит два стихотворения, которые Б. К. Харт несколькими годами ранее опубликовал в своей колонке «Интермедия»: одно из них написано стандартными четверостишиями, другое – белым стихом. При этом Лавкрафт верно подмечает, что второе звучит намного живее и поэтичнее благодаря оригинальному, неизбитому языку. Эта длинная теоретическая дискуссия является лишь немного громоздким предисловием к анализу любительских стихотворений, которым и завершается эссе.

В последующие годы Лавкрафт неоднократно принимал участие в работе Бюро критиков, хотя просил обращаться к нему только в самом крайнем случае, когда не находилось других «жертв» (а их никогда и не находилось). Обычно он занимался разбором поэзии, но все-таки уговаривал Эдварда Х. Коула публиковать его критический анализ прозы. В начале 1932 года Лавкрафт также написал краткое предисловие к небольшому сборнику стихов «Мысли и образы» преподобного Юджина Б. Кунца, поэта-любителя со стажем, к которому Говард всегда относился с теплотой. В брошюре, напечатанной «Трайаутом» Смитом, как всегда, не обошлось без опечаток: прямо на титульной странице красуется надпись, согласно которой материал «подготовлен совместно Г. Ф. Лавракфтом и Ч. У. Смитом».

Еще один книжный проект, зародившийся, вероятно, в сообществе журналистов-любителей, – это издание полного цикла «Грибов с Юггота». Задумка принадлежала Эрлу К. Келли и стала первой из череды попыток опубликовать серию сонетов при жизни Лавкрафта (все они провалились). Келли был редактором любительского журнала Ripples from Lake Champlain, с расчетом на который Лавкрафт и сочинял некоторые сонеты из «Грибов с Юггота» – правда, в весеннем номере 1932 года появился только один из них: «Голубятники». В конце февраля 1932 года Келли обратился к Лавкрафту за разрешением на печать всего цикла^87, однако замыслу не суждено было воплотиться в жизнь. В 1931 году Келли выбрали председателем НАЛП, в 1932 году он возглавлял июльский съезд в Монтпилиере, штат Вермонт, а затем покончил с собой, застрелившись из револьвера^88. Ему было двадцать семь лет.

Двадцать третьего ноября 1932 года скончался Генри С. Уайтхед, долгое время страдавший болезнью желудка, и его смерть сильно опечалила Лавкрафта. С неподдельными чувствами он вспоминал, как годом ранее гостил у Уайтхеда:

«Пожалуй, никто не принимал меня на протяжении двух недель с таким добродушием, заботой и щедростью. Ради его же блага мне приходилось с осторожностью высказывать восхищение его книгами или другими вещами, ведь он, будто какой-то великодушный восточный правитель, спешил преподнести мне в дар все то, что привлекло мое внимание. Он настаивал, чтобы я считал его гардероб своим собственным (телосложение у нас почти одинаковое), и в моем шкафу до сих пор висит белый летний костюм, который он мне сначала одолжил, а потом и вовсе отдал. На полке с редкими вещицами у меня стоит банка с длинной пятнистой змеей, и, глядя на нее, я вспоминаю, как старина Кэневин поймал и убил эту змею собственными руками, чтобы у меня остался образчик ужасов Данедина. Он не испугался бы и самого дьявола, так что в схватке с извивающейся змеюкой для него не было ничего необычного. Он был потрясающе разносторонним человеком и обладал множеством привлекательных качеств, рассказ о которых покажется неправдоподобным разве что тем, кто не знал его лично»89.

Оценивая творчество Уайтхеда, Лавкрафт обратил внимание на серию из трех рассказов, действие которых происходит в новоанглийском городке Чадборн – аналоге вымышленного Аркхэма. Одну из этих историй («Случай в Чадборне») приняли в Weird Tales, и она вышла в номере за февраль 1933 года, а названия двух других нам неизвестны, и эти произведения, судя по всему, не сохранились. Какой-то из них Гарри Бейтс взял в Astounding Stories, но вернул, как только журнал закрылся, другой же, по всей видимости, не посылался ни в какие журналы.

Как я уже упоминал, Лавкрафт занимался редактированием рассказа Уайтхеда «Ловушка». Он помогал Уайтхеду с еще двумя произведениями, хотя, как мне кажется, сам для них ничего не написал. Один из этих рассказов, «Кассий», явно придуман по мотивам записи № 133 из «Тетради для заметок» Лавкрафта: «У мужчины есть миниатюрный и бесформенный сиамский близнец – показ. в цирке – близнеца отделяют хирургическим путем – он исчезает – начинает жить собственной жизнью и творить зло». В произведении Уайтхед четко следует этому сюжетному наброску, удалив только эпизод с цирком. Место действия он переносит в привычную для него Вест-Индию, где чернокожий слуга Джеральда Кэневина по имени Брут Хеллмэн отделяет мини-близнеца от паховой области героя, в результате чего в существе просыпаются жестокие инстинкты, и оно несколько раз нападает на Хеллмэна, пока близнеца не убивают.

«Кассий» (Strange Tales, ноябрь 1931) – удачный рассказ, который держит читателя в напряжении, хотя в середине сюжет провис из-за утомительных псевдонаучных рассуждений, а концовка вышла непреднамеренно комичной: Кэневин не хочет убивать карлика, ведь тот был крещен и является христианином, но как только он пытается поймать существо, Кэневина опережает его кот, который жестоко разделывается с близнецом. Впервые узнав об этом сюжете, Уайтхед захотел написать рассказ в соавторстве с Лавкрафтом, однако тот отказался и преподнес замысел произведения в качестве подарка Уайтхеду.

Правда, впоследствии Лавкрафт заявлял, что у него эта история получилась бы совсем другой:

«Идея заключалась в том, что связь между героем и его миниатюрным близнецом намного сложнее и непонятнее, чем предполагают врачи. Карлика отделяют с помощью операции, но каков результат: непредвиденный ужас и трагедия. Ведь мозг человека как раз находился в теле близнеца… и после операции мы имеем жуткого монстра-карлика с проницательным разумом и красивого мужчину с недоразвитым мозгом, от которого осталась только красивая оболочка. Именно вокруг этой ситуации я планировал выстроить сюжет, однако задача была чересчур масштабная, и сильно далеко я не продвинулся»90.

Жаль, что Лавкрафт так и не написал эту историю! Далее он сообщал, что идея посетила его в 1925 году в Нью-Йорке, когда он побывал на шоу уродов в Музее Хьюберта и увидел там Жана Либбера (Лавкрафт неправильно записал его фамилию с одной «б»), в брюшную полость которого врос небольшой близнец. Впоследствии выяснилось, что Либбера (друг Артура Лидса) был поклонником «странной» прозы и с удовольствием читал произведения Лавкрафта в Weird Tales!

Также Лавкрафт помогал Уайтхеду с рассказом «Ушиб», но точно не знал, удалось ли тому дописать историю. Эта работа впервые упоминается в апреле 1932 года, когда Лавкрафт сообщал: «Теперь я оказываю помощь Уайтхеду с подготовкой нового финала и общей атмосферы для рассказа, отвергнутого Бейтсом». В нем рассказывается о человеке, который ушиб голову и, по версии Лавкрафта, таким образом «пробудил клетки наследственной памяти, в результате чего стал слышать звуки разрушения великолепного Му, затонувшего двадцать тысяч лет назад!»91 Некоторые считают, что этот рассказ отредактировал или написал Лавкрафт, однако анализ текста не дает оснований строить такие предположения.

При этом существует вероятность, что это произведение написал вовсе не Уайтхед. Рассказ появился (под названием «Ботон») в Amazing Stories за август 1946 года и почти сразу после этого – во втором сборнике Уайтхеда «Огни Вест-Индии» («Аркхэм-хаус», 1946 год). Обратите внимание на то, сколько времени работа оставалась неопубликованной (ее печать наверняка организовал Август Дерлет). А. Лэнгли Сирлз считает, что рассказ мог написать сам Дерлет, обнаружив сюжетный набросок Лавкрафта среди бумаг Уайтхеда. По мнению Сирлз, это произведение сильно отличается от всех других творений Уайтхеда. Также не стоит забывать, что Дерлет неоднократно выдавал свои произведения за чужие: например, когда опубликовал свой рассказ «Кладбищенский тис» в сборнике «Ночной перезвон» (1952), приписав его Джозефу Шеридану Ле Фаню. Никаких объективных доказательств в пользу этой теории найти не удалось, однако ее, на мой взгляд, не стоит сбрасывать со счетов.

Лавкрафт написал двухстраничный некролог Уайтхеду и отправил Фарнсуорту Райту, чтобы тот поместил материал в Weird Tales в качестве сообщения о смерти автора. Райт опубликовал его отдельной статьей «В память о Генри Сент-Клере Уайтхеде» в номере за март 1933 года без указания авторства, взяв всего четверть от общего объема лавкрафтовского текста^92. Говард не сохранил копию оригинального некролога, поэтому полный текст статьи считается утерянным. Возможно, конечно, что он схож с текстом письма от Лавкрафта к Э. Хоффману Прайсу (седьмого декабря 1932 года), который тоже стал данью уважения Уайтхеду.

К этому же периоду относится одно необычное творение Лавкрафта под названием «Европейские зарисовки» (на рукописи указана дата – девятнадцатое декабря). Это довольно традиционный очерк о самых популярных туристических местах в западной Европе (в основном речь идет о Германии, Франции и Англии), который он написал за своего заказчика, а именно за бывшую жену Соню. В письмах Лавкрафт довольно редко упоминал об этой работе и изо всех сил старался не разглашать имя клиента, как, например, в послании к Альфреду Галпину в конце 1933 года:

«За последний год я столько узнал о Париже, что уже готов был предложить свои услуги в качестве гида по этому проклятому городу, который я даже в глаза не видел! Всю эту информацию я почерпнул из работы, что пишу на заказ для одного болвана – он хочет красноречиво рассказать о поездке, хотя у него не осталось никаких личных впечатлений. Мое исследование основано на картах, путеводителях, туристических брошюрах, книгах с описанием города и (прежде всего) на изображениях…»93

Далее в письме Лавкрафт упоминает те же самые города – Париж, Шартр, Реймс, Версаль, Барбизон, Фонтенбло, а также разные места в Лондоне, которые описываются в «Европейских зарисовках». А вот комментарий из мемуаров Сони: «…В 1932 году я поехала в Европу. Едва не позвала его с собой, но поняла, что он не согласится, поскольку я ему больше не жена. При этом я писала из Англии, Германии и Франции, посылала книги и картинки со всеми достопримечательностями, которые, как мне казалось, могут его заинтересовать… Я отправила Г. Ф. очерк о путешествии, и он его отредактировал»94. Также Соня подробно рассказывает о местах, впоследствии упомянутых в статье. Почему же Говард скрывал от всех сей факт? Возможно, он стеснялся признаться, что до сих пор поддерживает связь с Соней и выполняет для нее работу, причем, скорее всего, бесплатно. Галпин был одним из самых давних его друзей и знал Соню более десяти лет. Насколько мне известно, Лавкрафт не рассказывал о «Европейских зарисовках» никому, кроме Галпина, поскольку тот долгое время жил в Париже и мимоходом брошенная фраза об этой работе пришлась бы кстати. Прежде Лавкрафт почти никогда не сообщал своим более юным друзьям по переписке о том, что состоял в браке, теперь же он умалчивал о том, что общается с бывшей супругой.

«Европейские зарисовки» – наименее интересный из всех очерков Лавкрафта о путешествиях, если его вообще можно назвать таковым: в тексте приводятся банальные описания самых типичных туристических мест, которые все всегда посещают. Пожалуй, самой любопытной деталью можно назвать воспоминания Сони, увидевшей в Висбадене Гитлера собственной персоной:

«Во время пятидневного пребывания в Висбадене мне выпала возможность лицезреть неспокойное политическое состояние Германии и постоянные пререкания между различными группировками мнимых патриотов в мрачной форме. Из всех самозваных лидеров, по всей видимости, только Гитлер сумел не растерять сплоченных и полных энтузиазма последователей, и – несмотря на отсутствие глубинного понимания общества – с помощью харизмы и силы воли ему удается очаровывать, одурманивать и гипнотизировать целые толпы юных „нацистов“, полных слепого почтения и подчинения. У него нет никакой четкой и основательной программы экономического преобразования Германии, так что он со всем драматизмом играет на военных эмоциях и чувстве национальной гордости молодежи, призывая свергнуть ограничительные нормы Версальского договора и заявить о силе и превосходстве немецкого народа…

Кажется, полчища его последователей даже не обращают внимания на отсутствие у Гитлера конкретных целей. Как раз во время моего пребывания ему предстояло выступить с речью о Висбадене, и в Курпарк еще за два часа до начала мероприятия набилась огромная толпа людей с мрачными, чуть ли не траурными лицами. Поразительный контраст с оживленными или просто апатичными группами избирателей в Америке. Когда лидер наконец появился, подняв правую руку в принятом фашистском приветствии, толпа трижды крикнула „Хайль!“, после чего погрузилась в напряженную тишину – ни аплодисментов, ни выкриков, ни шепотов. Суть его выступления сводилась к знаменитой фразе Катона „Карфаген должен быть разрушен“, хотя трудно было понять, о каком именно Карфагене, реальном или метафорическом, говорил „Красавчик Адольф“».

В этом отрывке личные впечатления Сони смешаны с мнением самого Лавкрафта, ведь именно он, как мы увидим позже, недооценил Гитлера, беспечно приписав тому «отсутствие истинного понимания общества».

В самом конце 1932 года Лавкрафт предпринял поездку, впоследствии ставшую еще одной традицией: проводить неделю после Рождества в Нью-Йорке с Лонгами. Естественно, само Рождество он отметил с Энни в Провиденсе, но уже на следующий день сел на автобус до Нью-Йорка и прибыл на 97-ю Западную улицу, 230, где оставался семь или восемь дней. Лавмэн и Кирк были потрясены, встретив Лавкрафта, а вот Мортон отсутствовал в музее больше недели и не успел повидаться с Говардом. Двадцать седьмого декабря Лавкрафт и Лонг посмотрели «модернистскую ерунду»95 в Музее американского искусства Уитни, затем вернулись домой, где их ждала колоссальных размеров индейка, приготовленная миссис Лонг. Потом Лавкрафт в одиночку пошел в гости к Лавмэну, переехавшему в новую квартиру на Миддаг-стрит, 17, в Бруклине, повозился с его радиоприемником (купленным, вероятно, взамен того, что в 1925 году украли из бруклинской квартиры Лавкрафта) и с восторгом обнаружил мексиканскую радиостанцию с вещанием на испанском.

В пятницу тридцатого декабря встреча «банды» прошла у Лонгов, однако пришли только Уондри, Лидс, Лавмэн и Патрик Макграт, друг Лавмэна. На следующий день Лавкрафт встретился с Лавмэном и Ричардом Илаем Морсом, а второго января вместе с Лонгом сходил в Музей современного искусства посмотреть на картину «Мать Уистлера» – «превосходный образец сдержанного, но впечатляющего искусства»96.

В начале 1933 года Лавкрафт занимался более интересной по сравнению с обычными заказами редакторской работой. За прозу взялся Роберт Х. Барлоу, который подавал большие надежды, несмотря на юный возраст – ему едва исполнилось пятнадцать. В феврале Лавкрафт оценил три произведения Барлоу, включая «Как убили чудовище» (такое название, как становится ясно из рукописи, предложил сам Говард):

«Я с огромным интересом прочитал ваши рассказы и нашел их достойными и многообещающими. Вы хорошо понимаете, что собой представляет драматическая сцена, и, похоже, неплохо чувствуете нюансы стиля. Конечно, на данный момент в вашей работе есть немало типичных для новичка ошибок, но это вполне ожидаемо. Я твердо уверен, что вы движетесь в правильном направлении… В „Как убили чудовище“ я взял на себя смелость и изменил многие слова, чтобы добиться полноценного эффекта поэтической прозы в духе Дансени, к которому вы, очевидно, стремитесь… Внося изменения в некоторые части текста, я старался сделать его более гладким и ритмичным, как того требует выбранный вами стиль»97.

Лавкрафт советовал ему отправить вычитанные рассказы в какой-нибудь журнал НАЛП, однако Барлоу, вероятно, не прислушался. Правда, приблизительно в то время в любительской прессе вышло самое первое произведение Барлоу «Глаза Бога» (Sea Gull, май 1933), победившее в конкурсе рассказов НАЛП.

К марту 1933 года Барлоу начал показывать Лавкрафту наброски «Анналов джиннов», хотя в это произведение Говард, судя по всему, почти не вносил правок. Подходящее издание для публикации этого цикла появилось только осенью, когда стали выпускать Fantasy Fan. Журнал продержался восемнадцать месяцев, и на протяжении этого времени рассказы из цикла с перерывами появлялись в его номерах: девять пронумерованных эпизодов выходили в октябре, ноябре и декабре 1933 года, январе, феврале, мае, июне и августе 1934 года, а затем в феврале 1935 года. Десятый эпизод нашелся в одном из номеров Phantagraph, так что, возможно, были и другие публикации.

Стоит обратить внимание на четвертый эпизод «Анналов» под заголовком «Священная птица», поскольку именно отсюда взяты детали для рассказа «Сокровищница зверя-чародея», с которым Лавкрафт значительно помог Барлоу. Он стал чем-то вроде продолжения эпизода из «Анналов», так как подхватывает упоминание Священной птицы, да и действие здесь происходит в стране под названием Уллатия (в «Священной птице» – Улатия). Таким образом, создается впечатление, что «Сокровищница зверя-чародея» задумывалась как один из эпизодов «Анналов джиннов», который Барлоу почему-то не отправил в Fantasy Fan. При этом в верхней части рукописи есть пометка – «единственный экземпляр, кроме одного у изд[ателя]», а значит, эту работу он все-таки кому-то послал (скорее всего, в какой-нибудь фанатский журнал). Если рассказ и был где-то опубликован, то мне не удалось обнаружить это издание. Барлоу датировал рукопись сентябрем 1933 года, однако Лавкрафт получил ее только в письме за декабрь. Вот его подробный анализ рассказа:

«Ваша новая история получилась очень красочной и интересной, и я осмелился внести несколько правок в формулировки, ритм и промежуточные модуляции, которые, пожалуй, сделают ее более оживленной и приближенной к идеалу Дансени… Если к чему придираться, так это к нехватке лаконичности и единства – в том смысле, что текст кажется не связным рассказом об одном событии, а скорее набором заметок, где сначала сообщается о причине, по которой Ялден отправился в путь, а затем само путешествие описывается так, что не видно никакой связи с той самой причиной. В образцовом рассказе внимание должно быть сосредоточено на одной идее, например на самом путешествии, а причину следует объяснить как можно более кратко. Для более сложного и распространенного повествования подойдет повесть или плутовской роман. И все же стоит признать, что и Дансени нередко создавал подобные, не связанные друг с другом рассказы-наброски, поэтому не стану судить ваше творение слишком строго и пока что оставлю его в покое… Что касается нового произведения, мои правки в основном затрагивают языковые украшательства и акценты эмоционального напряжения в определенных моментах рассказа. Изучите отредактированный текст – это будет намного поучительнее всех моих комментариев. Вам всего лишь нужно больше практиковаться, а впереди у вас еще много времени»98.

Пожалуй, стоит подробнее рассмотреть источники литературного влияния на рассказы «Как убили чудовище» и «Сокровищница зверя-чародея». Лавкрафт предполагал, что Барлоу подражает Дансени (несколькими годами ранее он давал Барлоу почитать некоторые книги ирландского автора), и хотя иронично примитивная мораль этих двух историй действительно напоминает «Книгу чудес» (1912) и другие ранние фантастические рассказы Дансени, не менее сильное воздействие могла оказать и проза Кларка Эштона Смита, которого Барлоу боготворил. Так или иначе, в собственном творчестве Барлоу, скорее, тяготел к чистой фантазии, а не к реалистичной сверхъестественности, типичной для поздних работ Лавкрафта.

В известном нам виде рассказ примерно на шестьдесят процентов был написан Лавкрафтом, хотя в результате мы все равно имеем довольно посредственную работу с предсказуемым и неправдоподобным наказанием для героя, который пытался украсть несметные сокровища «зверя-чародея». Отредактированная версия мини-рассказа «Как убили чудовище» (тоже не очень удачного) приблизительно на тридцать процентов принадлежит авторству Лавкрафта. В «Анналах джиннов» Барлоу встречается не так уж много правок Лавкрафта, а со многими эпизодами цикла он ознакомился уже и вовсе после их публикации. Правда, вскоре Говард начал помогать Барлоу с более серьезными произведениями, ведь из-под его пера стали выходить очень достойные работы. Барлоу сумел бы достичь больших литературных высот, реши он продолжить карьеру писателя.

Творчество Лавкрафта, как я уже отмечал, застопорилось: за 1932 год он написал всего один рассказ («Грезы в ведьмовском доме»), а за первую половину 1933 года – вообще ни одного (если не считать совместную работу над «Вратами Серебряного ключа»). У нас нет точной информации о том, какой доход приносили заказы новой клиентки Лавкрафта Хейзел Хилд и другие редакторские проекты. В середине февраля 1933 года Лавкрафт сообщал Дональду Уондри, что «у нас с тетушкой состоялся разговор о нашем отчаянном финансовом положении»99, в результате чего им пришлось поселиться вместе (он съехал с квартиры на Барнс-стрит, 10, а Энни покинула дом на Слейтер-авеню, 61). Выходит, им было не по карману отдавать за аренду даже самую скромную сумму (Говард платил десять долларов в неделю, Энни, скорее всего, примерно столько же), и это говорит о том, что оба жили практически в нищете: Энни жила на гроши, оставшиеся от наследства Уиппла Филлипса, а Лавкрафт – на остаток от денег по завещанию (после смерти Уиппла пять тысяч долларов получила его мать и две с половиной тысячи долларов достались ему), скудные выплаты за редактирование и еще более скудные гонорары за публикацию его собственных произведений.

Однако в этот раз удача оказалась на их стороне. Посмотрев несколько квартир в восточной части Провиденса и в районе Колледж-Хилл, Лавкрафт и Энни нашли чудесный дом на Колледж-стрит, 66, на самой вершине холма, прямо за Библиотекой Джона Хэя и в окружении общежитий Брауновского университета. Дом как раз принадлежал университету, в аренду сдавались две большие квартиры, по одной на каждом этаже. Квартира наверху – пять комнат и две чердачные кладовые – внезапно освободилась, и Лавкрафт с Энни поспешили ухватиться за эту возможность, как только узнали стоимость: всего десять долларов в неделю, то есть примерно в два раза дешевле, чем если бы они продолжали жить раздельно. С точки зрения Лавкрафта, главное преимущество заключалось в том, что дом был построен в колониальном стиле. Он считал, что здание возвели приблизительно в 1800 году и оно действительно относится к колониальной или постколониальной эпохе, однако современные исследователи называют другой год его постройки – около 1825 года. Лавкрафт собирался занять две комнаты (спальню и кабинет), а также сложить вещи в одной из кладовок на чердаке. Квартира освободилась первого мая, Лавкрафт въехал пятнадцатого числа, а Энни – две недели спустя. Говард не мог поверить собственному счастью и надеялся, что ему удастся прожить здесь как можно дольше. Так вышло, что именно в этой квартире он провел последние четыре года жизни.

Глава 22. Моим Собственным Почерком (1933–1935)

«Это деревянное здание квадратной формы построено в начале 1800-х… Прекрасный дверной проем в колониальном стиле будто сошел с моего экслибриса, правда он относится к чуть более позднему периоду – вместо веерообразного окна здесь боковые фрамуги и веерная резьба. За домом живописный сад, похожий на деревенский, расположен он выше, чем передняя часть дома. В нашей квартире наверху пять комнат, ванная и кухонный уголок на основном (втором) этаже, а также две чердачные кладовые – одна из них такая симпатичная, что я готов устроить себе там еще одно логово! Я занял просторный кабинет и небольшую примыкающую к нему спальню, эти комнаты расположены на южной стороне, а мой письменный стол стоит у окна, выходящего на запад, откуда открывается великолепный вид на нижнюю часть раскинувшегося города с его крышами и таинственными пылающими закатами. Внутри все выглядит так же чудесно, как и снаружи: колониальные камины с полками, подпертые узкими шкафчиками, изогнутая георгианская лестница, широкие половицы, старинные щеколды, окна с мелкой расстекловкой, шестипанельные двери, заднее крыло с дверью на пониженном уровне (тремя ступеньками ниже), старомодные чердачные лестницы и т. д. – прямо как в домах-музеях, которыми я всю жизнь восхищался, а вот теперь и сам живу в таком. Есть в этом что-то волшебное и нереальное… Иногда возникает ощущение, что вот-вот из-за угла появится сторож и вышвырнет меня на улицу, потому что в пять часов музей закрывается!»1

Подобный отрывок можно найти почти во всех письмах Лавкрафта того периода. За семь лет жизни на Барнс-стрит, 10, он успел привыкнуть к той квартире, и переезд стал вынужденной мерой в связи с нехваткой денег – и вдруг такая удача! Лавкрафт стал жить в колониальном доме, о котором всегда мечтал. Даже его родной дом на Энджелл-стрит, 454, не относился к колониальной эпохе, хотя в любом случае занимал особое место в сердце Лавкрафта. В одном из писем приводится схема расположения комнат в новом доме^2 (см. схему 3 на вкладке).

Лавкрафт и Энни разделили пространство квартиры примерно пополам, оба пользовались кухней и столовой. Места оказалось так много, что они наконец-то смогли забрать со склада кое-какую мебель еще времен Энджелл-стрит, 454, включая стул с реечной спинкой восемнадцатого века, бюст Клитии на подставке и огромную картину Лиллиан^3. Также Лавкрафт нарисовал подробный план двух своих комнат^4 (см. схему 4 на вкладке).

Изучив эту схему и две фотографии, сделанные Р. Х. Барлоу^5 вскоре после смерти Лавкрафта, мы можем хорошо представить, каким было последнее жилище Говарда – по крайней мере его кабинет, так как снимков спальни в нашем распоряжении нет. Кабинет может показаться слегка захламленным, ведь Лавкрафту нравилось окружать себя большим количеством знакомых вещей, даже если это не соответствовало правилам оформления интерьера.

Дом располагался довольно странно. Несмотря на адрес – Колледж-стрит, 66, – стоял он далеко от самой улицы, а именно в конце узкого переулка, прежде носившего название Илис-лейн. Здание находилось, пожалуй, ближе к Уотермен-стрит, чем к Колледж-стрит. Напротив дома, за садом, был пансионат, куда Энни всегда ходила обедать и ужинать. Лавкрафт тоже иногда там питался, но чаще всего либо ел в какой-нибудь недорогой закусочной в центре города, либо покупал консервы и некоторые продукты в магазинах, например в «Вейбоссет фуд баскет», который до сих пор существует. Некоторые из друзей, приезжавших к Лавкрафту, как раз снимали комнату в этом пансионате, другие же соглашались ночевать на раскладушке без матраса, которую Говард купил специально для таких случаев.

Рядом с пансионатом стоял сарай с плоской крышей, где любили греться на солнце уличные кошки. Лавкрафт решил с ними подружиться: заманивал их к себе в кабинет с помощью кошачьей мяты и разрешал им спать в кресле и даже играть на его рабочем столе (кошкам очень нравилось ловить подергивающуюся ручку, когда он писал письма). Поскольку Говард жил рядом с общежитиями Брауновского университета, он решил соответствующим образом окрестить эту группу дворовых кошек и назвал их Каппа Альфа Тау (из первых букв складывается слово, созвучное английскому cat), что, по его утверждению, расшифровывалось как Koµπων Αιλουρων Τἀξισ «Группа изящных кошек». В последующие годы наблюдение за жизнью этих животных принесет ему не только много удовольствия, но и душевную боль.

За несколько месяцев до переезда на Колледж-стрит, 66, примерно в районе одиннадцатого марта, Лавкрафт отправился в Хартфорд, штат Коннектикут («ради исследования, которое мой клиент проводит в местной библиотеке»6, – объяснял он одному из друзей по переписке). И вновь он увиливает, ведь поездка была связана с его бывшей супругой. Тогда Лавкрафт и Соня виделись в последний раз. После возвращения из тура по Европе Соня посетила пригороды Хартфорда, Фармингтон и Уэтерсфилд, которые так сильно впечатлили ее своей колониальной стариной, что она написала Говарду и предложила приехать. Лавкрафт выбрался из Провиденса и провел в Хартфорде около суток.

Перед тем как вечером разойтись по номерам, Соня спросила: «Говард, ты не поцелуешь меня на ночь?» Лавкрафт ответил, что лучше не стоит. На следующее утро они вместе гуляли по Хартфорду, и вечером перед отъездом Соня уже не спрашивала о поцелуе^7. После этого они ни разу не виделись и, насколько мне известно, даже не писали друг другу.

Жизнь на Колледж-стрит, 66, поначалу не заладилась: четырнадцатого июня Энни упала с лестницы, когда шла открывать дверь, и сломала лодыжку. Она провела месяц в больнице Род-Айленда и вернулась домой пятого июля, хотя еще какое-то время за ней ухаживала медсестра, так как Энни была прикована к постели. Гипс сняли третьего августа, но даже с наступлением осени она продолжала ходить на костылях, а окончательно оправилась только следующей весной. Лавкрафт каждый день старательно навещал тетушку в больнице, а когда Энни отпустили домой, во второй половине дня ему приходилось сидеть дома, пока медсестре давали пару часов отдыха. В середине сентября, когда от услуг медсестры уже отказались, Лавкрафт установил автоматическое устройство для открывания входной двери. Это облегчило жизнь Энни, однако сильно ударило по финансам, и в момент слабости Говард даже заявлял, что «сейчас мы находимся в совершенно разорительном положении!»8 В начале июля он собирался посетить встречу НАЛП вместе с У. Полом Куком, но был вынужден отменить поездку.

Однако было среди этого и кое-что приятное. Тридцатого июня вечно странствующий Э. Хоффман Прайс в рамках автомобильного тура по США заехал на четыре дня в Провиденс. Передвигался он на «форде» 1928 года, который Лавкрафт прозвал «Джаггернаутом». На этом автомобиле Лавкрафт сумел посетить некоторые места родного штата, где он никогда прежде не бывал, например в округе Наррагансетт, так называемом «Южном округе». Это участок сельской местности к западу и югу от залива Наррагансетт, где в колониальную эпоху существовали плантации, прямо как на юге страны.

К некоторым встречам присоединялся Гарри Бробст. Как раз примерно в то время они втроем всю ночь критиковали рассказ Карла Штрауха. Одна из полуночных встреч проходила на кладбище Сент-Джон, а в другой раз Прайс приготовил индийское карри, и тогда Лавкрафт впервые попробовал это блюдо. До этого в переписке они на протяжении многих месяцев обсуждали, какие именно ингредиенты следует добавлять в карри, и когда дело дошло до приготовления, они чувствовали себя безумными учеными, колдующими над каким-то неизвестным и зловещим варевом. Вот как об этом случае вспоминал Прайс:

– Еще химикатов и кислоты? – спросил я у него.

– Мм… вкус пикантный и, несомненно, острый, однако можем добавить еще огонька.

Когда он сказал, что остроты достаточно, я признался, что пробовал и более жгучее карри, однако и наше блюдо получилось довольно острым^9.

А вот с напитками Бробст прогадал – он принес с собой упаковку из шести бутылок пива. Как отмечает в своих воспоминаниях Прайс, запрет на пиво уже был снят, хотя на самом деле официальное разрешение вышло только к концу того года. Впрочем, отмену Восемнадцатой поправки считали неизбежной, и полиции никто не боялся. Лавкрафт же никогда прежде не видел алкоголя в таких больших количествах. Снова обратимся к мемуарам Прайса:

– И что вы собираетесь со всем этим делать? – чисто из научного любопытства поинтересовался Лавкрафт.

– Пить, конечно, – ответил Бробст. – Всего по три бутылки на человека.

Никогда не забуду, с каким изумлением смотрел на нас Г. Ф. Л., пока мы пили по три бутылки каждый… С изумлением, а также с нескрываемым любопытством и смутным опасением. Не сомневаюсь, что он даже посвятил такому необычному, с его точки зрения, поступку целую запись в дневнике.

Еще одна забавная история связана с походом в знаменитый рыбный ресторан в Потаксете – Прайс настойчиво упрашивал Лавкрафта попробовать моллюсков, хотя знал, что тот терпеть не может морепродукты. Реакция оказалась ожидаемой: «Прошу меня извинить, но пока вы тут поглощаете черт знает что, я пойду в закусочную напротив и съем сэндвич». По словам Прайса, такого рода брань можно было услышать от Лавкрафта лишь в самых крайних случаях. Думаю, то же самое относится и к письменной речи: самое страшное ругательство, которое мне удалось обнаружить среди его корреспонденции, – это «несусветная чертовня»10.

В конце июля Фрэнк Лонг вместе с родителями свозил Лавкрафта на выходные в Онсет, а с тридцать первого июля по второге августа у Говарда гостил Джеймс Ф. Мортон. Среди развлечений были долгие прогулки по сельской местности и прогулка на пароходе до Ньюпорта: там они посидели на тех самых береговых утесах, где двумя веками ранее несколько лет прожил Джордж Беркли.

Третья и последняя поездка Лавкрафта в Квебек пришлась на начало сентября, когда Энни преподнесла Лавкрафту запоздалый подарок на день рождения и отпустила его на неделю. Перед отъездом, второго сентября, он заехал в Бостон к Куку, а за следующие четыре дня в Квебеке постарался осмотреть все достопримечательности, которые упустил в прошлые разы. На один день он сумел вырваться в Монреаль – несмотря на современный вид, город ему понравился. Энни часто смеялась над стремлением Лавкрафта посещать одни и те же места снова и снова (особенно Чарлстон и Квебек)11, однако за последнее десять лет жизни он заметно расширил географию своих путешествий, особенно вдоль восточного побережья. При этом неудивительно, что его постоянно тянуло к средоточиям старины и очарования, ведь в таких местах у Лавкрафта возникала бесконечная череда воспоминаний, позволявшая его размышлениям влиться в исторический временной поток Северной Америки и европейцев – основателей колоний.

Осенью Лавкрафт осуществил еще одно давнее желание: провел День благодарения в Плимуте, где за триста двенадцать лет до того зародился этот праздник. Близилась зима, однако погода стояла теплая (около двадцати градусов), и он замечательно провел время: «Старый город просто чудесен… почти все время ушло на осмотр достопримечательностей, а вечером я наблюдал восхитительный закат с вершины Погребального холма. Залитая лунным светом гавань выглядела завораживающе»12.

В конце лета 1933 года Сэмюэл Лавмэн поведал Аллену Дж. Уллману, редактору издательства Альфреда А. Кнопфа, о произведениях Лавкрафта и показал ему «Грезы в ведьмовском доме». Первого августа Уллман написал Лавкрафту письмо с просьбой показать другие рассказы, и третьего числа Лавкрафт отправил редактору следующие семь работ: «Картина в доме», «Музыка Эриха Занна», «Крысы в стенах», «Загадочный дом на туманном утесе», «Модель Пикмана», «Цвет из иных миров» и «Ужас Данвича». По всей видимости, Уллмана они впечатлили, и тот передал (видимо, через Лавмэна), что хотел бы почитать и остальное – «все, что нравится мне самому и другим»13. В результате Лавкрафт прислал Уллману еще восемнадцать произведений, то есть почти все рассказы и повести, которые считал достойными.

Хотя прежде я обычно с сочувствием относился к упорному нежеланию Лавкрафта извлекать из своей работы прибыль, после прочтения его письма к Уллману, которое он отправил вместе с восемнадцатью рассказами, мне хотелось устроить ему настоящий разнос. В тексте всего послания Лавкрафт из соображений джентльменской скромности принижает свои заслуги, однако Уллман счел это за неуверенность. И неважно, что в некоторых высказываниях он действительно прав, но если Говард всерьез пытался договориться о публикации своего сборника в одном из самых престижных издательств Нью-Йорка, то не следовало сообщать, что текст «Усыпальницы» «слишком уж тяжеловесен», что «Храм» – «не самое примечательное произведение», что «Изгой» написан «в излишне помпезном стиле и страдает от банальной кульминации», что «Зов Ктулху» «не так уж плох» и прочее. По какой-то необъяснимой причине Лавкрафт не добавил в эту подборку два самых сильных произведения, «Хребты безумия» и «Тень над Инсмутом» – возможно, потому, что на тот момент они еще нигде не печатались.

Уллман ожидаемо отказался от выпуска сборника, из-за чего у Лавкрафта начался новый виток самобичевания. Впрочем, виной всему было не только неумение Лавкрафта выставить свою работу в выгодном свете. Уллман спросил у Фарнсуорта Райт из Weird Tales, сможет ли он продать тысячу экземпляров сборника рассказов Лавкрафта через свой журнал. Райт ответил, что не может гарантировать успешную продажу такого тиража, и Уллман сразу забросил эту идею^14. Райт, пожалуй, слишком уж осторожничал, хотя его можно понять – во время Великой депрессии судьба самого журнала Weird Tales висела на волоске. При этом он только усложнил ситуацию, поместив в номере за декабрь 1933 года заманчивое объявление: «Надеемся в скором времени сообщить важную новость о рассказах Лавкрафта»15. Говарду пришлось объясняться перед всеми друзьями по переписке, которые увидели это уведомление.

При жизни Лавкрафт никогда не был так близок к выпуску собственной книги популярным издательством, как во время обсуждения вероятной сделки с «Кнопфом». Если бы все прошло успешно, его карьера – да и вся последующая история американской «странной» литературы (и здесь я вовсе не преувеличиваю) – сложилась бы иначе. Однако после четырех неудачных попыток издать сборник рассказов (до этого ему отказали в Weird Tales, «Патнэм» и «Вэнгард») Лавкрафт все больше сомневался в своем творчестве и следующие четыре года жизни пребывал в угнетенном состоянии, а незадолго до смерти вообще пришел к выводу, что беллетрист из него совершенно никудышный. Лавкрафт очень чувствительно реагировал на отказы, и в связи с этим прискорбным недостатком его характера мы лишились множества произведений, которые еще могли бы выйти из-под его пера.

В сентябре 1933 года начали выпускать журнал Fantasy Fan, который считается первым каноничным фан-журналом, посвященным «странной» литературе и фантастике и основавшим богатую, сложную и временами непокорную традицию фанатской деятельности в этой сфере, которая процветает и по сей день. Слово «фанат» (англ. fan – сокращенное от fanatic) вошло в обиход в Америке в конце девятнадцатого века как обозначение поклонников спортивных команд, а позже распространилось и на преданных почитателей любых других увлечений. С самого зарождения среди оттенков смысла этого слова были «слепое поклонение» и «незрелость», к которым, пожалуй, примешивалась еще и «ничтожность объекта почитания». В данном подтексте есть некая доля правды, однако не стоит забывать: есть фанаты фэнтези, а есть, к примеру, фанаты Бетховена.

Я не в силах объяснить, почему именно жанры фэнтези, ужасов и научной фантастики привлекают толпы поклонников, которым недостаточно просто читать и коллекционировать книги, но вдобавок хочется еще и писать об этих произведениях и авторах, а также издавать журналы и книги на данную тему, что зачастую связано со значительными расходами. Подобных фанатских сообществ не наблюдается среди любителей детективов или, скажем, вестернов, хотя по сравнению со «странным» жанром читательская аудитория детективов определенно намного шире. К такого рода деятельности не стоит относиться с презрением, ведь многие современные критики «странной» литературы когда-то состояли в фанатских сообществах или по-прежнему поддерживают с ними связь. «Фэндом» можно назвать тренировочной площадкой для молодых писателей и критиков (многие из них присоединяются к сообществам в подростковом возрасте), где они могут отработать формирующиеся навыки, а неодобрительное отношение к данной сфере вызвано тем, что некоторые ее представители так и не продвигаются выше незрелого уровня.

Редактором Fantasy Fan был Чарльз Д. Хорниг (1916–1999) из города Элизабет, штат Нью-Джерси, которому на момент запуска журнала едва исполнилось семнадцать. Несмотря на культовый статус, почти все время своего существования Fantasy Fan издавался в убыток: тогда у него было всего шестьдесят подписчиков^16 и тираж не более трехсот экземпляров, и хотя набирался он типографским способом (за печать отвечал юный Конрад Рупперт), сейчас журнал выглядит очень «сырым» и непрофессиональным, тем более что бумагу использовали самого плохого качества, и с годами она сильно потемнела. Однако Fantasy Fan сразу привлек внимание мирового сообщества «странной» прозы – не только поклонников, но и ведущих писателей. Лавкрафт решил, что это отличная возможность опубликовать рассказы, отвергнутые другими редакторами, – естественно, без гонорара, зато взамен он получил бы экземпляры собственных работ, которые можно одалживать друзьям, не боясь истрепать рукописи. Он предложил Кларку Эштону Смиту, Роберту И. Говарду и даже Августу Дерлету, считавшему себя профессиональным автором, отправить в журнал оригинальные рассказы, и благодаря выходу произведений этих и других писателей в Fantasy Fan в наши дни журнал стал дорогостоящим предметом коллекционирования. Полный набор из восемнадцати ежемесячных выпусков – настоящая редкость.

Разумеется, в Fantasy Fan публиковались не только известные авторы «странной» прозы, но и новички, которые могли выразить свое мнение в письмах к редактору, а также в небольших статьях и рассказах. Здесь вышли девять эпизодов из цикла Р. Х. Барлоу «Анналы джиннов», а в самых первых номерах появлялись материалы Дуэйна У. Раймела, Ф. Ли Болдуина и других поклонников жанра, которые впоследствии станут напрямую общаться с Лавкрафтом.

Впрочем, уже в первом же выпуске Хорниг совершил ошибку, создав колонку под названием «Точка кипения», куда намеренно помещались спорные высказывания и разные точки зрения. В первой колонке вызов бросил внушительный оппонент по имени Форрест Дж Акерман (1916–2008; Дж – это сокращенное от Джеймса, но Акерман не ставил точку после инициала), к тому времени известная фигура в фанатском сообществе. Он раскритиковал публикацию рассказа Кларка Эштона Смита «Обитатель марсианских глубин» в Wonder Stories за март 1933 года, поскольку Wonder Stories был типичным палп-журналом с уклоном в научную фантастику, где, по мнению Акермана, не место рассказу Смита, написанному в жанре чистого ужаса. Правда, это утверждение само по себе не вызвало бы волну споров, но далее Акерман заявил, что не видит в произведении никаких достоинств («Честное слово, ни одного положительного качества»), и добавил: «Да усохнут чернила в ручке, что породила эти слова!»

Такого Лавкрафт и другие сторонники Смита не выдержали. Во-первых, изначально рассказ Смита носил другое название – «Обитатель бездны», а во-вторых, сотрудники Wonder Stories самовольно изменили концовку – и не в лучшую сторону. Пусть до статуса литературного шедевра рассказ не дотягивает, по сравнению со всеми остальными произведениями из журнала он очень даже неплох.

В следующих нескольких номерах Fantasy Fan появились рассерженные письма от Лавкрафта, Барлоу и многих других. Они осыпали Акермана оскорблениями, Смит осторожно оправдывался, Акерман давал отпор, и все начиналось заново. Все участники дискуссии, если ее можно так назвать, проявили себя не с лучшей стороны, а в ноябрьском выпуске за 1933 год Роберт Нельсон удачно подметил: «Спор между Акерманом и Смитом обладает всеми свойствами комедии абсурда». К февралю 1934 года Хорниг решил, что «Точка кипения» уже сослужила свою службу и вызвала чрезмерный поток неприязни. Подобные оскорбительные и жестокие споры свойственны фанатскому сообществу и случаются по сей день.

Хорниг принял более мудрое решение, согласившись на предложение Лавкрафта подготовить новую версию «Сверхъестественного ужаса в литературе» для публикации в журнале по частям^17. С момента написания эссе прошло семь лет, но Лавкрафт продолжал делать заметки, чтобы дополнить текст в случае переиздания. В письмах Лавкрафт нередко говорил о том, достойны ли те или иные авторы быть упомянутыми в его эссе. Благодаря Fantasy Fan ему наконец-то выпал шанс доработать этот материал.

Обновленный «Сверхъестественный ужас в литературе» выходил частями (с октября 1933 по февраль 1935 года), однако Лавкрафт, по всей видимости, исправил его сразу целиком, отправив Хорнигу экземпляр журнала Recluse с комментариями и вставками в текст на отдельных машинописных (а может, даже рукописных) листах^18. Такая форма правки была обоснована: не считая отдельных слов (например, «покойный Д. Г. Лоуренс» вместо «современный писатель Д. Г. Лоуренс», так как Лоуренс умер в 1930 году), он почти ничего не изменил в тексте, а внес лишь следующие дополнения:

«Глава VI: небольшой абзац о Г. Г. Эверсе и часть заключительного абзаца (о «Големе» Мейринка).

Глава VIII: отрывок, который начинается с обсуждения «Мертвой долины» Крэма и заканчивается упоминанием рассказов Эдварда Лукаса Уайта; дополнен последний абзац о Кларке Эштоне Смите.

Глава IX: абзац о Бакене, большая часть длинного абзаца, посвященного «странному рассказу», и объемный отрывок о Ходжсоне».

Абзац о Ходжсоне добавили отдельно в августе 1934 года, а в отрывок о «Големе» внесли некоторые исправления после апреля 1935 года, когда Лавкрафт (написавший заметку на основе экранизации) все-таки прочитал сам роман и пришел в замешательство – настолько сильно он отличался от фильма.

По частям эссе выходило очень медленно, поскольку под очередной эпизод в каждом номере Fantasy Fan выделяли совсем не много места. К февралю 1935 года, когда журнал прекратил существование, публикация добралась только до середины восьмой главы. В последние два года жизни Лавкрафт безуспешно пытался пристроить остаток эссе в какое-нибудь фанатское издание, однако полный исправленный текст «Сверхъестественного ужаса в литературе» увидел свет только в сборнике «Изгой и другие рассказы» (1939).

Осенью 1933 года Лавкрафт начал общаться с Уильямом Л. Кроуфордом (1911–1984), который издавал (или пытался издавать) журналы разных уровней, от фанатских до полупрофессиональных. Лавкрафт добродушно посмеивался над необразованностью Кроуфорда, называя его Хилл-Билли (дословно «Билли с холма»), то есть деревенщиной. Правда, в этом прозвище был заложен скрытый смысл: Кроуфорд, не проявлявший интереса к интеллектуальной литературе, действительно жил в горах (г. Эверетт, штат Пенсильвания, в Аллеганских горах). В письме Барлоу он процитировал письмо от Кроуфорда вместе со своими комментариями:

«Наверное, я никогда не начну разбираться в литературе. Я ее понимаю [да неужели?], но разобраться не могу. Когда хочется почитать что-нибудь серьезное, на ум сразу приходят учебные пособия [не иначе как «Арифметика для начальной школы» или букварь!], а когда хочу развлечься или посмеяться, то выбираю бульварное или легкое чтение. От историй из „Литературы и жизни“ я едва не уснул, и, как мне кажется – может, от излишней самоуверенности, – дело вовсе не в том, что я не умею шевелить мозгами, ведь все свободное время, знаете ли, я постоянно о чем-то думаю. [Ай да молодец, Билли, смотри только не перегрузи голову!]»19

Возможно, комментарии добавлять и не стоило.

Так или иначе, намерения Кроуфорда были добрыми. Поначалу он хотел издавать некоммерческий журнал «странной» прозы под названием Unusual Stories и даже принял к публикации произведения Лавкрафта «Селефаис» и «Рок, покаравший Сарнат», но почти сразу столкнулся с трудностями^20. В начале 1934 года он задумал выпускать другой журнал, Marvel Tales, либо в дополнение, либо взамен Unusual Stories. «Селефаис» вышел в первом номере (май 1934) Marvel Tales, а «Рок, покаравший Сарнат» – в издании за март – апрель 1935 года. В 1935 году все же увидели свет два номера Unusual Stories (а весной 1934 года появился странный «предварительный номер»), однако произведений Лавкрафта в них не было.

Неумелые попытки Кроуфорда все-таки заслуживают похвалы как минимум по одной причине. Осенью 1933 года он попросил Лавкрафта написать для Unusual Stories (вероятно, для самого первого выпуска) автобиографию объемом в девятьсот слов. Для Говарда это была трудная задача – рассказать о своей жизни и убеждениях так кратко, поэтому двадцать третьего ноября он подготовил более длинную версию, объемом около двух тысяч трехсот слов, а затем каким-то чудом сократил ее до требуемого размера. Сокращенный вариант, ныне утерянный, так и не появился в журнале, но, к счастью, Лавкрафт отправил первоначальный текст на хранение Барлоу, поэтому теперь в нашем распоряжении имеется статья «Кое-какие заметки о ничтожестве».

Из данного эссе мы не узнаем ничего такого, о чем Лавкрафт не говорил бы ранее (по крайней мере, в письмах), зато у него получился необычайно удачный и краткий рассказ о жизни, а также о своих взглядах на сущность и цель «странной» прозы. Здесь он снова не упоминает о браке с Соней, но в остальном «Кое-какие заметки о ничтожестве» – замечательный информативный источник, проливающий свет не только на факты (которых полно и в других документах), но и на представление Лавкрафта о своем характере и развитии. К тому же это просто изящное само по себе эссе – пожалуй, лучшее у Лавкрафта, за исключением разве что «Котов и собак»:

«Природа… сильно затронула мое восприятие фантастического. Жил я практически на окраине жилого района, и бескрайние поля, каменные стены, огромные вязы, низенькие фермерские дома и густые леса сельской Новой Англии казались мне такой же естественной обстановкой, как и старинные города. В этом простом мрачноватом пейзаже я видел какую-то великую, но непонятную значимость, а некоторые темные лесистые низины близ реки Сиконк и вовсе считал странными и даже смутно пугающими. Они снились мне по ночам…»

Правда, эссе впервые опубликовали только в 1943 году, да и то в сокращенной версии^21.

Лавкрафта неумолимо затягивала любительская и фанатская деятельность, и то ли летом, то ли осенью 1933 года он написал эссе «Голландские следы в Новой Англии». Точное время создания указать трудно, поскольку Лавкрафт и Уилфред Б. Талман на протяжении нескольких месяцев препирались из-за этой статьи (объемом полторы тысячи слов), которую Талман заказал для журнала голландского сообщества De Halve Maen, где сам выступал редактором. В мемуарах Талман сообщает, что «переписки с нашими спорами касательно орфографии, пунктуации и исторических фактов хватило бы на целую книгу»22 и что со стороны Талмана поводом для этого стали высокомерные комментарии Лавкрафта, редактировавшего его рассказ «Две черные бутылки» семью годами ранее. Такое признание явно говорит не в пользу Талмана: неужели он так долго планировал свою месть, причем за работу, с которой началась карьера Талмана (пусть мимолетная и невыдающаяся) в бульварных романах?

Что ж, опустим этот момент, тем более что Лавкрафт обрадовался выходу статьи в De Halve Maen – эта публикация стала для него одной из немногих за пределами любительских, фанатских и палп-журналов. Само эссе, посвященное голландским колониальным следам в разных отдаленных уголках Род-Айленда, можно назвать умелым, но не более того.

Правка «Сверхъестественного ужаса в литературе» совпала с объемной задачей по перечитыванию и анализу классики «странной» литературы в попытке восстановить его ослабевшие, как считал Лавкрафт, творческие способности. Он по-прежнему сильно переживал из-за отказов и уже начал думать, что исписался. Возможно, ему стоило отдохнуть от художественной литературы, как это было в период с 1908 по 1917 год, или же заново окинуть критическим взором главные произведения жанра. Как бы то ни было, в результате появилось несколько интересных работ.

Что именно читал Лавкрафт, можно узнать из записной книжки, похожей на «Тетрадь для заметок», только называлась она «Сюжеты „странных“ рассказов». Здесь мы найдем аналитические описания сюжетов По, Мэкена, Блэквуда, де Ла Мара, М. Р. Джеймса, Дансени, Э. Ф. Бенсон, Роберт У. Чэмберса, Джона Бакена, Леонарда Клайна («Темная комната») и менее значительных работ^23. С научной точки зрения наибольший интерес представляют «Заметки о сочинении фантастической литературы», «Разновидности „странных“ рассказов» и «Список основных элементов ужасного, эффективно использующихся в „странной“ прозе» (список этот довольно точно следует произведениям, упомянутым в «Сюжетах „странных“ рассказов»), ведь даже в своей скромной и сыроватой форме они являются одними из самых впечатляющих теоретических работ о рассказах в жанре ужасов. В «Заметках о сочинении фантастической литературы» (существует несколько отличающихся друг от друга версий, самая удачная из них опубликована посмертно в Amateur Correspondent за май – июнь 1937 года) Лавкрафт рассказывает о том, какие цели преследует написанием «странной» прозы, а также схематично описывает собственный творческий процесс, во время которого готовит два наброска истории – с событиями в хронологическом порядке и с событиями в том порядке, в каком они будут описываться в произведении. Естественно, два таких наброска могут быть совсем не похожи, а уровень сходства зависит от структурной сложности рассказа.

Впрочем, в краткосрочной перспективе это исследование практически ничем не помогло Лавкрафту, так как первый рассказ того периода, «Тварь на пороге», поспешно написанный карандашом с двадцать первое по двадцать четвертое августа 1933 года, – одно из самых слабых среди его поздних произведений наряду с «Грезами в ведьмовском доме».

Повествование ведется от лица Дэниела Аптона, который рассказывает о своем молодом друге Эдварде Дерби, обладавшем с самого детства, несмотря на чрезмерную заботу родителей, удивительной восприимчивостью ко всему странному. Дерби часто заглядывает к Аптону и о приходе оповещает с помощью характерного стука в дверь: три легких удара, пауза, затем еще два удара. Дерби учится в Мискатоникском университете и становится довольно известным фантастом и поэтом. В тридцать восемь лет он знакомится в университете с Асенат Уэйт. О молодой женщине ходят странные слухи, будто бы она обладает необычной гипнотической силой, заставляя людей на мгновение поверить, что они смотрят на самих себя ее глазами. Еще более удивительные вещи говорят про ее отца, Эфраима Уэйта, умершего при очень необычных обстоятельствах. Несмотря на протесты своего отца, Дерби женится на Асенат, которая, кстати, родом из инсмутских Уэйтов. Они поселяются в Аркхэме и проводят какие-то тайные и, возможно, опасные оккультные эксперименты. Вдобавок местные жители замечают в супругах любопытные изменения: поначалу Асенат казалась всем женщиной волевой и решительной, а Эдвард, наоборот, мягкотелым и безвольным, но однажды Эдварда увидели за рулем машины Асенат (хотя он даже не умел водить) с решительным и даже отчасти безумным выражением лица, тогда как Асенат с поникшим видом выглядывала из окна дома. Однажды Аптону позвонили из штата Мэн: Дерби обнаружен в буйном состоянии, и Аптону нужно за ним приехать, потому что тот вдруг разучился водить машину. На обратном пути Дерби рассказывает Аптону невероятную историю о том, как Асенат вытеснила его из собственного тела, и предполагает, что в теле его жены на самом деле живет Ефраим, а ее разум – в умирающем теле старика. Словесный поток Дерби внезапно прекращается, «словно перекрыли кран», он садится за руль вместо Аптона и просит его не обращать внимания на все прежде сказанное.

Несколько месяцев спустя Дерби снова навещает Аптона. Он страшно взволнован, заявляет, что Асенат ушла и он будет требовать развода. Ближе к Рождеству Дерби окончательно срывается. «Мой мозг! Мой мозг! Боже, Дэн… тянет… издалека… стучит… царапает… эта дьяволица… до сих пор… Ефраим…» – выкрикивает Дерби. Его помещают в психиатрическую клинику, и лишь спустя некоторое время ему вдруг становится лучше – правда, к разочарованию и ужасу Аптона, Дерби опять пребывает в странном «возбужденном» состоянии, как по пути из Мэна. Аптон не знает, что делать. Как-то вечером раздается телефонный звонок, но из трубки доносятся лишь непонятные булькающие звуки. Чуть позже кто-то стучит в дверь с помощью характерного стука Дерби. Существо, одетое в старое пальто Дерби, которое ему слишком велико, выглядит «чахлой мерзкой пародией» на человека. Он вручает Аптону лист бумаги со всеми объяснениями: Дерби убил Асенат, чтобы избавиться от ее влияния и не позволить ей окончательно поменяться с ним телами. Однако разум Асенат/Ефраима не перестал существовать и после смерти – он вырвался наружу, бросился в тело Дерби и вытеснил его разум в разлагающееся тело Асенат, закопанное в подвале их дома. Собравшись с последними силами, Дерби (в теле Асенат) сумел вылезти из неглубокой могилы, чтобы передать сообщение Аптону, так как не смог поговорить с ним по телефону. Аптон сразу отправляется в психиатрическую клинику и выстрелом убивает существо, обитающее в теле Эдварда Дерби, а этот рассказ пишет в качестве признания и попытки оправдаться.

В рассказе «Тварь на пороге» множество недостатков: во-первых, основная линия слишком очевидна и выписана грубо, во-вторых, язык перегружен (как и в «Грезах в ведьмовском доме») гиперболами, избитыми выражениями и тягучим многословием, а в-третьих, несмотря на частое употребление слова «космический» на протяжении всего произведения («какое-то ужасное, мерзкое средоточие неизвестных и порочных космических сил»), в нем полностью отсутствуют идеи космизма. На эту историю явно повлияло «Мрачное создание» (1928) Г. Б. Дрейка – неважно написанный, однако на удивление сильный роман о человеке, обладающем поразительными способностями к гипнозу и переносу разума. В «Тетради для заметок» можно найти запись (№ 158) с задумкой рассказа: «Герой попадает под воздействие своего друга, страшного колдуна. Убивает его, чтобы защитить душу, замуровывает тело в старом подвале, НО! – мертвый колдун (который говорил какие-то странные вещи, якобы душа еще остается в теле) меняется с ним телами… и разум героя остается в трупе в подвале». Это не совсем точное описание сюжета «Мрачного создания», а скорее размышления по его мотивам. Персонаж романа Дрейка, Эйвери Бут, действительно обладает чем-то вроде гипнотических способностей и может вытеснить разум или личность из тела другого человека, заняв его место. Бут несколько раз пользуется своими умениями, а в последней сцене, похоже, даже восстает из мертвых (его убили в бою во время Первой мировой войны) и занимает тело друга-солдата, который и сам был сильно покалечен. Лавкрафт изменил сюжет, добавив в него обмен разумами: если Дрейк не объяснял, что именно происходит с вытесненным разумом, чье место занял Бут, то Лавкрафт описывает процесс, при котором изгнанный разум попадает в тело захватчика. Также Лавкрафт добавляет еще один сюжетный поворот, рассказывая, что может случиться, если тело захватчика станет трупом и в него попадет вытесненный разум. Таким образом в «Твари на пороге» нам представлены в действии два сверхъестественных явления: во-первых, обмен разумами между Эфраимом и Асенат Уэйт, а во-вторых, способность Эдварда Дерби оживить мертвое тело Асенат, используя лишь силу собственного разума. (Консервативный Лавкрафт ожидаемо ничего не сказал по поводу вероятной смены пола в связи с обменом разумами.)

Главное отличие между рассказом и замыслом из «Тетради для заметок» заключается в том, что вместо «друга-колдуна» появилась супруга героя, а это, как я подозреваю, отсылает нас к еще одному малоизвестному роману – «Обмену душами» (1911) Барри Пейна. Эта книга имелась в библиотеке Лавкрафта. В романе рассказывается о человеке, который изобретает устройство для обмена своей «души» или личности с душой жены. Герою удается провернуть задуманное, однако в процессе его собственное тело умирает, а разум застревает в теле супруги. Не сомневаюсь, что именно из этого романа Лавкрафт позаимствовал некоторые детали для своей истории, при этом в его рассказе обмен разумами между мужем и женой – интересный с автобиографической точки зрения момент. Как я уже отмечал, в некоторых подробностях жизни Эдварда Дерби можно разглядеть скрытые намеки на брак Лавкрафта, а также на события его детства. Правда, в описании юного Эдварда Дерби встречаются кое-какие странности, на которые стоит обратить внимание. Дерби был «самым потрясающим ребенком-исследователем из всех моих знакомых», но стал бы скромный Лавкрафт говорить такое о персонаже, списанном с самого себя? Вряд ли. Это и навело меня на мысль о том, что описание Дерби сложилось из нескольких человек. «Склад ума у него в точности такой же, как у меня, но по интеллекту он меня превосходит. Значительно превосходит»24, – писал Лавкрафт об Альфреде Галпине, которому на момент их знакомства в 1918 году было всего семнадцать лет. В другом источнике он вновь хвалит Галпина, называя его «обладателем самого блестящего, четкого и холодного ума»25. Однако Галпин, в отличие от Дерби, в детстве никогда не писал «стихов мрачных и фантастических, едва ли не пугающих» и в возрасте восемнадцати лет не публиковал книгу под названием «Азатот и другие страшные истории». А вот Кларка Эштона Смита разве не считали вундеркиндом, когда в девятнадцать лет он выпустил сборник «Ступающий по звездам и другие стихотворения»? Кстати, Смит тесно сотрудничал с Джорджем Стерлингом, а тот, как и Джастин Джеффри из рассказа, умер в 1926 году (Стерлинг покончил с собой, причина смерти Джеффри неизвестна). (Джастин Джеффри – персонаж из «Черного камня» Роберта И. Говарда, Weird Tales, ноябрь 1931; однако дату его смерти указал именно Лавкрафт.) Еще одна забавная деталь: упоминание «едва заметных попыток Дерби отрастить усы» намекает на Фрэнка Белнэпа Лонга – в 1920-х годах он несколько лет пробовал их отрастить, за что подвергался порицанию со стороны Лавкрафта.

Итак, в молодом Дерби мы видим смесь черт Лавкрафта и его ближайших коллег, а вот в браке с Асенат Уэйт отчетливо проступают детали супружеской жизни Говарда и Сони – прежде всего то, что в их паре именно Соня была более решительным и волевым человеком, ведь это она была инициатором женитьбы и переезда Лавкрафта в Нью-Йорк. В возражениях отца Дерби против Асенат и против их брака, возможно, проявились молчаливое неодобрение тетушек Говарда по поводу его свадьбы с Соней.

Пожалуй, только эти биографические детали и представляют интерес в данном произведении. В остальном же «Тварь на пороге» – произведение сырое, поскольку сюжет развивается чересчур очевидно, в исполнении не хватает тонкости, а в задумке – глубины, и в целом оно кажется наигранным. Самый удачный эпизод – это жуткая концовка: Эдвард, застрявший в разлагающемся теле Асенат, проявляет нетипичную для себя решительность, когда отчаянно пытается позвонить Аптону, но понимает, что мертвое тело не вымолвит ни звука, и тогда приносит ему записку, явившись перед ним в образе «жуткой растекающейся твари». Отчасти здесь повторяется сюжет «Случая Чарльза Декстера Варда», и хотя в том романе не описывался сам процесс обмена разумами, эпизод с попыткой Асенат в психиатрической клинике (в теле Дерби) выдать себя за Эдварда напоминает о том, как Джозеф Карвен утверждал, будто он и есть Чарльз Декстер Вард. Правда, в этом случае превзойти оригинал Лавкрафту не удалось.

Немало разногласий вызвало одно мимоходом брошенное в тексте рассказа замечание Аптона касательно Асенат: «Больше всего она сердилась… из-за того, что родилась не мужчиной, поскольку считала, что мужской мозг обладает уникальной силой и дальновидным вселенским масштабом». Не стоит приписывать это утверждение самому Лавкрафту, ведь относится оно исключительно к Асенат (в теле которой, позвольте напомнить, находился Эфраим). Правда, десятью годами ранее Лавкрафт все-таки бросался глупыми утверждениями по поводу женского уровня интеллекта: «Женщины слишком уж склонны к детскому лепетанию… По природе своей они просты и обыденны, питают слабость к скучным реалистичным деталям и всему практическому, в них не заложены способности к художественному творчеству и истинному его пониманию»26. Интересно, как он мог прийти к такому выводу, если на тот момент его опыт общения с женщинами ограничивался лишь матерью и тетушками? К 1930-м годам Лавкрафт занял более разумную позицию: «В росте влияния женщин я не вижу ничего плохого. Их традиционное зависимое положение, как мне кажется, было неестественным и навязанным под влиянием восточных традиций… Женский ум отличается от мужского, но в целом, пожалуй, не сильно ему уступает»27. Не знаю, по какому поводу было сделано это высказывание, однако отношение Лавкрафта к женщинам стало более вразумительным по сравнению с его прежними словами, а также по сравнению с большинством его современников.

1933 год выдался для Лавкрафта как для писателя особенно трудным. Он изо всех сил пытался выразить на бумаге накопившиеся идеи, но у него ничего не получалось. К тому периоду относятся как минимум две работы, включая отрывок под заголовком «Книга» (такое название ему дал Р. Х. Барлоу). Точная дата написания неизвестна, однако в письме за октябрь 1933 года Лавкрафт сообщал: «В работе моей настал застой: прежние рассказы вызывают одно недовольство, а куда двигаться дальше – не знаю. В последние недели много экспериментировал с разными стилями и точками зрения, но уничтожил почти [выделено мной] все, что написал»28. Возможно, одним из этих экспериментов как раз и была «Книга» – что-то вроде попытки переписать «Грибы с Юггота» в прозе. Первые три сонета цикла действительно складываются в связное повествование, после чего отрывок приобретает оттенок неопределенности, так как и в дальнейших сонетах отсутствует целостность. Лавкрафт отчаялся найти новые идеи для прозы (несмотря на большое количество неиспользованных заметок из тетради) и начал копаться в собственном творчестве в попытке обнаружить хоть какое-то вдохновение.

В том же 1933 году, по всей вероятности, был написан «Зловещий священник», представляющий собой пересказ сна, описанного в послании к Бернарду Остину Дуайеру. Дуайер взял этот отрывок из письма и дал ему название «Злобный священник», а опубликован он был впервые в Weird Tales (апрель 1939 года) под заголовком «Зловещий священник», который придумал Дерлет. В письме к Кларку Эштону Смиту от двадцать второго октября 1933 года Лавкрафт отмечал, что «несколько месяцев назад мне приснился сон про зловещего священника – он сидел на чердаке в окружении множества запретных книг»29. Скорее всего, это и есть то самое сновидение из письма к Дуайеру, написанного примерно в то же время, поэтому указанная Дерлетом дата (1937 год) неверна.

Думаю, «Зловещего священника» даже не стоит обсуждать как рассказ, ведь этот отрывок не был задуман в качестве отдельной и самодостаточной истории. Некоторые образы и атмосфера напоминают рассказ «Праздник», хотя действие во сне происходит в Англии. В отличие от «Твари на пороге» и других произведений, в этом отрывке речь идет не о переносе разума, а о физическом обмене: неразумно поступив с маленькой коробкой, которую его настоятельно просили не трогать, главный герой призвал «зловещего священника» и каким-то образом обменялся с ним внешними чертами, сохранив при этом собственный разум и личность. Трудно сказать, как бы Лавкрафт развил такой необычный сверхъестественный сюжет с учетом того, что его поздние художественные работы приобрели научный оттенок.

Вокруг Лавкрафта формировалось большое сообщество поклонников и авторов «странной» и научно-фантастической литературы, и в последние четыре года жизни множество молодых людей (в основном юношей) обращались с ним как с живой легендой. Как я уже отмечал, в 1931 году Лавкрафту написал Р. Х. Барлоу, которому было всего тринадцать лет, теперь в контакт с ним вступили и другие подростки.

Среди них самым многообещающим – точнее, тем, кто действительно чего-то добился, – был Роберт Блох (1917–1994), впервые приславший Лавкрафту письмо весной 1933 года. Блох родился в Чикаго, но на тот момент проживал в Милуоки. Ему едва исполнилось шестнадцать, а журнал Weird Tales он читал с 1927 года. До конца жизни Блох был благодарен Лавкрафту за обстоятельный ответ на его «фанатское» письмо и переписку, которая продолжалась на протяжении следующих четырех лет.

В том самом первом письме Лавкрафт поинтересовался у юного автора послания, сочиняет ли тот что-нибудь в «странном» жанре и может ли прислать примеры работ. В конце апреля Блох отправил ему два небольших рассказа. Об этих ранних произведениях (от Блоха он впоследствии получил множество других материалов, но они не сохранились) Лавкрафт отозвался в характерной для него манере: вдобавок к похвале дал несколько полезных рекомендаций, выработанных на собственном опыте критика и писателя:

«Два ваших наброска в жанре ужасов я прочитал с огромным интересом и удовольствием. И в ритме, и в атмосфере повествования ощущается присутствие какой-то неизвестной угрозы, и в целом работа предстает многообещающей. Думаю, вам удалось создать такое чувство мрачного напряжения и предчувствия, которое нечасто встречается в „странной“ прозе, и ваша способность порождать подобную атмосферу, как мне кажется, еще пригодится вам, когда вы возьметесь за более длинные и замысловатые сюжеты… Конечно, в произведениях видна ваша неопытность. Критик заметил бы, что описание получилось слишком плотным: ужасное проявляется чересчур очевидно, тогда как накаленная атмосфера страха создается как раз постепенными тонкими намеками на скрытый ужас. В дальнейшем вы наверняка станете реже прибегать к использованию огромного количества пугающих слов сразу (этим я и сам грешил по молодости и не конца избавился от сей привычки), а вместо этого будете выбирать несколько слов, которые благодаря правильному расположению в тексте и ассоциативной силе напугают читателя еще сильнее, чем нагромождение страшных прилагательных, зловещих существительных и дурных глаголов»30.

Эту тираду Лавкрафт будет повторять еще долгие месяцы, однако совет подействует быстрее, чем они оба могли представить: не пройдет и года, как в июле 1934 года в Weird Tales возьмут первый рассказ Блоха «Тайна гробницы». Появится он в номере за май 1935 года, а еще раньше, в январском Weird Tales, выйдет второй принятый к печати рассказ «Пир в аббатстве». С тех пор Блох станет регулярно публиковаться в Weird Tales, хотя со временем, уже после смерти Лавкрафта, он также начнет осваивать детективный и научно-фантастический жанр.

Ф. Ли Болдуин (1913–1987) связался с Лавкрафтом осенью 1933 года, так как хотел переиздать «Цвет из иных миров» в виде брошюры тиражом в двести экземпляров стоимостью по двадцать пять центов за штуку^31. Лавкрафт подготовил для Болдуина слегка исправленный текст рассказа, но из этой затеи, как и из многих других проектов по публикации книг Говарда, ничего не вышло. Впрочем, переписывались они в течение еще двух лет, пока Болдуин не потерял интерес к «странной» литературе. Лавкрафта привлекало общение с Болдуином, поскольку он был уроженцем Льюистона, штат Айдахо, и был знаком с регионом реки Снейк, где в 1890-х годах работал дедушка Лавкрафта Уиппл Филлипс. В 1933 году Болдуин был в Асотине, на западе штата Вашингтон^32.

Что любопытно, в начале 1934 года Лавкрафт познакомился с еще одним жителем Асотина по имени Дуэйн У. Раймел и вскоре после этого свел его с Болдуином. Раймел (1915–1996) переписывался с Лавкрафтом вплоть до его смерти и за это время успел стать его коллегой, по-дружески заказывал у Говарда вычитку и общался с ним настолько близко, насколько было возможно с учетом того, что жили они в противоположных концах страны. Подобно Блоху, Раймел был подающим надежды автором «странной» прозы, но даже наставничество Лавкрафта не помогло ему выйти на высокий уровень. Несколько произведений он опубликовал в профессиональных журналах (два – в Weird Tales), но в основном печатался только в фанатских и любительских изданиях. После смерти Лавкрафта Раймел под разными псевдонимами писал вестерны и бульварщину других жанров (включая эротику)33.

Когда в конце лета 1933 года Ричард Ф. Сирайт (1902–1975) начал переписываться с Лавкрафтом, он уже не был подростком-фанатом и к тому моменту даже опубликовал один написанный в соавторстве рассказ в одном из ранних номеров Weird Tales («Мозг в банке», ноябрь 1924 года). Сирайт был родом из Мичигана и много лет проработал телеграфистом. К началу 1930-х годов он вернулся в мир литературы, написал серию рассказов и стихотворений и хотел, чтобы Лавкрафт их отредактировал и помог с их профессиональной публикацией. Лавкрафт осознал, что не сможет помочь Сирайту с вычиткой произведений (поскольку «недостатки были связаны с выбранной темой, а не с манерой письма»34), и посоветовал переработать их в менее традиционном ключе. Сирайт последовал рекомендации Лавкрафта и сумел пристроить несколько рассказов в Wonder Stories и другие научно-фантастические палп-журналы, хотя многие его творения остались неопубликованными.

Стоит отметить один из его рассказов под названием «Запертая шкатулка», вышедший в Weird Tales за март 1935 года. Это довольно посредственная история, однако с ней некоторым образом связан Лавкрафт. Прочитав «Запертую шкатулку», он отметил: «Я… считаю, что это, несомненно, лучшая из всех ваших работ»35. Нет никаких доказательств в пользу того, что Лавкрафт вносил в текст какие-либо исправления. Некоторые полагают, что авторству Лавкрафта принадлежит эпиграф для рассказа (в Weird Tales его не напечатали), однако данная точка зрения тоже ничем не подтверждается. Сам эпиграф и источник («Эльтдаунские таблички»), откуда он якобы взят, придуманы Сирайтом, а Лавкрафт признавался, что изменил в эпиграфе всего одно слово^36. Впоследствии Лавкрафт, естественно, упоминал «Эльтдаунские таблички» среди других загадочных оккультных документов из «Мифов Ктулху», но изначально их придумал именно Сирайт.

Герман К. Кениг (1893–1959), как и Сирайт, был уже далеко не подростком, когда осенью 1933 года вступил в переписку с Лавкрафтом. Он работал в Лаборатории тестирования электроприборов в Нью-Йорке и обладал внушительной коллекцией редких книг. Кениг спросил у Лавкрафта, где можно раздобыть «Некрономикон». Говард сообщил ему, что книги не существует, но на этом общение не прервалось. На протяжении следующих лет Кениг давал Лавкрафту почитать множество книг в «странном» жанре, которые оказали на Говарда сильное влияние.

Хелен В. Салли (1905–1997) сначала познакомилась с Лавкрафтом лично, а потом уже начала переписываться. Она была дочерью Женевьевы К. Салли, замужней женщины из Оберна, штат Калифорния, с которой, судя по всему, долгое время крутил роман Кларк Эштон Смит. Летом 1933 года Хелен Салли захотела проехаться по восточному побережью, и Смит предложил ей заехать к Лавкрафту. Она не отказалась и прибыла в Провиденс в начале июля. Лавкрафт показал Салли все достопримечательности родного города, а также свозил в Ньюпорт, Ньюберипорт и другие места. Пока она гостила в Провиденсе, Лавкрафт оплачивал все ее расходы, включая питание, проезд и проживание в пансионате напротив его дома на Колледж-стрит, 66, а Салли даже не представляла, какие тяжким бременем для него были эти траты. Однажды вечером Лавкрафт сводил Хелен в одно из своих любимых потайных мест – на кладбище Епископальной церкви:

«Было темно, и он начал замогильным голосом рассказывать мне странные, жуткие истории. Хотя я ни во что такое не верю, вся эта ситуация – его поведение, темнота и зловещий свет, мелькающий над могильными плитами, – меня довела. Я бросилась бежать к выходу с кладбища, а он меня нагонял. В голове была всего одна мысль: побыстрее добежать до улицы, чтоб он – или что бы там ни было – меня не схватил. Я остановилась в свете фонаря – дрожащая, запыхавшаяся, на глазах слезы, а он бросил на меня странный, чуть ли не ликующий взгляд. Мы ничего друг другу не сказали»37.

Вот так дамский угодник! Стоит отметить, что Салли была очень привлекательной женщиной. Из Провиденса она отправилась в Нью-Йорк, где произвела настоящий фурор среди сообщества «странной» литературы: Лавкрафт иронично подмечал, что с трудом отговорил Фрэнка Лонга и Дональда Уондри не устраивать из-за Салли дуэль^38.

Лавкрафт же относился к Салли по-отечески добродушно, в длинных письмах рассказывал ей о своих поездках и комментировал нравственные устои молодого поколения. Хелен ужасно раздражало его формальное обращение, и она просила называть ее просто по имени, а не «мисс Салли», на что он застенчиво отозвался: «Конечно! Я и сам не большой приверженец фамилий»39. Чуть позже я подробнее расскажу об их переписке.

В то время как Лавкрафт отказывался соответствовать требованиями палп-журналов и публиковался все реже, некоторые из его старших коллег достигли литературных или коммерческих успехов в этой области. Фрэнк Белнэп Лонг с легкостью совершил переход от «странной» прозы к научной фантастике и к началу 1930-х годов штамповал рассказы для Astounding Stories и других бульварных изданий. Ранее он написал повесть «Ужас с холмов» на основе «Римского сна» Лавкрафта 1927 года, которая в 1931 году частями выходила в Weird Tales (отдельной книгой ее напечатали только в 1963-м). Лонг продолжал писать рассказы для Weird Tales, но решил осваивать и другие издания, поэтому обратился к жанру научной фантастики. Лавкрафта забавляло, что Лонг, заигрывавший с идеями коммунизма, все-таки оставался деловым человеком и заработал немало денег на публикациях своих работ в палп-журналах.

Кларк Эштон Смит, который, как я уже упоминал, стал активно сочинять художественную литературу в начале 1930-х годов, тоже понял, что в сфере научной фантастики или научного фэнтези предлагают куда более серьезные гонорары по сравнению с таким узким направлением, как «странная» проза, которую печатали только в Weird Tales, а конкуренты у этого журнала появлялись редко и существовали недолго. Таким образом Смит, чье творчество в некотором смысле естественно вписывалось в жанр научного фэнтези, сумел пробиться во многие издания, куда Лавкрафт не мог или даже не пробовал попасть, например в Wonder Stories Хьюго Гернсбека, возрожденный издательством «Стрит энд Смит» Astounding Stories и забытые в наши дни журналы вроде Amazing Detective Tales (где редактором тоже выступал Гернсбек). В Wonder Stories Смит печатался постоянно, а редакторы часто просили его сочинять серии рассказов о межпланетных путешествиях, скроенных примерно по одному лекалу. Смит послушно выполнял задание, стараясь привнести в эти произведения хоть что-то от себя. С Wonder Stories возникала только одна самая банальная, но крайне неприятная проблема: как и во всех изданиях Гернсбека, платили там очень мало и с задержкой. В середине 1930-х годов Смиту пришлось нанять адвоката, чтобы взыскать с журнала долг в размере около тысячи долларов, накопившийся за множество рассказов и повестей.

Впрочем, Смит получал и немало отказов. Шесть его произведений, отвергнутых в Weird Tales, уж точно не хуже, а в некоторых случаях даже лучше тех, что были опубликованы. Летом 1933 года он сам издал их отдельным сборником «Двойная тень и другие фантазии». Брошюра странного формата – размером 8,5 х 11,5 дюйма (приблизительно 21 х 29 см) и объемом всего тридцать страниц, где текст был напечатан в две колонки, – продавалась за двадцать пять центов, и Смиту понадобилось несколько лет, чтобы окупить расходы на печать (книгу печатали в офисе Auburn Journal). Лавкрафт часто отмечал, что Смит предлагал выгодную сделку: шесть рассказов за четвертак, тогда как У. Пол Кук планировал брать по доллару за так и не увидевшую свет брошюру с «Заброшенным домом». В начале 1930-х Смиту как-то удавалось держаться на плаву и обеспечивать себя и родителей. Его мать умерла в сентябре 1935 году, а отец – в декабре 1937 года. К тому времени Смит практически забросил писательство и занялся скульптурой.

В 1931 году Дональд Уондри за свой счет опубликовал второй сборник стихов «Мрачная одиссея», но затем тоже обратился к бульварным изданиям, желая утвердиться в качестве автора «странной» и научно-фантастической литературы. В 1930-е годы его работы публиковали в Weird Tales, Astounding, Wonder Stories, Argosy и даже в недавно появившемся мужском журнале Esquire. Также Уондри сочинил серию низкопробных детективов для Clues Detective Stories. Более серьезной работой стал «странный» роман, первоначально озаглавленный «Очнитесь, мертвые титаны!». В начале 1932 года Лавкрафт вычитывал его в рукописи^40 – произведение показалось ему очень сильным, в особенности кульминационная сцена с появлением подземного ужаса, однако он предложил внести кое-какие изменения в начальные главы. Роман наконец-то опубликовали в 1948 году – в исправленном виде и под названием «Паутина острова Пасхи».

С середины 1920-х годов Август Дерлет зарекомендовал себя постоянным автором Weird Tales, где выходили его короткие мрачные рассказы. В 1929 году он обратился к стилизациям, которыми в итоге и прославится. За год до смерти сэра Артура Конан Дойла Дерлет придумал цикл «Солар Понс», написанный в стиле историй о Шерлоке Холмсе. Понс впервые появляется в рассказе «Приключения Черного Нарцисса», напечатанном в Dragnet за февраль 1929 года. Дерлет попросил Лавкрафта написать редактору Dragnet рекомендательное письмо, чтобы в журнал чаще принимали его работы. Лавкрафт добродушно согласился и в послании к редактору (опубликовано в номере за апрель 1929 года) отметил, что «„Солар Понс“ достоин занять место в ряду образцовых детективных историй». В Dragnet появился лишь еще один рассказ из этой серии, но карьера Понса уже взлетела, и впоследствии его приключения растянутся на шесть сборников рассказов, одну повесть и различные дополнительные материалы. В начале 1930-х годов Дерлет придумал еще одного героя-детектива, судью Пека, и написал о нем три романа подряд: «Человек на четвереньках» (1934), «Трое погибших» (1935) и «Знак страха» (1935). Лавкрафт догадался, кто убийца, на страницах 32, 145 и 259 соответственно.

Однако Дерлет, подобно двуликому Янусу, одновременно с этими низкопробными произведениями писал и серьезные наброски для небольших изданий о природе и человеческой личности, причем писал бесплатно, начиная примерно с 1929 года. Именно этими работами (включая роман «Юные годы», после множества корректировок вышедший под названием «Весенний вечер» в 1941 году) Дерлет надеялся пробиться в массовую литературу, и в период незадолго до и после смерти Лавкрафта у него это получалось.

Первым серьезным творением Дерлета, изданным в виде книги, стало «Сборище ястребов» (1935) – цикл из четырех взаимосвязанных повестей о разных людях и семьях из Сок-Прери, штат Висконсин, где рассказчиком выступает мальчик по имени Стивен Грендон (это один из псевдонимов Дерлета), наблюдающий за происходящим вокруг вместе со своим дедушкой-врачом. «Сборище ястребов» – проницательная работа, достойная любого автора, желающего занять место в мире популярной литературы. Устами одного из своих персонажей Дерлет, по всей вероятности, говорит о том, что подталкивает его к писательству:

«Каждой весной смотреть, как покрывается зеленым земля, как возвращаются птицы, как небо приобретает более нежный голубой оттенок, с каждым вдохом вдыхать новую жизнь; каждое лето видеть, как зеленеет и созревает зерно, косить и складывать снопами душистое сено, дремать, когда разморит на жаре; каждой осенью собирать плоды с поникших под их тяжестью ветвей, наблюдать за тем, как листья становятся красными, потом коричневыми, а затем опадают, накрывая землю, смотреть, как улетают птицы; каждой зимой глядеть на поля и бескрайние холмы, усыпанные мягким белым снегом, находить банальные детали в унылых серых днях этой чудесной, прекрасной жизни. Это и есть моя жизнь. Больше мне ничего не надо. Я пишу. Как я могу не писать? О том, как в апреле среди холмов гуляет ветер, как в мае фиалки расцвечивают землю, как весенняя ночь успокаивает тебя в своих добрых объятиях. Все это наполняет мою жизнь»41.

Звучит впечатляюще, но и это еще не главное преимущество серьезных работ Дерлета. И в «Сборище ястребов», и в других произведениях того периода он проявляет изумительные способности в изображении характера персонажей и эмоционального напряжения в дружных сельских семьях. Еще в 1932 году Лавкрафт писал Э. Хоффману Прайсу:

«Только посмотрите, что вытворяет Дерлет: этот крепкий молодой эгоист двадцати трех лет от роду на время действительно превращается, в психологическом смысле, в восьмидесятипятилетнюю грустную старушку и со всей естественностью описывает ее мысли, чувства, предрассудки, взгляды, страхи, чем она гордится, как разговаривает. А потом раз – и он уже пожилой врач, или маленький мальчик, или сходящая с ума молодая мать, и каждый раз он с таким понимаем вникает в героя, что на мгновение кажется, будто он разделяет все его интересы, мнения, трудности и манеру речи, забыв о соответствующих качествах Августа Уильяма Дерлета»42.

Лавкрафт, безусловно, завидовал умению Дерлета так выписывать персонажей, поскольку у него эта задача как раз вызывала наибольшие сложности. Он прочитал повести из цикла «Сборище ястребов» еще в 1932 году и предложил несколько мелких правок касательно выбранных фраз и мотивации героев, но Дерлет их отверг (как прежде отвергал изменения, которые Лавкрафт предлагал внести в его «странные» и детективные рассказы), хотя некоторые замечания Говарда были справедливы.

Лавкрафт начал читать «Юные годы» в 1929 году, однако нам неизвестно, сильно ли окончательный вариант («Весенний вечер») отличается от предыдущих черновых набросков Дерлета. Судя по комментариям Лавкрафта, то был роман воспоминаний, написанный в манере Пруста, однако в «Весеннем вечере» осталась только история молодых влюбленных, перемежающаяся совсем небольшим количеством вставок с псевдопотоком сознания, которые, вероятно, читал Говард. На мой взгляд, в финальном виде роман уступает «Сборищу ястребов», хотя после выхода эту книгу назвали значительным вкладом в американскую литературу, а Дерлета признали блестящим романистом (на тот момент ему было всего тридцать два года). Правда, по мнению большинства критиков и читателей, Дерлет не оправдал их дальнейших надежд, и после Второй мировой войны его репутация заметно пошатнулась.

Коллеги Лавкрафта не только публиковались во многих бульварных журналах, но и писали произведения под влиянием его творчества, а также закладывали основы для развития «Мифов Ктулху». После смерти Лавкрафта движение возглавит Август Дерлет, однако на тот момент мифологию в основном формировали Смит, Говард, Уондри и Блох.

Не стану утомлять вас упоминанием имен и множества перекрестных ссылок из произведений Лавкрафта и его коллег; еще в 1930 году некоторые читатели Weird Tales начали подозревать, что все эти авторы черпают информацию из какой-то существующей мифологии. В действительности соратники Лавкрафта начали создавать собственные псевдомифологические циклы, которые пересекались с его творчеством благодаря взаимному цитированию и отсылкам. Без задумки Лавкрафта ничего бы этого не было, так как коллеги всего лишь следовали его примеру, при этом нельзя не отметить некоторые оригинальные идеи. К примеру, Кларк Эштон Смит придумал мага Эйбона (написавшего «Книгу Эйбона»), город Коммориом, бога Цатоггуа и тому подобное, авторству Фридриха Юнцта принадлежат «Безымянные культы» («Unaussprechlichen Kulten»), Блоху – «Тайны червя» Людвига Принна («De Vermis Mysteriis») и так далее.

Главным подражателем Лавкрафта по стилю и манере письма в то время был Уондри, хотя никакого ощутимого вклада в мифологию он не внес. Таким образом, рассказ «Древесные люди М'бва»

(Weird Tales, февраль 1932 года) относится к «Мифам Ктулху» несмотря на то, что в нем не упоминаются никакие книги, места или существа из этого цикла. Зато там встречается некий «мастер Бурлящего потока», который «пришел из другой вселенной, из другого измерения»43, а это навевает мысли об «Ужасе Данвича». Рассказ «Колдуны» про перенос разума (Argosy, второе мая 1936 года), вероятно, написан под вдохновением от «Твари на пороге» или «За гранью времен». В «Хрустальной пуле» (Weird Tales, март 1941) речь идет о крупном, похожем на пулю объекте, который сваливается с неба на ферму – прямо как в «Цвете из иных миров».

Роберт И. Говард иногда пытался подражать космизму Лавкрафта, но не очень удачно. Как вам такой напыщенный отрывок из «Пламени Ашшурбанипала» (Weird Tales, декабрь 1936):

«Земля не всегда принадлежала человечеству, до его прихода здесь обитали Существа, а теперь остались лишь немногие пережитки страшно древних эпох. Быть может, в наши дни сферы внеземных измерений оказывают невидимое давление на нашу материальную вселенную. Маги и прежде призывали болтливых дьяволов и управляли ими с помощью своих чар. Вполне разумно предположить, что ассирийский волшебник способен вызвать из земли демона и заставить его отомстить за себя или охранять создание, еще раньше явившееся из Ада»44.

Получилась невольная пародия на Лавкрафта, какими впоследствии будет грешить и Дерлет.

Пожалуй, самым интересным его последователем стал Блох. Многие его рассказы, написанные в середине 1930-х годов, так насыщены влиянием Лавкрафта, местами даже неосознанным, что оно просматривается даже в мельчайших деталях. Например, в «Кладбищенском ужасе» (Weird Tales, июнь 1936 года) говорится, что на ведущих в склеп ступенях не было пыли, что отсылает нас к коридорам древнего города в «Хребтах безумия», где тоже не остались ни пылинки после того, как по ним прошелся шоггот. В «Твари из склепа» (Weird Tales, июль 1937 года) действие происходит в Аркхэме, а в тексте рассказа встречаются очевидные намеки на «Грезы в ведьмовском доме» Лавкрафта. Также источниками влияния можно назвать «Тень над Инсмутом» (пережив нечто ужасное, рассказчик обращается за помощью к федеральному правительству) и, вероятно, «Страшного старика», так как у Блоха преступников, поляка и итальянца, похитивших мужчину, ждет ужасная судьба в подвале старого дома, а в истории Лавкрафта поляк, португалец и итальянец, пытаясь обокрасть Страшного старика, погибают от его же руки.

Лавкрафт немало помогал Блоху (без устали читал все рассказы, которые тот присылал в период с 1933 по 1935 год, и к каждому оставлял подробный комментарий), однако редактированием его работ практически не занимался. В июне 1933 года Лавкрафт «внес пару изменений»45 в рассказ «Безумие Люциана Грея», который приняли к публикации в Marvel Tales, но в итоге так и не напечатали. Текст не сохранился. Согласно анонсу в Marvel Tales, это была «странная фантастическая история о том, как художнику пришлось написать картину… откуда появилось нечто ужасное». Описание сюжета сразу напоминает «Модель Пикмана». Над рассказом «Водяной» в ноябре 1933 году Лавкрафт потрудился больше:

«Я с величайшим интересом и удовольствием прочитал „Водяного“ и возвращаю его с некоторыми заметками и исправлениями… Изменения (надеюсь, вы сумеете разобрать мой почерк) связаны либо с упрощением многословных фраз с целью добиться более прямолинейного и мощного выражения мысли, либо с попытками придать больше яркости, естественности и правдоподобности эмоциональным модуляциям в те моменты, когда повествование принимает определенный оборот»46.

К сожалению, эта работа тоже до нас не дошла.

Если какое-либо из сохранившихся произведений Блоха и можно отнести к редактурам Лавкрафта, то это рассказ «Дьяволопоклонники», написанный в феврале 1935 года. Как отмечал Блох, Лавкрафт вернул ему текст «со множеством комментариев и изменений, а также с длинным списком правок, которые он предлагал внести». Многие исправления, по его словам, даже невозможно различить в финальной версии истории – так хорошо они вписались в его собственный стиль:

«Лично меня завораживал процесс редактирования, в результате которого предложения и фразы, вставленные Лавкрафтом, прекрасно сочетались с моим рассказом, тем более что в 1935 году я еще был последователем так называемой „лавкрафтовской школы“ „странной“ литературы. Думаю, даже самопровозглашенный „знаток Лавкрафта“ не сможет распознать в окончательном варианте его добавления. Все его предложения и словосочетания дополняют текст, не выбиваясь из него»47.

И все же не удивительно, что Фарнсуорт Райт из Weird Tales отверг оригинальную версию рассказа, справедливо отметив, как сообщал Блох, что «сюжет вышел чересчур шатким для такого длинного повествования»48. История действительно слишком объемная и неубедительная.

«Дьяволопоклонников» Блох изначально посвятил Лавкрафту, а получив отказ, попросил Говарда помочь ему с редактированием. Лавкрафт внес правки, но от полноценного соавторства отказался. Правда, он оставил немало комментариев по поводу необходимости соблюдать историческую точность, раз уж действие происходит в семнадцатом веке в Новой Англии. Внес он некоторые предложения и касательно темпа развития событий. По всей видимости, Блох исправил текст в 1949 году для публикации в сборнике «Кое-что о кошках», однако рассказ все равно не избавился от излишней многословности и довольно комичной концовки: набожный пуританин, оказавшийся в небольшом городке в штате Мэн перед толпой из сотен дьяволопоклонников, расправляется с ними, отбиваясь Библией! С тем же успехом рассказ мог лежать среди неизданных работ Блоха, пока на него не обратили бы внимание как на литературную диковинку.

Интересно отметить, как Лавкрафт отреагировал на то, что его коллеги начали быстро приходить к успеху (если, конечно, публикации в палп-журналах можно назвать успехом). В начале 1934 года он пытался предугадать, что ждет его соратников на литературных просторах: «Из всех авторов WT лишь немногие сумеют пробиться в настоящую литературу. У Дерлета точно получится, но не с помощью „странных“ рассказов. Может быть, и у Смита. У Уондри и Лонга – наверняка. У Говарда тоже есть шанс, хотя ему бы лучше использовать традиционный техасский материал. Прайс тоже мог бы чего-то добиться, только вот писательство ради заработка его раздражает, поэтому вряд ли из этого что-то выйдет»49. Обратите внимание на последний комментарий: именно с Прайсом, автором типичной бульварщины, Лавкрафт вел самые детальные споры о наличии (или отсутствии) какой-либо ценности в палп-литературе и ее отношении к настоящим литературным произведениям. После прочтения их переписки складывается впечатление, что они так и не поняли друг друга, поскольку снова и снова высказывали одни и те же мнения и с трудом могли поставить себя на место другого.

Пожалуй, будет несправедливо поведать о споре только со стороны Лавкрафта, ведь Прайс тоже довольно убедительно отстаивает свою позицию: писательством он занялся с целью прокормить себя, так как из-за Великой депрессии был не способен найти других источников дохода, но даже такую шаблонную работу все равно можно наделить литературной ценностью или, по крайней мере, добавить в нее что-то от себя, наделить искренностью. Для Лавкрафта с его философско-эстетическим воспитанием на основе литературных идеалов восемнадцатого века (когда литература считалась изящной забавой) и дальнейшим прохождением через декадентскую эпоху и период космизма такие взгляды были неприемлемы – и не из высокоинтеллектуальных соображений, а просто потому, что он считал подобные убеждения глубоко оскорбительными лично для себя как для писателя: «Мое отношение… основано на открытом неприятии профессионального сочинительства как цели, к которой должны стремиться люди, желающие выразить себя в литературе. Всем пишущим, на мой взгляд, следует найти оплачиваемую работу за пределами литературы и ее фальшивой полутени, а в писательстве своем держаться подальше от коммерческих целей». Возмущение Лавкрафта можно понять, однако, чтобы не обижать Прайса, он уже более спокойным тоном добавляет: «Обеспечение различных коммерческих изданий искусственными шаблонными произведениями, соответствующими вкусам толпы, – вполне себе честное ремесло, и все же мне кажется, что оно более подходит для умелых специалистов, не склонных к самовыражению, нежели для тех, кому действительно есть что сказать»50.

Конечно, в его правоте не стоит и сомневаться. Никто из авторов палп-журналов, кроме самого Лавкрафта, не стал значимой фигурой в литературе. «Ты же не станешь называть нас, неуклюжих халтурщиков из WT, „настоящими писателями“? – язвительно спрашивал Лавкрафт у Дж. Вернона Ши в 1931 году:

«…по сравнению с серьезным писательством мир популярных журналов – не более чем подполье или карикатура. Этот мир не достоин внимательного рассмотрения, его не стоит сохранять ради будущего. Именно поэтому я не желаю идти на „уступки“ его стандартам и готов вовсе от него отречься ради достижения истинного художественного выражения, пусть даже на самом скромном уровне»51.

Эту тираду (с интересными дополнениями) Лавкрафт повторял не раз на протяжении всей своей карьеры.

Иллюстрации в палп-журналах, особенно в Weird Tales, тоже не вызывали у него особого энтузиазма. Лавкрафт даже считал их еще более низкопробными, чем сами произведения, насколько это вообще возможно. «Все это так называемое „искусство“ выглядит отвратительно, и я радуюсь каждый раз, когда Райт решает сжалиться надо мной и оставить мои работы без этих мерзостей», – писал Лавкрафт еще в 1926 году^52. Некоторые из ранних художников Weird Tales ему все-таки нравились, например Дж. Аллен Сент-Джон и в особенности Хью Рэнкин (хотя Рэнкин выдал раньше времени концовку «Шепчущего во тьме», нарисовав лицо и руки Экли уже на второй странице повести. Позже, когда начали появляться знаменитые рисунки Маргарет Брандидж с обнаженными женщинами (интимные места всегда были прикрыты завитками дыма или другими изобразительными уловками), отвращение сменилось у Лавкрафта какой-то усталой обреченностью. При этом среди его друзей по переписке были ханжи почище самого Говарда, которые страстно выступали против таких аморальных иллюстраций, на что он реагировал следующим образом:

«Касательно обложек WT скажу так – слишком уж банально, чтобы сердиться. На месте этих неуместных обнаженных фигур могло оказаться нечто не менее избитое и смущающее, хотя и более уместное… Я не возражаю против обнаженного тела в искусстве, тем более что тело человека – вполне достойный предмет для изображения, природа создала его красивым. Одного я только не пойму: какое, черт возьми, отношение эти раздетые дамочки миссис Брандидж имеют к „странной“ литературе?!»53

Данная цитата опровергает глупый миф о том, что Лавкрафт якобы отрывал обложки Weird Tales, потому что его ужасно раздражали или смущали иллюстрации с обнаженными девушками. Впрочем, развенчать этот миф может и его собственная подшивка номеров журнала, хранящаяся в Библиотеке Джона Хэя в Брауновском университете – целая и невредимая.

В свете его презрительного отношения к бульварному чтиву интересно отметить, что и о «настоящей» «странной» прозе, то есть о литературе «в духе Блэквуда, Дансени, Мэкена и Джеймса», как он сам отмечал в письме к Ши, Лавкрафт был не такого уж высокого мнения, как можно ожидать. В течение 1930-х годов он находил недостатки в работах каждого из упомянутых авторов, перед которыми прежде поклонялся. Например, про Мэкена он писал следующее: «Вполне естественно, что люди вроде Мэкена, чьи умы затуманены религиозным вымыслом, увлекаются идеями, которые в религии считаются ужасными и неприемлемыми. Такие люди всерьез воспринимают устаревшее и искусственно созданное понятие „греха“ с его мрачным очарованием»54. А вот его слова о М. Р. Джеймсе: «Готов признать, что он все-таки не стоит в одном ряду с Мэкеном, Блэквудом и Дансени. Из этой „большой четверки“ он самый приземленный»55. Мнение Лавкрафта о Блэквуде в целом оставалось довольно высоким, но и он не избежал критики: «Можно смело утверждать, что Блэквуд величайший из ныне живущих авторов странного жанра, несмотря на все шероховатости его работ и неумелый стиль»56.

Однажды досталось сразу всем, на кого Лавкрафт прежде равнялся: «Чего мне не хватает у Мэкена, Джеймса, Дансени, де ла Мара, Шила и даже Блэквуда и По, так это ощущения космизма. У Дансени, пожалуй, чаще всего встречаются идеи космизма, хотя их все равно мало, да и он лишь изредка прибегает к более мрачному и серьезному подходу в творчестве»57. Этот комментарий интересен прежде всего тем, что отличительной чертой своих работ Лавкрафт как раз называл именно космизм. Возможно, таким образом он лишь пытался уйти от влияния титанов литературы? Он вовсе не ставил себя на один уровень с ними («Некоторые мои рассказы… наверное, можно сравнить с более слабыми работами Блэквуда и других знаменитых авторов»58), хотя неосознанно пытался отвоевать для себя небольшой уголок в этом мире, где он будет выделяться на фоне остальных.

При этом Лавкрафт не переставал искать новых кумиров среди «странных» писателей. Он читал рассказы в Weird Tales и был решительно настроен найти достойных представителей жанра, хотя почти во всех видел недостатки, и терпение его было на исходе. «Надо пролистать дешевые журналы и выловить из них хорошие задумки, испорченные банальным исполнением в угоду публике, а затем, получив разрешение авторов, написать на их основе хорошие произведения»59. Благодаря новому коллеге Г. К. Кенигу Лавкрафт все-таки сделал удивительное открытие, прочитав летом 1934 году забытые творения Уильяма Хоупа Ходжсона.

Ходжсон (1877–1918) погиб в Бельгии во время Первой мировой войны, а при жизни успел выпустить четыре романа и много рассказов. Ранее Лавкрафт читал его сборник связанных друг с другом рассказов «Карнакки – охотник за привидениями» (1913), написанных в подражание Алджернону Блэквуду с его «детективом-ясновидящим» по имени Джон Сайленс, поэтому не ожидал, что другие его работы – «Путешествие шлюпок с „Глен Карриг“» (1907), «Дом в порубежье» (1908), «Пираты-призраки» (1909) и «Ночная земля» (1912) – окажутся на голову выше. В первом и третьем из перечисленных романов речь идет об ужасах в море, второй, пожалуй, можно назвать самой цельной работой Ходжсона, в которой собран практически невыносимый ужас, как земной, так и вселенский, а последнее произведение – это впечатляющее эпическое фэнтези о том, что нас ждет в далеком будущем, когда погаснет солнце. Лавкрафт сразу подготовил заметку о Ходжсоне, чтобы включить ее в девятую главу «Сверхъестественного ужаса в литературе», выходившего по частям в Fantasy Fan, однако сначала она появилась в виде отдельной статьи «„Странные“ работы Уильяма Хоупа Ходжсона» (Phantagraph, февраль 1937) и лишь потом – в сборнике «Изгой и другие рассказы» (1939) в составе эссе «Сверхъестественный ужас в литературе». Похоже, именно Лавкрафт и Кениг поспособствовали возрождению интереса к творчеству Ходжсона, причем вклад Кенига даже более серьезен, поскольку впоследствии он вместе с Дерлетом занялся переизданием романов и рассказов Ходжсона.

Позже Кениг передал Лавкрафту романы Чарльза Уильямса, английского коллеги Дж. Р. Р. Толкина и К. С. Льюиса, однако Лавкрафт справедливо оценил эти мистические произведения с сильным религиозным уклоном:

«По сути, это вовсе не литература в жанре ужасов, а философская аллегория в прозе. Автор не ставит перед собой цели передать своеобразие жизни и людских настроений. Он пытается описать человеческий характер с помощью символов и различных вариантов одной идеи, значимой для тех, кто придерживается традиционного мнения о положении человека во Вселенной. Однако он даже не думает о том, чтобы описать неопределенные чувства, испытываемые при столкновении с неизвестным… Дабы полноценно насладиться данной работой, необходимо серьезно воспринимать традиционный взгляд на устройство Вселенной, а в современном мире это практически невозможно»60.

Другими словами, нужно быть христианином, коим Лавкрафт, естественно, не являлся.

На рубеже 1933–1934 годов Лавкрафт вновь приехал в Нью-Йорк, и в этот раз смог повидаться с невероятным количеством старых и новых коллег. Из Провиденса он выехал в рождественскую ночь и прибыл к Лонгам (на Западную 97-ю улицу, 230, на Манхэттене) двадцать шестого декабря в половине десятого утра. В тот день Сэмюэл Лавмэн порадовал Лавкрафта, подарив ему настоящую египетскую статуэтку ушебти (в Древнем Египте такие клали в могилу) высотой примерно в один фут (около 30 см). За год до этого Лавмэн преподнес ему еще две музейные редкости.

Лавкрафт стал чаще выходить в люди. Двадцать седьмого декабря он познакомился с Дезмондом Холлом из Astounding Stories, где тот выступал младшим редактором, – к тому времени Street & Smith возобновило выпуск журнала. (Узнав об этом в августе 1933 года, Лавкрафт почему-то посчитал, что AS будет если не целиком посвящен «странной» прозе, то хотя бы отчасти, однако в первых же выпусках оказалась традиционная научная фантастика. Предложить свои рассказы он не решился.)

Ближе к вечеру того же числа в гостях у Уондри на Хорейшо-стрит Лавкрафт познакомился с Дональдом и его младшим братом Говардом (1909–1956), и от работ последнего остался в восхищении. Говард Уондри создал эффектные и необычные иллюстрации к «Мрачной одиссее» Дональда, которые Лавкрафт уже видел в самом сборнике, но вживую они впечатлили не меньше. Он даже напишет:

«Из всей „банды“ он определенно наиболее талантливый. Рисунки неординарные, продуманные и поразили меня до глубины души. Вполне возможно, что широкую известность фамилии принесет именно младший Уондри»61.

Фрэнк Лонг вообще ставил его выше Дюрера. Преувеличение, конечно, однако он действительно был одним из ведущих художников-фантастов двадцатого века и несправедливо обделен вниманием. К тому же Говард Уондри и сам пописывал детективы, «странную» и научную фантастику (не хуже, а иногда и лучше Дональда).

Новый год Лавкрафт справил у Сэмюэла Лавмэна в Бруклин-Хайтс, где присутствовала и мать Харта Крейна, с которой они познакомились в Кливленде в 1922 году^62. Сам же Крейн покончит с собой в 1932-м. На празднике, если верить Лавмэну, его сосед по комнате Патрик Макграт подразвязал Лавкрафту язык, разбавив его напиток спиртным^63. Лавкрафт об этом не пишет – да и как ему было не заметить подвоха при такой-то чувствительности к алкоголю, когда от одного запаха практически тошнит? История занимательная, но вызывает сомнения. Третьего января Лавкрафта пригласил на ужин Т. Эверетт Харре – составитель антологий, любитель поправить здоровье и хозяин очаровательного кота по кличке Уильям. Вернувшись к Лонгам, Лавкрафт знакомится с Г. К. Кенигом, «русым, юного вида немцем, крайне приятным во всех отношениях» 64, с которым впоследствии будет переписываться.

Самым же богатым на впечатления выдалось восьмое января. Лавкрафт ужинал в клубе Players неподалеку от Грамерси вместе с А. Мерриттом; платить, судя по всему, вызвался последний.

«Он добродушен и обаятелен. Сам в теле, блондин, сильно за тридцать и поистине ценит „странный“ жанр. Знает о моих рассказах все и щедро их хвалит»65.

Дело в том, что Лавкрафт проникся уважением к Мерриту еще после «Лунной заводи» в All-Story за двадцать второе июня 1918 года и с тех пор, если верить письмам, не упускал из виду его публикаций. Вывод о нем следует неоднозначный, но глубоко обоснованный:

«Эйб Мерритт имел все возможности стать вторым Мэкеном, Блэквудом, Дансени, де ла Маром или М. Р. Джеймсом, но так глубоко ушел под воду, что уже этого и не поймет. Для образованного и вдумчивого читателя не пишут по заученным схемам с журнальными приемами. Мерритт же проиграл, усвоив стандартный набор ухищрений, и в творчестве отныне оперирует лишь стереотипами бульварного чтива. В работах Мэкена, Дансени, Джеймса не найти этих заученных клише, и поэтому на их фоне целый стеллаж всевозможных грошовых „Кораблей Иштар“ и „Ползи, тень, ползи!“ ничего не стоит» 66.

Занимательна и отмеченная Лавкрафтом похвала от Мерритта. Его роман «Обитатели миража» (печатался частями в Argosy с двадцать третьего января по двадцать пятое февраля 1932 года, затем в том же году выпущен отдельной книгой), во многом списанный у коллег по цеху, очевидно прославляет Лавкрафта. Живущий в пустыне Гоби осьминог Кракен Кхалк’ру – явный реверанс в сторону Ктулху. В остальном роман пропитан вторичной романтикой, к которой Лавкрафт никогда не тяготел. Журнал с отдельными главами ему одолжил в марте 1932 года^67 Р. Х. Барлоу, но дани себе Лавкрафт, по-видимому, не заметил.

Без особого внимания он оставил и некоего Мирла Прута, написавшего рассказ «Дом червя» (издан в октябре 1933 года в Weird Tales). Как минимум странно, что роман с таким же названием Лавкрафт продумывал еще в 1924 году, но интереснее, что сам сюжет почти целиком подделан под «Зов Ктулху». Судите сами:

«Сколь узок разум человека – узок, и в том его благословение, милосерднее которого нет во всем мире. Обитая на тихом и укромном островке невежества, мы по хилому прибрежному течению судим о глубине темных окружных вод и мним их бесхитростной обителью спокойствия. А меж тем, едва соприкоснувшись со встречными потоками и кипящими водоворотами непознанного и хаотичного, разум в тот же миг разлетится осколками безумия».

Это просто-напросто ужатый первый абзац «Зова». Лавкрафт комментирует довольно снисходительно: «Работа новичка. Весьма самобытна, хотя и слегка наивна. Лучше многих схожих работ из-за антуража и ощущения дремлющего зла»68. С Лавкрафтом трудно не согласиться: по ходу рассказа мистика действительно сгущается, вселяя трепет перед космическим ужасом. Прут издал еще три рассказа в Weird Tales и растворился в вечности.

Родной Провиденс встретил Лавкрафта крепчайшими аномальными холодами: в феврале температура опустилась до минус семнадцати градусов – абсолютный рекорд на то время. Примерно тогда же к нему обратится некая Дороти К. Уолтер (1889–1967) из Вермонта, зимующая в Провиденсе. Приятель У. Пол Кук очень просил ее разыскать адрес Лавкрафта, но средь бела дня нагрянуть к писателю на Колледж-стрит, 66, она не решилась и лишь отправила игривое приглашение в гости. Оно заканчивается так: «Если откажете, воспользуюсь монаршим правом рвать и метать»69.

Как тут устоять Лавкрафту – известному джентльмену? В намеченный день, однако же, так похолодало, что он не решился выйти за порог и по телефону просил перенести встречу: «Умоляю, не сердитесь, но можно я приду в другой раз? На улице такой мороз!»

С согласия Уолтер встречу перенесли на несколько дней. Гостя она принимала в компании тети и нагловатой экономки Маргариты; говорили о безобидном: Вермонте, британском наследии Провиденса и погоде. Заинтересовать дам фантастикой у него так и не вышло. Как мужчина он совершенно точно не привлек Уолтер и больше с ней не виделся, хотя ей встреча явно запомнилась достаточно пикантной, чтобы через двадцать пять лет попасть в ее мемуары. Также после его смерти она отдаст ему дань в неплохом очерке «Лавкрафт и Бенефит-стрит».

В эту же пору Лавкрафт начал общаться с Маргарет Сильвестр (1916–?). Ей было неполных шестнадцать, и в письме она просила объяснить непонятное слово «Walpurgisnacht» из Weird Tales (встречено, скорее всего, в «Грезах в ведьмовском доме»). Сохранилось всего несколько их писем друг другу, но на связи они оставались вплоть до его смерти. Маргарет пронесла память об их общении через годы и в будущем, уже будучи миссис Ронан, написала предисловие к школьному изданию его рассказов «Тень над Инсмутом и другие страшные рассказы» (1971).

Конец зимы и начало весны 1934 года выдались безынтересными, а вот в середине марта Лавкрафт получил от Б. Х. Барлоу приглашение погостить у него в Делэнде, Флорида, – и приглашение это окажется судьбоносным. Последний раз Лавкрафт заряжался бодростью под теплым флоридским солнцем в 1931 году и с радостью поехал бы вновь, но вмешался денежный вопрос: «Выплатят ли мне сумму – вот в чем вопрос. Тратить отложенное на бытовые расходы у меня нет ни малейшего желания. Тетушка устроит мне разнос – и поделом!»70

Под «суммой», видимо, подразумевается гонорар за редакторские услуги, но по какому произведению – загадка. В марте 1933 года Лавкрафт упомянул, что вычитывает роман на восемьдесят тысяч слов^71, и было бы интересно узнать хотя бы название и ушел ли тот в печать.

Гонорар Лавкрафт наверняка получил, поскольку к середине апреля уже продумывал отдых. Однако не все так гладко: «Еще не планировал такой долгой поездки за такой скудный бюджет»72. Автобус из Провиденса в Делэнд и обратно стоил тридцать шесть долларов, и в итоге на сам отдых у Лавкрафта оставалось всего тридцать. Вдобавок сначала нужно было съездить в Нью-Йорк на неделю, навестить Фрэнка Лонга и обязательно хотя бы ненадолго заглянуть в Чарлстон.

На автобус Лавкрафт сел где-то семнадцатого апреля. Неизвестно, чем он занимался пять дней в Нью-Йорке (наверняка просто гостил у старых друзей, как бывало не раз). Он обновил знакомство с Говардом Уондри, вспомнив свое восхищение его рисунками. Рано поутру двадцать четвертого апреля, проведя в автобусе около полутора суток, он прибыл в Чарлстон и оставался там неделю, затем через Джексонвилль и Саванну приехал днем второго мая в Делэнд.

Барлоу с семьей жили не в самом городе, а в тринадцати милях юго-западнее (хотя формально на письмах стоял штамп Делэнда), ближе к городку Кассия, у флоридской трассы 44 – «Юстис-Делэндской магистрали»73, как он ее называл. На участке Барлоу был пруд, ближайшие соседи жили за три мили. Не так давно Стивен Дж. Джордан воспроизвел маршрут Лавкрафта из писем, и оказалось, что дом сохранился и доныне:

«И тут к моему удивлению слева за густым сосновым перелеском вырисовался внушительный двухэтажный бревенчатый дом у озера. Именно таким Лавкрафт его и описывал – мне будто помахали рукой из прошлого… „Дом двухэтажный, деревянный, с двумя печными трубами и стоит на опушке“»74.

В намеченный день, забрав на пикапе мебель для гостевой, Барлоу отправился за Лавкрафтом на автобусную остановку. Любопытно его первое впечатление: «Лавкрафт без конца говорил. У него приятный, слегка с хрипотцой голос, гладкая кожа, а чертами лица он напоминает Данте. Волосы коротко подстрижены, с проседью»75. Вместе они провели полтора-два месяца, о которых, увы, известно крайне мало. Ни с Дерлетом, ни с Уондри, ни с Говардом, да и вообще почти ни с кем Лавкрафт не переписывался так основательно и по-дружески, как с Барлоу (хотя временами слал длинные письма Говарду, но нечастые и в основном деловые), отсюда картину приходится восстанавливать из остальной его обширной корреспонденции, мемуаров Барлоу «Ветер в траве» (1944) и самого ценного – заметок из 1934 года о визите Лавкрафта (их издали с купюрами в 1959 году под заголовком «Дневник Барлоу», а полностью – только в 1992-м).

Не будем забывать, что Барлоу на тот момент не было и шестнадцати, о чем Лавкрафт, по-видимому, узнал только в момент встречи. Соответственно, писал ему Барлоу с тринадцати. «Какой чертенок!»76 Заметки Барлоу часто отрывочны и не всегда понятны. Записывал он, к примеру: «Мой „Пес“ издох» и «„Белый корабль“ пошел ко дну» – так Лавкрафт шутливо критиковал свои рассказы (а что-то критиковал и всерьез, более основательно). Есть там и его на редкость едкие шпильки про коллег по цеху, которые сам Лавкрафт в жизни не доверил бы бумаге: «Еще он назвал Лонга позером, который заигрывает с социализмом и в то же время из крохоборства продает ответные письма от знаменитостей (даже сбыл дедушкину трость)», а «Адольфа де Кастро Данцигера… он заклеймил шарлатаном, хотя и неглупым». А вот бесценная находка: Барлоу пишет, как они с Лавкрафтом и поденщиком по имени Чарльз Б. Джонстон ходили по ягоды. Лавкрафт якобы запомнил место переправы через ручей и на обратном пути поотстал – но прогулка в одиночестве не задалась. Вернулся он вымокшим до нитки и почти без ягод, за что потом долго извинялся перед матерью Барлоу.

Позднее в мемуарах Барлоу так напишет об этом периоде:

«Мы плавали на лодке, играли с котами, гуляли с ними вдоль дороги, а сквозь сосны с кипарисами пробивалось ослепительное солнце… Говорили мы о его фантастике и моих пробах пера. За завтраком он пересказывал нам свои сны.

…Разговор то и дело мог свернуть к нечисти и чертогам ужасов среди неведомых звезд, и тогда Лавкрафт для полноты эффекта любил как будто услышать в шорохах с обочины нечто мрачное и потустороннее. Мы тогда прогуливались с тремя моими котами, одному из которых он дал кличку Альфред А. Кнопф. Время от времени у меня получалось уговорить его почитать свои рассказы вслух. Читал он зловеще, выдерживая театральные паузы, и отдельно любил произносить на манер восемнадцатого века “sarvant” вместо “servant” и “mi” вместо “my”»77.

Из старинных достопримечательностей в той части Флориды нашлась только испанская сахароварня середины восемнадцатого века в Де-Леон-Спрингс и еще кое-что в районе Нью-Смирны, вроде возведенной в 1696 году францисканской миссии. В начале июня Лавкрафт побывал в Силвер-Спрингс северо-западнее Делэнда. Он пишет так: «В верховье Силвер-ривер есть тихая заводь, где сквозь стеклянный пол в лодке все дно видно как на ладони, хотя это тропическая река, сестра Конго и Амазонки. Дно усеяно исполинскими впадинами. Кстати, в Силвер-Спрингс снимали „Тарзана“. Я сплавился по течению на пять миль и видел аллигаторов в естественной среде»78. Лавкрафт горел идеей съездить в Гавану, но, опять-таки, вставал вопрос бюджета. Ел и жил он, конечно, за счет семьи Барлоу – и те из радушия слышать не хотели об отъезде. Родители не могли не заметить, как дорог стал Лавкрафт их сыну, несмотря на почти тридцатилетнюю разницу в возрасте. Близких друзей у него наверняка не было, рос он фактически без старшего брата – Уэйн (1908) продвигался по военной службе. Отсюда Барлоу занимал себя литературой во всех проявлениях, рисовал, время от времени издавался. В ту пору он подумывал, например, воспроизвести работы Говарда Уондри в крупном формате, но Дональд отказался, видимо имея схожие планы (которые в итоге не воплотил). Повезло Барлоу как минимум с одной задумкой: он уговорил Лавкрафта сделать в фотомастерской Люсиуса Б. Трусделла профессиональный фотопортрет, который в будущем станет культовым. Лавкрафт до конца жизни рассылал знакомым и коллегам именно его копии.

Третья идея Барлоу, еще сильнее связанная с Лавкрафтом, тоже потерпела неудачу. В 1928 году У. Пол Кук слег из-за нервного припадка на фоне трат, и с тех пор его несшитый тираж «Заброшенного дома» кочевал из рук в руки. Шансов у этого безнадежного предприятия не было изначально, однако Барлоу, узнав о нем в начале 1933 года, предложил в феврале свою помощь. Заинтересовался и Лавкрафт, да и Кук был в целом не против, но в апреле вспомнил, что обещал поручить тиражирование Уолтеру Дж. Котсу (редактору Driftwind) и виновато пошел на попятную. На этом проект забуксовал примерно на год. Когда стало окончательно понятно, что заниматься им Котс не собирается, Лавкрафт напомнил о задумке Барлоу.

Где-то между зимой 1933 года и ранней весной 1934-го Барлоу получил от Кука сто пятнадцать из трехсот напечатанных несшитых экземпляров. Остальные долго считались утраченными, но в мае 1935 года тот нашел и выслал еще сто пятьдесят. Недостает тридцати пяти – их не то сбыли в 1928-м, не то уничтожили, не то потеряли. Барлоу тем временем закрутила суматоха, и продвижением «Заброшенного дома» он занимался урывочно. На тот момент он научился сносно сшивать книги, однако за 1934–1935 годы переплел всего восемь экземпляров: один в натуральной коже для Лавкрафта, остальные – в картоне (и в некоторых проставлял свое клеймо: «Защищено авторским правом. Р. Х. Барлоу, 1935»!). Распространил он в сумме где-то сорок несшитых экземпляров – в основном среди коллег Лавкрафта. В конце 1935 года Сэмюэл Лавмэн предложил выставить «Заброшенный дом» в своем книжном магазине, однако договориться почему-то не удалось. Его нерасторопность вообще сердила Лавкрафта, и в конце концов пришлось признать, что выпуск его первой «книги», мягко говоря, не удался^79.

Как пишет Барлоу в мемуарах, на то время они созидали в тандеме, но вот что именно – трудно сказать. Сохранились два связанных стихотворения, «За границами Зимбабве» и «Белый слон», и буриме, где Барлоу задавал рифмы, а Лавкрафт подстраивался. Еще вместе сверяли «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» и «Случай Чарльза Декстера Варда», перепечатанные Барлоу, – рукописи он выпрашивал на расшифровку не один год. Выслал их Лавкрафт, судя по переписке^80, только в октябре 1934 года, посему вычиткой занимались наверняка вживую во время отдыха в 1935-м.

Из других совместных замыслов они довели до ума как минимум один – сатирический рассказ «Бой, завершивший столетие». Идея явно принадлежит Барлоу; сохранилась его печатная копия «Боя», которую Лавкрафт обильно правил от руки. Цель рассказа одна: вместить побольше знакомых в а-ля репортаж о боксерском поединке тяжеловесов Боба-македонца по прозвищу Ужас диких равнин (Роберт И. Говард) и Берни-нокаута, Дикого волка Западного Шокана (Бернард Остин Дуайер). В сумме там больше тридцати реальных людей. Барлоу поначалу приводил настоящие имена, но Лавкрафту захотелось каламбурных кличек: не Фрэнк Белнэп Лонг, а Frank Chimesleep Short[14], не Говард Филлипс Лавкрафт, а Horse-Power Hateart[15]. Часть пародийных имен удалось разгадать лишь недавно. В итоге получилась безобидная шалость, в которой серьезно укололи разве что докучливого Форреста Дж. Акермана:

«Меж тем его величество Эффджей Аккаминский, монарх соседней страны и, с его слов, „критик-энтузиаст“, выражал крайнее возмущение стилями бойцов, не забывая в то же время предлагать их фотокарточки (с собой на переднем плане) по пяти центов за штуку» (Акерман действительно в то время приторговывал своими фотографиями).

Следовало пустить этот памфлет в народ так, чтобы автора не вычислили в первую минуту. План действий представляется мне примерно таким: Барлоу размножил рассказ на мимеографе (две длинные страницы восемь с половиной на четырнадцать дюймов, текст с одной стороны – так выглядят сохранившиеся копии) и разослал из незнакомого места. К середине июля на руках было пятьдесят экземпляров; их отправили в Вашингтон на пересылку (скорее всего, Элизабет Толдридж – коллеге Лавкрафта и Барлоу по обычной литературе). Почти сразу после этого Лавкрафт выехал из Делэнда на север, так что к его приезду в Вашингтон копии уже наверняка дошли до адресатов.

Они с Барлоу так и не признали авторства над «Боем, изменившем столетие», хотя это налицо. Итоги своей шалости они смаковали с озорством:

«[Лонг] Подписался, как видишь, „Чаймслип Шорт“ – нашу забаву прочитал и полагает, я тоже. Не забывай, без первоисточ-ника это просто как будто каламбур, и не читавшие не придадут ему значения. Вот и я в ответе не придаю».81 Лонга, очевидно, памфлет посмешил, тогда как остальных – не очень. Лавкрафт писал: «Уондри не сказать, что рвал и метал, однако Дезмонду Холлу отправил рассказ с пресным (если верить Белнэпу) комментарием: „Возможно, придется по вкусу. Мне не пришлось“»82. Осадок явно остался, и, вполне возможно, как раз из-за памфлета (и того, что не вышло договориться о репродукции работ Говарда) Дональд с Барлоу впоследствии будут в натянутых отношениях.

Двадцать первого июня Лавкрафт на неделю приехал в Сент-Огастин, оттуда – на два дня в Чарльстон, затем на один в Ричмонд, еще на один во Фредериксбург, на два в Вашингтон (где встретился с Элизабет Толдридж) и еще на день в Филадельфию и следом в Нью-Йорк. Там Лавкрафт напросился вместе с Лонгами отдохнуть два дня у моря в Асбери-Парк и Оушен-Гроув, штат Нью-Джерси. В Провиденс он вернулся десятого июля. Его не было дома почти три месяца.

Разъезды, впрочем, на этом не завершились. Уже четвертого августа Лавкрафт с Джеймсом Ф. Мортоном были в Уорвике, штат Род-Айленд, куда их на три дня завело исследование родословной. Двадцать третьего августа он увиделся с Коулом и Куком в Бостоне, через день с последним съездил в Салем и затем – в Лоуренс к «Трайауту» Смиту. Еще через день Эдвард Х. Коул позвал его в Марблхед.

На деле это турне оказалось разминочным: будет и еще путешествие – короткое, но заряжающее вдохновением. Поездка до острова Нантакет, которую Лавкрафт откладывал вплоть до августа 1934 года, занимала всего шесть часов на автобусе (девяносто миль). Остров встретил его так:

«Сети мостовых меж типично-колониальных домов, узкие аллеи с лужайками, старинные часовни, живописные причалы – рай для любителя старины!.. Я изучил дома, мельницу 1746 года, заглянул в исторический музей, музей китобойного промысла и тому подобное. Улочки такие самобытные, что исследую их по дюйму пешком»83.

Пробыв там неделю с тридцать первого августа по шестое сентября, Лавкрафт помимо ходьбы по улочкам объехал окраины города Нантакет на велосипеде (которым не пользовался с малых лет): «До чего мне было задорно. Сразу в ярких красках вспомнил детство и уже хотел поспешить домой, иначе завтра просплю школу!»84 Как он досадовал, что в консервативных городах вроде Провиденса взрослым велосипед не к лицу.

Скорее всего, в эту же пору он набросал небольшое описание Нантакета «Неизвестный город в океане», который зимой 1934 года появится в любительском журнале Perspective Review Честера П. Брэдли. Вышло не совсем в духе его обычных путевых заметок, зато письма за тот период содержат намного больше любопытных подробностей.

Лавкрафт возвращается в Провиденс, где кошачий полк Каппа Альфа Тау все так же не знает горя. В августе писатель даже сочинил им не то гимн, не то боевой марш, первый куплет которого звучит так (на остальные моей серьезности не хватит):

«Мы – банда Каппа Альфа Тау,

Мяукаем мы хоть куда,

Мяукнем за Баст и Сехмет.

Мы везде и всюду,

Друг друга в беде не оставим,

И никому нас не превзойти.

Мы – Каппа Альфа Тау!»85

Однако на смену шутливости через какое-то время пришел траур: умер котенок Сэм Перкинс, которому не было и полугода (родился в июне 1934 года). Его нашли в кустах десятого сентября. Лавкрафт сразу же написал элегию «Кроха Сэм Перкинс»:

«В старинном саду сегодня

Как будто сгустился мрак.

Кажется, будто здесь теперь

Гнетет безмолвием тень.

Трава колышется, втайне скорбя,

Не может облечь в слова печаль.

Она еще помнит,

Как вчера ее приминали пушистые лапки».

Остальные коты, к счастью, были целы и невредимы: и председатель братства Питер Рэндалл, и зампредседателя Остерберг, и младший брат Сэма кроха Джонни Перкинс, и прочие. Да и общество старых усатых знакомых дома у коллег всегда было готово порадовать озорством: что матрона Симаэта, питомица Кларка Эштона Смита; что кошачья орда Р. Х. Барлоу, куда входили Дудлбаг, Большой, Мелкий, Кир и Дарий (само собой, персы), Альфред А. Кнопф и др.; белоснежный Кром, котик Дуэйна У. Раймела, и презабавный Нимрод, которого в начале 1935 года ни с того ни с сего обнаружил у себя на пороге Э. Хоффман Прайс. Нимрод голову терял при виде фасоли и сырого мяса, гонял всех собак в округе, зверски расправлялся с сусликами и дважды то пропадал, то объявлялся (на третий, в 1936 году, исчез с концами). Кошатников в кругу общения Лавкрафта было немало.

Перспективная молодежь в лице Р. Х. Барлоу и Роберта Блоха регулярно отвлекала Лавкрафта новыми сочинениями. Третьим был Дуэйн У. Раймел, просивший отклика на свое творчество чуть ли не с первого письма. Вначале Лавкрафт ознакомил его с классикой интеллектуальной мистики, поделившись книгами, которых в маленьком и захолустном Вашингтоне (не столице) было не найти. Еще он советовал не принимать фантастическую дешевую периодику за эталон:

«Нетрудно заметить, что бо́льшая часть этих опусов написана по избитым лекалам. Это бездушная, пресная выжимка, нацеленная на примитивного, неискушенного читателя, в которой персонажи шаблонны (отважный юноша, беспомощная красотка, безумный ученый и т. д. и т. п.), а „остросюжетность“ крайне натянута и нелепа. Ценностью и завершенностью отмечена лишь горстка работ»86.

Раймел искренне пытался следовать этому довольно надменному совету. Уже в феврале 1934 года, спустя месяц переписки, Раймел вышлет на оценку рассказ «Заклинание голубого камня» (в будущем – просто «Голубой камень»), о котором Лавкрафт отзовется: «для пробы пера – великолепно»87. Сам рассказ, увы, канул в Лету. В марте впервые мелькает название другого – «Дерево на холме»; его Лавкрафт прочитает во Флориде на майском отдыхе с Барлоу. «Прочитал твое „Дерево на холме“ с интересом и пришел к выводу, что оно тонко передает дух „странной“ мистики. Я впечатлен; тем не менее рассказ слегка затянут и в сюжетном отношении ближе к концу провисает. Составил небольшой список исправлений и попытался усилить финал. Надеюсь, сочтешь мои замечания полезными»88. Счел или нет – вопрос остается открытым, как и предложил ли рассказ издательству. Почему-то «Дерево на холме» впервые появилось в печати только в любительском журнале Polaris за сентябрь 1940 года.

Сюжет рассказа запутан; в нем один персонаж обнаруживает причудливую и, вероятно, неземную местность, которая затем бесследно исчезает. В конце удается запечатлеть ее на пленку – и это явно придумка Лавкрафта. Наиболее силен его дух в развязке (а также цитатах из загадочного манускрипта «Хроники города Наф» от некоего Рудольфа Йерглера). Полагали, будто его перу принадлежит почти вся вторая половина, однако вопрос остается открытым: рукопись утрачена. Раймел же прямо указывает, что «Хроники города Наф» вместе с цитатами от и до выдумал Лавкрафт^89.

В июле Лавкрафт прочитал рассказ Раймела «Чары Альфреда» – фэнтези в духе Дансени, которому не шло заурядное английское имя. Переименовав рассказ в «Чары Альфара», он также «внес небольшие исправления»90 в текст. Рассказ печатался в Fantasy Fan за декабрь 1934 года и затем в Tri-State Times (малотиражной газете верхнего Нью-Йорка) весной 1937-го; в одном позднем издании кто-то (Р. Х. Барлоу?) подписал сбоку: «редактура – Г. Ф. Лавкрафт». То же в одной из прошлых редакций указал и я, но теперь сомневаюсь, что правки Лавкрафта (опять же, о них остается судить косвенно) тянут на полноценную редактуру.

Помимо прочего, Раймел пробовал себя в поэзии. Летом 1934 года он прислал Лавкрафту первый сонет из запланированного цикла «Грезы о Йиде» («Dreams of Yid») – явно не подозревая, что словом «yid» оскорбляют евреев. Лавкрафт изменил название на «Грезы о Йите». Сохранилось рукописное свидетельство, что помимо него цикл вычитывал и Кларк Эштон Смит^91. В конце концов первые десять сонетов вышли двумя частями в Fantasy Fan за июль и сентябрь 1934 года. «Он понемногу набивает руку»92, – уверенно отметил тогда Лавкрафт, однако на деле качество дальнейшей прозы Раймела оставляет желать лучшего (за исключением одного шедевра).

Для Лавкрафта он был в одной из двух категорий литературных клиентов, с которых можно не требовать оплаты:

«Во-первых, я всегда помогу пробиться новичку. Помощь моя временна – так я и указываю в первых письмах, однако если требуется подсказать нужный метод, непременно подскажу. Настоящий талант очень скоро перерастет мои советы, но даже если нет, я готов наставлять на правильную стезю не дольше года. Во-вторых, я не откажу пожилому или инвалиду, ищущему отдушины, даже если как писатель он безнадежен. Будет правильнее и полезнее, если его горемычное существование отчасти скрашу я, чем его признают гением из жалости. Взять для примера хотя бы Билла Ламли и дока Кунца – милых старичков, которым не повредят на склоне лет один-два лучика света в жизни. Откажет им в этом только законченный педант, которому ни за что не оправдать себя высокой моралью»93.

Лавкрафт придерживался своеобразного альтруизма и при редактуре за деньги:

«Даже ковыряясь в детском вздоре и бессвязной чепухе, я на микроскопическом уровне вносил порядок, стройность, логичность и удобочитаемость в нечто, чему предначертано быть неандертальской писаниной. Какой бы постыдной ни казалась моя работа, она несла благородную цель: не дать бесформенной невнятности окончательно деградировать до состояния амебы»94.

Тем временем у Лавкрафта прибавилось неоплачиваемой работы. В Бюро критики НАЛП все время не хватало людей, и к середине тридцатых его мало-помалу уговорили вернуться к давно оставленному, но не забытому делу – рецензированию любительских журналов. Между 1934 и 1935 годами на писателя сбросили и председательство в Бюро; пришлось обратиться за помощью к журналисту-любителю старой закалки Эдварду Х. Коулу. Договорились следующим образом: Лавкрафт критикует статьи о поэзии, Коул – о прозе, и по такой схеме они проработали до 1935 года (председательство же досталось мэтру жанра Труману Дж. Спенсеру, автору «Энциклопедии литературы любительской журналистики» 1891 года).

Итак, Лавкрафт писал для Бюро критики как минимум в следующих выпусках National Amateur: за декабрь 1931-го, декабрь 1932-го; март, июнь и декабрь 1933-го; июнь, сентябрь и декабрь 1934-го; март, июнь и декабрь 1935-го года. Его колонки в целом напоминают «Отдел критики» в United Amateur за 1914–1919 годы, но они емче и наглядно показывают развитие эстетических вкусов Лавкрафта. Вот его новый взгляд на поэзию в колонке из декабрьского выпуска 1931 года:

«Настоящее стихотворение – это всегда состояние души, картина. То, что проникает поэту в самое сердце. Оно всегда выведено иллюстративными полутонами, точечными вкраплениями выразительных образов или непрямым символизмом, аллюзиями. В нем нет места лобовому маршу прозы. Не так уж важно и наличие ритма и размера – они предпочтительны, но не создают поэзии сами по себе».

Впрочем, любительская поэзия редко отвечала его стандартам. Качественных стихотворений попадалось немного, и колонке за июнь 1934 года Лавкрафт пишет: «все это на скорую руку слепленные вирши» и «главный укор даже не в том, что здесь ничего нет от стихотворения, а что эта работа несостоятельна даже как мало-мальски убедительное высказывание».

Вскоре на плечи Лавкрафта легла еще одна забота. Восьмого июня 1934 года скончалась журналистка самиздата Эдит Минитер. Они с Лавкрафтом не встречались с 1928 годя, но он все равно питал к ней уважение и не хотел, чтобы ее заслуги в журналистике, писательстве и фольклористике канули в небытие. Десятого сентября он сочинил в ее честь маловыразительную элегию «Эдит Минитер» (опубликована в задержавшемся августовском номере Tryout), а шестнадцатого сентября искупил ее по-настоящему глубоким эссе «Миссис Эдит Минитер: оценка творчества и воспоминания». Наравне с «Кое-какими заметками о ничтожестве» это венец его поздней публицистики, кладезь информации как о субъекте воспоминаний, так и об авторе. Там, к примеру, впервые упоминается «Фалько Оссифракус: от мистера Гудгайла» – ранняя пародия Минитер на Лавкрафта, а также что «Ужас Данвича» отчасти вдохновлен ее историями о козодоях и поверьях городка Уилбрахем. Это милые и трогательные мемуары, полные человеколюбия, которым Лавкрафт преисполнился на склоне лет:

«Как трудно смириться с мыслью, что миссис Минитер нас покинула. До чего свежи еще в памяти ее проницательность, остроумие, подкованность и творческий напор – все еще кажется, будто им не истлеть, будто они увековечены в камне. О ее великодушии и очаровании напишут много и подробно. О ее даровитости, отваге, упорстве и творческих успехах скажут красноречиво и по праву».

Это эссе, впрочем, выйдет уже после смерти Лавкрафта в любительском журнале Хаймана Брадофски Californian весной 1938 года.

Вскоре после кончины Минитер поднялся спор насчет ее рукописей, в который втянули и Лавкрафта. Часть ее прозы, возможно, уничтожили жители Уилбрахема, которых она там якобы очернила. О судьбе тех произведений известно не так много: отдельные рукописи (в том числе объемную беллетристику) какое-то время хранил у себя Лавкрафт – как мне представляется, по просьбе Минитер. Сейчас они находятся в библиотеке Джона Хэя. Тогда же У. Пол Кук (он не бросал тщетных попыток вернуться в мир книгоиздания) хотел выпустить сборник в память о Минитер, составлять который выпало Лавкрафту. Год он собирал воспоминания, подробности, в ноябре 1934 года вместе с Куком побывал на встрече с широким кругом ее бостонских знакомых, однако сборник так и не увидел свет^95.

Где-то в июле Лавкрафт напишет для Californian Хаймана Брадофски эссе «Дома и обители По». Сам Брадофски (1906–2002) был посредственным писателем, однако в НАЛП он быстро снискал уважение за то, что в своем журнале выделял под статьи и художественную прозу очень много места. Впоследствии он неоднократно обращался к Лавкрафту за увесистым материалом, и в этот раз попросил для грядущего зимнего выпуска статью на две тысячи слов. Лавкрафт решил описать все известные места жительства Э. По в Америке, но в итоге вышло довольно сухое и сжатое перечисление.

А вот любительская статья «Чему место в стихах» – уже более достойная работа (возможно, сказалось его возвращение в критику). Изданная в Perspective Review весной 1935 года, она содержит новый взгляд Лавкрафта на предназначение поэзии и советует начинающим творцам подумать, где она начинается и заканчивается:

«Как было бы прекрасно, если бы всякий любитель рифмы и размера, отложив на минуту перо, задумался бы: я хочу выразить столь многое, но чему есть место в моих стихах? Мудрость веков гласит, что поэзия отличается характерной композицией, подчеркнутой ритмичностью и глубокой, отчетливой и без всего лишнего выразительностью, созданной через косвенные, метафорические, запоминающиеся образы. Так мудро ли при помощи ритма и размера что-то декламировать, доносить мораль, заниматься нравоучением?»

В Californian (в зимнем выпуске 1935 года) увидело свет и другое его эссе: «Некоторые заметки о межпланетной фантастике», которое наравне с «Кое-какими заметками о ничтожестве» предназначалось для одного из журналов Уильяма Л. Кроуфорда^96, где так и не появилось. В эссе слово в слово заимствованы отрывки из «Заметок о сочинении фантастической литературы», и завершается оно нелестными выводами о будущем научной фантастики – разве что фантасты изберут новый курс: «В этом переуплотненном жанре правят бал фальшь, условности, клише, ложные эмоции и инфантильная безрассудность. Примеров зрелых произведений – единицы. Многие от такого положения дел задаются вопросом, взойдет ли вообще на сухой, застойной почве подлинная литература?» Эту неприязнь явно обусловила фантастическая бульварщина, которую Лавкрафт периодически почитывал – но он не считал, что «концепциям межпланетных перемещений и существования других миров не место в литературе» (к ним просто нужен более серьезный и выдержанный подход). Как воздух, утверждал он, фантастике необходимы: «верный градус необычного, выразительные характеры персонажей, убедительный мир и сюжетные ходы, внимательность к важным подробностям и скрупулезное отношение к тому, чтобы…герои не были ходячим набором клише, а события – притянутой фальшью». Та еще задача для журнальных авторов. Выделяет он дарование Герберта Уэллса (Жюля Верна, которым зачитывался в детстве, Лавкрафт не причислял к серьезным фантастам) и ближе к концу – отвечающие его вкусам работы: «Последние и первые люди» Олафа Стэплдона, «Станцию X» Дж. Маклауда Уинзора (1919, переиздавалась в июле, августе и сентябре 1926-го в Amazing Stories, где Лавкрафт ее и прочел), «Красный мозг» Дональда Уондри и «лучшее из Кларка Эштона Смита». Стэплдона, как мы вскоре увидим, он не читал – только слышал отзывы.

Судить о влиянии эссе трудно, поскольку оно не вышло ни в фантастических, ни в мистических журналах и, как результат, долго добиралось до целевого читателя. Жанр научной фантастики начнет творчески крепнуть с 1939 года, когда редакторское кресло в Astounding займет Джон У. Кэмпбелл, однако слабо верится, что Лавкрафт повлиял на классиков эпохи вроде Айзека Азимова, Роберта А. Хайнлайна, А. Э. Ван Вогта. В своей же дальнейшей космофантастике он держался принципов из эссе.

Ближе к концу года Лавкрафт вновь писал для любительского журнала, и его вновь не издали (до недавних пор тот очерк вообще считался утерянным). К нему обратился за какой-нибудь статьей для студенческой малотиражки Морис У. Моу. Лавкрафт выбрал темой римскую архитектуру и ее отголоски в американской. Эссе было готово к одиннадцатому декабря^97, и отослал его Лавкрафт как есть, оригинальной рукописью (печатать на машинке он до глубины души боялся и ненавидел). Эссе так и не появилось в печати – затерялось, как он счел, однако уцелела как минимум одна копия от «Аркхэм-хаус». Материал довольно непримечательный, своего рода упрощенное описание римской архитектуры и ее влияния на романский стиль, стиль Ренессанса и неоклассицизм Америки, Европы и Англии. У Лавкрафта, похоже, сохранилась вводная часть эссе, где он в пух и прах критикует модернизм (отдельно – функционализм); она вышла отдельной статьей в 1935 году под заголовком «Наследие или модернизм».

Накануне рождества 1934 года дом номер 66 по Колледж-стрит наполнился на редкость ярким ощущением праздника. Впервые за четверть века Лавкрафт с Энни нарядили елку, которую он описывал с почти детским упоением: «Старых украшений, разумеется, не осталось. Как удачно мой старый товарищ Фрэнк Уинфилд Вулуорд предложил по сходной цене новый наборчик. Получилось великолепно: блестящая звезда, мишура лежит поверх ветвей испанским мхом. Загляденье!»98

Новый год застал его уже в Нью-Йорке. Из Провиденса Лавкрафт выехал в ночь с тридцатого на тридцать первое декабря; при этом до станции он еле добрался: «Пришлось зажать нос платком, так жгло в груди от холода и крутило живот. Трудно пришлось и сердцу, поскольку одно время было трудно дышать»99. На Пенсильванский вокзал Лавкрафт прибыл тридцать первого в семь утра и, выждав час, отправился к Лонгам. После обеда заглянул Р. Х. Барлоу, который тоже был в городе. Второго января «банда» собралась в рекордном составе: помимо Лавкрафта – Барлоу, Кляйнер, Лидс, Талман, Мортон, Кирк, Лавмэн (с другом Гордоном), Кениг, Дональд и Говард Уондри, Лонг и некто Филлипс (вряд ли родственник) с другом Гарри. Талман фотографировал гостей, и выходило забавно: Лавкрафт, по его словам, на снимке будто не то свистит, не то плюется. Третьего числа он с Барлоу и Лонгом посетил Лабораторию тестирования электроприборов, где работал Кениг. В ней проверяли на износ разного рода электронику, а внешне лаборатория будто сошла со страниц футуристического романа. Домой Лавкрафт вернулся восьмого января.

В новогоднюю ночь они с Барлоу вычитывали «Пережившего человечество» (издано в Californian летом 1935 года) – довольно заурядный рассказ о последнем человеке на Земле. Упоминаю я об этом только потому, что сохранилась печатная копия Барлоу с рукописными пометками Лавкрафта, где видна степень его участия. Значительных структурных исправлений там нет, лишь мелкие правки стиля и слога, однако ему принадлежит значительная часть финала – особенно псевдокосмизм, под который так глупо лишается жизни последний человек на Земле:

«И когда канул в вечность последний, ничтожный представитель жизни, Землю постигла окончательная гибель. Этот тщедушный, скрюченный горемыка был венцом всех бессчетных поколений, груза тысячелетней истории, всех цивилизаций, империй – венцом затяжной и такой бессмысленной эпохи! Вот она, точка, пик человеческого развития, которого аморфному, сытому прошлому и вообразить было не под силу! Не прокатиться отныне по планете топоту миллионов ног, не шуршать ящерице по песку, не жужжать мухе. Настал век иссохшей колючки и бесконечных степей жесткой травы. На Земле, как на ее холодной и бесстрастной спутнице Луне, утвердили свою власть безмолвие и тьма».

Ничего выдающегося. Сам же Лавкрафт тем временем писал кое-что на схожую тему, но куда выразительнее.

К осени 1934-го из-под пера Лавкрафта уже год как не выходило произведений: он считал, что исписался. В декабре 1933 он писал Кларку Эштону Смиту:

«Все выходит неизящно, вычурно и попросту топорно, и любая нечеткая, но запоминающаяся задумка в голове обречена зачахнуть на корню. Я ищу символику для передачи настроя, навеянного образами…, однако на бумаге они смотрятся вымученными, по-детски нелепыми, гротескными и совсем, совсем невыразительными. Вышел дешевый и слезливый фарс, а первоначальной мысли я так и не донес»100.

В марте 1934 года он вскользь упоминает о сюжете:

«На данный момент ничего не пишу, но продумываю повесть для Аркхэмского цикла. Главный герой въезжает в таинственный дом на Французском холме и не в силах сопротивляться зову жуткого заброшенного кладбища на Холме висельников. Мистики, скорее всего, не будет. Больше склоняюсь к „Цвету из иных миров“ и… научной фантастике в разных ее проявлениях»101.

Больше упоминаний об этой повести нет. Лавкрафт, очевидно, не дописал ее или вообще даже не начал – хотя первый шаг все-таки был положен. Он начертил полноценную карту Аркхэма (одну из как минимум трех за жизнь). Шли месяцы, он бездействовал как писатель, и коллеги по цеху уже готовились ставить на нем крест. В октябре Э. Хоффман Прайс пытался уговорить его на новую историю о Рэндольфе Картере, но безуспешно.

Неудивительно, что из-за творческого застоя работа над новым произведением «За гранью времен» шла три месяца (с 10 ноября 1934 года по двадцать второе февраля 1935-го, как указано на рукописи) и дважды-трижды стартовала сызнова. Более того, начаткам сюжета на тот момент было никак не меньше четырех лет. Прежде всего вспомним саму историю, а после – узнаем, как и в каких муках она рождалась.

Натаниэль Уингейт Пизли, профессор Мискатоникского университета, четырнадцатого мая 1908 года прямо на лекции по политэкономии падает в обморок. Очнувшись в больничной палате, он – судя по всему, из-за тяжкой амнезии – разучился по-человечески двигаться и говорить. Со временем он возвращает себе власть над телом, при этом демонстрируя невероятные, нечеловеческие умственные способности. Из-за перемен в нем жена подает на развод, и только один из трех детей, сын Уингейт, не отворачивается от отца. За следующие пять лет он объезжает библиотеки по всему миру со странными, удивительными изысканиями; обходит с экспедициями таинственные края. И вдруг двадцать седьмого сентября 1913 года наваждение спадает, профессор вновь прежний – и ему кажется, будто он ведет лекцию в 1908 году.

С этого момента на Пизли обрушиваются все более и более причудливые сновидения. Каждую ночь он будто обменивается разумом с конусообразным морщинистым инопланетянином, принадлежащим к некой Великой расе, «потому что лишь ей удалось постичь тайну времени» (овладеть техникой вселения практически в любое существо во вселенной, хоть в прошлом, хоть в настоящем, хоть в будущем). Сто пятьдесят миллионов лет назад у нее была колония на территории современной Австралии; в то время они и выглядели по-другому, но из-за надвигающейся катастрофы пришлось переселиться разумами в конусообразных (а в будущем придется отказаться и от них). Пленники Великой расы со всех уголков космоса вносят записи о себе в огромный архив, и Пизли – не исключение.

Себе он объясняет, что видениями обязан пяти годам эзотерических изысканий (о которых не помнит), но тут ему пишет некий австралиец-археолог, якобы читавший о профессоре в психологических журналах. Суть в том, что найдены древние развалины, похожие на колонию Великой расы из его грез. Пизли отправляется с Робертом Б. Ф. Макензи (археологом) в Большую Песчаную пустыню и с ужасом осознает, что сны уж очень напоминают явь. Ночью он уходит осмотреть развалины в одиночку. Блуждая по уходящим под землю галереям, он не в силах отделаться от жуткого чувства, что уже здесь бывал, – и может поставить лишь на одно: если видения оказались извращенной формой реальности, где-то наверняка сохранился архив Великой расы с записями Пизли. Изнурительный спуск приводит его в нужное место, а там:

«С самой зари человеческого рода эта книга не знала прикосновения руки, не знала взгляда. Едва я занес факел над ней посреди этой кошмарной циклопической бездны, отблеск явил мне побуревшие за тысячи лет, ломкие страницы, исписанные отнюдь не иероглифами эпохи земной юности. Вместо этого я увидел буквы знакомого алфавита, которые без труда складывались в английские слова и фразы – написанные моим собственным почерком».

Пизли, обезумев от ужаса, бросается вон и по пути теряет записи, в результате чего потом пытается изобрести рациональное объяснение всему: «Вдруг увиденное на самом деле было хоть отчасти бредовым плодом фантазии?»

В плане космизма «За гранью времен» почти не уступает «Хребтам безумия», как Великая раса не уступает в богатстве исторических, биологических и культурных аспектов Старцам (а в повествование встроена, пожалуй, даже лучше). Это одна из жемчужин Лавкрафта. Здесь он вновь ловко сплетает воедино пространство и время – вспомнить, например, сцену, где Пизли знакомится с другими «пленниками» Великой расы:

«Там был разум с планеты, известной нам как Венера, – появиться на свет ему суждено через много-много столетий. Другой жил на луне Юпитера шесть миллионов лет назад. Из земных обитателей мне повстречался интеллект крылатого полурастения с головой как звезда – один из хозяев доисторической Антарктиды. Затем – разум рептилоида из полумифической Валусии; трое прошлых хозяев Хайбории – они покрыты мехом и поклоняются Цаттогуа; один из омерзительной расы чо-чо; двое паукообразных, на чьем веку Земля канет в небытие; пятеро панцирных жесткокрылых, которые придут нам на смену, – в них перед лицом жуткой гибели переселится Великая раса; были там сознания и других представителей рода человеческого, только не сапиенсов».

Эти «панцирные жесткокрылые» (то есть жуки) – очередной укол антропоцентризму, который Лавкрафт попирает во многих своих произведениях. С научной точки зрения к нему здесь не придраться: насекомые и впрямь могут пережить человека (об этой гипотезе пишет и Лавкрафт на полях рассказа Барлоу «Переживший человечество», в котором гомо сапиенс, наоборот, продержались дольше всех), но любопытно другое. В довольно циничном видении Лавкрафта жуки еще и превзойдут нас в интеллектуальном плане – настолько, что в них Великая раса на пороге катастрофы перенесет сознание из конусообразных. Там же Пизли добавляет: «Мысли о таинственных глубинах прошлого заставляли содрогнуться, а о подстерегающих в будущем опасностях – в ужасе затрепетать. От будущих венцов земной эволюции я узнал такое, что до конца своих дней не забуду и под страхом смерти не приведу этого здесь».

В рассказе, конечно, правит бал Великая раса. Кажется, что они со Старцами из «Хребтов безумия» даже претендуют на роль главных героев. Их цивилизация раскрыта, история описана, уровень интеллектуального и культурного развития почти не знал спада, и они ищут не экспансии, как Старцы, а знаний. О политике и утопических аспектах рассказа, впрочем, позже.

Огорчает здесь Лавкрафт как минимум тем, что не решается хоть внятно объяснить принцип обмена сознаниями (в том числе и сквозь время). Разве что когда земной Пизли «с амнезией», готовясь вернуть тело законному владельцу, сооружает некий аппарат: «Он весь был ощетинен рычагами, колесами и зеркалами, хотя в высоте имел фута два, а в ширине и толщине – по футу».

Каким образом это устройство переносит разумы, остается загадкой. Позже еще есть подсказка, что границы времени стираются благодаря «особым техническим средствам», но на том – все, больше сам принцип не объясняется (а на дальнейшем упоминании экстрасенсорики и замечании, что знания прошлого добывались без помощи привычных чувств, Лавкрафт загоняет свой механистический материализм в тупик).

Минус этот незначителен, поскольку с основной задачей рассказ справляется на отлично, рисуя чудовищный масштаб обитаемой вселенной и наравне с «Хребтами безумия» триумфально выводит на авансцену вместо человека невиданного пришельца.

Эффектную развязку, где герой находит свои записи возрастом в сто пятьдесят миллионов лет, вообще можно считать одной из самых необычных сцен в литературе. «Если эта бездна и то, что в ней таится, мне не привиделись, значит, надежды нет, – заключает сам Пизли. – Значит, предрешено: мир людей укрыла невообразимая, глумящаяся тень, что обитает за гранью времен».

Сюжет про обмен сознанием Лавкрафт мог подсмотреть минимум у трех коллег. Прежде всего, конечно, у Х. Б. Дрейка в «Мрачном создании» (как помним, «Тварь у порога» точно навеяна им). Далее у Лавкрафта в библиотеке хранился мрачный роман «Лазарь» Анри Беро – читал он его в 1928 году^102. По сюжету некий Жан Мурен на целых шестнадцать лет (с 1906 по 1922) попадает с амнезией в лечебницу. Со временем в нем возникает непохожее альтер-эго – Жерве, как прозовут его в больнице. Жерве периодически то уходит в сон, то прорезается, один раз мерещится Жану в зеркале, а затем и не в зеркале. Жан, как и Пизли, ищет ответов в научных трудах о раздвоении личности. Что занимательно, амнезия в «За гранью времен» напрямую отсылает к жизни Лавкрафта, поскольку Пизли ничего не помнит с 1908 по 1913 год, и в те же годы наш автор, вынужденный бросить школу, замкнулся в себе. Тоже из-за личностного сдвига – к такому мнению он мог прийти со временем.

Третий возможный источник вдохновения – не из мира литературы. Это пробравший Лавкрафта фильм «Беркли-сквер» 1933 года, где главный герой может перемещаться в тело предка из восемнадцатого века. Здесь, возможно, он и позаимствовал концепцию: в ней есть простор для реализации его давней убежденности (выраженной еще в «Заметках о сочинении фантастической литературы»), что «из всей плеяды литературных тем самая сильная и многообещающая – конфликт со временем».

С «Беркли-сквер» Лавкрафт ознакомился в ноябре 1933 года по совету Дж. Вернона Ши – страстного киномана до конца своих дней. Писатель пришел в восторг: как чутко в фильме воссоздан антураж восемнадцатого века^103, однако при втором просмотре (из четырех^104) стали заметны ляпы. «Беркли-сквер» снят по одноименной пьесе Джона Л. Балдерстона 1929 года – и снят близко к первоисточнику, поскольку Балдерстон приложил руку к сценарию. По сюжету некто Питер Стэндиш из начала двадцатого века так заворожен веком восемнадцатым и особенно своим предком-тезкой, что умудряется вселиться в его тело. Лавкрафт указывает на два слепых пятна: во-первых, где сознание Питера-предка, пока в его теле Потомок? Во-вторых, почему в дневнике Предка нет ни слова о метаморфозах сознания^105? Увы, хронофантастика не застрахована от путаницы, хотя в «За гранью времен» ее вроде бы удалось избежать.

«Беркли-сквер» – действительно выдающаяся картина, Лесли Говард в роли Питера Стэндиша неподражаем. Запасть в сердце Лавкрафту она могла потому, что во многом напоминает его «Случай Чарльза Декстера Варда». Пьесы до фильма он точно не читал, после – вопрос открытый. Питер в произведении напрямую сравнивает себя с тенью^106 (в экранизации этот момент опущен). Словом, любопытно проследить параллели между «Беркли-сквер» и последней крупной повестью Лавкрафта.

На том возможные заимствования в «За гранью времен» не кончаются. В «Возвращении» Уолтера де ла Мара главный герой, как и Пизли, по сюжету теряет всех близких. Им в двадцатом веке завладевает фантом из восемнадцатого; странные перемены в муже не ускользают от жены, которая вскоре уходит. А «Темной комнатой» Леонарда Клайна могут быть навеяны архивные катакомбы Великой расы, поскольку протагонист Клайна Ричард Прайд забил документами о своей личности огромный склад, где в конце рассказчик находит его труп (Прайда загрызла его же собака).

Стоит отметить еще два произведения, хотя они подходят с натяжкой. Бытует мнение, что в «За гранью времен» Лавкрафт попросту развивает на свой лад идеи «Машины времени» Герберта Уэллса, однако между ними мало общего. Напомню, Лавкрафт читал «Машину времени» в 1925 году, но если что-то и перенял, то незначительные мелочи. Скачки́ на много миллионов лет гипотетически могли быть позаимствованы в «Последних и первых людях» Олафа Стэплдона, но этот роман попадет в руки Лавкрафта не раньше августа 1935 года, когда повесть уже несколько месяцев как будет завершена^107.

Словом, нельзя считать «За гранью времен» лоскутным одеялом из чужих сюжетов. Проникался ими Лавкрафт потому, что находил отражение своих же многолетних задумок. На других он оглядывался лишь как на примеры для выражения своей идеи – и в конечном счете выразил ее в куда более проникновенной и будоражащей манере.

В «Хребтах безумия» тоже, разумеется, охвачены тысячи лет, однако здесь это прописано глубже и через призму личных переживаний, органично сплетающих ужас внутри и снаружи. «Постигшее меня явилось не отсюда», – понимает Пизли, хотя легче от этого не становится. В эпизоде, где во сне он видит себя инопланетной тварью, трудно не проникнуться незамутненным экзистенциальным ужасом. «Когда обыденные для человеческого существа вещи выполняет жуткое нечто, становится дурно», – подчеркивает он. Пусть идея про «одержимого пришельцами» уже встречалась в «По ту сторону сна» (1919), монументальный размах и отточенная выразительность в «За гранью времен» демонстрируют творческий рост Лавкрафта за пятнадцать лет.

Насколько же тяжело далось Лавкрафту письменное воплощение этой истории? Сюжетный костяк Лавкрафт сформировал еще в 1930 году в разговоре с Кларком Эштоном Смитом о ляпах в хронофантастике. Лавкрафт правильно отмечал: «Слабая сторона таких сюжетов в том, что путешественник в прошлое не оставляет после себя в хронике или истории загадочного следа, из которого выйдет сюжетная зацепка»108. Более того, он уже имел наброски и для эффектного финала: «Можно сделать вот так, будет захватывающе: герой в наше время обнаруживает среди хроник сгинувшего доисторического города рукопись по-английски его почерком». К марту 1932 года Лавкрафт в общих чертах продумал обмен сознаниями сквозь время, о чем и пишет Смиту:

«На задворках мозга держу одну простую задумку про время, но не уверен, дойдут ли до нее руки. Она примерно следующего содержания: в первобытные времена в землях Ломар (возможно, в золотой век хайборийского Коммориома, до основания Олатоэ) существует раса, постигающая искусство и науку за счет того, что мысленными потоками вытягивает знания у народов будущего. Так сказать, удит во времени. Периодически натыкаясь на светило науки, они завладевают его мыслями – обычно ненадолго, но если нужен постоянный источник знаний, расе приходится идти на жертвы. Один выбранный представитель в буквальном смысле обменяется телом с подходящим обитателем будущего, чей разум перенесется в сотое тысячелетие до нашей эры, в тело ломарца-избранника, а тот, в свою очередь, из незапамятной эпохи подчинит себе новую оболочку»109.

Нарочно привожу абзац целиком, чтобы показать отличия черновой версии от итоговой, где телом завладевают не столько на всю жизнь, сколько на долгий срок, и затем обмен проводят в обратную сторону. Также очевидно, что концепцию ментального переселения Лавкрафт не мог почерпнуть даже в «Беркли-сквер», так как дошел до нее своим умом намного раньше.

Излагать «За гранью времен» на бумаге он начал в конце 1934 года. В ноябре писал: «Первый набросок вышел иносказательным, в полутонах, на шестнадцать страниц, но это ерунда. История вялая и неубедительная, где образы беспорядочно намешаны и, как итог, кульминационное откровение никуда не годится»110. О содержании этого шестнадцатистраничного черновика нам остается лишь гадать. Великая раса там наверняка обрисовывалась куда скромнее (Лавкрафт иногда отмечал свое «обилие прямых объяснений», которое имело смысл заменить на «краткие намеки вскользь»111), что совершенно неразумно, поскольку инопланетный антураж не утяжеляет историю понапрасну, а служит ей костяком – Лавкрафт и сам это осознал. Дальше события несколько размыты. Какую же все-таки повесть читаем мы, не второй ли черновик? Некий «второй вариант», – упоминает Лавкрафт в конце декабря, – «все равно меня не удовлетворил»112, и не ясно было, выправить ли его редактурой или переделать с чистого листа. Не исключаю второго: сильно после завершения повести он укажет, что финальным оказался «третий, законченный вариант той же истории»113. Сколько всего было черновиков – вопрос открытый, однако факт остается фактом: кое-как нацарапанная в блокноте (который отойдет Р. Х. Барлоу) идейка в тягчайших творческих муках воплотилась в magnum opus Лавкрафта, завершая его двадцатилетние попытки передать в тексте трепет и преклонение перед безграничностью пространства и времени. Лавкрафт создаст еще одну историю сам, несколько – в тандеме и будет помогать с редактурой, однако точку в его писательской карьере достойным образом ставит его лучший триумф – повесть «За гранью времен»114.

Глава 23. На Страже Цивилизации (1929–1937)

Летом 1936 Лавкрафт делает любопытное признание:

«Да, я был закостенелым тори лишь попросту из консерватизма и привязанности ко всему старинному, а еще потому, что не утруждался подобающим образом поразмыслить об экономике, обществе и будущем. Депрессия обнажила столько экономических, финансовых и политических проблем, что я будто вскочил от долгого сна и вынужденно взглянул на прошлое через призму холодного рационализма. Ну я и болван все-таки! С какой забавой высмеивал либералов, а они между тем жили днем сегодняшним, когда я – вчерашним. У них – научный метод, у меня – романтическое ретроградство. Мне наконец-то приоткрылась суть капитализма, когда капитал сгребается кликой, а народ бедствует и идти на реформы вынуждает только пиковый градус недовольства».

Интересно: Лавкрафт крайне редко признавал в открытую, что поворотной точкой в отношении политики, экономики и общества для него стала Великая депрессия (хотя в письмах это подтверждается уже с начала тридцатых)1.

Вряд ли биржевой крах 1929 года сильно ударил по Лавкрафту. Напрямую точно не затронул: больно пришлось инвесторам, а с его-то доходом было не до инвестиций. Работал он на себя (редактировал и время от времени печатался в журналах), сокращения мог не бояться. Да, Депрессия срезала многих: Strange Tales (1931–1933) продержался семь выпусков, Astounding якобы встал на паузу, но издаваться продолжит уже под крылом нового издателя, и даже Weird Tales с 1931 года стал печататься раз в месяц – однако Лавкрафт в то время мало сочинял, и кризис книгоиздательства его не тревожил. Занят он был редактурой и корректурой беллетристики, поэзии, а еще статей (в бульварную периодику все это шло нечасто), так что за тридцатые его материальное положение пострадало не сильно.

Заметьте, Лавкрафт не ударился, как многие, в политэкономическую крайность после внезапного разорения – к социализму он присматривался отнюдь не из личных переживаний. Во-первых, без денег, работы и крыши над головой он не остался (на фоне остальной страны и даже нескольких друзей уж точно), во-вторых, коммунизм он считал неработоспособным и губительным для культуры (тогда как итоговый строй Рузвельта – недостаточно либеральным, хотя в Новом курсе видел единственный выход для экономики).

В целом неудивительно, что Лавкрафт повернулся влево. В тридцатых антикапиталистические идеи и политтеории набирали популярность, да и у Лавкрафта было свое видение социализма с примесью аристократичности от его прежних взглядов. На последнем долго не задержусь, а вот первое я рассмотрю отдельно.

Благодатной почвы для социализма и коммунизма в США никогда не было, но, скажем так, временами нелюбовь к ним ослабевала. Двадцать лет с начала века социализм уверенно поднимал голову: политический вес набирала организация И. Р. М. («Индустриальные рабочие мира», 1905), выступающая за профсоюзные стачки; на выборах в 1912 году независимый кандидат Юджин В. Дебс набрал почти миллион голосов. Однако после Первой мировой войны истерия по «красным» загнала социализм в тень почти на десять лет, срезая на корню всякую радикальную мысль.

Депрессия же его оттуда вывела, и социалисты вкупе с пролетариатом стали требовать улучшения условий труда. Норман Томас, кандидат от них на выборах, набрал в 1932 году почти девятьсот тысяч голосов – это немного, но лучший его результат (без Томаса не обходилась ни одна президентская гонка с 1928 по 1948 год). Не осталась в стороне и интеллигенция, заглядываясь то на умеренный, то на марксистского толка социализм, то на чистый коммунизм. Лавкрафт как-то писал:

«Фактически сегодня вся писательская элита с критиками придерживаются радикальных взглядов. Драйзер, Шервуд Андерсон, Хемингуэй, Дос Пассос, Истмен, О’Нил, Льюис, Максвелл Андерсон, Маклиш, Эдмунд Уилсон, Фейдимен. Им нет конца… Цвет общества – не рабы привилегий и сиюминутной выгоды – постепенно переходят от слепой классовой иерархии к трезвым взглядам, к системе, где на первом месте стоят симметрия и стабильность всего общественного организма»2.

Словом, взгляды Лавкрафта изменились кардинально – видно это как минимум по контрасту между его колкостями в сторону «незаконной И. Р. М.» из очерка «Большевизм» (Conservative, июль 1919) и цитатой из их гимна «Спасибо, Боже, что я босяк!» в письме 1936 года^3.

Впрочем, перемены зрели в нем долго, поначалу совсем неохотно. По-видимому, подтолкнули к ним и обстановка, и то, что на фоне кризиса бедственное положение Лавкрафта грозило ухудшиться – и он наверняка искал выход. Президент Гувер, убежденный волюнтарист, не считал, что власть вправе регулировать уровень безработицы. В 1928 году Лавкрафт его поддерживал, а через несколько лет заклеймит едким народным прозвищем «Let-‘em-Starve Hoover» – «Гувер по кличке „пусть голодают“». Злодеем, впрочем, Гувера не назвать – скорее просто нерешительным политиком, который не осознавал масштаба проблем в стране и без должной гибкости ума не мог найти смелого решения. Даже Рузвельту и тому хватило духа только удержать экономику от развала, а точку в Депрессии, как известно, поставила уже Вторая мировая война.

Первые намеки на перемены в Лавкрафте появляются в январе 1931 года:

«Нравственному идеализму социализм нужен как нечто возвышенное и поэтическое, якобы связывающее всех людей друг с другом и со вселенной. Жесткий реализм постепенно к нему склоняется как к единственной регулирующей сдержке, способной уберечь наше благодатное в культурном плане, но расслоенное общество от недочеловеков, которых механизация труда и, как итог, голод с нищетой рано или поздно могут довести до восстания»4.

Из этого абзаца и всего письма отлично видно, что Лавкрафту куда ближе второй тезис, а благополучие «плебса» его не заботит – другое дело бунт, в пламени которого этот плебс сожжет интеллектуальный мир. В конце концов: «Я волнуюсь только за цивилизацию»5 и «В общественных и политических вопросах я озабочен лишь сохранением высокой культурности… В сущности, аристократизм я чту как концепцию, не питая интереса к самим аристократам. Не важно, за кем именно превосходство, главное, чтобы оно существовало – выраженное интеллектуально и эстетически»6. Иначе говоря, Лавкрафт мечтал о культурном укладе, в котором нет препон умственному развитию и фантазии, на свет появляются бесценные произведения искусства и чтутся «цивилизованные» нормы поведения и ценности. Почти всю жизнь он верил, что добиться этого можно, лишь возродив классовую аристократию. В таком случае либо случится расцвет меценатства, либо зародится новый ренессанс, к которому по определению будет тяготеть все общество. Меньше всего Лавкрафт стремился к разного рода революциям и до конца дней питал отвращение к большевистской России, претерпевшей культурный крах (что никак не приблизило экономических реформ, которые партия якобы ставила во главу угла). Пересматривать взгляды на аристократизм Лавкрафт будет несколько лет и в 1936 году наконец-то их обозначит на бумаге:

«…чтил я на самом деле не аристократизм, а присущий ему набор человеческих качеств… Достоинство аристократа, впрочем, заключается только в психологии искреннего незапятнанного бескорыстия, честности, крепкого духа и щедрости – все, порожденное хорошим образованием, совершенной экономической стабильностью, прочным социальным положением. ВСЕ, ЧТО ДОСТИГАЕТСЯ И ЧЕРЕЗ СОЦИАЛИЗМ»7.

Подробно политические убеждения Лавкрафта раскрываются, увязываясь с его философией и моралью, в споре с Робертом И. Говардом о преимуществах цивилизации перед варварством. Писатели диаметрально расходились во многих взглядах и дискутировали на этот счет. Материя или сознание? Периферия или город? Все в таком духе (тезисы, разумеется, не столь однобоки). Здесь я не соглашусь со сторонниками Говарда, что если кто и вышел победителем из их полемики, так это он. К слову, споры иногда накаляются и грозят скатиться практически в перебранку, хотя оба якобы пишут со всем уважением. А в дискуссии Лавкрафта с Э. Хоффманом Прайсом о том, бульварная или обычная литература лучше, вообще ничью сторону не занять – там одна пристрастность.

Спор с Говардом начал Лавкрафт, оправдывая защиту своего эталонного политического строя, при котором все лучшее от цивилизации, культуры и умственного развития якобы расцветет в ярких красках.

«Осознав культурный потенциал человечества, нельзя опускаться до примитивных вкусов недоразвитых масс. Цивилизация, которая только работает, ест, пьет, плодится, плюет в потолок и ребячится, вообще не имеет права считаться цивилизацией. От ее представителей ровно столько же пользы, как если бы их вообще не было… Если развитое цивилизованное общество не способно произвести художественный и высокоинтеллектуальный продукт, ему незачем существовать. Чем больше людей его производят, тем лучше, однако если на первых порах их число оставляет желать лучшего, искусственно мешать росту будет низостью – хотя бы из-за того, что всех, вероятно, к творческой и умственной деятельности не привлечь»8.

Говард согласился (возможно, для вида), что физическая составляющая человека «заведомо отвратительнее духовной», но не считал, как Лавкрафт, цветом человеческой расы интеллигенцию. Его доводы, впрочем, Говард сильно переиначил: «Мысль, что в мире ценностью обладают только плоды интеллекта, достижения ума, победы разума, настолько ханжеская, что ей нет оправдания»9. Лавкрафт парировал:

«По части сохранения цивилизации никто не поставит художника выше землепашца, механика, инженера, политика… однако если искусство приводит к духовному расцвету, а тот, в свою очередь, к буйному расцвету жизни (и нужно понимать, какой несоизмеримо богатой при этом жизнь становится), можно с полным правом осуждать тех, кто к этому не стремится. Нет, я не предлагаю возводить искусство в священный культ, но необходимо признавать ценность того, в чем самые высокоразвитые из нас видят смысл жизни. Из всех воплощений человеческой сути искусство, после чистого разума, наиболее удалено от примитивной биохимической протоплазменной реакции, потому и относится к высшим ценностям. Высшим, подчеркну, а не жизненно важным. К чистейшей форме подлинного развития»10.

После этого Говард разозлился не на шутку, почувствовав себя оскорбленным: его как будто очень тонко (и в некотором смысле заслуженно) причислили к «отвратительному» сорту, которому не постичь «все лучшее от культуры». Спор постепенно сбавляет силу, и в итоге, чтобы не разругаться, тему явно решили закрыть. Однако здесь и в остальной переписке тех лет нам открывается четкий эталон общества по Лавкрафту.

В первые годы Депрессии Лавкрафт гипотетически отводил будущей плутократии (ныне по факту это американская знать) меценатство: «Вдруг плутократы будущего возьмут под крыло аристократичные виды искусства? Вдруг родится новая культура? Уже, разумеется, без эмоциональных подтекстов старой, без ее отживших взглядов и настроений, но… сильно лить слезы по этому поводу не стоит»11. Подозреваю, здесь на него оказал влияние чикагский энергетический магнат Сэмюэл Инсулл, который до оглушительного краха своей электроимперии в 1932 году и приговоров за хищение средств и имущества слыл первым в стране покровителем искусств (например, больше всех вложил в строительство Гражданского оперного театра в Чикаго). Плутократы, считал Лавкрафт, будут по доброй воле инвестировать в общество хотя бы из страха перед возможной революцией:

«Сейчас они не видят дальше своего носа, но здравого смысла не лишены и, вероятно, осозна́ют необходимость распределять нажитое, а затем призовут на помощь беспристрастных социологов-планировщиков (ценителей искусства и эрудитов, в которых раньше видели сугубо кабинетных теоретиков), способных найти компромисс. Диктатуре пролетариата или анархии дельцы наверняка предпочтут фашизм, лишь бы в обмен на сносный прожиточный минимум массы не возмущались и, когда открыт набор, предоставляли рабочую силу. Падение доходов, пусть и катастрофическое, всегда лучше полного краха и гибели в деловом и социальном плане»12.

Взгляд, возможно, несколько простоватый, но это с нашей позиции – позиции циничного общества потребления, зародившегося после Второй мировой войны, в котором о чувстве прекрасного у «атлантов» нет и речи, и ничего, кроме личной наживы, их не увлекает. Со временем, впрочем, плутократия уже не казалась Лавкрафту достойным выходом: он разочаровался в прежних взглядах.

Виной здесь не столько один фактор, сколько совокупность. Он не мог не слышать о «Бонусной Армии», всколыхнувшей в мае 1932 года всю страну голодным маршем на Вашингтон. Так обездоленные, доведенные до отчаяния ветераны Первой мировой пытались добиться немедленной выплаты пенсионной надбавки, положенной не раньше 1945 года. Несколько месяцев они жили в палаточном городке, пока двадцать восьмого июля (их к тому моменту набралось примерно двадцать тысяч) полиция не спровоцировала стычку. В погромах после этого убили двух ветеранов, а остальным пришлось разойтись с пустыми руками.

В августе Лавкрафт предполагал, что власть пошла на конфликт вынужденно: «Идти маршем на столицу с целью изменить закон в лучшем случае безрассудно, а в худшем тянет на переворот». Однако и ветеранам он сочувствовал (компромисса по выплатам так и не нашлось): «Встаю то на одну, то на другую сторону»13.

Наверняка в то время на него повлиял и расцвет движения так называемой технократии – власти технических специалистов. Термин придумал Уильям Г. Смит, а идеи развил интеллектуал Говард Скотт, благодаря чему нам досталось одно из самых важных (если не самое) суждений Лавкрафта об экономике в стране. Нулевая безработица, считал он, из-за механизации труда стала невозможна: обслуживают технику единицы, а работы она выполняет за сотню – а в будущем за тысячу и больше, ведь прогресс не стоит на месте.

«Ты осознаешь масштабы депрессии? Я, обдумав влияние индустриализации на общество, пересмотрел свои политические взгляды… Чем интенсивнее механизация труда, чем сложнее оборудование, тем меньше рук нужно для производства мировых благ и тем больше людей лишаются работы. Оставишь их без еды и развлечений, они поднимут восстание, следовательно либо назначай им пособия (panem et circenses[16]), либо устанавливай над производственной сферой правительственный надзор. Доходы снизятся, зато рабочие места достанутся большему числу людей, а смены сократятся. И в этом я по многим причинам вижу наилучший выход»14.

И вот опять налицо страх Лавкрафта перед революцией. Он до конца жизни перенял его от технократов, хотя их движение угаснет уже в начале 1933 года. Подлинная их заслуга в том, что они донесли до него горькую истину, которую он гнал от себя как минимум на протяжении тридцатых: наступившая эра машин канет в Лету нескоро – и всякая продуманная, трезвая политико-экономическая система должна это учитывать.

Важнейшей вехой для Лавкрафта оказались выборы 1932 года. Гувер и Рузвельт для него мало чем отличались друг от друга – так он писал накануне^15, ведь якобы раз и навсегда решить долгосрочные проблемы безработицы не хватит духа ни республиканцам, ни демократам. Победителя, впрочем, он и так уже знал. Рузвельта избрали с почти рекордным для США перевесом – инаугурация была назначена на четвертое марта, а двадцать второго февраля Лавкрафт призовет к реформам в пронзительнейшем и стройнейшем очерке «Отголоски сказанного».

Время выбрано не случайно. Накануне инаугурации Рузвельта почти месяц сохранялась реальная угроза бунта обездоленных. Депрессия достигла дна, банки закрывались один за одним, в крупные города стягивали солдат на случай погромов, экономика, можно сказать, зашла в тупик. Культура практически висела на волоске от гибели в пожаре революции, так что очерк Лавкрафта вышел тревожным, даже испуганным по интонации.

«Отголоски сказанного» сохранились только в форме рукописи, которая так и не увидела свет. В политической публицистике у Лавкрафта не было имени, что он и сам наверняка понимал – тогда зачем взялся за перо? Судя по всему, очерка он не показал даже коллегам, с которыми в письмах много спорил об экономике в стране. По взглядам тем временем Лавкрафт твердо обратился в социализм (как минимум в экономическом плане).

В очерке писатель приходит к выводу, что от деловой элиты (и просто политики, раз на то пошло) дерзких и энергичных шагов можно не ждать, хотя острые проблемы экономики без государственного вмешательства не решить. «Сейчас уже всем, кроме близоруких магнатов и политиков, практически ясно, что из-за сверхэффективного производства старому эгоистичному отношению к потребностям общества уже нет места в мире».

Так что же делать? В отношении экономики Лавкрафт отстаивал следующее:

1. Подчинить крупные запасы ресурсов (в том числе энергетических) государственному контролю и распределять не по выгоде, а по потребностям.

2. Укоротить рабочий день и повысить жалование, чтобы труд (за приемлемую плату) был доступен всем.

3. Учредить пособие по безработице и пенсию по старости.

Ничего нового он здесь не изобрел, поскольку все эти предложения курсировали в народе уже не один год и даже не десять лет, да и по названию «Отголоски сказанного» понятно, что очерк просто воспроизводит чужие, повторенные не раз слова. Разберем их подробнее.

Самым реалистичным пунктом был третий. В Германии пенсионное обеспечение по старости появилось в 1889 году, в Австрии – в 1903-м, в Англии экспериментально в 1908-м, а окончательно в 1925-м. В Англию же в 1911–14 годы пришли и пособия по безработице. В США Рузвельт подписал Закон о социальном обеспечении четырнадцатого августа 1935 года, однако выплаты начались не раньше 1940-го.

На крупный частный капитал наши плутократы всегда исходили слюной, их не изменить, однако контроль (или хотя бы надзор) над энергоресурсами по меркам тридцатых казался верхом радикальности. Администрация Рузвельта решилась на него только в 1934 году, учредив Федеральную комиссию по связи, регулирующую телефонные и телеграфные тарифы в стране. К 1935 году и над энергетическим рынком (и сделкам по природному газу, начиная с 1938-го) уже стояла Федеральная комиссия по энергетике. Закон о холдинговых компаниях в коммунальном хозяйстве уполномочил Комиссию по ценным бумагам и биржам пресекать злоупотребления среди холдинговых компаний (особенно коммунальных); банки облагались ограничениями, богачи – налогами на богатство. До социализма далеко (что не мешало популистам из страха за кошелек активно о нем трубить), но страна приблизилась к нему на шаг. В мире, разумеется, были и есть муниципальные службы под началом государства, но Америка в этой сфере и сегодня держится лишь в рамках официального надзора. Ну а правда ли Лавкрафт считал возможным, пусть даже в кризисной обстановке, «подчинить крупные запасы ресурсов [и] в значительной мере ограничить частную собственность», я не берусь утверждать. Видимо, считал.

Самое удивительное его требование – сократить рабочий день, чтобы труд был доступен всем. Одно время за это же выступали политологи и сторонники реформ, но отпор делового мира оказался слишком ярым. В апреле 1933 года сенатор Хьюго Блэк из Алабамы и Уильям Коннери, председатель Комитета палаты представителей по вопросам образования и труда, выдвинули законопроект о тридцатичасовой рабочей неделе, чтобы трудиться могли больше людей. Рузвельт его не одобрил и предложил взамен Законопроект о восстановлении национальной промышленности, который породит полноценную одноименную администрацию. Рабочая неделя стала сорокачасовой, минимальную оплату установили в двенадцать долларов. Однако весьма скоро эффективность Администрации – «важная веха и связующее звено между властью, пролетариатом и бизнесом» – пошла на спад, ведь, как считал его руководитель генерал Хью Сэмюэл Джонсон, кодексы честной конкуренции и практику равного труда бизнес примет по доброй воле – чего, естественно, не случилось. Критика сыпалась на Администрацию со всех сторон, но особенно рьяная – от профсоюзов и малого предпринимательства. Закон и двух лет не продержался: приняли его 27 мая 1935 года, а уже первого января 1936-го признали в Верховном суде антиконституционным. Многие трудовые нормы из него переймут другие законопроекты.

Укоротить смены призывали до самого конца Депрессии, но уже без прежнего энтузиазма из начала тридцатых: Управление контролировало ситуацию. Сорокачасовая рабочая неделя стала для бизнеса намоленной иконой и уже едва ли когда-нибудь сократится (а без этого, как считал Лавкрафт и другие, о полной занятости остается только мечтать).

Естественно, Рузвельт отдавал себе отчет, что проблема безработицы требует срочного решения (в 1932 году остались не у дел двенадцать миллионов человек – почти четверть рабочей силы), и практически сразу после вступления в президентскую должность он пошел на крайние меры. Был основан, например, Гражданский корпус охраны окружающей среды для юношей от семнадцати до двадцати четырех, который помогал сажать деревья, бороться с наводнениями, возводить электростанции и так далее. Что любопытно, даже друг Лавкрафта Бернард Остин Дуайер умудрился туда вступить, хотя ему было тридцать восемь, и в конце 1934 года поехал в рабочий лагерь номер двадцать пять в Пикскилле, штат Нью-Йорк, где стал редактором «лагерного вестника».

Возникает вопрос: почему Лавкрафт остался в стороне? Формально безработным он не был, вспомним про его редактуру и периодические публикации в журналах, – и, видимо, даже этот скромный заработок он боялся потерять. А что же Управление общественных работ – другой государственный проект, созданный летом 1935 года? Предлагало оно в основном места на стройке (какой из Лавкрафта строитель?), но был в нем и так называемый Федеральный писательский проект, произведший на свет немало достойной беллетристики и публицистики. Лавкрафт, например, мог приложить руку к путеводителю по Род-Айленду (1937), но не воспользовался этим шансом.

Поддавшись веяниям Нового курса, Лавкрафт как минимум в личной переписке защищал его от ударов с обоих политических фронтов. Справа, конечно, поливали огнем интенсивнее, и даже в родном Провиденсе это ощущалось. Весной 1935 года консервативный Providence Journal раскритиковал на передовице новую власть, на что Лавкрафт послал редактору длинное письмо под заголовком «Журнал и Новый курс» (тринадцатое апреля 1934 года). Как и в случае с «Отголосками сказанного», не знаю, что им двигало и правда ли он рассчитывал хотя бы частично издать эту тираду на четыре тысячи слов. Что любопытно, в ней впервые проступает едкость, без которой не обходятся его поздние политические споры (в основном в письмах), поскольку Лавкрафта явно сердили медленный темп реформ и яростные пикировки правых:

«Итак, будучи преданным почитателем новостных и литературных стандартов „Журнала“ и „Вестника“, подписчиком в третьем поколении без иных источников информационной подкормки, воспитанником потомственных республиканцев и консерваторов, отправитель протестует против пассажей мэтра редактуры и его столь умилительной тревоги за гражданские свободы. Как хотелось бы узреть в ней вдумчивый анализ с учетом исторической подоплеки и глубинной, а не поверхностной человеческой природы, и с мерилом посерьезнее условностей и современных обычаев – вместо этого перед нами предстают лишь инстинктивно ощетинившиеся капитал и его апостолы»16.

Довольно непредвиденным последствием экономического кризиса стало еще и то, что Лавкрафт отвлекся от прочих социальных проблем. Шестого декабря 1933 года была отменена восемнадцатая поправка к конституции, вводившая сухой закон. К тому моменту Лавкрафт уже минимум полтора года в него не верил^17, но лишь, по его словам, из-за неисполнимости принудительного запрета на спиртное:

«Что касается запрета, поначалу я его поддерживал, а в целом всегда стою за то, чтобы хождение ядовитого зелья ограничили по-настоящему. Употребление спиртного не приносит обществу ничего хорошего, а исключительно вредит. Тем не менее очевидно: чтобы нынешней власти (лишенной фашистской политической хватки) внедрить запрет, пусть даже отчасти, потребуется перераспределить ресурсы и силы совершенно несоразмерным образом – значит, отмена восемнадцатой поправки в наше трудное время была предрешена. Иными словами, бремя борьбы с зеленым змием оказалось до того непосильным, что породило большее зло. Это как выстрелить из громадного мушкета по сравнительно некрупной крысе и сломать ключицу. На нашем веку столько зла и невзгод – в основном экономических, – что отвлекаться на такого незначительного на их фоне противника, как спирт, мы просто не можем себе позволить»18.

Отмена сухого закона не обрадовала Лавкрафта, однако любопытно, как эта «сравнительно некрупная крыса» контрастирует с его метанием громов и молний в отношении спиртного пятнадцатью годами ранее.

В чем Лавкрафт напрямую возражал администрации Рузвельта и общим тенденциям, так это в общем подходе к политическим реформам. Политику и экономику он разграничивал и, как итог, предлагал для них разные решения. Призывая поделить капитал между массами, он в то же время не возражал против передачи власти одной клике. Вспомним его романтическую тягу к образу английских аристократии и монархии в молодости, в зрелости – тягу к Ницше и веру в умственное превосходство, и все встанет на места. Однако поздние комментаторы критиковали его за взгляды (которые он излагал не то в слегка обманчивой, не то в открыто провокационной манере).

Прежде всего, «олигархия интеллекта и образования», которой Лавкрафт грезил в «Отголосках сказанного», имела мало общего с аристократией и, раз на то пошло, олигархией. Он предлагал, строго говоря, демократическую структуру, учитывающую, что большей частью избиратель либо недостаточно образован, либо политически доверчив (и это так). Довод был прост и вновь указывал на общественно-экономические трудности машинного века: управлять страной теперь неимоверно сложно, справятся лишь тонкие специалисты.

«В наше время государственный аппарат настолько технически сложен и обширен, что обывателю не под силу в полной мере дать оценку его действиям. На что нацелены институты и политический курс, знает лишь специалист высшего ранга, соответственно в отдельных вопросах так называемая „народная воля“ излишня и не привнесет ничего стоящего»19.

Эту же тему он едко и цинично затрагивает и в письме Роберту И. Говарду:

«Демократия – не путать со свободой выбора и доброжелательностью – сегодня как идея настолько оторвана от реальности, что любая серьезная попытка ее продвинуть вызовет разве что смех….На „всенародных выборах“ борются кандидаты спорной квалификации от высших политических клик спорных квалификаций и легитимности со своими скрытыми интересами, и завязывается эмоциональная обработка – балаган и черная комедия, в которой краснобаи бойкими речами переманивают на свою сторону доверчивых слепых простофиль и болванов, не имеющих ни малейшего представления о сути действа»20.

Мало что изменилось.

Выйти из положения, как Лавкрафт считал в «Отголосках сказанного», можно, ограничив круг избирателей «теми, кто пройдет проверку суровым цензом (самым суровым – по части обществознания и экономики) и научным тестом на уровень интеллекта». Однако не стоит полагать, что говорил он о себе. Опять-таки в «Отголосках сказанного» Лавкрафт называл себя «самым что ни есть дилетантом», отмечая, что: «Не художник, не философ, не ученый, а только обученный специалист способен в полной мере постичь хитросплетения государственных задач, с которыми сталкивается власть». Вряд ли он задумывался, что объективность в проверках на интеллект редка (их и в наше-то время клеймят культурно предвзятыми – Лавкрафт бы этих претензий не потерпел), но в ограничение избирательного права действительно верил, ведь это, как мы сейчас увидим, якобы значительно расширит образовательные возможности.

В эпоху Лавкрафта заявление, что американцы интеллектуально не дотягивают до демократического строя, не казалось сильно радикальным. В первой половине двадцатых годов Чарльз Эванс Хьюз, госсекретарь при Гардинге, предложил курс на меритократию (хотя насквозь продажная и немощная власть Гардинга годилась для этого меньше всего). Уолтер Липпман в трудах «Общественное мнение» (1922) и «Призрачная публика» (1925) вплотную подходит к той же мысли. Его взгляд трудно ужать, но в общих чертах он считал, что обыватель двадцатого века уже не в состоянии осознанно влиять на выбор политического курса по примеру прошлого, когда устройства власти, общества и экономики были в целом проще. Он не отрекся ни от демократии, ни даже от мажоритарной системы, а, скорее, предлагал расширить свободу действий демократической элите специалистов и управленцев, а избирателю отводил роль арбитра. Лавкрафт его не знал, в чем один раз признался открыто (и больше фамилия Липпмана в его переписке не встречается). В любом случае недоверие к демократии зародилось в нем намного раньше – возможно, еще после прочтения Ницше и затем по ходу истории.

Любопытно, что его, так сказать, элитарный снобизм, который в наше время приписывается всевозможным консерваторам (с ними-то как раз Лавкрафт и не нашел бы общего языка), не так давно всплыл у образцового либерала Артура Шлезингера – младшего. Он отвечает Джорджу Ф. Кеннану:

«Пожалуй, больше всего глупостей в нашей стране наговорили об опасностях власти элитного меньшинства. Испокон веков у руля стояли тесные клики, поскольку всем, и особенно бедным с бесправными, хочется видеть над собой талантливых, умных, ответственных и решительных лиц с широким взглядом на всеобщее благосостояние. Существует огромная разница между элитой совести и элитой привилегий, которую очертил еще Томас Джефферсон: „естественную аристократию“ отличают „природный талант и добродетель“, тогда как „искусственную“ исключительно „благосостояние и происхождение“, и „естественную“ он, в свою очередь, считал „самым ценным даром природы“»21.

Этот строй Лавкрафт периодически называл не самым привлекательным термином «фашизм», и положение не спасает даже его ремарка, что «не стоит приравнивать отстаиваемый мною фашизм к его существующим формам»22. Напрямую от Муссолини он не отворачивался, но за десять лет его режима явно к нему охладел. Беда в том, что к началу тридцатых фашистами называли себя и разные английские и американские праворадикалы, с которыми писатель не стремился себя отождествлять. Кое-чем он, впрочем, и обескураживает: «Положил глаз на сэра Освальда Мосели [sic] и его планы на фашизм в Великобритании»23.

Дело в том, что основатель Британского союза фашистов по имени Освальд Мосли не скрывал антисемитской натуры и открыто тяготел к Гитлеру (и сидел в тюрьме с 1940 по 1943 год по обвинению в подрывной деятельности). Американские же фашисты второй половины тридцатых были другой закалки; их Лавкрафт видел не политическими радикалами, а шутами и политическими импотентами. Единства среди них не было, и все же с одиночками политикам (даже доморощенным, как Лавкрафт) приходилось мириться как с возможной угрозой.

Самым заметным был великий и ужасный сенатор, а с 1928 года и губернатор от Луизианы Хьюи П. Лонг. Быструю популярность он набрал популистскими призывами к перераспределению капитала и в 1934 году создал для этой цели движение «Разделим наши богатства». Не стоит считать, будто он вместе с Лавкрафтом стремился к симбиозу социалистической экономики и фашистского правления – к социализму и коллективизму Лонг не питал теплых чувств, ностальгируя по тихой и безмятежной Америке, где у каждого есть свое маленькое дело. Фашистом он был безжалостным, не щадил оппонентов, что его и погубило (в 1935 году в него стреляли, и спустя два дня он скончался).

Затем был преподобный Чарльз Э. Кофлин; он в своей еженедельной радиопередаче «Золотой час маленького цветочка» с 1930 года активно громил коммунистов и капиталистов, отдельно набрасываясь на банкиров. В 1934-м он тоже пришел к идее раздела собственности, организовав «Всенародное движение за социальную справедливость».

Лавкрафт часто уделял внимание Лонгу и Кофлину, но в конечном счете махнул на них рукой (не за экономический подход, с которым отчасти соглашался, но за фашистскую риторику в целом). Угрозы, впрочем, он и близко в них не видел. «Сомневаюсь, что католико-фашисты в Америке смогут высоко взлететь»24, – пишет он в начале 1937 года, очевидно подразумевая Кофлина, а затем и вообще об американских околонацистских движениях: «Если учесть, что вероятность второй Французской революции всяких Гуверов, Меллонов и светских банкиров ничтожна и нацизму в любом проявлении весьма трудно прижиться на американской земле – Кофлин, „Черный легион“, „Серебряные рубашки“ и Ку-клукс-клан не в счет, – шанс на свободное и простое установление плутократии упущен»25. Знай он, что в 1938 году Кофлин (с 1936-го он все чаще нападал на евреев) сбросит маску и открыто признается в симпатиях к нацизму, а многомиллионная аудитория его поддержит, Лавкрафт не был бы так категоричен.

Он знал, что Рузвельт пытается выдержать золотую середину между правой и левой крайностями, и одобрял этот курс. Сразу после выборов в 1932 году писатель отметил, что голос за социалиста Нормана Томаса «был бы пущен на ветер»26. На выборах в сенат в 1934-м его, однако же, привлекли радикальные лозунги Аптона Синклера, за которого он обязательно поставил бы галочку, будучи калифорнийцем^27. Тем не менее о бурных нападках на Синклера со стороны республиканцев Лавкрафт не упоминает. И пусть в реформах он желал Рузвельту дерзости, очень скоро стало ясно, что на фоне оголтелой критики со всех сторон шансы удержаться на плаву есть лишь у «Нового курса».

«Именно поэтому нужно действовать неторопливо, оказывая поддержку любой жизнеспособной достойной инициативе, даже если нравится другая, но менее жизнеспособная… Хотя „Новый курс“ внутренне противоречив и в чем-то откровенно экспериментален, из всех серьезных шагов в нужную сторону пока что лишь его могут одобрить в нужной мере»28.

Кофлина, Синклера и Лонга Лавкрафт окрестил «благотворными раздражителями»29, толкающими Рузвельта влево (куда он и склонится, когда Конгресс после выборов в 1934 году пополнится либералами). В начале 1935-го, впрочем, ему уже хотелось чего-то «значительно левее „Нового курса“»30, хотя надеяться не приходилось, а к лету 1936 года Лавкрафт наивно сетовал, что правительство «раболепствует перед капиталом»31. Будто Рузвельт не капитализм укреплял, а стремился к социализму (хотя бы либерального, не марксистского толка)!

Естественно, на фоне депрессии – тяжелейшего экономического удара – политическим умам уже слышался похоронный звон по капитализму. Классический пример – громогласный лозунг Джона Дьюи «капитализм подлежит уничтожению»32. Часть юных собратьев Лавкрафта по перу (Фрэнк Лонг, Р. Х. Барлоу, Кеннет Стерлинг) так агитировали за коммунизм, что незадолго до смерти он в шутку им пенял: «Детки, чтоб вас, решили удушить дедушку большевизмом?»33

Однако чем дальше, тем сильнее утомлял его мещанский консерватизм друзей и близких. Лавкрафт иначе взглянул и на идейный пыл юных Лонга и Барлоу, ударившихся в коммунизм, хотя сам не слишком им проникся. Он отдавал себе отчет, что Провиденс – насквозь республиканский город, и в свете выборов 1934 года чуть не рассорился с Энни Гэмвелл, которую, как и ее подруг, Рузвельт, мягко говоря, не привлекал.

«Чем шире мне открывается бездна чистейшего невежества в якобы цивилизованных, анализирующих себя и мир людях – многие к тому же с высшим образованием, – тем ниже в моих глазах опускаются традиционные обучение и воспитание. Вот каков он, „цвет нации“: чванливый и лицемерный, слепой, пристрастный и зашоренный; эти бедолаги не осознают своего места во Вселенной и человеческой истории, а принцип, по которому генерируют мозговую энергию и определяют для нее русло, в корне ошибочен. Головы на плечах они не лишены, однако в полной мере пользоваться ею не обучены»34.

А вот непосредственно о политике:

«Что касается республиканцев, как можно воспринимать всерьез свору напуганных, алчных лавочников-ретроградов и бездельников – баловней судьбы, которые нарочно отмежевываются от прошлого и науки, искореняют в себе всяческое сочувствие, лелеют отвратительные и замшелые идеалы, превознося неприкрытую жажду наживы и с готовностью притесняя менее ушлых? В своем ограниченном и сентиментальном мирке они говорят, думают и ведут себя по стандартам давно минувшей феодально-ремесленной эпохи; и они получают удовольствие (осознанное или нет) от лживых допущений (например, что подлинную свободу дает лишь экономический карт-бланш) или что методика рационального распределения ресурсов попирает некое абстрактное „американское наследие“… которому ни сегодня, ни в прошлом нет ни малейшего подтверждения? Республиканская мысль достойна снисходительности и уважения, проявляемых к покойнику»35.

Лавкрафт в своем репертуаре.

Прошли выборы, Рузвельт разгромил незадачливого Альфа Лэндона и самовыдвиженца Уильяма Лемке, протеже Кофлина и Фрэнсиса Э. Таунсенда, поборника пенсий по старости. Лавкрафт поневоле злорадствовал:

«Как забавен траур падких на популизм реликтовых консерваторов вокруг меня. Накануне выборов мы едва не переругались! Все не вытащить им голову из песка, горемычным. До того трепещут за свою республику, что всерьез верили в этого Лемке, Ленгстона, Ленгема или как его там! А вот кто оказался менее слеп, так это бдительная университетская братия: один профессор так и заявил, что подлость – это принять у старичка из клуба „Хоуп“, поборника конституции, ставку на Ленсдоуна (или как его там). Ну что ж, вот и урок упрямцам: общественные перемены – это волна, а волну не остановить. Кнуд пытался, да не вышло![17]»36

Последние месяцы Лавкрафт наверняка радовался, что с Рузвельтом у власти до умеренного социализма осталось недолго; этим же мог и утешаться на смертном одре.

Из его заявлений ясно, что жаждал он не только политэкономических реформ (и жаждал не зря), но и культурной преемственности. Марксистский подход, что культура якобы зиждется на культурно-экономическом базисе и одно без второго не изменить, Лавкрафт отвергал, посему не видел противоречий. В «Отголосках сказанного» он с желчью ссылается на ужасы большевистской революции в России, призывая (уже с нотками паники) «любой ценой не допустить их на американской земле»:

«Советские вожди обеспечили скудное существование наименее квалифицированным классам, предав огню традиционное наследие, в котором люди более богатого ума и культуры находили отдушину. В старом мире закоснелых устоев простой человек бесправен, заявляли они, скрывая под этим хлипким фасадом сугубо теоретический фанатизм со всеми признаками новой религии – культа, выстроенного на представлениях недочеловека об общественных ценностях и на удивительно буквальной трактовке и примитивном развитии пробных теорий и причудливых идей покойного Карла Маркса».

Может показаться, что Лавкрафту здесь страшно не за весь культурный багаж цивилизации, а сугубо за свое творчество, однако его воображаемые реформы действительно не предполагали серьезных перемен в культуре, как минимум на бумаге.

Только к самому концу жизни он принял идею общественно-экономической справедливости как есть, не из страха перед бунтом обездоленных. Капитализм – зло, долой капитализм, даешь новый экономический строй: «Я в равной степени не терплю и безделья, но зачем же изводить себя судорожными попытками свести концы с концами, когда механизация облегчает производство всего необходимого и можно трудиться в умеренных пределах, имея и разработанный курс культурного развития?»37

Так Лавкрафт постепенно примиряется с прогрессом, видя в нем отныне и пользу. При рациональном распределении ресурсов технологии способны положить конец нищете и физическим лишениям, однако экономико-политическая элита накрепко закостенела во власти капитала.

Пересмотрел Лавкрафт и взгляды на полную занятость – к ней он теперь стремился из чисто гуманных побуждений, отбросив страх о бунте «недочеловеков»:

«Соглашусь, что лучший рулевой предполагаемых реформ – тот, кому старый экономический уклад не приносил выгоды, однако развязывать борьбу, в моем понимании, здесь правомерно лишь за то, чтобы никто не остался на обочине общества. Чтобы каждому винтику в сложном социальном механизме нашлось место, обеспечивающее как возможность образования, так и в дальнейшем достойное вознаграждение за труд по способностям (а если труд не востребован, то пособие)»38.

Прошелся он и по ретроградам:

«Наравне с военным уничтожением, бич прогресса и цивилизации – реакционный строй, периодически бросающий подачки обездоленным, лишь бы они хоть как-то работали и не вспоминали о правах (образовательных, социальных и экономических), закрывая глаза на то, что непозволительно прибирать к рукам крупные объемы ресурсов… Бесконтрольный капитализм отжил свое, но как плутократам отказаться от нажитого добра? Они выдумают компромисс в нацисто-фашистском духе, а неимущую орду убаюкают тривиальными panem et circenses или искусственным созданием грошовых рабочих мест – Управление общественных работ и Гражданский корпус охраны окружающей среды в пример. Сдобрить оголтелым ура-патриотизмом, речевками вроде „не дадим в обиду конституцию“ – и гипотетически получится устойчивый, любимый народом режим под стать гитлеровскому. К этому нас тихо и подло толкают более юные и проницательные мелкобуржуазные республиканцы»39.

Как будто с Рональда Рейгана портрет писал.

По ходу тридцатых Лавкрафта наравне с политэкономической обстановкой озаботило и положение искусства. Как мы помним, взгляды он поменял из тревоги за цивилизацию, а с возрастом еще и осознал, что культура сможет жить и вдыхать жизнь в общество, только примирившись с машинным веком – иначе, цепляясь за прошлое, сгинет в небытии. Задача непростая; в 1927 году Лавкрафт напишет о ней: «Новый виток цивилизации, индустриальный прогресс, рост городов, научная стандартизация жизни и мысли – все это в сумме собирается в такое противоестественное чудовище, что отражения ему не найти ни в искусстве, ни в вере. Искусство и вера и в наше время уже оторваны от реальности, а жизненную силу черпают в образах и отзвуках прошлого»40. Раз машинный век по определению непригоден для творца, как быть? Верный себе Лавкрафт отвечает в курьезной, консервативной под стать нраву манере. Не будем вспоминать его неприязнь к вырожденческим в его глазах жанрам имажинизма и потока сознания, к иносказательным и малопонятным «Бесплодным землям» Элиота – все это ему виделось признаком упадка западной цивилизации. Схожие чувства у него вызывал и авангардизм. В конце 1934 года он в эссе «Наследие или модернизм: здравый смысл в искусстве» предложил выход: нарочно обратиться к прошлому.

«Если эпоха плодит гротеск и новаторство из пустой академической теории, не тяготея к естественному развитию, не лучше ли творить по готовым устоявшимся стандартам?

Ведь в самом деле, чем открытый и зрелый антикваризм – здравое, целенаправленное воскрешение древнего, проникнутого жизнью эталона – хуже полубезумного, судорожного уничтожения всего привычного и трудоемкой, нелепой, безыдейной погони за чем-то сумасбродным, ненужным и бессмысленным?»

Вновь звучат эгоистические нотки, но о высокопарных теоретиках от изобразительного искусства, смелых законодателях моды, замечено дельно и остроумно.

«Будь модернисты по-настоящему научно беспристрастными, поняли бы, что субъективными теориями лишают себя родства с истинными корифеями. Подлинное искусство в своей сути бессознательно и стихийно – в отличие от функционализма. Теоретик, даже если во всех тонкостях продумает методику „отображения“ эпохи, сам ее „отобразить“ не способен».

Серьезную трудность Лавкрафт видел и в поисках золотой середины между «высокой» культурой для постоянно сужающегося круга ценителей и «массовой» (читай бульварной периодикой), держащейся за фальшивые, поверхностные, отмершие идеалы и консерватизм нравов – извечный ее атрибут. Вполне возможно, Лавкрафт не получил признания при жизни как раз из-за того, что до бульварного чтива его творчество не дотягивало по критерию обыденности, а до модернистов – по критерию дерзости. Этот раскол, как он справедливо замечает, обязан появлением (еще в девятнадцатом веке) капитализму и демократии:

«Буржуазный капитализм нанес смертельный удар творческой искренности и художественной утонченности, поставив дешевое развлечение выше подлинного совершенства, которое способны оценить лишь образованные, культурно развитые личности. Целевой круг читателей и потребителей любого эстетического продукта из узкого и высокоинтеллектуального разросся до огромного… и крайне неоднородного, в котором преобладает примитивная, малообразованная масса с такими извращенными понятиями о высоком… что ей ни за что на свете не достичь вкусов и взглядов истинной элиты, чьи повадки, речь и манеру одеваться она так старательно имитирует. Это ненасытное слабоумное стадо вынесло из родных цехов и контор фальшь, примитивность и слащавую сентиментальность, которым настоящее искусство не должно потакать, – а между тем именно под них перестраивается широкий производитель, поскольку остатки образованной элиты – в меньшинстве. Литература и искусство потеряли свои рынки, а книги, картины, драматургию и прочее все сильнее прибирает к рукам увеселительная сфера»41.

И вновь главный враг – капитализм с его антихудожественными ценностями:

«А кого в прошлом капитализм возносил на вершину? Неужели признанных светил: По, Спинозу, Бодлера, Шекспира, Китса и других? Или же на деле он воспевает не подлинных гениев, а дельцов, направивших способности не во благо общества, не в интеллектуальное и культурное созидание, а исключительно на личную наживу?.. А вместе с ними – удачливых паразитов, которые пользуются или перенимают в наследство плоды этих узких способностей?»42

Особенно плоха Америка тем, что с девятнадцатого века провозгласила главным мерилом человеческой значимости деньги и умение их наживать. Это всегда возмущало Лавкрафта, что наглядно демонстрируют его экономические взгляды:

«…Сколько себя помню, буржуазная манера оценивать личность человека по силе стяжательства мне претит. Считал и буду считать, что наживание благ недостойно составлять основной интерес жизни, а личность является подлинным детищем интеллекта и чувств и не соотносима с борьбой за место под солнцем…

В наш век, век изобилия, возможно сравнительно малыми силами исполнить любое (в разумных пределах) желание. Так что же, стоит ли и дальше предельно ограничивать доступ к всему богатству ресурсов, удерживая их когтистой хваткой?.. Если „сила духа“ и „американская культура“ требуют, чтобы страна пребывала в постоянном напряжении, а простые люди – на грани голода, долой такой уклад!»43

Но что дальше? Если реформировать экономику еще представляется возможным, как сместить приоритет общества с капитала на личностное развитие? Выход вновь прост – по крайней мере на бумаге: учиться. По Лавкрафту, укороченный рабочий день высвободит человеку время, например, для профессионального или духовного развития. В «Отголосках сказанного» он пишет: «Поскольку объем досужего времени среди всех слоев общества заметно увеличится, будем нести просвещение. Вероятно, станет больше по-настоящему духовно богатых людей, что лишь на пользу цивилизации». Этим же в значительной мере грезили прогрессисты и интеллигенция. Неужели и Лавкрафт верил в утопию просвещения, способную и готовую вкушать плоды культуры? По-видимому, да. В конце концов, откуда ему было знать, что будущий капитализм зрелищно поднимется с колен, а не менее зрелищный крах образования породит аморфную массу, для которой высшую эстетическую ценность составят порнография, телесериалы и соревновательный спорт?

Трудно сказать, то ли его политэкономическая и культурная системы (умеренный социализм, ограничение избирательного права, просвещение масс и эстетическое развитие) нежизнеспособны сами по себе (к примеру, народу полагается быть умнее, отзывчивее и культурно проницательнее), то ли США всего-навсего не стремятся прикладывать усилия к развитию в этом направлении. Пока что положение не радует: да, предложенные им соцзащита, пособие по безработице, гуманные нормы труда и защита прав потребителей действительно вошли в жизнь, однако политические и культурные цели как никогда далеки от реализации. К тому же, что вполне очевидно, и для обывателя в массе своей его цели неоправданы и неуместны – и едва ли в ближайшем будущем их воплотят.

Что любопытно, наравне с письмами и очерками взгляды Лавкрафта тридцатых годов находят отражение и в его фантастике. Мы помним культурно-политические параллели между западной цивилизацией и жителями Кургана в одноименной повести, а в «Хребтах безумия» (1931) вскользь упоминается, что Старцы, судя по всему, жили при социализме. Однако наиболее ярки аллюзии в «За гранью времен».

Великая раса живет при чистейшей утопии, а ее политэкономический строй очевидно навеян представлениями Лавкрафта о будущем человечества:

«Великая раса представлялась чем-то средним между цельной нацией и свободным союзом из четырех станов с общими политическими институтами. Строй был как бы социал-фашистским, ресурсы распределялись по целесообразности, а у власти стоял тесный совет – избранный исключительно теми, кто был способен пройти образовательно-психологический ценз.

Присмотра за автономным производством почти не требовалось, а день занимали тем, что всячески развивали ум и чувство прекрасного».

Как схож этот отрывок с содержанием его поздних писем и «Отголосков сказанного». Однако лишь теперь (после «Кургана», даже после «Хребтов безумия»), как видно по этому «автономному производству», Лавкрафт примиряется с мыслью, что современному обществу не уйти от механизации, и вписывает ее в общественный строй.

Отдельно рассмотрим, какие чувства испытывал Лавкрафт к литературным тенденциям своего времени. Где-то в 1922 году он не то по совету Фрэнка Белнэпа Лонга и молодых писателей, не то сам по себе решил приобщиться к модным одухотворенным произведениям (хотя «Улисса» Джойса, о чем пишет прямо, не читал). К тридцатым он скрепя сердце пришел к мысли, что литература вновь забуксовала и нужен толчок. Былого энтузиазма не было: к писательским трендам (в отличие от философских и научных) Лавкрафт не тяготел, поскольку бал правил и правит по сей день модернизм. В 1930 году он удостоил Драйзера звания «лучшего американского романиста»44, чья звезда к тому моменту уже угасла (в 1925-м его громаднейшую «Американскую трагедию» приняли спорно – даже преданные поклонники вроде Г. Л. Менкена). В Синклере Льюисе – письма Лавкрафта за «эпатажный» период так пестрят Бэббитами и Главными улицами, что он его явно читал[18], – он видел не столько мастера слова, сколько социолога-теоретика или вообще пропагандиста, хотя о присуждении Льюису Нобелевской премии в 1930 году писал «могло быть хуже»45. Имя Ф. Скотта Фицджеральда, звезды джазовой эпохи, встретилось во всей переписке дважды – оба раза Лавкрафт пишет уничижительно и так, будто к творчеству Фицджеральда не притрагивался^46. Не будоражила его и Уилла Кэсе, хотя ее исторический роман «Тень на скале» (1931) он читал – ради места действия, Квебека^47. Из Уильяма Фолкнера был знаком разве что с «Розой для Эмили» и проникся им. Гертруду Стайн по понятной причине обошел стороной: «Признаюсь, частично ознакомившись с ней в периодике, потерял всякий возможный интерес к ее творчеству и книг не читал»48. Вскользь он упоминает «пулеметный темп» прозы Хемингуэя, убедительно добавляя:

«Я не позволю себе пасть до современной чепухи, как не пал до викторианской помпезности. Кощунство, что сегодня гладкость, даже в гармонии с прямотой, считается недостатком. Лучшая проза всегда пряма, энергична, без мишуры и близка (наравне с образцовой поэзией) к настоящему живому языку и при этом льется ритмично и гладко, под стать правильной устной речи. Проза первой половины девятнадцатого века эталонна, а выше Свифта, Стила и Аддисона себя поставит лишь закоренелый болван»49.

Метко уколол Хемингуэя и Шервуда Андерсона за их лаконичный стиль. Писал ли Лавкрафт сам по этим заветам – вопрос открытый. Поздние его произведения отнюдь не «без мишуры» и во многом, как признавали в переписке друзья, копируют его речь (по жизни и в творчестве он тяготел к формальному стилю).

В британской литературе он был еще избирательнее, предпочитая уже блеснувших в начале века писателей. Защищал, например, Голсуорси от бунтарских выпадов Дж. Вернона Ши: «Пожалуй, Голсуорси не канет в Лету. Стиль временами сбивает, но главного не лишен»50. В 1925 году, за день до того, как узнать об ограблении бруклинской квартиры, Лавкрафт не мог оторваться от «Лорда Джима» Джозефа Конрада. Прежде у Конрада он читал «лишь короткую прозу» (скорее всего, и «Сердце тьмы», хотя напрямую не пишет) и теперь хвалил его так:

«В душе Конрад – подлинный поэт. Пусть его проза часто сложна и тяжеловесна, он искусно подчиняет себе миры одушевленного и неодушевленного, рисуя пучину событий такой непревзойденной в своей яркости чередой образов, что она неизгладимо запечатлевается в памяти… Впервые я встречаю художника, так воспевающего одиночество, которое сопровождает по жизни высокую личность, – одиночество, чьи проецируемые нотки формируют внутренний мир чутких, тонкого склада душ»51.

Вновь повеяло нотками эгоизма: себя Лавкрафт заведомо вписал в число высокоразвитых одиночек (и в целом по праву). Весьма гнетущий Харди, вопреки ожиданиям, казался ему переоцененным и слезливым – наверняка из-за «Тэсс из рода д'Эрбервиллей» и «Джуда Незаметного». Невысокого мнения, что вполне объяснимо, Лавкрафт был и о Д. Г. Лоуренсе: «Славой он во многом обязан тому, что по счастливой случайности наравне со всей своей эпохой был склонен к неврастении»52. Расхожий – и не беспочвенный – взгляд тридцатых годов. Что любопытно, однажды Лавкрафт написал: «Для меня нездоровые писатели – это Д. Г. Лоуренс, Джеймс Джойс, Гюисманс и Бодлер»53. Отмечал он, впрочем, что у двух последних силен «странный» дух. Олдос Хаксли его не впечатлил, хотя о нем Лавкрафт пишет: «занимательный общественный мыслитель»54. Романа «О дивный новый мир» (1932) он не читал^55 и вряд ли проникся бы им, поскольку указывал в «Некоторых заметках о межпланетной фантастике», что «Социальная и политическая сатира [в научной фантастике] нежелательна». Упоминаний Ивлина Во и Вирджинии Вульф я у Лавкрафта не нашел. Курьезно, что он, как признается, читал и «Анну Ливию Плюрабель» Джойса (изданная в 1928 году короткая пьеса, которая впоследствии войдет в «Поминки по Финнегану»), но без особого удовольствия – и все же, на удивление, признался: «Когда Джойс не доводит свой подход до крайности, нет более сильного и проникновенного писателя»56.

В глазах Лавкрафта первейшим мастером слова из зарубежных современников был Марсель Пруст. «Двадцатому веку пока что нечем затмить прустовский цикл»57, – декламировал он о «В поисках утраченного времени», хотя дальше «По направлению к Свану» и «Под сенью девушек в цвету» – первых двух томов – не продвинулся. Пруст выдерживал четкий баланс между чопорным викторианским духом и вычурным модернистским – схожей чертой, этой тонкой реминисценцией в понимании Лавкрафта обладали и основные произведения Дерлета, за что он их и ценил.

В целом французскую литературную традицию он неоднократно превозносил над английской и американской:

«Во владении словом французам нет равных: Бальзак, Готье, Флобер, де Мопассан, Стендаль, Пруст… Составить им конкуренцию в силах разве что русские писатели девятнадцатого века: Достоевский, Чехов, Толстой – однако их расовый темперамент столь отличен от нашего, что нам трудно оценить их по праву. В целом лучшим романистом западной Европы я считаю Бальзака»58.

Истина в этих словах есть, однако частично любовью к французским творцам Лавкрафт обязан нелюбовью к творцам английским, а именно романистам восемнадцатого века, рисовавшим совершенно другой мир, нежели выхолощенные историческая хроника и эссе, которыми он зачитывался. Не терпел писатель и Диккенса за его сентиментальность и якобы даже полное неумение прописать характер: «За всю карьеру Диккенс не изобразил ни одного живого человека – лишь абстрактные карикатуры и примитивную массу. В характере, мотивах, убеждениях – одни фальшь, нелепость и посредственность»59. Довод, что Диккенс нарочно добавлял героям красок, не стремясь к реализму, его вряд ли бы впечатлил. В упрек Диккенсу Лавкрафт ставил даже тех, к кому ничего теплого не питал: «Приторных лицемеров вроде Диккенса и Троллопа терпеть не могу – уж лучше честные портретисты и вдумчивые ваятели, например, Золя, Филдинг, Смоллетт, Флобер, Хемингуэй»60.

Чему Лавкрафт давал весьма проницательную оценку, так это романам своего времени, снискавшим славу. Пусть весь мир (и отдельно Август Дерлет) сходил с ума по «Мосту короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера (1927), Лавкрафт, прочитав роман спустя несколько лет после публикации, восторга не разделил: «Написано умно и ярко, но совершенно фальшиво и местами даже тошнотворно. Роман до смешного переоценили в момент выхода, но теперь, похоже, время расставляет все по местам»61. Сегодня это глубокое наблюдение, но тогда книгу удостоили Пулитцеровской премии – однако «оголтело идти в ногу со временем» (как процитировал Лавкрафт ректора Брауновского университета У. Г. П. Фонса) далеко не всегда благоразумно. Тем не менее ему было не жаль пяти дней на бестселлер Херви Аллена «Энтони Несчастный». Роль наверняка сыграли сюжетный антураж конца восемнадцатого века и то, что у Аллена Лавкрафту глубоко полюбилась биография По («Израфел», 1926). Горячие книжные новинки, как и похвала критиков, не представляли для него интереса – в том числе и потому, что тратиться на сомнительные художественные продукты ему было не по карману.

Итак, Лавкрафт уважал далеко не все актуальные романы, однако благосклонно смотрел на жанр социального реализма, завладевший литературой в двадцатые – тридцатые годы. Лавкрафт сетовал (по-моему, искренне), что ему не стать реалистом: не хватит жизненного опыта и, что важнее, навыков (или желания) наделить повседневные явления важностью и естественностью под стать реалистам с большой буквы:

«Утверждая о своей приверженности фантастике, я не восхваляю ее, а расписываюсь в своей беспомощности. Другие жанры мне неподвластны отнюдь не из неприязни, просто скудный список талантов не позволяет мне извлекать из повседневности нечто интересное и трагическое. Повседневность куда богаче и значимее переменчивых причуд, которым я столь подвержен, и построенное на ней творчество ценнее любого плода фантазии, однако я просто не дорос до того, чтобы она отзывалась во мне нужными для высокохудожественного произведения чувствами. Боже правый, почему я не Шекспир, не Бальзак, не Тургенев!.. Перед реализмом я преклоняюсь – скрепя сердце признавая, что из-за ограниченности мне не под силу им овладеть»62.

Ничего нового, однако из этого вытекают два его известных и звучных суждения:

«Время, пространство и законы природы напоминают мне оковы невыносимой тяжести, и пока они целы, полного морального удовлетворения я не достигну – особенно я тяготею к победе над временем, когда удается слиться с потоком истории, отринув все мимолетное и эфемерное»63.

«Нет другой области, кроме фантастики, в которой я стремлюсь и умею сочинять. Никогда не тяготел к жизни сильнее, чем к побегу от нее»64.

Если не знать Лавкрафта, легко поддаться обману, будто в последней фразе он признается в своем эскапизме и антипатии к реальному миру – что, совершенно очевидно, далеко не так: подтверждает это даже если не глубокая его озабоченность социальными проблемами на склоне лет, то как минимум впечатления и восторг, привезенные из дальних поездок. Что не представляло интереса для Лавкрафта, так это обывательская рутина (вспомним его фразу «человеческие отношения не захватывают мое воображение» из «В защиту „Дагона“»), а книги привносили художественные краски в реальность. Лавкрафт хотел смотреть сквозь обыденность, за нее – преодолеть ее силой фантазии, стирая границы времени. Тем не менее самое знаковое его произведение вполне проникнуто реализмом, пусть и с элементом мистики.

Между тем, на актуальную поэзию Лавкрафт смотрел неоднозначно. В феврале 1933 года Провиденс посетил с поэтическими чтениями Т. С. Элиот, чью «Бесплодную землю» Лавкрафт десять лет назад раскритиковал в пух и прах. Скрепя сердце он туда сходил; стихотворения оказались «занимательными, хотя и не вполне понятными»65. О всей же поэзии в целом он делает довольно неожиданный вывод: «…парадокс, но качество поэзии заметно возрастает; по-моему, подобной выразительностью не владели с елизаветинской эпохи»66. Пожалуй, стоит раскрыть и дополнить это утверждение. О расцвете поэзии Лавкрафт пишет в контексте своей нелюбви к тому, что называл пустотой и неискренностью позднего викторианства (которому от него часто доставалось); вдобавок напрямую он не приравнивает свой век к елизаветинскому по числу мэтров – лишь говорит о потенциале. Заканчивает он так: «Остается только жалеть, что раса славнейших бардов не застала расцвета утонченности и разборчивости после викторианской эпохи». Иными словами, проживи поэты вроде Теннисона и Лонгфелло подольше, избавься от пагубных стилевых (инверсия, многословная вычурность) и эстетических (слезливость, ханжество и фальшь) привычек, могли бы подлинно себя увековечить, однако в лучшем случае не достигли совершенства, а в худшем – писали посредственно. «Лучшего поэта среди живущих»67 Лавкрафт видел в Йейтсе, к которому с натяжкой приближал, как ни странно, Арчибалда Маклиша, выступавшего с лекцией в Провиденсе в январе 1925 года; «ближайшее подобие настоящего поэта по нашу сторону от экватора»68, – писал о нем Лавкрафт. Во многом Маклиш вдохновлялся Элиотом и Паундом, но модернистом не был, писал ритмично (даже вольные стихи), образно и без многословной вычурности, как Лавкрафт и любил. От эпической поэмы Маклиша «Конкистадор» (1932) он надолго остался под впечатлением.

Считают, будто, редактируя ученическое пособие Реншоу «Культурная речь» (1936), Лавкрафт в последней главе – по итогу изданной отдельной статьей – «Идеи для пособия по чтению» сам перечислил любимую литературу своих современников. На деле же в этой длинной статье о многих романах он судил с чужих слов или по общей славе. Среди лучших английских романистов указаны, помимо прочих, Голсуорси, Конрад, Беннетт, Лоуренс, Моэм, Уэллс и Хаксли, а среди поэтов – Мэйсфилд, Хаусман, Брук, де ла Мар, Бриджес и Т. С. Элиот. Вновь звучит «лучший поэт среди живущих» в адрес Йейтса. Из американских романистов – Норрис, Драйзер, Уортон, Кэсер, Льюис, Кэбелл, Хемингуэй, Хект, Фолкнер и Вулф, а из поэтов – Фрост, Мастерс, Сэндберг, Миллей и Маклиш. Да, многих Лавкрафт читал, но других, как видно из его писем, только планировал или просто о них слышал. Сегодня этот список даже по меркам 1936 года кажется устарелым, однако, полагал Лавкрафт, список базовой литературы должен выдержать проверку временем. Рассуждать об англоязычной литературе двадцатого века он начинает с предостережения: «Едва переступив рубеж веков, мы столкнулись с морем книг и писателей, чьи относительные достоинства еще не определены».

Мельком Лавкрафт уделял внимание и другому искусству – кинематографу, и оценки ему давал тоже неоднозначные. Как мы помним, в первом десятилетии века он проникся ранними Чаплином и Дугласом Фэрбенксом, однако по ходу двадцатых охладел к большому экрану и в кино ходил разве что в обществе Сони, Фрэнка Лонга или других. В 1927 году на смену немым фильмам пришли первые звуковые, что Лавкрафт заметил только в тридцатом: «Несмотря на прогресс в виде озвучки, кино в большинстве своем остается пустым и пресным»69. Не вижу смысла спорить с его критикой отдельных фильмов.

Отмечу, однако, что из-за одного заблуждения он, судя по всему, питал предвзятость к кинематографу в целом. Да, немало фильмов (даже прозванных из пустой ностальгии «классикой») совершенно не блистали в техническом плане – усугублял дело Фрэнк Лонг, то и дело затаскивая Лавкрафта в Нью-Йорке на мюзиклы и романтические комедии. Фильмы по книгам, считал он, должны в точности следовать букве подлинника, а любое отступление крамольно.

В этом отношении Лавкрафт не щадил фильмы ужасов. Вот как он критикует одну весьма спорную картину и две «классических»:

«В начале двадцатых меня вогнала в сон „Летучая мышь“, а в том году я задремал бы и на сомнительном „Франкенштейне“, если бы из сочувствия к покойной бедолаге миссис Шелли не вышел из себя. Кошмар! А экранизация „Дракулы“ – начало я видел в Майями, Флорида, – оказалась до того тоскливой, что в 1931 году я предпочел ей душистую тропическую ночь!»70

Под «Летучей мышью» якобы из начала двадцатых, должно быть, имеется в виду немой фильм двадцать шестого года – не столько ужасы, сколько детектив, экранизация бестселлера Мэри Робертс Райнхарт «Винтовая лестница». Недовольство «Франкенштейном» Лавкрафт позже пояснит в письме к Барлоу: «Посмотрел кино „Франкенштейн“ и остался крайне разочарован: никакого соответствия первоисточнику». Тем не менее: «Однако бывают фильмы и хуже, а многие сцены, если не сопоставлять их с романом и смотреть в отрыве, весьма драматичны». Однако с сожалением заключает, что «в общем и целом кинематограф во всех случаях портит и обесценивает произведение, которое берется экранизировать, – особенно утонченное или необычное»71. По-моему, последнее утверждение и по сей день весьма справедливо.

Лавкрафт глубоко сожалел, что не увидел «Кабинет доктора Калигари» (1922) – ни в премьерный показ, ни в повторные. Этот шедевр немецкого экспрессионизма наверняка пришелся бы ему по вкусу. Смотрел он и «Кинг-Конга», которого скупо хвалит лишь за «неплохие механические эффекты»72.

Вообще же «Дракулу» Лавкрафт разгромил на фоне отказа предоставить Фарнсуорту Райту права на радиоспектакль по «Грезам в ведьмовском доме». По радио он разве что слушал новости и периодически раздразнивал фантазию, выуживая малоизвестные частоты, а радиопостановки (в частности, страшные) не считал достойной формой искусства.

«То, что для публики составляет суть „странной“ драмы, других повергнет в смех и жалость. Если не спится, советую нашумевшие „страшные“ постановки, радиоспектакли и кино – лучшего снотворного не найти. Все, как один, сплошь состоят из примитивных, избитых, наигранных и совершенно невписывающихся визгов и причитаний, а также поверхностных, нереалистичных сцен»73.

Всего раз Лавкрафт столкнулся и с другим информационным средством – телевидением. Двадцать второго октября 1933 года он писал Кларку Эштону Смиту: «Вчера в универмаге демонстрировали занимательную вещь – телевизор. Мерцает как кадры биоскопа в 1898-м» (речь о первых кинопроекторах, использовавшихся с 1985 по 1913 годы – в основном Д. У. Гриффитом). Телевизионная технология находилась еще в зачаточном состоянии. Прототип телевизора представили в 1926 году, первую драматическую постановку «Дженерал Электрикс» транслировала в 1928-м. После пробного вещания в 1931 году эфирную частоту заняла компания RCA. Технические помехи, впрочем, действительно портили изображение – здесь Лавкрафт не обманывает. Интерес к телевидению продолжал расти все тридцатые, однако в широкую продажу телевизоры поступили не раньше 1939 года.

В последние десять лет жизни Лавкрафт время от времени затрагивал еще один социальный аспект— как ни странно, сексуальные отношения и ориентацию в литературе и обществе. По ощущениям, можно с полной ответственностью назвать его одним из самых равнодушных к половой жизни людей на свете, что подтверждает хотя бы его письмо к Соне до брака (изданное под заголовком «Лавкрафт о любви»). Сегодня оно смешит, да уже и в то время наверняка казалось весьма аскетичным, однако, судя по всему, Лавкрафт действительно следовал своим заповедям до того скрупулезно, что жена (возможно, не только из-за этого) от него ушла.

Вспомним и его предубеждения против гомосексуалов (одного он встретил в Кливленде в 1922 году). К 1927-му его взгляды почти не поменялись. Вот как курьезно он пишет Дерлету об Оскаре Уайлде (как помним, именно благодаря ему Лавкрафт проникся декадентской эстетикой):

«Как человек, впрочем, Уайльд не достоин защиты. Его характер, несмотря на изысканные манеры, создававшие флер приличия и благопристойности, был в высшей степени прогнившим и грязным. У него совершенно отсутствовала форма вкуса, которая носит название нравственности; на его счету не просто крупные проступки, но и целая плеяда мелких подлостей, пакостей, трусостей, присущих как плуту и свинье, так и подлинному воплощению зла. Ирония судьбы: он долгое время считался первым франтом, но к образцу джентльмена не приблизился»74.

Здесь мельком вспомним «Тень над Инсмутом», где встречаем капитана Обида Марша – «чуть ли не франта», который якобы «и поныне носит допотопный эдвардианский сюртук». В сексуальном отношении Марш тоже выделялся.

Через шесть лет Лавкрафт заявит: «Что касается гомосексуализма, ключевой и самый значимый довод против него в том, что неимоверному числу людей он невыносим на инстинктивном уровне, и не просто нравственно и эстетически, а физически»75. Трудно сказать, откуда это в Лавкрафте, но взгляд для его эпохи расхожий – как, увы, и для нашей. Не стоит подвергать его острастке за недостаточную открытость; это и сегодня явление редкое. Бытует мнение, что в его писательском кругу многие были нетрадиционной ориентации, но либо ее скрывали (как, например, Сэмюэл Лавмэн), либо она пока не проявилась (как у Р. Х. Барлоу). Случай несколько раз сводил Лавкрафта с Хартом Крэйном, но о его гомосексуализме он не упоминает, хотя опять-таки Крэйн мог и не выдать себя. Или если выдал, то, возможно, так завуалированно, что Лавкрафту просто не хватило человеческого опыта это распознать.

Тем не менее как-то в конце 1929 года он поверил в свою «мужскую» умудренность настолько, что дружески поучал Вудберна Харриса из вермонтской провинции, еще более невежественного и поразительно наивного по части женской сексуальности. Пишет Лавкрафт наукообразно:

«а) вожделение разгорается медленнее, чем у мужчин;

б) тем не менее по интенсивности оно не уступает мужскому, а многие врачи полагают, что и превосходит;

в) женщины сильнее отдаются чувственности, и в обществе у этого сентиментальный, иногда комичный флер;

г) одинокая женщина точно так же изнывает от неудовлетворенности, как и одинокий мужчина, отсюда имеем сварливых старых дев, развязных девиц, неверных (на деле или пока что в мыслях) жен, оставленных мужем на неделю-две»76.

Это не конец, но уже создается впечатление, что эти мудрости Лавкрафт почерпнул как из антропологических и психологических исследований на тему секса, так и из совместной жизни с Соней. Из прочитанных им «экспертов» того времени (или же читал он, как признавался в других случаях, лишь критику с выдержками) в переписке Лавкрафт упоминает Хэвлока Эллиса с его «Маленькими эссе о любви и добродетели» (1922). Имела место в то время и долгая, в основном безобидная дискуссия о «многочисленных, комплексных причинах появления на свет новых стандартов эротики», благодаря которым «отвергли религию и романтические иллюзии от любви», «открыли эффективные контрацептивы», а «женщины обрели экономическую независимость».

Вдобавок в последние десять лет Лавкрафт обретает некоторую терпимость к вопросу секса в литературе. В свое творчество, безусловно, не привносит постельных сцен: женских персонажей в его произведениях почти нет, а гомосексуальные связи (как мужские, так и женские) были для него немыслимы – и его ремарка 1931 года «не вижу разницы между тем, что писал холостяком и позже – после нескольких лет брака»77 лишний раз это подтверждает. В его работах почти нет и намека на интим, разве что беглое упоминание в «Зове Ктулху» сектантских «разнузданных оргий» среди луизианских топей. На этом фоне расплывчатым сношениям жителей Инсмута с рыбожабами из «Тени над Инсмутом» и зачатию от Йог-Сотота в «Ужасе Данвича» почти не придаешь значения. В «Твари на пороге» ни слова не сказано от том, спал ли Эдвард с Асенат (что не существенно), как и о возможных затруднениях из-за перемены пола. Какие чувства испытывает Эфраим Уайт, вступая в брак с Дерби в теле дочери? Также, пишет Лавкрафт в повести, суть человека составляют личность, разум – значит, связь у них гомосексуальная? Каково Дерби очутиться в гниющем трупе жены? В наше время такие подробности вряд ли бы опустили.

К интиму в чужих работах Лавкрафт, как помним, стал терпимее. Отчасти в нем говорил борец с цензурой (как в «Вездесущем филистимлянине» [1924]), особенно на фоне сексуального пробуждения, слома устоев и декадентства в жизни и книгах в двадцатых. Возражал писателю, как не трудно догадаться, набожный Морис У. Моу.

Лавкрафт писал о том, как «курьезно, что люди за сорок… теряют голову из-за эротической откровенности в изобразительном искусстве и книгах»78 (ему самому до сорока оставалось семь месяцев), и, бросив очередной камень в огород викторианской эпохи – «в основе викторианских искусства, образа мысли и отношения к сексу лежит трагическое притворство», – сформулировал семь проявлений эротики в искусстве:

«1. Беспристрастные и серьезные описания постельных сцен, отношений, их движущей силы и последствий в жизни.

2. Поэтическое – и не только – воспевание любви и страсти.

3. Смешные проблески эротической подоплеки за ширмой напускной пристойности.

4. Описания и символизм, нацеленные на плотские чувства, но преувеличенные по сравнению с жизнью и искусством.

5. Нагота в изобразительном и портняжном искусствах.

6. Интим через призму остроумия, юмора.

7. Свободное обсуждение научных и философских вопросов, затрагивающих тему секса».

Примеры Лавкрафт привел следующие: 1) Теодор Драйзер, Эрнест Хемингуэй, Джеймс Джойс; 2) Катулл, Уолт Уитмен; 3) Джеймс Брэнч Кейбелл, Вольтер, Генри Филдинг; 4) Пьер Луис, маркиз де Сад; 5) Джорджоне, Пракситель и дизайнеры купальников; 6) Драматурги периода Реставрации; 7) Хэвлок Эллис, Огюст Форель, Рихард фон Крафт-Эбинг, Фрейд.

В первом, втором, третьем и седьмом случаях, по убеждению Лавкрафта, цензура преступна и дика; пятый, строго говоря, не несет в себе никакой эротики («Счесть здоровое человеческое тело эротикой под силу либо круглому болвану, либо ненормальному викторианцу… Одеть Дискобола или прикрыть фартуком Венеру Медицейскую захочется только глупцу, шуту или больному извращенцу!» – как изящно употреблены два последних слова); шестой пункт спорен сам по себе, но тоже едва ли достоин купюр. Сходился Лавкрафт с Моу лишь по поводу четвертого случая – из своих нравственно-эстетических взглядов, которые, воспользовавшись ситуацией, протолкнул: «Они под стать Гарольду Беллу Райту и Эдди Гесту плодят броскую чушь, фальшь и провокацию». А вот тушевать «Венеру в мехах» Захера-Мазоха, если бы подарили, он бы не стал – лучше сразу сбыл бы за кругленькую сумму!

Вернуться к этой теме через три года Лавкрафта заставит неопубликованный роман Дональда Уондри «Невидимое солнце», содержащий весьма яркую эротику (пусть и в контексте общей молодежной распущенности). Первым здесь возмутился Дерлет, прочитавший роман в рукописи. Именно в этой дискуссии Лавкрафт называет гомосексуальность противоестественной – тем не менее заканчивает так (еще не видев романа): «Хотя мне претят сексуальные девиации, разрушающие гармонию, без которой в моем представлении сама жизнь высокоразвитого существа невозможна, реалистичное отображение жизни я с научной точки зрения приветствую»79. Книгу же Лавкрафт примет, отстаивая эротику Уондри (даже сцены, где одна из героинь ублажает себя, фантазируя, и где студенческая вечеринка скатывается в оргию): «Что же касается неприязни, повторюсь: виной всему отказ от естественного извечного отношения к определенным аспектам жизни – сегодня это носит название „новой нравственности“, хотя ни нового, ни нравственного здесь нет»80.

Метафизика и этика Лавкрафта не претерпели ощутимых перемен с конца двадцатых годов, заострять на них внимание я не хочу. А вот что стоит рассмотреть, так это поразительную слитность всех сторон его личности – универсальную философскую систему, в которой все логически (или хотя бы психологически) взаимосвязано.

Прежде всего, Лавкрафт исповедовал космизм в широком понимании: Вселенная пусть и не бесконечна (Эйнштейн с гипотезой искривления пространства это подтвердит), но все равно настолько необъятна, что человек на фоне космоса совершенно, в крайней степени ничтожен. К бессмертию души, чем бы она ни была, у науки крайне скептичное отношение, как и к существованию божеств, да и почти всем религиозным догмам. В плане нравов это предполагает, что ценности если не индивидуальны, то ограничены расой, однако во вселенской пучине у человека есть (вспомним ошибочность и противоречивость этого убеждения) как минимум один надежный якорь – культурная традиция, питавшая тебя с детства. В плане эстетики эта дихотомия космизма и традиционализма подразумевает консерватизм в творчестве (отказ от модернизма, функционализма и так далее), а конкретно в фантастике – страшную и будоражащую бездну пространства-времени. В эту систему вписываются многие другие его устои: страсть к старине, изящность манер и даже, пожалуй, расизм (как отпрыск традиционализма).

Что труднее увязать с философией Лавкрафта, так это его политэкономические взгляды. То, что его жгучее, даже навязчивое любопытство к ситуации в мире не противоречит космизму, обесценивающему человека и человеческую суету, он в 1929 году подчеркивает всего одной ремаркой (обсуждая искусство): «Искусство, бесспорно, обладает значимостью…однако теряет ее, переставая быть искусством, в минуту, когда осознает себя [или] раздувает свою обычную человеческую, эмоциональную значимость до вселенской»81. Грань между вселенской и чисто человеческой значимостью играет важнейшую роль: для Вселенной мы песчинки, не то что для самих себя, а значит, должны стремиться к лучшему в экономике и политике.

Периодически раскрывая душу, делясь своими чаяниями и тем, что составляет для него смысл существования, Лавкрафт выдерживает сугубо философский тон – и не надеется привить свои взгляды. В 1930 году он примечательно сетует Августу Дерлету:

«Совершенно уверен: мне не под силу внятно донести, почему я до сих пор не покончил с собой; что, так сказать, искупает мое в основном тягостное существование. Причины кроются в архитектуре и пейзажах, свете и атмосферных условиях, облекаются в форму азартного предвкушения вкупе с неуловимыми воспоминаниями – в чувство, будто определенные образы, особенно связанные с закатами, лежат на подступах к месту или состоянию, преисполненному неопределенных счастья и свободы, которые я уже постигал в прошлом и, возможно, постигну в будущем. В чем именно заключаются эти счастье и свобода, что хоть отдаленно собой представляют, я не выражу и под дулом пистолета – лишь что они, судя по всему, обещают раздвинуть рамки, придать динамизма и усилить проницательность, чтобы мне открылась и стала постижима красота во всех ее проявлениях. Добавлю, что это заведомо подразумевает покорение времени, пространства, материи и энергии, а точнее, мою непосредственную свободу от их законов, чтобы я бороздил вселенные в невидимом, бесплотном обличье…неподвластный физическим порядкам и ограничениям… Согласен, чепуха. Чепуха для всех, кому случайно по жизни не достались идентичные пристрастия, чувства и образы»82.

Меня восхищает Лавкрафт-логик, Лавкрафт – борец с религиозным мракобесием, рационалист и материалист, поборник строгого рационализма, принявший Эйнштейна, – однако этот проникновенный, даже мистический абзац проливает свет на самую его суть, подлинную душу без купюр и (опять-таки, заметьте, противоречий его метафизической системе здесь нет) очеловечивает Лавкрафта, чья натура за холодным умом чувственно откликалась на многие феномены бытия. Пусть люди его не заботили, пусть подлинно любил он лишь близких, зато по-настоящему проникался таким, о чем мы едва ли задумываемся.

В первой фразе этого откровения виден близкий Лавкрафту Шопенгауэр, утверждающий о фундаментальной никчемности бытия. Что любопытно, здесь он несколько противоречит своим утверждениям из переписки с Хелен Салли.

Через них Л. Спрэг де Камп усмотрел в Лавкрафте тяжкую депрессию – и в отрыве (или в буквальном прочтении) они действительно создают такое впечатление. Оцените:

«Мало на свете бездарей и горемык, которых ваш покорный не выносит больше себя самого. Мало у меня знакомых, чьи ожидания раз за разом терпят крах; у кого еще меньше света в жизни. Любая способность, которую я хотел бы иметь, у меня отсутствует. Если за десять лет я не начну получать хотя бы по десять долларов в неделю, то о книгах, картинах, мебели и всем, что еще наполняет мою жизнь смыслом, можно забыть – тогда я кончу дело цианидом… В „хандру“ в последние годы меня повергает растущее разочарование в своих работах. Едкая критика серьезно подорвала мою творческую уверенность в себе. Все сложно. Бесспорно, дедуля не из тех, кто заряжает задором!»83

Форма и впрямь весьма пессимистична, но контекст и опущенные мною фразы – а они явно не приукрашены – могут дать иную точку зрения.

В корреспонденции от Лавкрафта к Салли (писем от нее не сохранилось) налицо видны ее нервозность, впечатлительность и желание найти у Лавкрафта поддержку на фоне неурядиц (в том числе и на любовном фронте). Лавкрафт периодически ссылается на ее «недавние безрадостные мысли» и «подавленность»84, а в письме с вышеприведенным абзацем даже цитирует место, где Салли считает себя «бестолковой, лишней, глупой и попросту жалкой», а Лавкрафта – «гармоничным и умиротворенным». Отвечал он в неоднозначной манере (и неизвестно, помог ли), сначала закладывая мысль о почти полной недостижимости счастья, а затем доказывая тлен своего положения. Но раз он держится, пусть и она не опускает рук.

Что касается счастья:

«Безусловно, настоящее счастье – это редкое и преходящее явление, но если не стремиться к этому причудливому идеалу, зачастую можно в сносной мере проникнуться умиротворением. Истина, люди и успехи уходят в прошлое, годы берут свое, перспективы иссякают, цели мельчают – однако всегда был и будет в мире практически неиссякаемый запас подлинной красоты, простора для любопытства и драмы»85.

Достичь умиротворения, продолжает Лавкрафт, можно через рациональность, отринув призму чувств и так далее. Салли наверняка писала ему не за этим и вряд ли в итоге прислушалась. А через приведенное самоуничижение он, по-видимому, пытался избавить ее от «безрадостных мыслей» – и вот опущенный мною отрывок оттуда:

«Между тем я нахожу отраду в литературе, путешествиях (когда могу путешествовать), философии, искусстве, истории, старине, визуальной эстетике, науке и не только… а также в жалких творческих потугах (читай: в сочинении фантастики) и ложной вере, будто я хоть на что-то способен. Я не заламываю рук в пагубно-романтичной тоске. Я всего лишь пожимаю плечами, принимаю неизбежное и плыву по течению – в идеале, безболезненно. Жизнь у меня все равно лучше многих. В ней хотя бы есть чему радоваться.

Тем не менее она наверняка в тысячу раз угрюмее вашей… Суть моего нравоучения в том, что, если уж меня анализ и философия привели к сравнительной гармонии с собой, куда менее неполноценному они помогут еще лучше».

Заканчивает Лавкрафт воодушевляюще и ярко: «Финальное напутствие от многословной, чувствительной старости: именем Цаттогуа заклинаю, не вешайте нос!» Опять же, не знаю, утешилась ли Салли, но одно точно: судить о депрессии Лавкрафта из этого письма не стоит – схожую мысль навевает и прочая его корреспонденция за тот период.

Многие поздние комментаторы Лавкрафта не выносят его позиции по одному вопросу – расовому. Я же утверждаю, что в чем-то его недопоняли и что его ограниченная, нетолерантная и совершенно невежественная точка зрения не вписывается логически в его философскую и политическую системы убеждений.

До конца дней Лавкрафт верил в биологическую неполноценность негров и коренных австралийцев. За что выделял последних – неясно, ведь даже в девятом издании Британской энциклопедии, в которой он читал об Австралии при работе над «За гранью времен», сказано про аборигенов: «Наверняка уступая смуглым полинезийцам в отношении интеллекта, они все же не являются слабоумными. В отношении определенных объектов они весьма проницательны… Грамматически кое-какие североавстралийские языки обладают высокой точностью»86. Однако общая направленность статьи могла легко натолкнуть такого, как Лавкрафт, на вывод, что австралийские племена намертво застряли в каменном веке.

Из страха перед «кровосмешением» для Лавкрафта были абсолютным табу браки между белыми и черными. Характерный шовинизм двадцатых годов. Светила американских биологии и психологии предупреждали об аномалиях, которые может породить межрасовая связь^87. В нашей стране она была под запретом неприлично долго.

Ксенофобия наверняка отразилась и на его мнении о знаменитом «деле парней из Скоттсборо». В марте 1931 года девятерых негров от тринадцати до двадцати одного обвинили в том, что они в вагоне грузового поезда неподалеку от Скоттсборо, штат Алабама, изнасиловали двух белых девушек. Через две недели присяжные (исключительно белые) приговорили всех к электрическому стулу. Тогда Лавкрафт об этом не писал. После вынесения приговора в вопрос вмешалась прокоммунистическая Международная организация защиты труда, и в ноябре 1932 года Верховный суд США отменил постановление как необоснованное. После пересмотра в марте 1933 года первого подсудимого вновь приговорили к смерти, а суд по остальным без конца переносился из-за шумихи. Спустя два года, первого апреля 1935 года, Верховный суд исходя из того, что в присяжные принципиально не допускались негры, отменил обвинительный приговор. В итоге с 1936 по 37 годы пятерых надолго приговорят к тюрьме, а четверых освободят в зале суда.

В мае 1933 года Лавкрафт писал Дж. Вернону Ши, который явно стоял на невиновности подсудимых: «Если эти ниггеры невиновны, то, безусловно, не заслужили смерти… однако здесь не все так очевидно. И прошу заметить, их не растерзали варварски, а цивилизованно судят»88. Лавкрафт милосердно рекомендует вместо казни простое пожизненное заключение, чтобы любую «ошибку», допущенную при осуждении, можно было исправить. В феврале 1934 года он выскажет Ши следующее: «Я не могу поверить, чтобы даже ниггера доброжелательный человек захотел бы казнить без четких улик»89. Справедливости ради, тогда еще ложь «пострадавших» не вскрылась явно, однако неужели Лавкрафт и вправду не подозревал о глубинном южном (и не только) расизме, из которого для белого присяжного подсудимый негр – всегда преступник?

Впрочем, как мы уже видели, с годами Лавкрафт перестанет превозносить арийскую расу (или нордическую с тевтонской) над всеми остальными, не считая негроидной и аборигенов:

«Антропология не наделяет нордов эволюционным превосходством перед другими европеоидами и монголоидами. Строго говоря, средиземноморская раса считается более одухотворенной, а семитские группы отличаются остротой и величиной интеллекта. Вполне вероятно, эстетический потенциал есть и у монголов, как и приемлемые философские установки. В чем же тогда превосходство нордизма? Объяснение простое: в своей основе наша культура – нордическая; корни наших национальных стандартов, взглядов, обычаев, воспоминаний, инстинктов, характерных физических и моральных черт столь проникнуты скандинавскими веяниями, что иные уклады не идут нашей канве. Мы не против французов во Франции или Квебеке, но как можно приходить к нам и насаждать свои оплоты вроде Вунсокета и Фолл-Ривер? Факт остается фактом: культурные течения настолько уникальны, а подсознательные предпочтения и антипатии, инстинкты, оценки и т. д. и т. п. так переплетены с физическими и историческими расовыми аспектами, что лишь пустые теоретики не придадут этому значения»90.

Это крайне важный отрывок. Лавкрафт сам признает, что его раса не превосходна (о других, впрочем, мыслит чистыми стереотипами). Спрашивается, как после этого вновь отстаивать сегрегацию? Нужно глупо сбить в кучу предрассудки и раздуть из них гипотезу, что некоторые культурные группы несовместимы друг с другом и будут враждовать. Оцените лицемерие: для него арийские завоевания (хотя бы подчинение европейцами Америки) – это триумф врожденных силы и доблести, а другим расам или культурам почему-то противоестественно претендовать на «арийские владения» – франко-канадцам в Вунсокете, итальянцам и португальцам в Провиденсе, евреям в Нью-Йорке. Лавкрафт сам загнал себя в угол: нордическая раса – «мастера в искусстве жизненной дисциплины и сохранения целостности»91, заявлял он, не в силах объяснить постепенную ассимиляцию нордической культуры.

Однако Лавкрафт был волен недолюбливать чужаков и даже мечтать о расовой и культурной чистоте. Это еще не клеймо злодея, как нынешнее американское стремление к разнообразию – не признак доброхота. Плюсы и минусы есть во всем, и для Лавкрафта чаша с плюсами однородности (культурные единство и преемственность, чтение традиций) перевешивала чашу с минусами (предрассудки, культурная изоляция, закостенение). Промахнулся Лавкрафт в том, что приписал свои чувства всей расе и культуре в целом: «Можно смеяться над дураком или невежей и при этом его любить. Безвкусица и глупость – не преступления. Однако бесцеремонный, сломленный и готовый на все холуй будит в нас леденящий ужас, чувство оскорбленной природы, вздымая из глубин нервной системы психическое и физическое отвращение»92. Весьма хитрое это «нас» – и совершенно ложное.

По-моему, больше всего Лавкрафт достоин критики не за сам расизм, а за узколобость в расовом вопросе в целом и отдельно за стойкое нежелание быть в курсе биологических и антропологических исследований, разрушивших за тридцатые не одну псевдонаучную теорию расового превосходства. В метафизике, этике, эстетике и политике Лавкрафт постоянно искал подпитки (пусть даже в виде газет, журнальных статей и других косвенных источников), адаптируя точку зрения, – и лишь в расизме так закоснел. Нетерпимость ему в детстве привили окружение и научная мода девятнадцатого века, которой он проникся совсем рано. Казалось бы, если приходится не раз аргументировано отстаивать свои взгляды (в основном в письмах к молодежи вроде Фрэнка Лонга и Дж. Вернона Ши), посмотришь на них критически – но увы, серьезных перемен не случилось.

Суровая правда такова, что к тридцатому году «научного» базиса у шовинизма не осталось. На острие рациональной борьбы с расизмом находился антрополог Франц Боас (1857–1942), но в материалах Лавкрафта это имя не встречается. В политическом и социальном плане от расизма тогда отрекалась и интеллигенция, к которой Лавкрафт явно был бы не против себя причислять. Уже в конце девятнадцатого века френология с ее классификацией черепов по форме и размеру (долихоцефальный, брахицефальный и так далее) терпела упадок – а в начале тридцатых он с Робертом И. Говардом зачем-то активно дискутировал на ее счет. Однако Лавкрафт хотя бы не выделял белого человека по коэффициенту интеллекта (например, согласно тесту Стэнфорда-Бине финальной версии 1916 года), как это, на удивление, имеет место в наши дни.

И все же, каким бы отвратительным и прискорбным ни был расизм Лавкрафта, на обоснованность его прочих философских убеждений он не повлиял. Да, возможно, проник в его произведения (в «Затаившемся страхе», «Кошмаре в Ред-Хуке» и «Тенью над Инсмутом» на переднем плане межрасовый брак и страх перед всем чуждым), но явным образом точно не затронул его метафизические, этические, эстетические и даже поздние политические взгляды; они не таят в своей основе шовинизма. Обойти его расизм молчанием нельзя, но стоит ли из-за него ставить крест на стольких веских и убедительных постулатах Лавкрафта-мыслителя?

Итак, расизм Лавкрафта подвергают серьезному порицанию, однако что поистине вызывает глубочайшее, праведное возмущение, так это его поддержка Гитлера и, как итог, мнение о «еврейском следе» в Америке. В начале тридцатых писатель много дискутировал об этом с Дж. Верноном Ши – и не отрекшись от своих юных фривольностей из Conservative, не «перевоспитавшись» к концу жизни, как уверяют его защитники (парадокс: к ним причисляют и Л. Спрэга де Кампа, которого критиковали за подробное цитирование расистских комментариев Лавкрафта, особенно за нью-йоркский период). Порой он и вправду обескураживает:

«Его [Гитлера] взгляд, безусловно, романтичен, незрел и окрашен эмоциональным лицемерием… Он определенно представляет опасность, но в то же время как искренни и справедливы в корне его устремления: расово-культурная преемственность, сохранение культурной традиции, свобода от версальской чепухи[19]. Цели не безумны, безумны методы. Да, он шут, но, ей-богу, такой замечательный!»93

Пишет он об этом много и подробно. С позиции Лавкрафта Гитлер поступал правильно, подавляя еврейское влияние на немецкую культуру, ведь «цивилизованная и однородная нация не должна (во-первых) иметь в своем доминирующем этническом составе откровенно чуждой расовой примеси и (во-вторых) терпеть разжижение культурного потока эмоциональными и интеллектуальными элементами, которые по сути с ним не совместимы». Что не нравилось Лавкрафту в Гитлере, так это его нетерпимость даже к малым каплям еврейской крови, ведь судить полагается не по ней, а по культуре. Не верится, что Лавкрафт, заявляя о свободах мысли, самовыражения и творчества при его эталонной форме социал-фашизма, одобрял «сохранение культурной традиции» – точнее, узколобую гитлеровскую борьбу с «дегенеративными» видами искусства. Да, отчасти речь о постылом Лавкрафту модернизме (неужели он выступил бы за цензуру?), но не факт, что запрет не коснулся бы и его фантастических произведений.

То, как в целом США и Великобритания одобряли действия Гитлера, изучено на удивление слабо. Из интеллектуалов до 1937 года определенную поддержку ему выражал, разумеется, не только Лавкрафт, однако не стоит причислять его к американским нацистам (как мы помним, он не видел за ними силы) или «Друзьям новой Германии» с Германо-американским союзом, в которых заправляли преимущественно немецкие национал-социалисты и куда входили нелояльные потомки немецких иммигрантов. Союз, сменивший «Друзей новой Германии» в 1936 году, трубил в издаваемой литературе о еврейском господстве в американских власти и культуре – и у Лавкрафта, как увидим дальше, была схожая риторика. Вот только прибег он к ней на несколько лет раньше. Его не следует ставить на одну доску с американскими антисемитами тридцатых – закоснелыми ретроградами, равнявшими евреев с большевиками^94. По-моему, политэкономическую и расовую точки зрения Лавкрафт сформировал, сам размышляя о государственном и мировом положении. Его выводы так тесно переплетены с убеждениями прошлого, что единого ярко выраженного источника влияния искать не стоит.

Согласно Гарри Бробсту, в конце жизни Лавкрафт был отчасти в курсе зверств гитлеровской Германии. Он вспоминает, что в доме 66 на Колледж-стрит под Лавкрафтом и Энни Гэмвелл жила коренная немка миссис Шеппард, тосковавшая по родине. Она вернулась туда – однако, со слов Бробста, «в свете крепнущего нацизма евреям не давали житья, и ей стало до того страшно и прискорбно, что она снова приехала в Провиденс и рассказала обо всем миссис Гэмвелл и Лавкрафту. Они были вне себя»95.

В июле 1936 года Лавкрафт действительно упоминает об отъезде миссис Элис Шеппард, оставившей ему весьма ценные книги из своей библиотеки. Отъезд временный, пишет он, на три года, после чего она осядет в Род-Айленде, в городе Ньюпорт^96. О возвращении не сказано ни слова, как и о гитлеровских ужасах, тем не менее в последний год жизни Лавкрафт почти не касается темы Гитлера – вполне возможно, миссис Шеппард действительно заставила его пересмотреть взгляды и держать рот на замке. Было бы неплохо.

Концепцию еврейского культурного засилья Лавкрафт cпроецировал и на Америку, если точнее, на литературную и издательскую столицу – Нью-Йорк.

«Что до Нью-Йорка, из-за непомерной семитизации он однозначно вырван из американской культурной канвы. Что до литературы и драматургии в целом, писательский мир не страдает от еврейского нашествия – то ли дело издательский, где за семитом последнее слово, кому из арийцев печататься. И непременно выберут тех, в ком минимум от нас. Арийцам негласно запрещено прививать вкусы – а значит, сколько бы шедевров ни вышло, нас в них не будет, и такая литература оторвана от корней»97.

Далее Лавкрафт упоминает Шервуда Андерсона и Уильяма Фолкнера, которые «приоткрывая читателю дверь в уникальный мир, умудряются не задеть почти ни одной душевной струнки». Чистый перенос своих суждений и опыта! И встречается так часто, что это не минутное помутнение! Лавкрафта возмущала даже нью-йоркская журналистика:

«…себе не принадлежит ни один нью-йоркский вестник – все на поводке у евреев, пишут об их политических и общественных хождениях. Они подчинили прессу, чтобы по целой плеяде важных тем замалчивать американские высказывания – искренние, непредвзятые взгляды подлинных американцев… Право, ни одной расе под солнцем не желаю зла, но нельзя же и дальше неизвестно кому скрывать, выворачивать и сбивать с естественного курса свободное американское мнение»98.

Но в чем этот естественный курс американского мнения? Если Лавкрафт и ему подобные – по определению подлинные американцы, то люди других взглядов – не подлинные и не американцы? К тому же здесь он вновь ударяется в реакционность: раз стиль Фолкнера и Андерсона нетрадиционен, то они сразу попадают в «неестественное меньшинство».

Как видно из одного позднего письма, раса была для него залогом самоопределения и комфорта:

«По моему мнению, первостепенно в бытии то, чьи опоры ума и фантазии – язык, культура, традиции, перспективы, инстинктивные реакции на раздражители окружающей среды и т. д. – дарят человечеству иллюзию значимости и цели в космическом дрейфе. Отсюда раса и цивилизованность куда важнее политического или экономического статусов, и нет ничего хуже, чем политически душить любую этническую культуру»99.

Кажется, Лавкрафт здесь переоценивает роль расового происхождения, как и в тридцатых, когда утверждал: «В ткань Вселенной я вплетен не просто так, но как кельто-тевтонец»100. Впрочем, имел право. На деле в нем говорила обыкновенная ностальгия по привычной среде расово и культурно однородного Провиденса времен его молодости. В «Наследии или модернизме» Лавкрафт призывает: пусть искусство утоляет «тоску… по тому, что мы некогда знали»101 – ту самую тоску, которую у него, «чужака от головы до пят», вызывал Нью-Йорк и даже поздний Провиденс, где нарастали урбанизация и расовая неоднородность (как и в целом по стране). Ширмой расизма Лавкрафт закрывался от осознания, что эталон англосаксонской Америки, по-видимому, навсегда канул в Лету.

Самое главное, что глобально расовое и культурное смешение предвещали будущее, к наступлению которого Лавкрафт был не готов. То, как часто Лавкрафт в последние годы пишет: «перемены по своей сути нежелательны»102, «перемены – враг всего, что стоит оберегать»103, выдает его ярую жажду стабильности и твердое убеждение (не лишенное истины), что без этой стабильности живой и долговечной культуры не создать.

Последние годы выдались для Лавкрафта тяжкими (не издавали лучшие произведения, подкрался творческий кризис, обострилась нищета, поставили смертельный диагноз), однако были и проблески (объездил восточное побережье, черпал пищу для ума в переписке с выдающимися коллегами, был знаменит в узких кругах любительских журналистики и фантастики). До самой смерти он оставался непреклонен в основных вопросах политики, экономики, общества, культуры, призывая на помощь подкованность, остроту логики и глубокую человечность – плоды проницательности и опыта, которые трудно вообразить у «чудаковатого затворника», робко вернувшегося в люди в 1914 году. Доводы из его писем не достигли современников, тем не менее даже на последних стадиях рака Лавкрафт сохранял крепость воли, не изменяя отваге и абсолютной преданности умственному развитию, доступным далеко не всем. Его жизнь была не напрасна – и он это знал.

Глава 24. Страх Остаться Без Куска Хлеба (1935–1936)

Какое-то время после написания «За гранью времен» Лавкрафт не мог решить: то ли ее перепечатать, то ли порвать на клочки. Метания до того его утомят, что в феврале 1935 года он отошлет тетрадь с черновиком Августу Дерлету (как будто с глаз долой). Тот, судя по всему, отложил ее в долгий ящик не на один месяц.

Между тем в середине февраля с его подачи Лавкрафту пятый раз предложили опубликовать сборник рассказов. Дерлет похлопотал за него перед издательством «Лоринг энд Масси», выпустившим его романы про судью Пэка и «Сборище ястребов». В начале марта он уже призывал Лавкрафта составить предисловие, хотя тот еще не отправил рассказы – лишь их список. С ответом издатель затянул, и к концу мая план практически сорвался: «Масси мнется, его жена (она тоже из книгоиздателей) забраковала мои рассказы, а Лоринг их не читал»1. Окончательный отказ пришел в июле. Реакция Лавкрафта предсказуема: «Всерьез думаю, что с писательством покончено. Хватит с меня издателей»2.

Он не шутил. Еще в начале 1935 года Лавкрафт писал Дерлету, что «пока ничего не отправил WT»3; у И. Хоффмана Прайса такое писательство «в стол» в голове не укладывалось, и он без конца умолял послать «За гранью времен» в Weird Tales — безрезультатно. В феврале 1934 года даже пригрозил сам это сделать, но увы. К сотрудничеству он призывает и в августе 1935-го (предлагает на авторский гонорар съездить в Калифорнию к Кларку Эштону Смиту и прочим коллегам с Запада), но вновь получает отказ.

Тем временем после февральского тиража в 1935 году закрывается Fantasy Fan. Тесный круг подписчиков скорбит – и есть за что: там всегда приветствовались их отзывы о фантастике (в том числе «странной»), а по качеству прозы, поэзии, статей, журнал сильно превосходил последователей. Вдвойне обидно было Лавкрафту, чей «Сверхъестественный ужас в литературе» оборвался на середине, а также пришлось отложить биографическую статью о нем Ф. Ли Болдуина.

Статья увидит свет в апреле 1935 года в журнале Джулиуса Шварца Fantasy Magazine под заголовком «Г. Ф. Лавкрафт: биографический очерк». По сути, Лавкрафт просто рассказал о себе Болдуину и ответил на его список вопросов^4. Незадолго до и сразу после смерти в любительских журналах выйдет о нем много схожих очерков – а еще напечатают его неплохой линогравюрный портрет от Дуэйна У. Раймела.

Примерно тогда же Уильяму Л. Кроуфорду пришла в голову безумная мысль возродить Fantasy Fan и отдать пост редактора Лавкрафту. Тот осторожно согласился, особо не веря в затею. Весной 1935 года Кроуфорд предложил ему напечатать «Хребты безумия» или «Тень над Инсмутом» в виде брошюр или вместе одной книгой. Осуществится это предприятие не скоро.

В марте 1935 года с Лавкрафтом связывается Ллойд Артур Эшбах (1910–2003), редактор любительского журнала Galleon. Пусть в тридцатых в нем издавали фантастику, строго фантастическим издание не позиционировалось. Лавкрафт сомневался, что они с Эшбахом найдут общий язык, однако тот в итоге взял в майско-июньский номер 1935 года стихотворение «Истоки» (XXX сонет из «Грибов с Юггота»), а в июльско-августовский – рассказ «Искания Иранона». Позднее в этом же году станет региональным и сузится до одной Пенсильвании, Эшбах уйдет с редакторского поста, а еще один заявленный сонет «Портовые свистки» так и не увидит свет. В дальнейшем Эшбах будет сам редактировать и писать научную фантастику и фэнтези.

В августе Дуэйн У. Раймел выносил новый замысел – журнал с курьезным названием «Зеркало фантазера» (Fantaisiste’s Mirror), где Лавкрафту предлагалось возобновить серию статей «Сверхъестественный ужас в литературе». В напарники Раймел взял Эмиля Петайю (1915–2000), фаната Лавкрафта из Монтаны, с которым тот познакомился по переписке в конце 1934 года. Общались они с Лавкрафтом предположительно вплоть до его смерти, хотя писем найдено мало. Сам Петайя в будущем станет фантастом средней руки, а их с Раймелом задуманный журнал так и не выйдет.

Любительскую фантастику (включая «странную») читали и писали все больше; ключевой фигурой в ней по-прежнему оставался Лавкрафт. С ним переписывался, например, некто Ли Макбрайд Уайт (1915–1989) родом из Северной Каролины, живший в Алабаме. Всплыло его имя относительно недавно: «странный» жанр недолго его увлекал. Он общался с Лавкрафтом через Weird Tales с начала 1932 года, заканчивая школу, затем поступил в Говардский колледж (ныне Сэмфордский университет) в Бирмингеме и переключился с фантастики на другие жанры, в основном модернистские. Студентом он издавался, затем подался в журналистику. На его счету одна книга: «Война за независимость в заметках, цитатах и байках» (1975).

В литературных вкусах Уайт не сошелся с основными корреспондентами Лавкрафта, хотя тот и пытался свести Уайта с потенциальными единомышленниками. В письмах Лавкрафт много критикует актуальные книги, а ближе к концу завязывается любопытный спор о Джоне Донне и поэтах-метафизиках (которых он хвалит за явную неприязнь к модернизму). Лавкрафт вычитывал безымянное стихотворение Уайта о Донне, хотя вообще-то считал себя «антидоннитом», а самого Донна – «не столько поэтом, сколько мыслителем и поверхностным исследователем человеческой сути». Схожего мнения он был о Т. С. Элиоте, который вполне закономерно громче всех защищал поэтов-метафизиков.

Чаще Лавкрафту под конец жизни писали люди, подобные Уильяму Фредерику Энгеру (1920–1997). Рьяный поклонник «странной» фантастики (и явно только ее), он списался с Лавкрафтом летом 1934 года. Энгер жил в Калифорнии (в будущем он съездит к Кларку Эштону Смиту – редкая удача для его поклонников) и вместе с коллегой по цеху Льюисом К. Смитом, о котором почти ничего не известно, метил весьма высоко, но планы окончились ничем. Сначала они задумали составить указатель к Weird Tales – Томас Г. Л. Кокфорт дойдет до этой идеи только через тридцать лет, – но затея угасла. К тому же на деле предлагали они не столько указатель, столько просто список оглавлений каждого выпуска. Летом 1935 года они уже захотели издать «Грибы с Юггота» на мимеографе. Запал вновь иссяк, но одним эта задумка была примечательна (об этом позже). До ума Энгер и Смит довели, пожалуй, одно: краткий очерк об Э. Хоффмане Прайсе, с которым их свел Лавкрафт, в номере Fantasy Fan за декабрь 1934 года.

В переписке, которая прекращается только со смертью Лавкрафта, он обсуждает с Энгером сугубо «странный» жанр и любителей фантастики, не изменяя своему неотъемлемому уважению к любому собеседнику.

Куда более видной фигурой был Дональд А. Уоллхейм (1914–1990) из Нью-Йорка (который почти все время жил в Риго-Парк, районе Куинса). В 1935 году он принял под свое начало «Вестник Международной гильдии научной фантастики» (International Science Fiction Guild Bulletin) от Уилсона Шепэрда и под названием Phantagraph выпускал его до 1946 года. Журнал более-менее регулярно выходил столько лет, что по значимости уступает разве что Fantasy Fan, хотя содержал иной раз не больше четырех страниц. Из Лавкрафта в нем публиковали разве что сонеты из «Грибов», стихи в прозе и тому подобное после его смерти. Их с Уоллхеймом переписки найти не удалось, но берет начало она явно не раньше 1935 года. С годами Уоллхейм сильно поднялся в фантастической среде – главным образом как редактор журнала Avon Fantasy Reader (1947–1952) и многих научно-фантастических сборников. Он и сам сочинял фантастику для молодежи.

Итак, тридцать пятый год выдался богатым на письма, а также и на визиты старых и новых знакомых. Например, к Лавкрафту заглянул Роберт Эллис Моу (1912–1992?), старший сын его давнего коллеги по самиздату Мориса У. Моу. Роберта писатель знал с 1923 года, когда тому было одиннадцать лет; теперь же, в двадцать три, он работал в «Дженерал Электрик» в Бриджпорте, штат Коннектикут, и второго-третьего марта заехал в гости на своем автомобиле. Лавкрафт поводил его по старинным достопримечательностям Провиденса, затем и Ньюпорта; съездили в Уоррен, Бристоль, Ист-Гринвич и Уикфорд. Через три дня после отъезда Моу Лавкрафт в одиночку нагулял двенадцать миль до заповедника Куинсникет севернее Провиденса^5.

В первой половине мая к нему заглянул еще один гость:

«Неделю назад читаю у себя ночью газету, как вдруг заходит тетя и (с приятным удивлением) представляет мне некоего мистера Кеннета Стерлинга. Наш важный гость оказался… юнцом-еврейчиком мне по пояс: голос детский, щеки еще не знакомы с грубым касанием „Жилетта“ [sic], сам в брюках – длинных, даже гротескных для такого щуплого мальчугана».

Стерлингу (1920–1995) тогда не было и пятнадцати. В Провиденсе его семья осела недавно, учился он в высшей школе «Классикал» и состоял в так называемой Лиге научной фантастики. Услышав о мастере-фантасте по соседству, он с юной непосредственностью не постеснялся заявиться к нему на порог и за разговором о науке и фантастике раскрылся с неожиданной стороны:

«Черт возьми, этот бесенок не глупее тридцатилетних. В научных повестушках замечает недочеты, начитанный, схватывает на лету, вкусом не обижен, критикует со знанием. Уже издал один рассказ в Wonder… идей – еще на сотню… Главное, чтобы не вырос занудой. Впрочем, мешать его развитию не стану. В крайней степени многообещающий мальчишка (кстати, метит в биологи)»6.

Стерлинг заглядывал к нему в гости в течение еще нескольких месяцев, а затем осенью 1936 года поступил в Гарвард. Закончит он учебу в 1940-м, защитит диссертацию в университете Джона Хопкинса и много лет проработает в Колумбийском врачебно-хирургическом колледже и ветеранском медицинском центре в Бронксе. Его интерес к «странной» фантастике угас быстро, но оставил после себя кое-что любопытное.

В конце апреля к Лавкрафту опять приехал Роберт Моу, и они второй раз наведались в Ньюпорт, а затем и в город китобоев Нью-Бедфорд (но музей китобойного промысла оказался закрыт). Затем они побывали на юге Массачусетса и юго-востоке Род-Айленда, куда Лавкрафт раньше не мог добраться без машины: «Волшебные девственные поля с каменными стенами и белоснежными пасторальными деревушками в колониальном новоанглийском стиле. Самые красивые – Адамсвилль и община Литтл Комптон в Род-Айленде. В Адамсвилле стоит единственный в мире памятник курице – точнее, нашей род-айлендской уникальной породе»7. Сегодня там почти та же идиллия. В Провиденс возвращались через Тивертон, Фолл-Ривер (для Лавкрафта он «ужасно уродливый мукомольный городишко на самой границе» – и заслуженно) и Уоррен, где пировали мороженым.

В первых числах мая Лавкрафт отправился в Бостон к Эдварду Х. Коулу, а также заглянул и в любимый Марблхед (невзирая на аномальный холод). Тем временем в НАЛП назрели раздоры касательно любительского статуса ассоциации. Лавкрафт старался держаться в стороне (негласно занимая сторону самых, по его мнению, достойных, кто помогает делу самиздата), но позже против воли и сам втянулся в спор. Пока что он лишь наблюдал.

Двадцать пятого мая в Провиденс заехал Чарльз Д. Хорниг, бывший редактор Fantasy Fan. Лавкрафт устроил ему экскурсию, как всем гостям, и Хорнигу понравилось: город напомнил ему родной Элизабет, штат Нью-Джерси. Сопровождал их Кен Стерлинг.

Нужно сказать, что в тот период Лавкрафт продумывал новое южное турне – последнее в жизни, – поскольку в мае Барлоу вновь позвал его погостить во Флориде. Лавкрафт был за, но вставал финансовый вопрос. Двадцать девятого мая, впрочем, он с надеждой заключил: «Считаю сестерции. Должно хватить!»8

В путь он тронулся пятого июля. Время поджимало, и в Нью-Йорке встретиться не вышло даже с Фрэнком Лонгом – лишь подписать ему и другим открытки в бруклинском парке и поехать на автобусе в Вашингтон. Там он сразу сделал пересадку до Фредериксбурга, где по приезде шесть часов гулял и подписывал открытки, затем утром седьмого числа оказался в Чарльстоне. Дважды он спал в дороге, не тратясь на гостиницу, но там целый день знакомился с городом и заночевал в общежитии YMCA. До вечера восьмого июля он, похоже, вновь гулял – Чарльстон пришелся ему по душе, – а ближе к вечеру сел на автобус до Джексонвиля (там он спал в гостинице «Арагон»). Утром девятого Лавкрафт выехал в Делэнд.

И вновь не известно, как они с Барлоу отдыхали (а отдыхали крайне долго: с девятого июня по восемнадцатое августа). Нам остаются лишь редкие письма; мемуаров ни тогда, ни после Барлоу не оставит. Кое о чем Лавкрафт упоминает в открытке к Дональду и Говарду Уондри:

«Все почти как в том году, разве что теперь дома отец Боба, отставной полковник. Заезжал на побывку и брат Боба Уэйн, замечательный малый двадцати шести лет; сейчас вернулся в часть лейтенантить. Боб соорудил в дубраве на том берегу озера домик и воплощает там печатные задумки (вы о них еще услышите)… В том месяце мы изучили тропическую речушку Блэк-Уотер-Крик возле дома Барлоу. Оба берега сплошь заросли кипарисами в гирляндах испанского мха. У кромки воды извиваются корни, со всех сторон опасно клонятся к земле пальмы. Ползучие лозы, лианы, бревна в воде, змеи, аллигаторы – все как на Конго и Амазонке»9.

На Блэк-Уотер-Крик они были семнадцатого июня. Любопытно, что к домику в дубраве, судя по всему, Лавкрафт тоже приложил руку. «Помог креозотить [домик] от термитов»10, – пишет Барлоу, а четвертого августа Лавкрафт отметил: «Дом доделан, на днях я расчистил к нему тропинку от колючек»11.

Что до проектов Барлоу, точно известно об одном: «Башне гоблинов» – сборнике стихов Лонга, написанных после «Человека из Генуи» (1926). Лавкрафт помогал с набором, и сборник вышел тонким буклетом в конце октября^12. Вдобавок ко всему Лавкрафт по случаю исправил в стихах Лонга огрехи размера. Барлоу распирало от идей – больше всего он хотел сделать поэтический сборник Кларка Эштона Смита «Колдовство», но его большим планам, как всегда, суждено было затянуться на долгие годы и в итоге сесть на мель.

В это же время Барлоу замыслил сборник рассказов К. Л. Мур. Кэтрин Люсиль Мур (1911–1987), которая впервые появилась в Weird Tales с потрясающим фэнтези «Шамбло» – под псевдонимом (за сторонний источник дохода в те непростые времена могли уволить). Следом в журнале издали ее «Черную жажду» (апрель 1934), «Поцелуй черного бога» (октябрь 1934) и «Тень черного бога» (декабрь 1934) – красочную смесь экзотической романтики, даже эротики, с мистикой. Лавкрафт оценил:

«Эти рассказы полны космической таинственности, которую трудно охарактеризовать, но нельзя не почувствовать. „Тень черного бога“ в этом отношении слабее, зато „Шамбло“ и „Черная жажда“ ею проникнуты. Они вселяют чувство потустороннего, вселенского ужаса – а это показатель мистики высшего класса».

Идею о сборнике Барлоу вынашивал с весны 1935 года, но для начала хотел кое-каких правок от Мур. Деликатная и весьма неловкая задача подступиться к ней досталась Лавкрафту. В первом (по-видимому, апрельском) письме наверняка пришлось ее расхвалить, чтобы не обиделась. Дальше в переписке Лавкрафт не раз умоляет ее не жертвовать самобытным стилем в угоду бульварным запросам, пусть даже за них платят больше. Педант Лавкрафт, как обычно, сохранил ее письма, а вот его ответы почему-то уцелели только фрагментами. Проживи он чуть дольше, был бы счастлив узнать, что Мур вошла в элиту фантастов своего поколения.

А вот Барлоу, судя по всему, так и не смог договориться с ней насчет сборника и в конечном счете, ветреная душа, переключился на что-то более интересное. Он хотя бы свел Лавкрафта с Мур, к благодарности обоих.

Кроме издания чужих произведений, Лавкрафт с Барлоу сочиняли свои. С ними случился новый приступ озорства, в котором они породили «Крушение вселенных» – довольно едкую хохму всего на пятьсот слов (в отличие от «Боя, завершившего столетие» ее разошлют людям только после смерти Лавкрафта). Замысел был прост: пишешь один абзац и передаешь эстафету. Тем не менее от Лавкрафта в рассказе всего несколько строк, а бо́льшая часть (с самыми смешными шутками) принадлежит его юному коллеге.

Бесспорно, «Крушение вселенных» весьма остроумно поддевает жанр космооперы, продвинутый в массы Эдмондом Гамильтоном, Э. Э. «Доком» Смитом. Не мешает и отсутствие концовки: такой абсурдный сюжет все равно не может завершиться логично. Вот написанное Лавкрафтом начало:

«Дем Бор не отрывал всех трех пар глаз от окуляров космоскопа. Его носовые отростки порыжели от ужаса, усики затрепетали.

– Тревога! – закричал он связисту за спиной. – Эфир мутится! Это флот с той стороны пространственно-временного континуума! Феноменально. Сообщите Внутригалактической торговой палате: на нас напали! Скорее, при такой скорости врагу до нас всего шесть веков! Пусть Хак Ни готовится к обороне!»13

Дальше при выводе флота в открытый космос Хак Ни слышит звук «как от ржавой швейной машинки, только куда страшнее» (явно фраза Барлоу). Могла выйти презабавная сатира, но увы; Барлоу наверняка вновь переключился, и Лавкрафта за собой увлек. Этот незавершенный отрывок он напечатает во втором номере Leaves (1938).

Словом, Барлоу сочинял и занимался печатью – но его главная заслуга была в другом. К середине июля Дерлет так и не отозвался на «За гранью времен», а между тем на рукопись уже образовалась очередь из Роберта Блоха и собственно Барлоу. Лавкрафт попросил выслать ее во Флориду, но и Барлоу, по-видимому, с ней затянул. В начале августа писатель сетует: «Дело наверняка усугубляет и дурной почерк, но основная беда явно в сюжете. Увлекательной истории можно простить многое»14. Ясно видны самокопание и творческая апатия, почти отчаяние, но очень скоро он воспрянет духом: на деле Барлоу тайно перепечатал повесть.

Этот великодушный сюрприз потряс Лавкрафта до глубины души. Видимо, раньше просьба Барлоу переписать пятьдесят восьмую страницу (явно из-за почерка) его не насторожила. Считалось, из рукописи уцелела лишь она (с пометкой «переписано 15 авг. 1935»), но сравнительно недавно подлинник нашелся целиком. «Перепечатано точно^15, – хвалил Лавкрафт, однако затем признает: – Увы, в тексте Барлоу много ошибок, сильно искажающих мой стиль (повесть я помню весьма точно, поскольку вносил правки в рукопись»16. Также Барлоу не переписал экземпляров под копирку (Лавкрафт обычно делал два). Машинописный вариант он разослал привычному кругу читателей.

Во Флориде тем временем был рай – в том числе благодаря погоде. Слишком сильно не пекло́ (жарче восьмидесяти восьми градусов по Фаренгейту было только на севере и северо-востоке штата), а ниже восьмидесяти градусов температура вообще не опускалась. У Лавкрафта не было упадка сил и хандры, как при северных зимних холодах: «Сам не верю, насколько я бодр!»17 – восторгался он в начале августа.

Родители Барлоу вновь призывали его остаться подольше, пусть даже на зиму или вообще навсегда (поселиться в хижине Роберта, полагаю), но напрасно: Лавкрафт оценил великодушие, но его тяготила долгая разлука со своими книгами и журналами.

Домой он выехал восемнадцатого августа. Барлоу с родителями проводили его до Дейтон-бич, где сами остановились на две недели, и оттуда он уехал в Сент-Огастин – городская старина была как бальзам на душу после трех месяцев в обычном современном деревенском доме. Двадцатого августа, в день его сорокапятилетия, к нему нагрянул Барлоу. Лавкрафт показал ему город, включая недавнюю находку на окраине – индейский курган с нетронутыми скелетами^18. Двадцать шестого Лавкрафт был в Чарльстоне, тридцатого на день остановился в Ричмонде, тридцать первое число застало его в Вашингтоне, первое сентября – в Филадельфии, второго он был в Нью-Йорке, где остановился у братьев Уондри в квартире над старейшим городским баром Julius’s на Западной 10-й улице, 155. Домой Лавкрафт добрался четырнадцатого сентября.

В Чарльстоне и Ричмонде Лавкрафт занимал себя «композитным творчеством», как он это называл. Для третьего ежегодного номера Fantasy Magazine (выпущен в сентябре 1935 года) Джулиус Шварц задумал два коллективных рассказа под одним названием «Вызов извне»: первый – чисто научно-фантастический, второй – в «странном» жанре. За второй принялись К. Л. Мур, Фрэнк Белнэп Лонг, А. Мерритт и Лавкрафт (еще одно место было вакантным), а за фантастический – Стенли Г. Вейнбаум, Дональд Уондри, Э. Э. «Док» Смит, Харл Винсент и Мюррей Лейнстер. Завербовать их всех, особенно упрямого старожила А. Мерритта, было сродни подвигу. Условие выдвигалось одно: писать по абзацу по очереди, но в «странной» команде все пошло не совсем по плану.

Рассказ начинается с того, что Джордж Кэмпбелл, которого блекло презентует Мур, на отдыхе в канадской глуши находит причудливый кварцевый куб неизвестного происхождения. Дальше «весьма находчиво»19 вступает Лонг, затем Мерритт, которому выпало задать-таки направление сюжету, однако он встал на дыбы: Лонг якобы ушел от темы в названии. Меррит потребовал себе право на второй кусок, иначе откажется от участия, и Шварц скрепя сердце согласился (сочтя Лонга менее известным, менее значимым). Часть Мерритта вышла пустой и бесполезной для сюжета: Кэмпбелл просто потрясенно рассматривает куб («Он не отсюда. Не с Земли, не земной рукой создан»), а тот пленяет его разум. Задача сдвинуть сюжет с мертвой точки перешла к Лавкрафту.

Сохранились заметки к его фрагменту, и они крайне любопытны: там и наброски инопланетян, которых он ввел в сюжет (не то гигантские черви, не то многоножки), и прямые ссылки на «За гранью времен». По сути, что там, что в этом его отрывке одна концепция: обмен разумов. В «Вызове извне» стоит заглянуть в куб – и твое сознание переместится в мир сколопендрообразных существ из другой галактики, где его заключат в какой-то механизм, а тело подчинят себе. Кэмпбелл понимает, что к чему: он знаком с «теми неоднозначными и пугающими Эльтдаунскими табличками», в которых говорится о многоногой расе, изучающей Вселенную при помощи кубов.

Да, отчасти Лавкрафт копирует себя же, но едва ли заслуживает упрек: все-таки «Вызов извне» задумывался не столько для широкого читателя, сколько забавы ради. Что странно, с сюжетом про обмен разумами Лавкрафта на несколько месяцев опередят в печати (но его «За гранью времен» все равно гораздо сильнее). Его отрывок в «Вызове» раза в три-четыре длиннее остальных и занимает почти половину рассказа. За четвертую часть уговорили взяться Роберта И. Говарда; в ней Кэмпбелл приходит в себя в теле многоножки, полный сил и рвущийся в бой. Конец достался Лонгу (когда ему предпочли Мерритта, он в обиде ушел, но благодаря уговорам Лавкрафта вернулся), и там Кэмпбелл-многоножка достигает на далекой планете божественного величия, тогда как его земное тело с чужим разумом деградирует до животного состояния. Рассказ вышел занимательный, но даже в главе Лавкрафта (позже ее еще издадут отдельно) мало художественной ценности. Научно-фантастическая версия, как ни странно, еще хуже.

В то время Лавкрафта занимал и другой рассказ: «Восставший из могилы» Дуэйна У. Раймела. По духу рассказ схож с ранним зловещим Лавкрафтом (например, в «Изгое») и если не целиком принадлежит ему, то как минимум досконально копирует в стиле. Авторство, впрочем, Раймел твердо приписывал себе, Лавкрафту же – лишь финальную обработку, и переписка, где последний восторгается рассказом, это подтверждает. Двадцать восьмого сентября 1935 года он так выразит восторг Раймелу: «Во-первых, примите поздравления. Превосходный рассказ, один из лучших у вас! Напряжение и мрачность чувствуются остро, сцены прописаны так живо… Внимательно прошелся по рукописи и внес кое-какие мелкие правки для литературности. Надеюсь, сочтете их уместными»20. Сомнения вызывают как раз эти самые «правки для литературности» (увы, ни рукописного, ни печатного экземпляра с его замечаниями не сохранилось). Не обманитесь словом «мелкие» – вполне возможно, Лавкрафт здесь пишет со своей обыкновенной скромностью. Мешает разгадке и то, что таких сильных (или лавкрафтианских) рассказов у Раймела больше не выйдет. Избитый мотив о безумном ученом у него (или Лавкрафта) сдержан и этим выделяется на фоне штампованных нелепых поделок, хотя «неожиданный поворот», где прокаженный обнаруживает, что его голову пришили к чужому телу (по-видимому, чернокожему), не застанет врасплох внимательного читателя – однако в лучших традициях Лавкрафта рассказчик решается взглянуть зловещей правде в глаза в самой последней строчке. Стиль поразительно схож с лавкрафтовским:

«С моего пробуждения не минуло и суток, как меня стали одолевать кошмары, и от них не было спасения ни днем, ни ночью. Я просыпался с истошным воплем и уже не смел сознательно воскрешать их в памяти. Какая же дьявольщина мне снилась: погосты во мраке ночи, ожившие трупы, неприкаянные духи в круговерти ослепительного света и тени – и все было поразительно реальным, словно в жизни! Казалось, само мое существо порождает этот морок, эти жуткие могильные плиты под луной и сети катакомб, кишащие мертвецами. За что мне это, в чем причина – я не знал и к концу недели под грузом омерзительных наваждений уже еле сохранял рассудок».

«Восставший из могилы» был предложен Фарнсуорту Райту, но тот принял его только со второго раза в 1936 году, а в Weird Tales рассказ не появится до января 1937-го. Там же Раймел еще издаст «Металлическую комнату» в марте 1939 года, но такого явного лавкрафтовского флера не будет больше ни в одном его произведении (не считая «Дерева на холме») – даже при том, что Лавкрафт явно просматривал их и помогал вносить штрихи.

Дома Лавкрафт надолго не задержался. С двадцатого по двадцать третье сентября он был в Массачусетсе с Эдвардом Х. Коулом, но не просто так, а исполняя последнюю волю: они развеивали прах ветеранши самиздата Дженни Э. Т. Доу (1841–1919, мать Эдит Минитер) в ее родном Уилбрахеме. Съездить планировали уже больше года, но то у Лавкрафта, то у Коула возникали форс-мажоры – из-за этого же в самый последний миг от поездки отказался У. Пол Кук. Часть праха развеяли на кладбище, часть – в розарии у дома «Мэйплхерст» (в будущем заброшен), где Лавкрафт в 1928 году гостил с Минитер. Город же по-прежнему был подлинным Данвичем: «Ничего не изменилось. Холмы, дороги, деревушка и покинутые дома – все как раньше»21, – восхищался Лавкрафт.

Двадцать второго Коул с семьей взяли Лавкрафта на Кейп-Код, заехав по пути в Хайаннис и Чатем, самый восточный город Массачусетса. Двадцать третьего они всей компанией заглянули в Линн и Свомпскотт, а вечером Лавкрафт уехал домой.

Скоро зимние холода загонят его в четыре стены, но он еще успеет на день выбраться в Нью-Хэвен. Туда их с Энни восьмого октября подбросит на машине знакомый. Лавкрафт бывал там проездом и теперь решил заглянуть целенаправленно. Он остался в восторге – особенно от готических Йельского университета и студгородка:

«Это совершенно отдельный мирок; как точно в нем воспроизведены архитектура и дух старины. Гуляя по дворику, будто переносишься в средневековые Оксфорд или Кембридж: шпили, эркеры, стрельчатые арки, окна с перегородками, крестовые своды, плющ, солнечные часы, лужайки, сады, лоза на стенах, мощеные дорожки – все здесь не хуже Старой Англии указывает студентам на их культурное наследие. Пройдись по лужайке под золотым полуденным солнцем, или в сумерках, когда вспыхивают окошки, или в лучах октябрьского полнолуния, и поймешь: ты в чарующем сне. Словно кусочек подлинной родины чудом переместился из прошлого… Везет тем, чье отрочество проходит в такой красоте! Я не один час гулял по этому бесконечному хитросплетению старинных миров – и как было жалко уходить»22.

Лавкрафт мечтал еще раз туда вернуться, но увы.

Вылазка в Нью-Хэвен, впрочем, оказалась в том году не последней. Шестнадцатого октября рано утром на пароме из Нью-Йорка в Провиденс наведался Сэм Лавмэн и увез Лавкрафта на два дня в Бостон. Друзья ходили по книжным магазинам, музеям, старинным местам и так далее. Лавкрафт сокрушался из-за сноса двух старых зданий в Норт-энде (там живет Пикман в «Модели Пикмана»).

В середине октября 1935 года Лавкрафт перешагнул через себя, вовлекшись в соавторство. Уильям Ламли прислал ему на редактуру рассказ «Дневник Алонсо Тайпера» – нечитаемую посредственность, которую Лавкрафт из жалости перед старичком переписал подчистую (где можно, конечно, сохраняя его идеи и даже стиль). Рукопись Ламли сохранилась – и, пожалуй, зря. Мы оказываемся в доме где-то на севере штата Нью-Йорк (сам Ламли жил в Баффало), в котором семью Датч терзает потусторонняя сущность. Рассказчик-оккультист пытается приоткрыть завесу тайны, но изначальный сюжет кончается ничем: он сидит и ждет чего-то таинственного, а за окном грохочет гром и сверкают молнии. Местами рассказ поневоле смешит – к примеру, когда рассказчик зачитывает на холме заклятье из загадочной книги, и это ни к чему не приводит. «В другой раз повезет»23, – емко заключает он.

Лавкрафт оставил в этом опусе что смог («Книгу о запретном», «семь утраченных символов ужаса», «таинственный город Йиан-Хо» и все в таком духе) и даже прояснил сюжет, но результат все равно безнадежный. Лавкрафт искал внятную, губительную концовку, и в итоге рассказчик в поисках источника ужасов спускается в подвал, где на него нападает чудовище. Из последних сил он каким-то неведомым образом отважно царапает в дневнике: «Поздно… Меня не спасти… появились черные лапы… тащат к потолку…»

В конце концов, что еще комичнее, рукопись из-за обилия правок обрела такой безобразный вид, что на перепечатку ее бы никто не принял; набирать текст пришлось Лавкрафту – и как на этом фоне его забавляло название рассказа. Он считал, что «Дневник» осядет в любительском или полупрофессиональном издании вроде Marvel Tales, но Ламли предприимчиво послал его Фарнсуорту Райту, и тот в начале декабря взял рассказ в печать за семьдесят долларов^24. След Лавкрафта от него не укрылся, и, вероятно, как раз поэтому Weird Tales издаст рассказ лишь в феврале 1938 года. Весь гонорар Лавкрафт великодушно оставил Ламли.

Вероятно, повинно в его щедрости одно любопытное сентябрьское предприятие. По-видимому, когда он был в Нью-Йорке, Джулиус Шварц позвал его на собрание «странной» конкурсной команды. Точную дату не установить, поскольку четвертого сентября^25 Шварц встретился с Лавкрафтом у Лонга по поводу «Вызова извне», а в следующий раз уже у Уондри^26, но когда – неизвестно. Метя в литагенты по научной и «странной» фантастике, Шварц связался с главным редактором Astounding Орлином Ф. Тремейном, желавшим разнообразить репертуар чем-то научно-мистическим. Шварц обратился к Лавкрафту, тот предложил «Хребты безумия», забракованные Райтом и отложенные под сукно. Повесть, вспоминает Шварц спустя полвека, Лавкрафт якобы выдал тут же – значит, либо экземпляр был у него с собой, что странно, либо у нью-йоркских коллег вроде Уондри. В итоге где-то в конце октября Шварц предложил повесть Тремейну. А дальше вот что:

«В следующий раз я захожу к нему и говорю что-то вроде: „Есть повесть от Г. Ф. Лавкрафта на 35 000 слов“. А он на это с улыбкой не то „плачу́ в пятницу“, не то „беру!“…

И ручаюсь, он с ней не знаком. Если и брался читать, то бросил».

Это показывает, что, раз Тремейну хватило одного имени Лавкрафта, в бульварной фантастике он имел вес и мимо крупные повести от него – а такие растягивают на несколько номеров – не пройдут. С гонораром он не обидел: триста пятьдесят долларов, из которых Шварц удержал агентскую десятую часть.

Такой поворот событий радовал, и буквально через несколько дней он повторится. В первой половине ноября выяснилось, что Дональд Уондри предложил Тремейну повесть «За гранью времен» (видимо, ему достался от Лавкрафта экземпляр), и тот купил и ее за двести восемьдесят долларов. Явно не прочитав.

С подробностями этих двух примечательных сделок не все так ясно. Что Шварц, что Уондри приписывают обе себе, однако Лавкрафт в письмах их четко разделяет: «Хребты» – за первым, «За гранью времен» – за вторым. Мемуарам Уондри «Лавкрафт в Провиденсе» (1959) в этом отношении мало веры, поскольку якобы после разговора с Тремейном он тотчас же написал Лавкрафту с просьбой выслать обе повести, однако ничего подобного в их переписке не нашлось. Есть лишь открытка от третьего ноября, когда чек от «Стрит энд Смит» уже был получен:

«Кто это там за дедулиной спиной подался в филантропы? На днях сыночек и миста Стойлинг [Фрэнк Лонг и Кеннет Стерлинг] мне кое-что нашептали, а утром чек от „С & С“ подтвердил самые дерзкие догадки. Пресвятой Юггот, 280$! Надеюсь, ты не поскупился на процент – иначе дедуля принудительно вышлет! Ты наверняка слышал, что малютка Шули [Джулиус Шварц] пристроил «Хребты» и принес мне 315$. Под направленность и принципы Astounding мои повести не попадают, но, веришь ли, их взяли обе. Думал, Тремейн мне и шанса не даст. Сумма в 595$ хотя бы на время вытянет меня из кризиса… Всегда бы так зарабатывать!»27

Все разложено по полочкам. Сюрприз в виде гонорара действительно пришелся кстати: «Никогда еще страх остаться без куска хлеба не был столь силен»28, – писал Лавкрафт о том годе (пусть жестко, но как есть). Также он признавал: «Недавние чеки воистину меня спасли – настолько, что, вероятно, весьма прозаично уйдут на еду и счета!»29 С 1934 по 1935 год за его творчество заплатят еще лишь дважды: сто пять долларов за «Врата серебряного ключа» и тридцать пять за переиздание (не случившееся^30) «Музыки Эриха Занна» от лондонского агентства Кертиса Брауна. В 1935-м Лавкрафт экономил даже на чернилах: с привычных «Скрип» по двадцать пять центов перешел на «Вулворт» за пять^31. Щедрые выплаты от «Стрит энд Смит», как увидим дальше, едва ли спасут его с Энни от нужды будущей весной.

Между тем Уильям Л. Кроуфорд, явно по горячим следам, предложил послать в Astounding «Тень над Инсмутом» (к тому времени были планы издать ее буклетом)32. В целом Лавкрафт не возражал – однако так часто пытать удачу рискованно, считал он. Вдобавок научно-фантастического в «Тени» было куда меньше, чем в проданных повестях, и в итоге задумка, увы, канула в Лету: то ли Кроуфорд так и не обратился к Тремейну, то ли получил отказ.

Качество публикации в Astounding еще подпортит Лавкрафту удовольствие, но лишь через несколько месяцев. Вполне ясно, что если издательский отказ и даже критика от друзей повергали его в апатию и самокопания, то двойной успех вернул к жизни. Так, с пятого по девятое ноября Лавкрафт пишет «Скитальца тьмы».

Последний свой рассказ он сочинил практически шутки ради. Весной 1935 года у Роберта Блоха выйдет «Звездный бродяга», где безымянный главный герой (по всем признакам, Лавкрафт) гибнет от чужой руки. Рассказ ему понравился, а затем в сентябре 1935 года в Weird Tales некий Б. М. Рейнольдс предложит: «На фоне прошлых творений Роберта Блоха „Звездный бродяга“ достоин похвалы. Не хочет ли мистер Лавкрафт взять реванш?»33. Взял: в «Скитальце тьмы» герой Роберт Блейк умирает в кабинете, уставив остекленевший взгляд в окно.

Не обманитесь стоящей за рассказом шалостью: это весьма сильное произведение. По сюжету юный фантаст Роберт Блейк приезжает в Провиденс за вдохновением. Рассматривая в окне Колледж-Хилл и мрачноватый итальянский район Федерал-Хилл, Блейк замечает причудливую заброшенную церковь «крайне обветшалой наружности», куда, собравшись с духом, и отправляется. Церковь встречает его запрещенными оккультными трудами и огромной квадратной залой, где на постаменте лежит загадочный камень в ларце, завораживающий дьявольским очарованием. Там же, что странно, лежит иссохший скелет газетчика – с записной книжкой, куда Блейк не может не заглянуть. Там говорится о снискавшей популярность в девятнадцатом веке церкви Звездной мудрости, где якобы практиковали сатанизм в самой изощренной форме. В 1877 году ее закрыли. В блокноте упоминается «сияющий трапецоэдр» (а также что «Скиталец тьмы» не выносит света), в котором Блейк узнает камень с постамента. В «судорожном приступе панического ужаса» он захлопывает ларец и бросается наутек.

Вскоре до Блейка доходят слухи: якобы сначала из церковной колокольни слышали страшный грохот, а затем подушками там заткнули от света все окна. Последней каплей становится ураган с восьмого на девятое августа, обесточивший город на несколько часов. Самые суеверные и смелые из итальянцев окружают церковь со свечами – а дальше:

«Тотчас площадь сверху наводнил невыносимый, удушающий, тошнотворный смрад, от которого дрожащие очевидцы едва не попадали с ног. Воздух содрогнулся раз, другой, будто в вышине захлопали крылья, и с востока ударил такой мощный порыв сквозняка, что посрывал шляпы и вывернул мокрые зонты. Кромешный мрак был непроницаем, хотя кто-то задрал голову и якобы рассмотрел, как на фоне чернильного неба выросло пятно – бесформенная туча, метеором ринувшаяся на восток».

В финале цитируется дневник Блейка. У него, судя по всему, постепенно размывается личность («Я Блейк, Роберт Харрисон Блейк, проживающий в доме 620 по Ист-Нэпп-стрит, Милуоки, Висконсин… Я на этой планете», а также чуть дальше: «Я – это оно, а оно – это я»), мутится мироощущение («Далекое стало близким, а близкое – далеким»), и заканчивается все появлением какой-то сущности («адский ветер… исполинское пятно… черные крылья… убереги меня, Йог-Сотот… тройное горящее око…»). Утром находят его труп – Блейка убило разрядом молнии, хотя окно было наглухо закрыто.

Так что же случилось? Ясность вносит жуткая и на первый взгляд странная запись «Родерик Ашер» в дневнике. «Сюжет о падении древнего затворного рода и о трех сущностях, связанных мистическими узами: близнецов брата и сестры, делящих со своим вековым домом одну душу и встречающих одинаковую погибель», – так в «Сверхъестественном ужасе в литературе» Лавкрафт писал о «Падении дома Ашеров» Эдгара По; напрашивается вывод, что в минуту смерти по душу Блейка явилась тварь из церкви («Скиталец тьмы», якобы воплощение Ньярлатотепа), и тут их обоих поразило молнией. Что в «Зове Ктулху» случай уберегает планету от чудовищной кончины – Р’Льех уходит под воду, – что здесь стихия не дает вырваться в наш мир невообразимо могущественной сущности.

Немало сюжетных штрихов Лавкрафт почерпнул из «Паука» Ганца Гейнца Эверса, с которым ознакомился в «Ночных страхах» (1931) Дэшелла Хэммета. По сюжету герой попадает под губительные чары загадочной женщины в окне напротив и в финале, по-видимому, также утрачивает личность. Весь рассказ – это как бы его дневник, и кончается он так: «Я… Ричард Бракмон, Ричард Бракмон, Ричард… не помню…»34. Трудно сказать, превзошел ли Лавкрафт Эверса.

Глубокой философии в «Скитальце тьмы» нет. Даже традиционного лавкрафтовского дуализма света и тени – добра и зла, ума и невежества – повесть почти лишена, но менее сильной и гнетущей не становится. Космизмом она не пропитана, в дневнике Блейка его немного («Чего я страшусь? Ведь это Ньярлатотеп, ведь это его обличье? Того, кто в древнем сумрачном Кхеме снизошел на Землю под маской человека? Я помню Юггот, помню далекий Шаггай и беспросветную пустоту черных планет»), но примечателен «Скиталец тьмы» как минимум живым и запоминающимся образом Провиденса.

Многое в нем почерпнуто напрямую в жизни. Например, не секрет, что у Блейка в кабинете вид из окна такой же, как у Лавкрафта на Колледж-стрит – он просто его скопировал:

«Из кабинета Блейка открывалась живописная перспектива на разбросанные по низине крыши и на пламя таинственных закатов у них их фоне. Вдали у горизонта лиловели склоны холмов, а милях в двух от них призрачным горбом выгнулся Федерал-Хилл с глянцевитыми рядами крыш и церковных шпилей, которые в хвостах городского дыма таинственно зыбились, принимая совершенно причудливые очертания».

Лавкрафт почти дословно писал так Блоху о доме 66 по Колледж-стрит, едва туда переехав в мае 1933 года. Тот же вид, кстати, и сегодня открывается со смотровой площадки Проспект-тэррес, Колледж-Хилл.

На Этвелл-авеню, Федерал-Хилл, существовала также и ключевая для сюжета католическая церковь Святого Иоанна, ныне снесенная. Как и в рассказе, она располагалась на возвышении, а вот железного забора (как минимум перед сносом) не имела. При жизни Лавкрафта она собирала немало прихожан – со всего района. Изнутри и снаружи, включая колокольню, она описана весьма точно. Говорили, что в июне 1935 года шпиль был уничтожен разрядом молнии (Лавкрафт тогда отдыхал во Флориде у Барлоу), и кирпичную колокольню в итоге решили укрыть весьма тупым конусом^35. Как тут писателю не включить фантазию?

На исходе 1935 года Лавкрафт наносит четвертый, последний рождественский визит Фрэнку Лонгу и «банде» в Нью-Йорке. Не писать тете Энни он не мог, но, как ни странно, открыток и писем не уцелело, и восстанавливать мозаику приходится из прочей его корреспонденции. По всей видимости, дома Лавкрафта не было с воскресенья двадцать девятого декабря по седьмое января. Он общался со старыми знакомыми – Лонгом, Лавмэном, братьями Уондри, Талманом, Лидсом, Кляйнером, Мортоном – и с новыми: Дональдом А. Уоллхеймом, с которым состоял в переписке; Артуром Дж. Берксом, чьи «Колокола в океане» (декабрь 1927) причислял к лучшим рассказам Weird Tales; фантастом Отто Биндером, писавшим в тандеме с братом Эрлом под одним псевдонимом Эио («Э. и О.») Биндер. Впервые с 1931 года он встретился с Сибери Квинном, а затем побывал на вечере Американской гильдии художественной литературы, куда Хью Б. Кейв заманивал его не один год.

Дважды случай заносил Лавкрафта в новый планетарий Хайдена, принадлежащий Американскому музею естественной истории. Его впечатлили сложные экспозиции, громадная модель солнечной системы с реальной скоростью движения планет и купол, показывающий небосвод в любой час, любое время года, с любой широты и в любой период истории. Лавкрафт купил две карты звездного неба за двадцать пять центов и великодушно подарил Лонгу с Дональдом Уондри: в рассказах те путали созвездия.

Накануне этой поездки до него дошел слух, что Барлоу в подарок на Рождество напечатал ему «Кошек Ултара» брошюрой. Где-то в октябре тот походя справился о качестве рассказа в Weird Tales, где «Кошки» вышли, и Лавкрафт без задней мысли упомянул об отсутствии опечаток^36. Учитывая его щепетильность и педантизм в отношении своих публикаций, не удивительно, что он сразу забеспокоился: «Господи помилуй, сэр, что дедуле сообщили? Неужели рождественский буклет выпущен своевольно и без вычитки?»37 Страхи были напрасны: буклет, как и щедрость Барлоу, привели его в восторг – и качество весьма удовлетворило.

Редкий ценитель откажется от буклетного издания «Кошек Ултара». В сумме Барлоу издал сорок два экземпляра: сорок «обычных», со штампом «The Dragon-Fly Press, Cassia, Florida», и две на более качественной бумаге «Red Lion Text». Копия Лавкрафта сейчас хранится в Библиотеке Джона Хэя, а где вторая – неизвестно. Подарок вышел очаровательным, снискав заслуженные комплименты: «Позволь еще раз отдать должное качеству и утонченности твоей брошюры. The Dragon-Fly Press делает успехи!»38

В тот же период выйдет еще одна брошюра: «Чарльстон». Она отпечатана на мимеографе в двух версиях. В начале 1936 года Г. К. Кениг, продумывая поездку в Чарльстон, справился у Лавкрафта о достопримечательностях. Тот и рад был поразглагольствовать о любимейшем после Провиденса городе и в длинном письме от двенадцатого января накропал Кенигу точечный пеший путеводитель с краткой исторической сводкой, по сути, пересказывая свой же великолепный (неизданный на то время) путевой очерк 1930 года «Впечатления от Чарльстона» в урезанном виде, без архаизмов и весьма любопытных, но своеобразных личных ремарок. Письмо так впечатлило Кенига, что он сделал около двадцати пяти печатных копий. В своей Лавкрафт указывает на ряд ошибок, а Кениг, в свою очередь, просит переписать начало и конец, превращая письмо в очерк. После всех правок Кениг допечатал еще от тридцати до пятидесяти экземпляров и «подшил», как и первую версию, в картонные папки с заголовком «ЧАРЛЬСТОН / Г. Ф. Лавкрафт».

Трудно сказать, когда эти брошюры вышли из печати. Первую версию с текстом письма Лавкрафт, как отмечает, получил второго апреля^39, а вторую, доработанную, в начале июня^40. Что любопытно, одна брошюра, напечатанная той весной в Лаборатории тестирования электроприборов, где работал Кениг, содержит нарисованные рукой Лавкрафта наброски фасадов и архитектуры Чарльстона. Директор лаборатории увидел их перед печатью и спросил (у Кенига, не Лавкрафта), оставить ли их. Своих художеств Лавкрафт не видел в печати лет тридцать^41 и был весьма польщен (до этого в отрочестве он от руки рисовал звездные карты для статей по астрономии в Providence Tribune [1906–08]). Этой брошюры с иллюстрациями найти не удалось.

Вскоре после возвращения из Нью-Йорка Лавкрафт сумел выкроить время на еще одну совместную писательскую затею, на этот раз с Кеннетом Стерлингом, хотя был загружен редакторскими заказами, зреющим в НАЛП расколом и (начало конца) обострившейся «простудой»: «головная боль, тошнота, разбитость, сонливость, несварение и черт знает что еще»42. Плодом трудов стал интересный, хотя и нереалистичный научно-фантастический рассказ «В стенах Эрикса».

Автором идеи о невидимом лабиринте Стерлинг называл себя, а вдохновлялся якобы знаменитым, полюбившимся Лавкрафту рассказом Эдмонда Гамильтона «Чудовищный бог Мамурта» (Weird Tales, август 1926) о невидимом строении в пустыне Сахара. Черновик Стерлинга вышел тысяч на семь слов, но Лавкрафт переписал историю с нуля («в кратчайший срок», – отметил Стерлинг) в блокнотике из линованной бумаги – наверняка почти в таком же сочинил и «За гранью времен». Рассказ в итоге потяжелел до двенадцати тысяч слов^43. Следовательно, по сути, его настоящий автор – Лавкрафт, что и ощущается в тексте, но, как в случае с Прайсом и Ламли, он наверняка по возможности сохранил изначальные стиль и замысел. То же, возможно, и здесь, но точно не узнать: черновик Стерлинга не уцелел.

Рассказ не обошелся без шаловливых подколок в адрес определенных коллег: мухи-фарноты – отсылка к Фарнсуорту Райту из Weird Tales, а сорняк Эффджея и змееподобные акманы – к Форресту Дж. Акерману. На ум сразу приходят шутливые персонажи «Боя, завершившего столетие», а значит, идея явно принадлежит Лавкрафту. История вскоре превращается в conte cruel, когда в попытках выбраться из ловушки – невидимого лабиринта – горемычный герой постепенно теряет рассудок и силы.

Среди главных минусов рассказа – избитый выбор места действия: Венера. Замечу, в те годы концепция свободного передвижения по Венере, пусть с запасом кислорода и в скафандре, не вызывала отторжения. Об условиях на ней было много гипотез: одни астрономы считали ее болотистой и прелой наподобие Земли в Палеозое, другие – пустынной и раздираемой пылевыми бурями, третьи – покрытой толщей углекислой воды или даже раскаленного масла. Лишь в 1956 году по электромагнитному излучению установили, что поверхность Венеры раскалена минимум до пятисот семидесяти градусов по Фаренгейту, а в 1968-м радиолокационные и радиоастрономические наблюдения подтвердили температуру в девятьсот градусов по Фаренгейту и атмосферное давление минимум в девяносто раз выше земного^44.

Шрифт в уцелевшем машинописном экземпляре непривычен, следовательно, текст наверняка набран Стерлингом. «Авторства Кеннета Стерлинга и Г. Ф. Лавкрафта», – обозначено в начале (стоять вторым явно потребовал Лавкрафт). Рассказ предложили в Astounding Stories, Blue Book, Argosy, Wonder Stories (все, кроме последнего, вычеркнуты на титульной странице). Издали его в октябре 1939 года в Weird Tales.

Как полагал Стерлинг, Лавкрафт взялся помогать ему из желания дать писательский урок и вдохновить на творчество, хотя уже тогда было очевидно, что дорога юноше лежит в науку. Ранее, в феврале 1936 года, в Wonder Stories вышли в свет его «Двуногие Бжулху» – кивок «Зову Ктулху» в заголовке, хотя рассказ не содержит в себе ничего от Лавкрафта.

Не прошло и месяца с приступа «простуды», как она же, пишет Лавкрафт, якобы серьезно подкосила тетю Энни – настолько, что пришлось лечь в больницу (семнадцатого марта) и две недели поправлять здоровье в частном санатории Расселла Гоффа (с седьмого по двадцать первое апреля). По жизни Лавкрафт крайне редко шел на обман, но здесь обманул – по веской причине: на деле Энни Гэмвелл страдала от рака груди, и за время госпитализации ей провели мастэктомию^45. Не удивительно, что такой человек, как Лавкрафт, скрыл это даже от близких приятелей.

В итоге все ближайшие планы рухнули. За Энни (а к семнадцатому февраля ей стало хуже) и до больницы требовался серьезный уход: «Успеваю лишь сочетать в себе сиделку, слугу и мальчика на побегушках»46, – писал Лавкрафт; но после этого все пошло под откос. Сравнение нашлось лишь в Мильтоне:

«Все перевернулось с ног на голову: писем не пишу, одолженные книги пылятся в углу, в Н. А. Л. П. отошел от дел, не редактирую, сам писать даже не думаю…

„Здесь, на границе царства моего,

Я восседаю, силясь уберечь

Ту малость, что еще подвластна мне,

Но распри ваши даже ей грозят“47»[20]

«Тетушке, впрочем, чертовски хуже, чем мне! – честно добавляет он, а позже сетует: – Все задуманное рухнуло в тартарары; со мной скоро случится нервный срыв. Я так умственно разбит, что над пятиминутным делом вожусь по часу, вдобавок начали подводить и глаза, будь они неладны». Не радовала и погода: вплоть до июля стоял аномальный холод.

Рак Энни и госпитализация обнажили глубину семейного безденежья, на которую Лавкрафт проливает свет в одном из мрачнейших материалов – бытовом дневнике для тети. Помимо бесконечной «возни с письмами» (ее и своими) и периодических попыток сесть за редактуру, мы без прикрас видим острые финансовые тяготы (которые усугубились счетами за больницу, сиделку и тому подобные расходы) и бытовые лишения, особенно в еде, по части которых Лавкрафт был мастером.

Двадцатого марта выясняется, что по дурной привычке с Клинтон-стрит Лавкрафт опять перешел на холодные консервы: «Экспериментирую с разогреванием», – пишет он о банке чили кон карне. Дальше – больше. Двадцать второго марта он «роскошно трапезничал» яйцами вкрутую и половиной банки тушеной фасоли. Двадцать четвертого марта перешел на консервы минимум трехгодовалой давности еще с Барнс-стрит: Zocates (из картошки), Protose (вегетарианский аналог мяса) и даже ржаной хлеб в банке. Двадцать шестого марта из Zocates он готовит картофельный салат со старым майонезом и солью – «несколько безвкусный», зато с каплей кетчупа «вышло превосходное и крайне аппетитное блюдо». Двадцать девятого марта Лавкрафт заваривает кофе Chase & Sanborn на грани срока годности, хотя больше любит Postum. Тридцатого ужинает холодными сосисками с майонезом и крекерами.

Десятого апреля Лавкрафт доходит до опытов с десятилетним какао Rich’s, которое «приобрело землистый вкус» – «однако я найду ему применение». И действительно, три дня он смешивает его со сгущенным молоком и безбоязненно пьет. Дальше на верхней полке буфета ему попались какао Hershey’s, почти полная банка соли с Барнс-стрит, а также морковь Hatchet кубиками – и все он счел пригодным, в том числе и консервированный хлеб.

Как лишения и старая, наверняка испорченная еда сказались на нем, заключить трудно. Четвертого апреля он закономерно был не в силах выйти днем из дому и вынужденно прилег, а двенадцатого, даже вздремнув, чувствовал себя «слишком разбитым и вялым». Отмечу, что, само собой, в обычное время он предпочитал питаться вполне по-человечески, хотя тоже весьма аскетично. Об этом позже.

Как помним, на весь этот период тетина корреспонденция перелегла на Лавкрафта. У Энни в Провиденсе было немало приятелей, и в ответ на весть о болезни ей прислали кипу сочувственных открыток. Лавкрафт счел необходимым поблагодарить всех и поделиться новостями о здоровье тети.

Впоследствии это выльется в курьезную переписку кое с кем или как минимум в череду милых, занимательных ответов. Речь о Марион Ф. Боннер, жившей в Арсдэйле, в доме 55 по Уотермен-стрит. Энни она знала, по-видимому, со времен Колледж-стрит (жили они и вправду недалеко друг от друга) и, как пишет в мемуарах, часто заглядывала в гости. Писем от Лавкрафта к ней с вестями о тете не сохранилось.

Он признается Боннер в своей страсти к кошачьим, щедро приправляя переписку очаровательными нарисованными котятами, которые играют друг с другом, гоняют клубки шерсти и ведут себя как в его трогательном старом очерке «Коты и собаки». В мемуарах Боннер пишет о братстве «Каппа Альфа Тау» так:

«Какую кошку из центра Провиденса я ни предложу взять в братство, он знал почти всех. Со временем меня – видимо, за усердие – произвели „под одобрительное мурлыкание“ в почетные члены братства. Подарил он мне и свою брошюру о кошках, якобы на тот момент еще не изданную. Сегодня она хранится в Библиотеке Джона Хэя, принадлежащей Брауновскому институту»48.

Не знаю, что это за брошюра – возможно, просто перепечатанные «Коты и собаки». Насколько мне известно, в Библиотеке Джона Хэя ничего подобного нет.

В связи с провиденсскими кошками нельзя не вспомнить знаменитую тираду Лавкрафта о Старике – невероятно старом коте, которого он знал почти всю жизнь. Как ее не привести?

«Я же еще не рассказал о „Старике“ и как он является мне во снах! Чудесный был малый. Жил он на рынке в начале Томас-стрит – в „Ктулху“ там обитает юный скульптор – и на склоне лет часто спал на одном низком подоконнике у самой земли. Иногда его заносило к клубу искусств, где он сидел в тени старомодной арки во двор (их раньше было много), которыми славен Провиденс. По ночам, когда вся улица утопает в свете электрических фонарей, арка непроглядна, как зев бездонной пропасти или врата в измерение без имени. Там в ночи стережет ее неисчерпаемые тайны Сфинкс – угольно-черный, желтоглазый, невероятно древний часовой по прозвищу Старик. Знаком я с ним еще с 1906 года, когда моя старшая тетя жила на Бенефит-стрит и по Томас-стрит пролегал мой путь в центр. Как помню, всегда остановлюсь, поласкаю его, похвалю. Мне было шестнадцать. Шли годы, мы виделись время от времени. Он встретил матерую зрелость, затем старость, затем непостижимую древность. Лет через десять, сам с парой-тройкой седых волос, я прозвал его Стариком. Он меня узнавал, мурлыкал, ластился у ног и в знак приветствия по-дружески мяукал – с годами хрипло. Я всегда был ему рад и регулярно сворачивал в его угодья с надеждой встретить. Эх, Старик, старина! Воображал его хранителем тайн, скрытых за черной аркой, в которую, быть может, в полночный час он призовет и меня… Вернусь ли обратно? Кто знает. Минули еще годы, я вернулся из Бруклина и в 1926 году, в возрасте тридцати шести и уже с первыми сединами, поселился на Барнс-стрит, а оттуда привычный путь к центру вновь пролег по Томас-стрит. И что я вижу? Старик все так же несет свой вековечный дозор у древней арки!»49

Весть о смерти кота дошла до Лавкрафта в 1928 году (о его судьбе у завсегдатаев рынка он не спрашивал, боясь худшего). Отныне Старик все чаще является ему во сне и «вонзает в меня взгляд тысячелетних желтых глаз, повествующий о тайнах старше Египта и Атлантиды». В записной книжке Лавкрафта ему отведена графа сто пятьдесят три – книжка отойдет Бернарду Остину Дуайеру, но про Старика он так и не напишет (как, увы, и Лавкрафт).

Между тем Р. Х. Барлоу завалил его новыми придумками. Одну, в которой помощи не требовалось, Лавкрафт горячо поддерживал: Барлоу задумал свой журнал The Dragon-Fly под эгидой НАЛП. Выпуска вышло всего два (пятнадцатого октября 1935-го и пятнадцатого мая 1936 года), зато неплохого качества. Ничего от Лавкрафта в них нет, хотя по просьбе Барлоу тот нерешительно предложил «Скитальца тьмы», справедливо считая его великоватым. «Странных» произведений в обоих выпусках немного, хотя в первый Барлоу вставил свой выдающийся «Сон». В целом там есть стихи Элизабет Толдридж, Августа Дерлета, Юджина Б. Кунца и Эрнеста А. Эдкинса, очерки Дж. Вернона Ши и несколько эпиграмм («Эпиграмы Аластора») Кларка Эштона Смита. Второй выпуск хорош «Погоней за мотыльком» Барлоу и массивным эссе «Что есть поэзия» Эдкинса. Печать местами неидеальна, но в целом текст гладок и приятен глазу.

С Лавкрафтом связан другой задуманный проект Барлоу, а именно печать полной версии «Грибов с Юггота». Когда стало ясно, что Уильям Фредерик Энгер и Луис К. Смит отложили схожую идею под сукно, Лавкрафт попросил Смита переслать оригинальную машинописную копию Барлоу. Смит затянул с этим: Барлоу принялся за работу только в конце 1935 года. Летом 1936-го он вновь, как годом ранее^50, предложит вставить в «Грибы» самый первый написанный сонет «Призванный». Тот лег в конец пробного печатного экземпляра, но Лавкрафт определил место «„Призванному“ под номером 34, перед „Вечерней звездой“ и „Непрерывностью“. На их фоне „Призванный“ более точен, предметен по духу и должен идти раньше, чтобы в конце сохранилась широта идей»51. Примечательно, что без Барлоу «Призванный» не вошел бы в цикл и что финальный вид «Грибы» примут лишь через шесть с половиной лет после написания. С этим проектом Барлоу продвинулся, однако опять-таки не довел его до ума.

На тот момент им завладела очередная идея-фикс: сделать «Полное собрание стихотворений Г. Ф. Лавкрафта». От его предложения в начале июня 1936 года Лавкрафт отшутился: он бы много дал, лишь бы не воскрешать свои незрелые стихи из канувших журналов. А вот против переиздания части «странной» поэзии не возражал:

«Грибы с Юггота и другие стихотворения

Г. Ф. Лавкрафт

Грибы с Юггота, I–XXXVI

Aletheia Phrikodes?

Старинная дорога

Oceanus?

Облака?

Мать Земля?

Эйдолон?

Озеро кошмаров?

Аванпост

Изъезженная дорога?

Лес

Хеллоуин в предместье?

Город

Дом

Primavera

Октябрь

К мечтателю

Отчаянию?

Nemesis»

Немаленький список. Здесь, конечно, не все его «странные» стихи: нет «Астрофобоса», длинного «Психопомпа», «Отчаяния» (если этот мрачный пессимизм можно причислить к «странному» жанру), «Колоколов» и других изданных – а среди неизданных выдающиеся «Коты» и стилизованный под По «К Заре», которые Лавкрафт отсылал Барлоу на оценку. Под вопросом в списке его ранние стихи, о качестве которых были сомнения, зато поэзия 1929–1930 годов присутствует почти целиком (но, что странно, нет отличного сонета «Посланник»). Отдельным пунктом стоит вторая треть «Кошмаров По-эта» – «Aletheia Phrikodes», лишенная общей сатиры поэмы, которая, как я отмечал, не сочетается с космизмом в середине.

Надо ли говорить, что и эта задумка села на мель, однако теперь, пожалуй, Барлоу можно понять: из-за назревающего раскола в семье ему пришлось уехать из Флориды, надолго расставшись с коллекцией «странной» литературы и печатными проектами. Лавкрафт же в ответ на его поток идей попытался его вразумить – и для многих из мира фантастики слова писателя стали своего рода догмой:

«Ты не понял призыва доводить до конца, не разрываясь. Не бери на себя больше, бери меньше – вот что я хочу донести! Суть в том, чтобы не приниматься за одно, пока не доведешь до ума другое. И спешка здесь ни к чему, как и перенапряжение, – главное, когда вдохновлен на дело, не выдумывай нового, продолжай начатое (если есть). Только так и достигнешь успеха. Лучше создать один шедевр, чем приняться за дюжину и все бросить на половине….Ограничивай себя тем, что хватит сил завершить. Многим твоим начинаниям – быть может, даже этому сборнику поэзии – вообще не стоило давать старт. А „Колдовство“? Кларкэш-Тон [Кларк Эштон Смит] говорит, что послал тебе все необходимое. Ты же хотел за нее взяться после „Башни гоблинов“? Да она раз в пятьдесят ценнее моих опусов! Послушайся стариковского совета, направь силы на… по-настоящему достойное дело!»52

В защиту Барлоу, он все-таки сделал немало из задуманного: недурно сочинял, выпустил два номера Dragon-Fly и «Башню гоблинов» с «Кошками Ултара», обзавелся впечатляющей коллекцией печатного и рукописного творчества от мастеров журнальной беллетристики, в будущем стал незаурядным иллюстратором и прочее – и все это с никудышным зрением, которое постоянно требовало врачебного внимания, и на фоне семейных неурядиц, много лет отравлявших ему жизнь. Часть его начинаний так опередила свое время, что даже не верится: например, «Полное собрание стихотворений Г. Ф. Лавкрафта» выйдет в свет лишь на рубеже тысячелетий в 2001 году (хотя сама идея возродилась в девяностые).

Ровно в эту же пору одно фиаско чуть было насовсем не отвратило Лавкрафта от творчества. В середине февраля 1936 года к нему в руки попал выпуск Astounding с первой частью «Хребтов безумия», где особенно удались иллюстрации Говарда Брауна, изобразившего Старцев точно как в повести. «Именно такими я и рисовал в фантазии бесформенных существ…»53 Он не упоминает о том, что иллюстрацию к «Хребтам» поместили на обложку – и раз на то пошло, в Weird Tales его ни разу не удостоили подобным (как минимум при жизни: в Канаде майский номер 1942 года выйдет с обложкой, посвященной «Тени над Инсмутом»). Радость от иллюстраций, впрочем, вскоре померкнет из-за качества текста.

Последним из трех выпусков с «Хребтами» (апрель 1936) Лавкрафт обзаведется лишь двадцатого марта^54, однако не примется за него до конца мая. Тогда и вскроется, как редакторы Astounding надругались над повестью, особенно в конце. Лавкрафт рвал и метал:

«Вот же дьявольщина!.. Если вкратце, Орлин Тремейн – черт бы побрал этого навозника! – совершенно чудовищным образом искалечил мои „Хребты“ (даже в Tryout так не калечили)! Проще вздернуться, чем счесть это достойной публикацией. В последнем номере, смешно, отсутствуют целые абзацы…

Сказал бы я Тремейну, гнилая он селедка, так сказал бы – сплошной непечатной лексикой! На опечатки и американизмы еще можно закрыть глаза, но вот некоторые стилевые стандарты в Street & Smith просто хуже не придумать! („Святые угодники!“ он меняет на „Святые небеса!“)

С какой, например, стати Солнце, Луна и даже Лунный свет (!!) всегда с заглавной буквы? Какой болван назвал обычных животных по-научному и тоже с заглавной („динозавры“ = „Динозавриды“ и т. п.)? Зачем из „внеземного“ делать „вневземной“? Такого слова нет! Откуда вообще это помешательство на заглавных буквах и лишней пунктуации?.. О перестройке фраз промолчу, но вот от разбивки на абзацы я сатанею! О Цаттогуа! Ты видел это безобразие? Вместо моих нормальных абзацев огрызки, как у поденного щелкопера! Ритм, эмоциональные переходы, разные ключевые тонкости – от них камня на камне не осталось….Из классической размеренной прозы Тремейн вылепил „бойкое приключеньице“.

В высшей степени подло искромсали последнюю треть: долой со страниц надоевшую повесть, даешь что-то новое. Выброшены…целые куски, а с ними – живость и красочность повествования, пыл напряженных сцен. Исчезли важные подробности, образы и полутона, из-за чего финал откровенно пресен. Пережив все, что идет до встречи с шогготом в бездне, персонажи мгновенно оказываются на поверхности – и ни переживаний, ни эмоций; как тут читателю пропустить через себя их возвращение из непроглядного, доисторического мира Иных? Долгий и мучительный подъем к свету сократился до горстки слов, и какую бы картину спасающиеся бегством герои не застали, отклика в них она не вызовет…»55

Там есть и еще, но уже и этого отрывка хватит на целый научный труд.

Во-первых, из этого письма видно, как щепетилен был Лавкрафт по части чувственного и психологического аспектов прозы – вплоть до знаков препинания – и необходимости строить мистику серьезного, не бульварного уровня на фундаменте скрупулезного реализма как в действии, так и по антуражу, чтобы увлечь взрослого читателя. Он будто хотел усидеть на двух стульях: вложить в «классическую размеренную прозу» глубокую философию и научность – и издаться в бульварном журнале. Как он позже поймет, стоило добиться (как поначалу добивался у Weird Tales) печати в неизменном виде – или же пусть не печатают вовсе.

Во-вторых, Лавкрафт справедливо сетует на необоснованность исправлений, многие из которых абсурдны даже по журнальным меркам. Хуже всего обошлись с разбивкой на абзацы и концовкой. Первому, пожалуй, найдется объяснение: в Astounding, как в любой развлекательной периодике, текст верстался двумя узкими столбцами, отсюда массивные абзацы утомляли неискушенного, малообразованного целевого читателя (почти все абзацы в итоге разбили на два-четыре небольших). В сокращениях же логики мало, и местами они доходят до смешного. В сумме повесть похудела где-то на тысячу слов – одна-две печатных страницы, – но в какую несуразность превратились самые яркие и мощные сцены! Предложение: «Нам попались два пингвина, тут же впереди заголосила стая» обрублено до «Вскрикнули еще два пингвина». В знаменитом «несчастный Лейк… несчастный Гедни… и несчастные Старцы!» вычеркнуты даже многоточия: «Несчастный Лейк. Несчастный Гедни. И несчастные Старцы!». Эффект куда слабее.

Не прав Лавкрафт в том, что во всех грехах обвиняет Тремейна. Редактура вообще едва ли легла ему на стол, а стоят за всем наверняка младшие редакторы и корректоры (например, Карл Хаппель и Джек Дюбэрри), которые обилием правок просто отрабатывали жалование. Однако не исключено, что кому-то в редакции концовка искренне показалась затянутой.

В итоге Лавкрафт не только отрекся про себя от этой публикации, но и в трех экземплярах приобрел все номера с повестью, чтобы скрупулезно привести их в порядочный вид: дописать пропущенное, соединить абзацы, повычеркивать и выскрести перочинным ножом лишние знаки препинания. На это занятие потребовалось четыре июньских дня. Идефикс? Возможно, однако все шесть экземпляров предназначались для коллег, до которых в свое время не дошла перепечатанная рукопись, и перед ними не хотелось ударить в грязь лицом. Увы, многие ошибки, а также американские варианты британских слов остались без исправлений. Что-то наверняка было признано незначительным, что-то ускользнуло от глаз (как мелкие сокращения в двух местах в начале, которым Лавкрафт явно не уделил внимания), а что-то отсутствовало в рукописи, по которой пришлось править: очевидно, машинописная копия была на стороне. В машинописной были кое-какие изменения, но как их вспомнить, когда с написания повести прошло пять лет? Образцом текста в итоге выступила рукопись, из-за чего многие недочеты в Astounding, которых набралось где-то полторы тысячи, остались как есть, а другие были исправлены неверно. Воссоздать наиболее полный вариант можно, читая машинописный текст и обращаясь к исправленному журнальному там, где утраченная копия для Astounding наверняка претерпела изменения, – например, где ошибочно утверждается, что Антарктида состоит из двух крупных островов и замерзшего моря.

Вдобавок ко всему повесть приняли холодновато. Едва ли в штыки, как посчитают в будущем, но очень многие читатели не уловили сути и сочли «Хребты безумия» совсем не для Astounding. Первые отзывы – в основном хвалебные – поступают после апрельского выпуска 1936 года; критика же похвастается разве что мещанским комментарием Карла Беннета: «вырежьте из „Хребтов безумия“ половину описаний, станет лучше». Хвалит Лавкрафта и его недавний знакомый Ллойд Артур Эшбах, хотя повести, по-видимому, не читал.

Не иссякает одобрение и в мае: лестных писем набирается минимум полдюжины. Из коллег в журнал написал только Август Дерлет, а в остальном – довольные читатели. Полет мысли хоть и не всегда высок («„Хребты безумия“ ничего так», – заключает Лайл Дахибран), зато критика молчит.

В июньском выпуске отзывы разделяются на четыре положительных, три отрицательных и один нейтральный – и здесь критика особенно едка. Наравне с тем, как Джеймс Л. Рассел называет повесть «будущей классикой», Лавкрафта – «вторым после Эдгара Аллена [sic] По мастером по части создания нужного настроения у читателя», а Лью Торранс считает его стиль «восхитительным», Роберт Томпсон колко язвит: «Как я ждал концовки „Хребтов безумия“, но причина господина Лавкрафта не обрадует». Циничнее всех оказался Кливленд К. Сопер-мл.:

«…пресвятая фантастика, зачем было печатать „Хребты безумия“ Лавкрафта? Какой у вас дефицит рассказов, раз берете такую чепуху? Во-первых, научной фантастики в ней ни на грош, в журнале ей не место. Вы и комплиментами ее осыпали, как подлинную нетленку, чего я вам в жизни не забуду.

То двоих перепугает до полусмерти резная стенка в развалинах, то они уносят ноги от твари, которую и описать-то фантазии недостало, то начнется лепет про неведомый ужас, пятимерные сплошные конструкции, Йог-Сотота и т. д. Если это будущее Astounding Stories, господи, сжалься над фантастикой!»56

Вспоминаются нападки Форреста Дж. Акермана на Кларка Эштона Смита в Fantasy Fan. Вдаваться в поклеп Сопера едва ли стоит («сам себя оконфузил»57, как отозвался Лавкрафт об одном своем критике-любителе много лет назад), однако схожими узколобыми замечаниями его еще осыплют в будущем писатели, аудитория и критики научной фантастики.

Из немногочисленных (и в целом нелестных) отзывов о Лавкрафте в июльском номере нельзя не привести один: «„Хребты безумия“ скучноваты. Симпатичную героиню бы и живых Старейших [sic] – и будет самое то для мистического журнала». Хочется верить, мистер Гарольд З. здесь тонко язвит, – но вряд ли.

«За гранью времен» выйдет в июньском номере Astounding в 1936 году. На удивление, «по редактуре не все так ужасно, как с „Хребтами“», что в целом подтверждает уцелевший журнал с правками Лавкрафта (а их не так уж много), – однако не так давно всплыла рукопись, из которой видно, что и теперь в издательстве порубили абзацы. Этого он уже так и не исправит. Местами, очевидно, при наборе текста Барлоу не разобрал его почерка. Ничего ключевого из «За гранью времен» не вырезали – но все же почему Лавкрафт так сравнительно спокойно смирился с недочетами? Возможно, боялся, что Барлоу, перепечатавший рукопись, и Уондри, написавший в журнал, за жалобы сочтут его неблагодарным. Очень скоро, впрочем, эти мелочи затеряются на фоне других забот.

«За гранью времен» приняли куда прохладнее «Хребтов безумия». В августовском выпуске 1936 года – а только там есть внятные отзывы – повесть разгромили: «„Хребты безумия“…были посредственными, а „За гранью времен“ меня так взбесила, что пришлось ее бросить» (Питер Разелла-мл.); «Худший опус этого надоевшего Лавкрафта. Верх абсурда!» (Джеймс Лэдд); «„За гранью времен“ Лавкрафта крайне разочаровала» (Чарльз Пиццано). В остальном критика теряет силу, местами переходя в защиту «Хребтов безумия», а местами – в щедрую похвалу новой повести. Страстно спорил и Корвин Стикни, который, возможно, общался с Лавкрафтом через Уиллиса Коновера: «Да что у вас за читатель такой, право слово? На страницах Astounding ничего лучше „Хребтов безумия“, наверное, и не бывало». Кливленду К. Соперу возражал Кэлвин Файн, а длиннейший за три номера отзыв принадлежит У. Б. Хоскинсу, назвавшему Лавкрафта одним из «трех-четырех писателей от бога, не зажатых в рамках научной фантастики». Продолжает он поэтично:

«По сути, Лавкрафт схож с Чайковским: у обоих момент апогея предсказуем и все же пробирает до глубины души. В описаниях он так точен, что невольно гадаешь, из нетронутой ли мраморной глыбы он формирует истории или ударами просто являет на свет древний резной орнамент? Его слова отзываются эхом зловещей истины. Надеюсь, суть я донес. Лавкрафт мне по вкусу».

С Ф. Р. Ливисом и Гарольдом Блумом мистеру Хоскинсу не сравниться, и все же факт налицо: глупо считать, будто в Astounding Лавкрафта на голову разгромили.

Лавкрафта на тот момент мало заботила реакция публики. Он отдавал себе отчет в том, что шедевра, который сорвет овации в Astounding, ему уже не написать, – вдобавок насущные заботы отнимали все внимание.

Таких желчи и мстительности, как теперь, НАЛП (из любительских ассоциаций лишь она еще что-то могла) редко источала даже в начале века, в годы вражды с ОАЛП и когда ОАЛП из-за спора о правомочности раскололась, а Лавкрафт вел свирепые дебаты с Джеймсом Ф. Мортоном, Энтони Ф. Мойторетом, Идой К. Хотон и другими. Теперь виновником раздора стал Хайман Брадофски, в чьем Californian под массивные статьи отводился рекордный объем страниц. Лавкрафт поддержал его на выборах в председатели НАЛП на срок с 1935 по 1936 год, где тот и победил. Познакомились они наверняка году в 1934-м – именно тогда в журнале появляются первые очерки Лавкрафта. Он послал Брадофски около пятидесяти писем, но свет увидит лишь одно.

Не могу сказать точно, за что Брадофски в ассоциации так невзлюбили. По-видимому, в процедурных вопросах он не терпел чужого мнения и в штыки воспринимал критику – и был евреем, что, подозреваю, тоже сыграло роль (хотя Лавкрафт этого не отмечает). Набрасывались на него, как видно из многих источников, несправедливо и предвзято, и Лавкрафт поступил великодушно, встав на его защиту. Так, например, в одном журнале очернили Брадофски и разослали это всей остальной НАЛП; в другом ядовито комментируют его заурядный рассказ.

Четвертого июля Лавкрафт отвечает всем злопыхателям очерком «Некоторые текущие мотивы и установленные порядки». Очерк вышел весьма благородным: в нем Лавкрафт обличает оппонентов, или, точнее, их недостойное поведение, а также вступается за Брадофски и умоляет самиздат не терять лица.

«Уже давно пора задуматься, куда движется любительский журнализм. Мы оттачиваем искусство владения словом или даем волю самомнению и мальчишеской желчи? Одно дело – подвергать конструктивной критике труды писателя и редактора или же официальный курс развития и положение дел. Это приличная инициатива для всякого сообщества, отличающаяся непредвзятостью и цивилизованностью. Она не несет цели обидеть и облить грязью, лишь указать на огрехи как в тексте, так и, возможно, в уставе. В самой сути подлинная критика стремится изменить статус-кво, не затрагивая стоящих за ним личностей, – однако и близорукий заметит: нынешние травля и реки площадной брани в Национальной ассоциации любительской прессы не способствуют ни цивилизованности, ни конструктивности»58.

Зачинщиков смуты Лавкрафт не называет поименно, но одним из главных был Ральф У. Бэбкок – небесталанный любитель, затаивший жгучую обиду на председателя НАЛП. Как Лавкрафт язвит в письме к Барлоу после его ответного выпада: «В Грэйт-Нэк, Лонг-Айленд, теперь наверняка закудахчут, распетушатся»59, имея в виду Бэбкока.

Лавкрафт чувствовал себя вправе называть вещи своими именами, поскольку на срок с 1935 по 1936 год его вместе с Винсентом Б. Хаггерти и Дженни К. Плейзиер сделали в НАЛП «исполнительными судьями». И все же выносить очерк на публику не стоило, копии предназначались лишь для НАЛП (их по его просьбе отпечатал Барлоу). Написан текст вполне стройно, но тут и там, сетовал Лавкрафт, Барлоу все равно не разобрал слов. В итоге экземпляр «Некоторых текущих мотивов и установленных порядков» представляет собой два листа размером восемь с половиной на четырнадцать дюймов с текстом на одной стороне. Разослан очерк был где-то в конце июня – однако едва ли на что-то повлиял. В первой половине июля состоялись очередные выборы, Брадофски занял пост официального редактора, но затем якобы по наставлению врача ушел в отставку. «Юному Бэбкоку тогда изрядно досталось»60, – отмечает Лавкрафт.

Глава 25. Низвержение в Вечность (1936–1937)

В начале июня Роберт И. Говард напишет приятелю Терстону Толберту: «Мама совсем плоха. Боюсь, ей осталось немного»1. И действительно, Эстер Джейн Ирвин Говард, так и не оправившись за год от операции, впадет в кому – и надежды врачи не оставят. Сразу после этого Говард застрелится у себя в машине. Смерть заберет его через восемь часов, мать переживет его всего на день. Престарелый отец семьи доктор И. М. Говард понес сразу двойную утрату. Роберту И. Говарду было всего тридцать лет.

Телефоны в те годы были не у всех, новости расходились медленнее. Лавкрафт узнал обо всем где-то девятнадцатого июня из записки от К. Л. Мур, написанной тремя днями ранее. Записка не уцелела – трудно сказать, как Мур узнала о случившемся раньше всех. Лавкрафт до последнего не мог ей поверить, но через несколько дней доктор Говард расскажет о смерти сына из первых уст.

Потрясенный писатель был убит горем:

«Какая утрата, черт возьми! Читатель и не догадывался о подлинной глубине его таланта. Этот малый еще вошел бы в сонм классиков с какой-нибудь народной эпопеей о своем любимом Юго-западе. Кладезь исторической мудрости, мастер старинного слова – прошлое на его страницах задышало бы всей грудью. О Митра, какой мастер!.. Голова кругом от этой трагедии; пусть Р. И. Г. был отчасти меланхоличен и противился цивилизации (что легло в основу нашей многолетней эпистолярной полемики), но я всегда полагал, что в этом отношении от беспристрастен…Казалось, он на своем месте: окружен близкими людьми, родственными душами… общается, путешествует, любим родителями, которых, очевидно, боготворит. Они с отцом тяжко переживали плевральное заболевание матери – и все же не верится, чтобы из-за этого его стальная нервная система истерлась до смертельной хрупкости».2

Кругом голова шла не только у Лавкрафта: знакомых и позже исследователей с биографами самоубийство Говарда озадачило не меньше. Сегодня едва ли стоит подвергать его психоанализу, даже если возможно гарантировать точность. Трудно даже приписать Говарду Эдипов комплекс – хотя бы потому, что существование последнего подвергается сомнению^3. Лавкрафт придет к мысли, что крайне чувствительный Говард не смог принять смерть матери «как часть неизбежного порядка вещей»4. Зерно истины здесь есть, вдобавок исследователи Говарда отмечают в его творчестве зацикленность на смерти. Так или иначе, Лавкрафт потерял товарища по цеху, с которым хоть и не познакомился лично за шесть лет общения, а все же его ценил.

Между тем Лавкрафт как мог содействовал доктору Говарду, отсылая все связанное с Робертом (в том числе его письма) в памятную коллекцию в колледж Говарда Пейна в Браунвуде, Техас (якобы альма-матер Роберта, хотя он не проучился там и года). Что же до писем Лавкрафта к Роберту, им не повезло: по всей видимости, доктор Говард уничтожил их ближе к пятидесятым. Тем не менее под руководством Августа Дерлета из них были расшифрованы, а затем и частично опубликованы в «Избранных письмах» крупные выдержки – а сравнительно недавно всю совместную переписку издали двумя томами.

У Говарда осталось столько неизданного, что все его книги выйдут посмертно, как и большинство сочинений, – хотя при жизни он печатался обильно (во всевозможных журналах). Одним из первых увидит свет его очерк «Хайборийская эра» (Лос-Анджелес, LANY Coöperative Publications, 1938) – оригинальный «пересказ» истории нашего мира до, в эпоху и после Конана. Открывается он письмом Лавкрафта к Дональду Уоллхейму, посланным, вероятно, вкупе с очерком в сентябре 1935 года.

Почти сразу же Лавкрафт напишет трогательный некролог «В память о Роберте Ирвине Говарде» (Fantasy Magazine, сентябрь 1936), где кратко пройдется по его творчеству. По сути, там почтительным языком пересказано его письмо к Э. Хоффману Прайсу, в котором Лавкрафт потрясен смертью Говарда. В Phantagraph за август 1936 года некролог выйдет в укороченном виде под заголовком «Роберт Ирвин Говард: 1906–1936». На этой же почве в октябре 1936-го единственную свою публикацию в Weird Tales получит Р. Х. Барлоу с душещипательным сонетом «Р. И. Г.». Тот номер в целом содержит много писем с данью памяти Говарду – и одно, естественно, принадлежит Лавкрафту.

Каким бы ужасным ни казался на тот момент 1936 год, весной-летом его скрасят визиты гостей и поездки. В честь трехсотлетия штата Род-Айленд четвертого июля был организован костюмированный парад в колониальном стиле. Стартовал он от ворот Ван Викля на входе в Брауновский университет – в двух шагах от дома Лавкрафта. Позже в Колониальном доме разыграли «прискорбное заседание законодательного совета мятежников»5 трехсотлетней давности, где роль всех участников играли прямые потомки. Одно из немногих зрительских мест досталось и Лавкрафту: «с трудом удержался, чтобы не освистать мятежников и не зааплодировать горстке верных сторонников Его Величества»! Позже губернатор Массачусетса Керли вручит губернатору Род-Айленда Грину копию указа о помиловании Роджера Уильямса, приговоренного к изгнанию в 1635 году. «Как, должно быть, Роджер ждал этого жеста три века!»6

Лето наступило на редкость поздно: жара, «спасая-таки от изнеможения»7, пришла где-то к восьмому июля. За шесть дней Лавкрафт сделал больше, чем за шесть недель. Одиннадцатого числа он по воде отправился в Ньюпорт, где плодотворно работал на высоком утесе с видом на океан.

Что касается гостей, первым в череде был Морис У. Моу, с которым Лавкрафт не виделся с 1923 года – счастливой поры. Приехал он на два дня до девятнадцатого июля с сыном Робертом на машине, так что можно было объездить округу втроем. Сначала заглянули в рыбацкую деревню Потаксет, уже поглощенную Провиденсом; заехали в парк Роджера Уильямса и в Уоррен с Бристолем, где Лавкрафт бывал с Робертом год назад. В Уоррене по старой памяти вновь объелись мороженым. Мориса хватило на две с половиной порции, Роберта – еле-еле на три, Лавкрафт же готов был заглотить все шесть.

Самиздат на то время уже не так занимал Мориса, тем не менее он уговорил Лавкрафта войти в группу по переписке «Корикийцы» – аналог «Клейкомоло» и «Галломо». Основал ее Джон Д. Адамс, возглавлял, очевидно, Моу, а последним участником была Натали Х. Вули – журналистка самиздата, с которой Лавкрафт переписывался по меньшей мере с 1933 года, однако известно о ней крайне мало. Занималась группа анализом поэзии, однако в единственном уцелевшем письме от Лавкрафта (четырнадцатое июля 1936 года) речь заходит о предсмертном часе. Лавкрафт – явно кому-то в ответ – пишет так:

«Что же до меня, реалиста, переросшего драматизм и наивность, я практически уверен, что последний час проведу весьма обыденно, составляя последние распоряжения касательно тех или иных книг, рукописей, семейного наследства и прочего имущества. С учетом нервного напряжения на это как раз потребуется около часа, вдобавок перед отбытием в вечность ничего разумнее для меня не найти. Если же конец будет безвременным, последний взгляд я бы остановил на том, что будит во мне самые ранние воспоминания: на картине, библиотечном столе, сельском альманахе 1895 года, музыкальной шкатулке, с которой я играл в два с половиной года, или каком-нибудь милом душе символе – и тем самым с юмором и прихотливой сентиментальностью замкну психологический круг. А после – небытие, как и до двадцатого августа 1890 года»8.

Двадцать восьмого июля в Провиденс приехал не кто иной, как Р. Х. Барлоу собственной персоной, которого семейные неурядицы вынудили покинуть родную Флориду (в конечном счете он осядет у родни в Ливенуорте, штат Канзас). Останется он на месяц, до первого сентября, а жить будет в пансионе за домом 66 по Колледж-стрит. Весь месяц Барлоу неустанно посягал на время Лавкрафта, а тот, помня о крайне радушном приеме во Флориде в 1934 и 35 годах, не смел отказать во внимании.

«Ædepol[21]! Бобби расположился в пансионе по соседству, но даже при свободе действий не перестал быть моей заботой. То поведу его в один музей, то в другой, то в книжную лавку… то обсуждаем его новый замысел или главу в будущем монументальном романе… и т. д. и т. п. Он так гостеприимно и рачительно принимал меня год и два назад – а чем мог отплатить я?»9

Справедливости ради, здесь Лавкрафт объясняет заказчику, почему сильно задержался с редактурой, – и с долей вероятности лукавит: общество Барлоу едва ли могло его тяготить. В письме к Элизабет Толдридж (а за несколько месяцев до этого Барлоу, будучи в Вашингтоне, посещал уроки рисования в галерее Коркорана и часто к ней заглядывал) он восторгается: «Я так соскучился, что даже простил ему усищи и баки!»10 В тот же период окажется, что у Лавкрафта с Барлоу есть общий предок Джон то ли Рэтбоун, то ли Рэтбан (1658–?), а сами они шестиюродные братья.

Пятого августа Провиденс принял еще одного гостя: приехал великий и ужасный Адольф де Кастро, развеяв у океана в Бостоне прах жены. Потрепанный жизнью семидесятилетний вдовец без гроша, де Кастро не оставлял надежды подбить Лавкрафта на сомнительные начинания. За два года до этого он умолял приложить руку к историко-политической антологии «Новый путь», где в одном очерке якобы раскрывал «правду» о родителях Иисуса, почерпнутую из «германских [sic] и семитских источников». Одними только школьными ошибками в разделах про Рим текст вызывал сомнения, и если бы Лавкрафт взялся за его редактуру, то на крайне длительный срок – вот так он деликатно намекнул де Кастро об отказе. Намека де Кастро не понял: рукопись пришла Лавкрафту в ноябре 1934 года. Летом 1935-го тот вернул ее со словами, что пусть вначале текст проверят на историческое соответствие – однако, если де Кастро хочет, главы про Иисуса можно издать в жанре исторического фэнтези. Не знаю, в шутку ли это.

Прошлого, однако, не стали ворошить. Развеяться старика повели к церкви Святого Иоанна на Бенефит-стрит, где почти век назад По прогуливался по кладбищу с Сарой Элен Уитмен. На фоне этого в окружении могильных плит Лавкрафт, Барлоу и де Кастро вдохновились на сочинение сонетов-акростихов, образовывавших первыми буквами имя Эдгар Аллан По (для полноценного сонета не хватило одной буквы). Свой Лавкрафт назвал длинно «На уединенном кладбище Провиденса, где некогда бродил По», Барлоу – коротко «Кладбище Святого Иоанна», а де Кастро – просто «Эдгар Аллан По». Стих Барлоу, пожалуй, лучший – зато де Кастро оказался самым предприимчивым: свой блеклый, слащавый сонет он пошлет в Weird Tales (издадут его в мае 1937 года). За ним по горячим следам повторят и Барлоу с Лавкрафтом, но уже получат отказ. Пришлось ограничиться фэнзином Science-Fantasy Correspondent, где их издадут в марте – апреле 1937 года.

Весть об этой поэтической забаве быстро облетела круг Лавкрафта. Подхватил ее Морис У. Моу и не только добавил к трем сонетам свой – не самый выдающийся, – но и напечатал все четыре в виде гектографических буклетов для своих учеников («Четыре сонета-акростиха по Эдгару Аллану По», 1936). Август Дерлет позже включил его стих в сборник «Поэзия из Висконсина» (1937), который совместно редактировал с Рэймондом Э. Ф. Ларссоном. Пятым ближе к концу года станет Генри Каттнер – и его сонет выше всяких похвал. Увы, в свет его выпустят очень не скоро^11.

Вскоре после прогулки по кладбищу де Кастро уедет. Барлоу задержится еще на три недели и пятнадцатого числа успеет посетить с Лавкрафтом Ньюпорт, а двадцатого (в сорок шестой день рождения Лавкрафта) – Салем и Марблхед. По пути они подобрали в Линне Кеннета Стерлинга, который там восстанавливался после операции. Осенью он поступит в Гарвард.

По всей видимости, в тот провиденсский период Барлоу с Лавкрафтом успели поработать над кое-чем еще: рассказом «Ночной океан». Сравнительно недавно обнаружилась отредактированная Лавкрафтом рукопись Барлоу, и отныне известен точный вклад первого. Раньше на этот счет оставалось гадать по его письмам. Так, Хайману Брадофски, издавшему рассказ в Californian зимой 1936 года, он признается, что «отдельные места переписал с нуля»12, однако в письме к Дуэйну У. Раймелу красноречив в похвале: «Он делает успехи. Для меня „Океан“ в числе самой выразительной мистики»13. Самовосхвалением Лавкрафт не грешил – и действительно, ему принадлежит всего лишь где-то десятая часть текста. Вдобавок Барлоу и вправду «делал успехи»: его «Полузабытая история» великолепна и не несет в себе следа Лавкрафта. Рассказ, как ни странно, посвящен ему, а эпиграфом ко всем четырем главам служит двустишие из знаменитого «Некрономикона»: «То, что существует вечно, не мертво, / А в странных бесконечностях даже смерть может умереть». В остальном же стилистически и концептуально рассказ мало чем напоминает его работы. Так или иначе, после прочтения Лавкрафт остался в восторге: «Пресвятой Юггот, какой шедевр! Восхитительный рассказ, под стать лучшим у К. Э. С. [Кларка Эштона Смита]! Замечательный ритм, красочные образы, чувственная выразительность и убедительный антураж. О Цаттогуа! Что ни говори, ты мастер слова!.. Попал в самую точку! Размах – космический, как в раннем Уондри, а наполнение невообразимо обильнее. Так держать!»14 Есть вероятность, что хвалил Лавкрафт даже не рукопись, а печатное издание – соответственно, к редактуре уже никак не мог приложить руку. Он уговаривал скорее послать рассказ Фарнсуорту Райту из Weird Tales, добавляя, что «публикации в любительских журналах WT не учитывает», словно в Californian уже готовили «Ночной океан» к печати или даже напечатали. Уговорам Барлоу, по всей видимости, не поддался. В номере Californian с рассказом Лавкрафт в «Литературном обзоре» вновь щедро осыпает его похвалой.

Трудно не согласиться: в окружении Лавкрафта почти не писали более проникновенных и атмосферных работ. К сути интеллектуального ужаса Барлоу приблизился, пожалуй, даже сильнее самого Лавкрафта (не превзойдя разве что «Цвет из иных миров») – наравне с некоторыми произведениями Блэквуда, о которых тот пишет в «Сверхъестественном ужасе в литературе»: «Здесь искусство и сдержанность повествования достигают апогея, а пробирающая жгучесть не подпорчена вымученностью и фальшивыми нотами… Сюжет затерян на заднем плане и не мешает править бал атмосфере». Сюжет в «Ночном океане» (художник приезжает отдохнуть в домике на берегу океана и смутно ощущает, что на берегу и в воде кто-то затаился) точно так же «затерян на заднем плане», а покоряет рассказ подачей: иносказательность и образность, которыми так часто грешит поздний Лавкрафт, в нем идут на пользу, а в финале рассказчик заключает, что:

«…чужеродность… взбурлила под стать дьявольскому вареву в котле, поднялась до краев и, выждав мгновение, схлынула с глаз долой, так и не открыв своего послания… Сколь близок я был к древней тайне, что обитает у грани познания и без опаски рыщет близ людских жилищ, – однако она ускользнула, оставив меня ни с чем».

Трактовать «Ночной океан» можно совершенно по-разному, с удовольствием предаваясь фантазиям при перечитывании. Это последнее сохранившееся произведение, к которому приложил руку Лавкрафт.

С одиннадцатого по тринадцатое сентября в Провиденс наведался Джеймс Ф. Мортон, а девятнадцатого на день – Морис У. Моу, хотя приехал он в первую очередь к Юнис Френч (1915–1949), студентке Брауновского университета. Сохранилась ее фотография с Лавкрафтом, сделанная наверняка Моу в тот день.

Вспомним, как Лавкрафт якобы сетовал заказчику о приезде Барлоу. Этим заказчиком – точнее, заказчицей – была его старая коллега по самиздату профессор Энн Тиллери Реншоу, на тот момент владевшая школой ораторского мастерства в Вашингтоне. В начале 1936 года она предложила Лавкрафту на редактуру буклет «Культурная речь» для своих взрослых учеников. Тот загорелся начинанием – не только из интереса, но и на фоне серьезного перебоя с заказами.

Получив в середине февраля как минимум часть текста, он понял, что «работа предстоит серьезнее, чем казалось. Придется ознакомиться с источниками и переписать довольно специфичный текст», однако, даже несмотря на тетино состояние, был готов взяться – но с четкими рамками, насколько сильно расписать текст. «Гонорар обсудим позже. Уверен, сколько бы вы ни предложили, меня устроит (как и раньше)»15, – беззаботно добавляет Лавкрафт. Просить за такую работу, как стало ясно в конце, нужно не меньше двухсот долларов – и отказал бы только сквалыга. В конечном счете Лавкрафту заплатят всего сто: попросил он сто пятьдесят и сам же снял пятьдесят за опоздание^16.

Уточнения Реншоу предоставила уже двадцать восьмого февраля, однако госпитализация Энни все перечеркнула, и ответить Лавкрафт сумел лишь тридцатого марта. К тому времени была закончена вторая глава («Пятьдесят частых ошибок») и четвертая («Какие термины уместны в беседе»). На визиты в библиотеку времени не было, так что в работе пришлось ограничиться своей домашней. Со временем пришло понимание, что тексту требуется не редактура, а переработка, и Лавкрафт вновь спросил о степени своей свободы – особенно в разделах о клише, ошибках в произношении, а также списке для чтения. Очевидно, в душе он надеялся утомить Реншоу нерасторопностью и потерять заказ в пользу, например, Мориса У. Моу.

Надежды не оправдались: шестого апреля придет ответ с пояснениями и сроком сдачи работы – первое мая (по-видимому, пособие требовалось к началу осеннего семестра). Лавкрафта тем временем одолевали заботы: он ухаживал за Энни, приходил в себя после фиаско в Astounding и смерти Роберта И. Говарда, разбирался с конфликтом в НАЛП и летом – осенью принимал гостей. К Реншоу в итоге он напишет только девятнадцатого сентября, и то лишь после ее письма пятнадцатого. Из-за Барлоу, как он оправдывается, в августе редактура шла нерегулярно: «Что сказать, в работу я погружался за полночь, когда он уходил в свою берлогу по ту сторону гортензий (а потом еще потешался, что дедуля спит до полудня!), но это ровным счетом ерунда, ведь из-за перегруженного графика все пошло под откос»17. Где-то в этот период, продлив срок до первого октября, Лавкрафт работал без отдыха ни много ни мало шестьдесят часов.

Оценить вклад обеих сторон в текст «Культурной речи» можно по частично уцелевшей рукописи. Прежде всего необходимо отметить, что, конечно, книга – не шедевр академических изысканий, но без Лавкрафта была бы обречена. Даже если преподавала Реншоу блестяще (судя по всему, не правописание, не литературу, а лишь культуру речи), пишет она куда хуже, чем можно ждать от автора учебных курсов для взрослых. Да, высокой идеи «Культура речи» не несет, однако к ней и к Реншоу Лавкрафт весьма благосклонен. На недоумение, почему профессору английского языка нужна помощь с языковым пособием, от отвечает: «Знание речевых правил не подразумевает умения их грамотно и доходчиво изложить. Правильно говорить – не то же, что составить учебное пособие. В моем случае все заключается в недостатке времени у автора»18.

Книга состоит из следующих глав:

I. Истоки речи [история человеческого языка]

II. Пятьдесят частых ошибок [грамматических и синтаксических]

III. Ошибки в произношении

IV. Какие термины уместны в беседе

V. Увеличиваем словарный запас

VI. Клише – долой

VII. Работа голосом [об ораторстве]

VIII. Разговорная манера общения

IX. Речь и общественный уклад

X. Что почитать?

Прежде всего, текст предстояло упорядочить, поскольку черновик был нестроен и лишен связности. Тогда встал вопрос о редакторской свободе, и Реншоу дала карт-бланш на расширение текста, но серьезная переделка требовала прояснить детали. Во многом, увы, труд Лавкрафта окажется напрасным.

В первой главе, состоящей всего из двух с половиной печатных страниц, рассказывается о возникновении у человека речевых способностей. Лавкрафт однозначно потрудился над ней (рукопись не дожила), поскольку во многом глава вторит его февральским письмам к Реншоу, в которых ее удалось-таки отговорить от пассажей о божественном ниспослании языка людям и древнееврейских корнях английского.

Вторая глава (рукопись также утеряна) явно принадлежит Реншоу, однако в ней есть те же примеры ошибок, что и в старой работе Лавкрафта «Литературное произведение» (1920).

Третья глава, сохранившаяся в рукописи, почти целиком написана Лавкрафтом. В конце главы в книге слегка обрезан его список ошибок в ударениях, а длинная подборка слов с разным произношением вырезана полностью.

Четвертая соответствует отредактированной Лавкрафтом машинописной копии Реншоу. По сути, в главе приведены исторические, литературные и экономические термины с определениями и коннотациями. Часть их в значительной степени или полностью принадлежит Лавкрафту.

То же касается и пятой главы, сильно переписанной и дополненной (особенно в конце) Лавкрафтом.

В шестую главу он привнес столько всего, что по праву может приписать ее себе. Рукопись содержит непомерное число речевых клише, которое в книге сильно обрезано: просили у Лавкрафта всего пятьдесят^19, а предоставил он почти триста. Что курьезно, он запросит этот список назад (и, видимо, получит) для себя!

Для переделки седьмой, восьмой и девятой глав Лавкрафту «недостало подкованности» (или интереса), так что ограничился он, вероятно, косметическими правками (рукописей вновь нет). Тут и там, впрочем, заметен его след.

Наиболее интересная и неудачная судьба выпала десятой главе (рукопись уцелела). В опубликованной версии первые два слегка подправленных параграфа принадлежат Реншоу, а Лавкрафту – целых шестнадцать страниц. Было их, впрочем, в два-три раза больше (глава после его смерти выйдет отдельно под заголовком «Пособие по чтению»), но основная масса пойдет под нож, заметно обесценивая главу. Возможно, смутил объем, несоразмерный с остальной книгой, или якобы несущественность кое-каких аспектов. Остановимся на этой главе, а после затронем остальные.

Мы помним: в «Пособии по чтению» Лавкрафт верен своему литературному консерватизму, хотя из предложенных книг читал не все. На самом деле его список весьма глубок и исчерпывающе охватывает классику литературы от античности и до двадцатого века, включая передовые искусствоведческие и научные труды. В исходном виде это настоящая находка для педагога тридцатых годов.

В книге часть о классической литературе практически сохранена без купюр, тогда как отрывки из великих древнегреческих драматургов Эсхила, Софокла, Еврипида и Аристофана почти полностью вырезаны (оставлен лишь Эсхил). Часть о средневековой литературе урезана вдвое, а от «Смерти Артура» Мэллори и «Книге тысячи и одной ночи», к явному сожалению Лавкрафта, не оставлено ни строчки. Абзац о литературе эпохи Возрождения урезан до Шекспира, Бэкона и Спенсера. Из писателей семнадцатого века остался лишь Мильтон, и то в сокращенном контексте (урезанном столь неумело, что имя поэта вытравлено подчистую).

Часть об английских романах и поэзии восемнадцатого века не тронута, зато рассуждения о любимчиках Лавкрафта – английских эссеистах – опущены. Мало пострадал и абзац об английской литературе девятнадцатого века; о французской же, трудно поверить, выброшен – а мы помним, как высоко Лавкрафт ставил Бальзака. Почти не тронуты пассажи, посвященные русской и скандинавской литературе.

С двадцатым веком не все гладко. Оставлены упоминания почти всех британских писателей – но не ирландских, среди которых Йейтс, «лучший поэт среди живущих», и Дансени с Джойсом (с цитатами). Опущены рассуждения об американских писателях (о поэтах – присутствуют). Лавкрафт наверняка догадывался, что ничего о «легких» жанрах Реншоу не оставит. Она убрала даже отрывки о «странной» и детективной литературе.

Сильнейшие потери понес предпоследний раздел о словарях, истории литературы, критике, языке, исторических и научных трудах. От финала, охватывающего книги по математике, физике, химии, геологии, географии, биологии, зоологии, человеческой анатомии и физиологии, психологии, антропологии, экономике, политологии и образованию, не осталось и следа. Из разбора философии уцелел лишь маленький кусок с советом ознакомиться с «Историей философии» Уилла Дюранта; отметена критика работ по этике, эстетике, различным видам искусства (включая музыку) и технологии. Серьезно усечены и заключительные слова Лавкрафта.

Значительную часть книг в «Идеях для пособия по чтению» Лавкрафт взял из своей библиотеки, однако для поиска самых грамотных и актуальных технических трудов не пожалел времени на публичную. Список в итоге любопытно перекликается с его прошлым – как в открытую, так и неявно. Касательно музыки, например, он советует «Лицом к лицу с великими музыкантами», написанную не кем иным, как его давним соперником в мире самиздата Чарльзом Д. Айзексоном, известным серией музыкальных монографий. Не отказывает Лавкрафт себе в удовольствии справедливо уколоть Карлейля за «сумбурный, вычурный стиль, практически как в современном журнале „Тайм“». Ненавистного Диккенса приходится похвалить, но из книг приведен лишь «Дэвид Копперфильд». Самый прелестный автобиографический кивок Лавкрафт, пожалуй, оставляет ближе к концу, делясь опытом, как малоимущему собрать библиотеку:

«Если есть место в доме, не проходите мимо качественной литературы: своя книга ценна тем, что к ней легко обратиться в любое время. Не гонитесь пижонски за красивыми переплетами и первыми изданиями, цените содержимое книги. У букинистов порой попадаются по бюджетной цене волшебные издания, из которых можно на редкость недорого собрать библиотеку. Остается проблема ее размещения, если пространство ограничено, однако здесь приходят на выручку маленькие книжные недорогие стеллажи по углам, вмещающие немало книг».

Что до остальной книги, Лавкрафта критиковали за некоторые явно устаревшие рекомендации, особенно касательно произношения, – но это не совсем справедливо. Так, на двадцать второй странице книги даются следующие четыре варианта слов: не concentrate, а concentrate; не abdomen, а abdomen; не ensign, а ensin; не profeel, а profyle. С тремя последними Оксфордский словарь английского языка за 1933 год согласен с Лавкрафтом. Да, возможно, многие слова в его списке обросли американизмами, но обскурантизм в этом вопросе Лавкрафту приписывали напрасно.

В конечном счете трудно назвать «Культурную речь» выдающимся трудом – и даже обидно, что ради нее Лавкрафт так не щадил себя. Во второй половине года ему пришлют корректуру, а выйдет книга, судя по всему, не раньше 1937 года, хотя годом выхода указан 1936-й. Скорее всего, ее издали к началу нового семестра в школе Реншоу. В 1937 году у нее также выйдет книга «Как сохранить самоуважение» – по-видимому, весной, поскольку успеет войти в библиотеку Лавкрафта. Слава богу, над ней он, судя по всему, не работал.

«Пособие по чтению» выйдет в свет лишь в 1966 году. Начало принадлежит Реншоу, с мелкими правками Лавкрафта – его также дополнительно вычитает и Барлоу. Название для очерка предложено не то им, не то Августом Дерлетом.

В последний год Лавкрафт неуклонно обрастал все новыми переписками – в основном с молодежью, мечтавшей получить ответ от виртуоза «странной» фантастики (не подозревая о его сдающем здоровье). Многие по-прежнему связывались с ним через Weird Tales, но другие – через обширную фанатскую сеть.

Одним из самых перспективных оказался Генри Каттнер (1915–1958), приятель Роберта Блоха. К тому времени на его счету была лишь поэма «Баллада богов», изданная в Weird Tales в феврале 1936 года. Как признавался Лавкрафт, кое-кто из знакомых приписывал ему не то тайное авторство, не то редакторскую переработку рассказа Каттнера «Кладбищенские крысы» (Weird Tales, 1936)20, однако на тот момент Лавкрафт о нем еще даже не слышал. На самом деле в такую ошибку вообще с трудом верится, поскольку увлекательный, пусть и не очень правдоподобный жуткий сюжет (смотрителя кладбища разрывают огромные крысы, пожирающие бренные останки в гробах) связан с Лавкрафтом разве что местом действия – Салемом – и слабым веянием «Крыс в стенах». Стиль же похож весьма слабо.

Содержать в себе кое-что от Лавкрафта мог первоначальный вариант другого рассказа Каттнера (отвергнутый Weird Tales). Во втором письме ему от двенадцатого марта Лавкрафт дает развернутую критику «Салемскому кошмару», которую Каттнер явно не оставил без внимания. Не ясно, впрочем, изначально ли рассказ был так стилизован под его работы (там выдуманы «новый» бог Ньогта и выдержки из «Некрономикона» о нем). Ответа нет, но в первом письме Лавкрафта одна фраза о других рассказах Каттнера наводит на мысль, что отсылки таки были: «Польщен упоминанием моих сюжетов и драматических элементов»21.

С чем Лавкрафт открыто выручает, так это с устройством, историей и архитектурой Салема, в которых Каттнер ничего не смыслил. В письмах он рисует типичные салемские здания, карту города и даже надгробия со старинных кладбищ. «Дерби-стрит – трущобы, кишащие поляками-иммигрантами»22, – пишет он, и действительно: сюжет «Салемского кошмара» в финальной версии переносится туда. В остальном Лавкрафт призывает основательно переделать историю, поскольку ей, как ранним работам Блоха, «недостает мотивации»23.

Их переписка, очевидно, в основном выстроена вокруг «странного» жанра – а кое в чем повлияет на судьбу всего фантастического сообщества. В мае Лавкрафт походя просит отправить фотографии Салема и Марблхеда К. Л. Мур, когда Каттнер с ними закончит^24, – так случай и свел их вместе. Поженившись в 1940 году, их пара заслужит себе место в зале славы «золотого века» фантастики. Вплоть до смерти Каттнера в 1958-м они с Мур писали практически бессменным дуэтом, и сегодня их работы едва ли возможно разделить по степени авторства. Даже в последнем письме к Каттнеру (февраль 1937) Лавкрафт упоминает их какой-то грядущий «соавторский шедевр»25. Как бы ни разделилось их авторство, работы вроде «Судной ночи» (1943), «Последней цитадели Земли» (1943) и «Лучшего времени года» (1946) вполне оправдывают его большие ожидания по поводу младших коллег.

Одним из самых выдающихся – в будущем – поздних знакомых Лавкрафта был Уиллис Коновер – младший (1920–1996). Весной 1936 года этот пятнадцатилетний подросток из городка Кембридж, штат Мэриленд, задумал открыть юношеский клуб по переписке для любителей научной фантастики со всей страны – переродится эта идея, впрочем, в журнал Science-Fantasy Correspondent, за который Коновер активно принялся летом. Поскольку одними фанатскими публикациями трудно стяжать славу, он не постеснялся обратиться и к писателям с именем. Все, разумеется, на безвозмездной основе, поскольку вместе с печатником Корвином Ф. Стикни из Белльвилля, Нью-Джерси, они едва покрывали печатные расходы. Так или иначе, большие планы подтолкнули к тому, чтобы написать многим видным фантастам вроде Августа Дерлета, Э. Хоффмана Прайса и, в июле 1936 года, Лавкрафта.

Девятого июля тот в сердечном кратком ответе пожелает успехов с журналом и приложит «Возвращение» – пятый сонет из «Грибов с Юггота», поскольку неизданной малой прозы у него не нашлось. Позже к его огорчению выяснится, что и «Возвращение» уже выходило в свет в Fantasy Fan за январь 1935 года.

Кое-что более значимое имело место в конце августа, когда Коновер посетовал Лавкрафту, что «Сверхъестественный ужас в литературе» столь внезапно канул в небытие вместе с Fantasy Fan. В ответ на это Лавкрафт предложит подхватить этот цикл с середины восьмой главы, где его отсекли, – и Коновер загорится этой мыслью. В первом номере Science-Fantasy Correspondent за ноябрь – декабрь 1936 года места уже не нашлось, но к сентябрю Лавкрафт вышлет все тот же выпуск Recluse с комментариями и примечаниями на нескольких страницах, одолженный в свое время Хорнигу.

В первых числах декабря Коновер попросит составить краткий пересказ восьми глав для читателей, не знакомых с содержанием эссе. Лавкрафт согласился, но «краткий пересказ» – растяжимое понятие. Вдобавок ужать восемнадцать тысяч слов (все восемь глав) с сохранением смысла оказалось непросто, однако он справился с этой задачей, умело вместив суть в две с половиной тысячи. Что занимательно, там он критикует «Замок Отранто» Уолпола за «бодрый, веселый стиль, которым сегодня грешат „странные“ журнальные произведения» – и за это же не устает ругать бульварную периодику в поздних письмах к Э. Хоффману Прайсу, Августу Дерлету, К. Л. Мур и другим.

Вскоре после этого Коноверу отойдет Fantasy Magazine Джулиуса Шварца, решившего окончательно посвятить себя литературному посредничеству в фантастике. Тогда Коновер задумал полностью переиздать «Сверхъестественный ужас в литературе» – однако и во втором номере Science-Fantasy Correspondent за январь – февраль 1937 года эссе не появилось. Тем не менее Коновер его перепечатал и послал на ревизию Лавкрафту; тот успел вычитать примерно половину, пока к середине февраля не стал совсем плох. Больше Science-Fantasy Correspondent не выйдет. Часть материала издаст Amateur Correspondent Корвина Стикни (в том числе, видимо, лучший из трех рукописных вариантов «Заметок о сочинении фантастической литературы»), но запала Корвин уже не обретет – возможно, по нему так ударила смерть Лавкрафта.

Нам известно так много об их общении – а говоря начистоту, если Коновер общался с кумиром, то для Лавкрафта юноша был одним из многих, – по двум источникам: сохранившимся письмам и книге Коновера «Последние дни Лавкрафта» (1975). Помимо того, что сегодня у нее одно из элегантнейших изданий, она крайне трогательно и с горечью рассказывает о дружбе взрослого мужчины на грани смерти и подростка, который его боготворил. Они не встречались, зато в переписке поладили с самого начала. Лавкрафт позволяет Коноверу по-юношески забавляться дурацкими вопросами («Кстати, как там ваш сошка Йог-Сотот? Куда деваете его по ночам?»26) и обещает как-нибудь вставить цитату из его вымышленной книги «Горл ниграл» (по счастью, не вставит, поскольку в последние полгода рассказов не писал). Бесспорно, Лавкрафт вспомнил и свои отроческие годы, когда зачитывался Argosy и All-Story, – вдобавок ко всему, Коновер подкупал тем, что знал свое дело (в Science-Fantasy Correspondent почти не встречалось опечаток) и отличался усердием.

Писали Лавкрафту в тот период и другие непрофессиональные издатели с редакторами. Одним из таких был Уилсон Шепэрд (1917–1985), партнер Уоллхейма по Phantagraph. Лавкрафт и до начала их краткого общения о нем слышал – и слышал не лучшее. В марте Р. Х. Барлоу продемонстрировал ему переписку с Шепэрдом за 1932 год, в которой тот явным образом пытается увести его коллекцию журналов. Шепэрд якобы имел полную подшивку Weird Tales, из которой менял номера за 1923–1925 годы на подборку из восьми номеров Amazing Stories. Барлоу согласился, однако пришли ему в итоге самые заурядные журналы, которые к тому же у него были. В ответ на возмущение Шепэрд предложил ему полное собрание двух других изданий – несуществующих. Барлоу к тому моменту уже понял, что столкнулся не то с мошенником, не то с сумасшедшим. Исход этой истории неизвестен, однако весной 1936 года он просит Лавкрафта резюмировать эту переписку для коллег по цеху. В результате получился сдержанный, поневоле уморительный конспект «Переписка между Р. Х. Барлоу и Уилсоном Шепэрдом из Оукмена, Алабама, за сент. – нояб. 1932». Вполне вероятно, кстати, что Шепэрд врал, поскольку полная подшивка Weird Tales и для тех лет была редкостью.

Лавкрафт не знал, что о нем думать. «Белый босяк или неуч сортом даже ниже [Уильяма Л.] Кроуфорда, безнравственный, под стать фолкнеровской деревенщине болван из „мамы-Олобамы“»27, – таким он рисовал его в письмах к Барлоу, называя в других переписках Шепом-батраком. Впрочем, в апреле 1936 года Лавкрафт держит себя с ним подобающе: дает советы по оформлению Phantagraph, предлагает им с Уоллхеймом «Безымянный город» для будущего журнала Fanciful Tales и даже берется редактировать два стихотворения Шепэрда «Смерть» и «Ирония» (которое Лавкрафт переименует в «Возвращение странника»). Оба не шедевр, но Лавкрафт хотя бы поправил в них размер и рифму.

За великодушие Шепэрд вместе с Уоллхеймом отплатили ему чудесным подарком на сорокашестилетие: издали его стихотворение «Истоки» (озаглавленное просто «Сонет»), стилизовав его под страницу журнала Lovecraftian – издание первое, том сорок семь. Отличный выбор, ведь именно этот сонет из «Грибов с Юггота» как нельзя лучше отражает его душевный и художественный склад. Подарок ему весьма польстил, как и отсутствие опечаток.

Что порадовало меньше, так это первый выпуск журнала Уоллхейма и Шепэрда Fanciful Tales of Time and Space. Выпущенный осенью 1936 года, он содержал всеми отметенный «Безымянный город», а также кое-что из Раймела, Дэвида Х. Келлера, Роберта И. Говарда, Дерлета и других. Факт в том, что рассказ Лавкрафта содержал пятьдесят девять ошибок. «Да, это, пожалуй, рекорд!»28 – сокрушается он в одном письме (адресат насчитает еще больше). Отчасти, впрочем, он сам виноват: Шепэрд прислал ему на ревизию как минимум несколько страниц корректуры, но беда в том, что чужие тексты у него получалось вычитывать куда лучше своих. Примеров масса, взять хотя бы «Тварь на пороге», в которой при перепечатке не разобрали слов и попортили структуру, но он не заметил и этого. В Weird Tales повесть так и опубликована с ошибками.

Любопытна еще одна новая переписка Лавкрафта за то время: с Нильсом Хелмером Фромом (1918–1962). Коренной швед, он почти всю жизнь прожил во Фрейзер-Миллс (северный пригород Ванкувера, Канада) и первым из канадского научно-фантастического фэндома не постеснялся заявить о себе^29. Осенью 1936 года Фром, судя по всему, попросил у Лавкрафта что-нибудь для своего самиздата Supramundane Stories, однако в первом номере (запланированном на октябрь 1936 года, но вышедшем только в декабре 1936 – январе 1937) нет его работ. Второй и последний выпуск за весну 1938 года уже содержит «Ньярлатхотепа» и очерк о «странной» фантастике, озаглавленный Фромом «Заметки о сочинении фантастической литературы». Лавкрафт также послал стихотворение в прозе «При свете луны» (1922), которое после закрытия Supramundane Stories перешло к Джеймсу В. Таурази, издавшему его в своем фэнзине Cosmic Tales за апрель – май – июнь 1941 года. Также в марте 1938-го часть переписки Фрома с Лавкрафтом появится в Phantastique / The Science Fiction Critic.

Лавкрафт был о нем двоякого мнения. Знакомство с гражданином преданного короне доминиона бесспорно льстило, но сам по себе Фром несколько отталкивал своей верой в нумерологию, пророчества, бессмертие души и все прочее, что Лавкрафт считал вздором. И все же, по-видимому, он разглядел в нем живой ум и, как мог, постарался образумить. Практически на смертном одре Лавкрафт пошлет ему список научных книг, во многом переписанный из «Пособия по чтению», в надежде развеять заблуждения Фрома об устройстве Вселенной. Удалось ли, трудно сказать. В конце концов в фанатской среде его имя забудется, и он уйдет из жизни еще до сорок четвертого дня рождения.

Обменяться письмами Лавкрафт еще успеет с двумя редакторами-любителями: юными Джеймсом Блишем (1921–1975) и Уильямом Миллером – младшим (1921) из Ист-Оранджа, Нью-Джерси, издававшими с ноября 1935 года фэнзин Planeteer (некоторые обложки оформил Нильс Фром). Похоже, с Лавкрафтом они связались не раньше лета 1936 года, прося какой-нибудь текст для печати. Тот послал стихотворение «Лес», опубликованное лишь в Tryout за январь 1929 года. Блиш с Миллером успеют напечатать листы с ним, но тираж так и не закончат (издание к тому времени объединится с фэнзином Tesseract под общим названием Tesseract Combined with The Planeteer). Через год юный Сэм Москвиц выкупит полуготовые номера и продаст по пять-десять центов за штуку^30.

Сохранившиеся обрывки их переписки не представляют особой значимости и сводятся к тому, что Лавкрафт с грустью для Блиша и Миллера (письма направлены сразу обоим) констатирует: «Некрономикон» выдуман, а в ответ на призыв его написать походя обещает подумать – если не о всем манускрипте (семьсот пятьдесят первая страница, например, уже была в «Ужасе Данвича»), то хотя бы об отрывке или главе (на манер того, как Кларк Эштон Смит вставил в «Пришествие белого червя» главу из «Книги Эйбона») или хотя бы над «сокращенным адаптированным изданием».

Вскоре после этого имя Миллера канет в историю, а вот Блиша ждет большое будущее: он войдет в сонм мастеров фантастики своих лет благодаря таким романам как «Удивительный доктор» (1964), «Черная пасха» (1968) и «День после Светопреставления» (1972) – по-настоящему философским работам. Едва ли на него оказал влияние Лавкрафт, но об их кратком общении он, похоже, не забывал вплоть до трагически безвременной кончины.

Помимо писателей, редакторов и издателей к Лавкрафту обращались и художники. Самым заметным был Верджил Финлэй (1914–1971), уже давно восхищавший его оформлениями Weird Tales. Это, пожалуй, действительно один из лучших иллюстраторов бульварной периодики, чьи рисунки пером потрясают своими точностью и выразительностью. Лавкрафту он впервые даст о себе знать в сентябре 1936 года – и хоть общение их будет недолгим (Лавкрафт пошлет всего пять писем и открытку), зато радушным. Уиллис Коновер втайне уговорит его сделать знаменитый протрет Лавкрафта в образе джентльмена восемнадцатого века, которым, по замыслу, в Science-Fantasy Correspondent открылся бы «Сверхъестественный ужас в литературе»31 (после закрытия журнала этот портрет появится на обложке Amateur Correspondent за апрель – май 1937 года).

Финлэй же подви́г Лавкрафта на предпоследнее творческое начинание. Иллюстратора печалило, что искусству и литературе перестали посвящать стихи, – и Лавкрафт сочинит для него одно в письме от тридцатого ноября: «К мистеру Финлэю в честь его рисунка по рассказу мистера Блоха „Безликий бог“» (ту его иллюстрацию многие признали лучшей за всю историю Weird Tales). «Не будь вы таким ценителем, я бы накропал стишок к любому их ваших шедевров»32, – пишет он, будто сочинял экспромтом прямо в письме. Не исключаю такого, хотя в тот же день Лавкрафт вставит его в письмо к Барлоу. В любом случае стихотворение заслуживает похвалы – а если это действительно результат минутной импровизации, то вдвойне.

Окончательную точку в своей карьере Лавкрафт, вероятно, поставит через неделю другим сонетом, озаглавленным в одной рукописи «К Кларку Эштону Смиту, эсквайру, в честь его фантастических произведений, поэзии, живописи и скульптуры», а в другой – «К Кларкэш-Тону, властелину Аверони». Это не менее изящный комплимент многогранному творчеству Смита, который он сам же и превзойдет через несколько месяцев пронзительной ответной элегией.

В октябре 1936 года Лавкрафту придет письмо от Стюарта Мортона Боланда (1909–1973), молодого библиотекаря из Сан-Франциско. По словам Боланда, будучи в Будапеште, он послал Роберту И. Говарду репродукцию музейного иллюминированного манускрипта, а тот якобы передал его Лавкрафту, сочтя похожим на «Некрономикон». Через несколько месяцев Боланд, вернувшись домой, найдет письмо от него^33. В переписке Лавкрафта и Говарда о Боланде нет ни слова, к тому же последний раз Говард писал Лавкрафту тринадцатого мая – а Боланд, что подозрительно, даст о себе знать лишь через пять месяцев.

Любопытен же он тем, что разбирался в мезоамериканском фольклоре и по просьбе перечислил Лавкрафту самых интересных божеств у ацтеков и майя, схожих с его пантеоном («Чиминигагуа: кровожадный бог, хранитель вселенского света и создатель исполинских черных птиц. Днем они разносят свет в клювах, а на ночь – проглатывают»34). Экзотичная туземная вера его заинтересовала, но для литературной адаптации требовалось ее «в значительной мере переосмыслить и дополнить». Свой искусственный бог, полагал он, всегда в литературе превзойдет настоящего, поскольку податлив к сюжетным изменениям.

За время их мимолетного общения Боланд умудрился вынести то, что не раз ускользало от всех лжепоследователей Лавкрафта:

«…было впечатление, что Лавкрафтианская Теология его забавляет, дает повод для тихого глумления… Он, казалось, едва не лопался от тайного хохота, когда якобы вдумчивый читатель исполнялся веры в его божеств. «Человек создал бога по своему образу и подобию для своей необходимости», – вот что я разглядел за всем этим. Ехидство – придавленное к земле адской тяготой знаний, но все же салютующее завтрашнему дню с такими мужеством и стойкостью, каким я не знаю равных»35.

В ноябре 1936 года Лавкрафту напишет некто, кого он справедливо окрестит «самородком»36. Фриц Лейбер – младший (1910–1992) был сыном известного актера шекспировских драм Фрица Лейбера – старшего, чей спектакль в Оперном театре Провиденса Лавкрафт посетил с Робертом Мантеллом в 1912 году. Сын тоже интересовался сценой, но поглядывал и в сторону литературы. С детства его увлекала «странная» и научная фантастика, а «Цвет из иных миров» в сентябрьском номере Astounding ему «еще долго не давал спокойно уснуть»37. Его интерес к Лавкрафту подстегнут «Хребты безумия» и «За гранью времен» в Astounding – возможно, благодаря тому, что они прощупывают грань между ужасом и фантастикой, а этим Лейбер и сам потом займется. Писать Лавкрафту он постеснялся, и его выручила жена Жонкиль (написала в Weird Tales), и какое-то время писатель общался с ними обоими.

В середине декабря Лейбер пошлет ему поэтический цикл «Демоны с далеких небес» и повесть «Гамбит адепта». Оба произвели на Лавкрафта впечатление, особенно повесть. Это первое появление Фафхрда и Серого Мышелова – удалых авантюристов (один – это сам Лейбер, а другой – его друг Гарри О. Фишер [1910–1986], с которым Лавкрафт тоже обменялся письмом-другим), ищущих приключений на просторах вымышленного мира. Лавкрафт посвятил «Гамбиту» подробное письмо с щедрой похвалой:

«То, что меня, охотника за сумрачными потоками из бездны, „Гамбит адепта“ так впечатлил и увлек, само по себе говорит о силе сюжета, поскольку слог и общий настрой почти диаметрально противоположны моим собственным. Я погружаюсь в мир фантазий сквозь безрадостный псевдореализм, мрачность, чувства таинственного зла и напряжения. Ваш слог же легок, остроумен и элегантен, как у Кейбелла, Стивенса, позднего Дансени и прочих писателей их сорта – с нотками „Ватека“ и „Уробороса“ [Э. Р. Эддисон «Червь Уроборос»]. Непринужденность и юмор не по плечу многим fantastistes и переходит в пошлость, однако вы превращаете пассивы в активы, достигая гармонии, в которой легкая причудливость не смазывает, не перечеркивает страх перед лицом сгущающейся тьмы, а лишь усиливает его»38.

Беда в том, что в сборнике Лейбера «Посланцы ночной тьмы» «Гамбит адепта» опубликован явно не в этой редакции. Судя по замечаниям Лавкрафта, изначально антураж был выраженным греко-римским – со множеством анахронизмов и фактических ошибок, на которые он и указал. Видимо, поэтому от исторического фэнтези Лейбер перейдет к чистому. В черновике были и отсылки ко вселенной Лавкрафта, в печати же они также вырезаны. Всплывшая недавно оригинальная рукопись еще не издана и не попала на мой суд.

Лейбер неоднократно восхищался важностью своего насыщенного, хотя и краткого знакомства с Лавкрафтом. «Его часто считают одиноким затворником, но как он скрасил мое одиночество – и не только на те мимолетные полгода, а на целых двадцать лет»39, – признается он в 1958 году, а еще кое-где даже назовет Лавкрафта «главным вдохновителем моего творчества после Шекспира»40. Запомним это утверждение на будущее. Сейчас достаточно сказать, что из всего круга Лавкрафта Лейбер сильнее всех приблизился к нему в плане писательского таланта – сильнее Августа Дерлета, Роберта И. Говарда, Роберта Блоха, К. Л. Мур, Генри Каттнера и даже Джеймса Блиша. С пятидесятых он станет одним из виднейших фантастов (его перу принадлежат такие культовые произведения как «Мрак, сомкнись!» (1950), «Ведьма» (1953), «Необъятное время» (1958), «Призрак бродит по Техасу» (1969), «Наша владычица тьмы» (1977) и десятки рассказов о Фафхрде и Сером мышелове), однако из-за количества и сложности, как у Дансени и Блэквуда, работы Лейбера трудно подвергнуть критическому разбору, отсюда, имея своего преданного читателя, он все же остается недопонят.

Наконец, рассмотрим случай Жака Бержье – а на деле Якова Михайловича Бергера (1912–1978), русского француза из Парижа. По его заверениям, он успеет пообщаться с Лавкрафтом и подкрепит свои слова забавной историей, как якобы восхитился аутентичностью Парижа в «Музыке Эриха Занна», а писатель ответил, что просто там бывал – «во сне вместе с По»41. Занимательный, но, вероятно, вымысел. В корпусе писем Лавкрафта нет и намека на Бержье. В мартовском выпуске Weird Tales за 1936 год напечатаны его похвалы Лавкрафту («Даешь больше Г. Ф. Лавкрафта – единственного из нынешних писателей, кто по-настоящему постиг тьму»), и, возможно, Бержье просто попросил Фарнсуорта Райта переправить письмо своему кумиру. Напишет он в Weird Tales и о смерти Лавкрафта, но про знакомство с ним вновь не упомянет – возможно, сочтя бестактным. Мне вообще не известно, чтобы ему писали не из англоязычного мира. В любом случае Бержье многое сделает для продвижения работ Лавкрафта во Франции.

Его переписка все разрасталась – что радовало и в то же время удручало. В сентябре 1936 года Лавкрафт писал Уиллису Коноверу:

«Что касается урезания моей переписки…я ни за что не прибегну к резкой политике высокомерного и бессовестного отмалчивания. Речь, скорее, о том, что не требующие глубины и спешки ответы потеряют в объеме и своевременности. Я упоен новыми взглядами, идеями и контрастом мнений, почерпнутыми из обширной переписки, и наотрез отказываюсь ее значительно ограничивать»42.

Через три месяца он напишет Барлоу: «Список корреспондентов тем временем достиг девяносто седьмой отметки. И вправду стоит задуматься о сокращении… но, дьявол, как поступиться своим эпистолярным долгом, не прослыв бестактным ханжой?»43 В этих двух абзацах как нельзя лучше видна гибкость его ума, жажда знаний и впечатлений, равно как и благородный нрав. Даже перед лицом скорой смерти Лавкрафт оставался верен своей пытливости и кодексу культурного общения.

Во второй половине 1936 года случилось то, на что Лавкрафт уже не надеялся: в свет вышла книга с его именем на обложке. Убогая по качеству и усеянная ошибками, как не трудно догадаться. Не утешает и то, что это издание «Тени над Инсмутом» – единственной прижизненной книги Лавкрафта – сегодня весьма ценится в среде коллекционеров.

Издал ее Уильям Ф. Кроуфорд, чьей первой публикацией был специфический буклет, где «Белая Сивилла» Кларка Эштона Смита (при этом Смит написал «Sibyl» как «Sybil») соседствовала с «Людьми из Авалона» Дэвида Х. Келлера. Fantasy Publications Кроуфорда выпустит буклет в 1934 году. Те же планы он имел и на «Хребты безумия» с «Тенью над Инсмутом» – «Хребты», как напишет в будущем, он счел слишком крупными и согласился на «Тень»44. Однако письма Лавкрафта с этим поспорят: Кроуфорд якобы как только не пытался заполучить обе повести, даже предлагал выпустить частями в Marvel Tales или Unusual Stories, но затем «Хребты безумия» ушли в печать в Astounding, и пришлось ограничиться «Тенью над Инсмутом». Начало книге положили в 1936 году; за перепечатку взялась расхожая пенсильванская газета Saxton Herald. Текст на ревизию пришлют весной, но местами он окажется таким безнадежным в плане ошибок (Лавкрафт выпалывал их в поте лица как мог), что многие страницы проще будет переписать с нуля.

В заслугу Лавкрафту можно поставить то, что иллюстрировал книгу Фрэнк Утпатель: в январе – феврале писатель уговорит Кроуфорда его нанять^45. Утпатель (1905–1980), уроженец Среднего Запада с голландскими корнями, в 1932 году уже делал по повести тушевые рисунки, когда Август Дерлет своими силами предлагал ее в журналы. Рисунки к тому времени уже канули в Лету, но иллюстрации в любом случае решили делать методом ксилографии. Утпатель вырезал четыре таблички, одну из которых – леденящую фантасмагоричную перспективу на гнилостные крыши и шпиль Инсмута, отдающую Эль Греко, – отпечатали на суперобложке. Лавкрафт послал Утпателю фотографии какой-то гавани (возможно, в Ньюберипорте – прообразе Инсмута), однако в конце февраля увидел в газете изображение истлевающего города, очень близкое к его образу (рекламу банка: вкладчиков призывали к бережливости и заботе о средствах^46). В конце концов, работы Утпателя его по праву восхитили – даже несмотря на то, что у бородача Зедока Аллена в них на лице ни волоска.

Пожалуй, лишь за рисунки книгу и стоит хвалить, поскольку текст совершенно не выдерживает критики. Да, одни опечатки Лавкрафт нашел, но, очевидно, при их исправлении добавились новые – рядовая болезнь линотипирования: из-за одной ошибки переделать нужно всю строку. Авторский экземпляр ему пришлют не раньше ноября^47 – хотя, что примечательно, на титульном листе значится «апрель 1936 года» (а также новое название издательства Кроуфорда – Visionary Publishing Co). Лавкрафт, как утверждает, выловил тридцать три опечатки, а другие читатели – еще больше. По его просьбе Кроуфорд подготовит список опечаток – с опечатками, убивающими саму суть списка48, – и даже найдет время исправить множество экземпляров от руки. Примерно так же Лавкрафт правил «Холмы безумия» в Astounding: лезвием выскабливал ошибочные и лишние слова, буквы, знаки препинания и заточенным карандашом писал поверх. Судя по всему, переделал он таким образом больше половины книг.

Причина, возможно, в том, что из четырехсотенного тиража Кроуфорду оказалось по карману переплести лишь около двухсот экземпляров. Исходя из слов Лавкрафта, в предприятие Кроуфорд вложился, заняв у отца^49, и как раз где-то в период выхода «Тени над Инсмутом» попросил в долг у Лавкрафта астрономические для него сто пятьдесят долларов на спонсирование Marvel Tales 50. Книга в итоге продалась слабо, хотя ее рекламировали в Weird Tales и не только (по цене всего в доллар). Как результат, Кроуфорд на семь лет забросит издательское дело и за этот срок уничтожит неподшитые экземпляры «Тени над Инсмутом». Вот как терниста судьба первой книги Лавкрафта.

Между тем дела на писательском поприще у Лавкрафта обстояли не лучшим образом. В конце июля Джулиус Шварц, похоже, захотел повторить успех «Хребтов безумия» в Astounding и предложил «безумное и неосуществимое предприятие»: издаться в Англии. Не исключено, что Шварц хотел договориться о полноценной книге, поскольку Лавкрафт выслал ему «самые разнообразные рукописи»51. В Америке для его неизданных рассказов оставался всего один путь: в Weird Tales, куда Лавкрафт сам ничего не посылал с отказа «Хребтам безумия» в 1931 году (разве что «В склепе» в 1932-м). К его удивлению, предложенные для галочки «Тварь на пороге» и «Скитальца тьмы» Фарнсуорт Райт купит тут же – и удивляться нечему: читатель не один год требовал нового Лавкрафта вместо переизданий. Так, в 1933 году издали один его новый рассказ «Грезы в ведьмовском доме» и две перепечатки, в 1934-м – его соавторскую работу «Врата серебряного ключа» и одну перепечатку, в 1935-м повторили один старый рассказ, в декабре 1936-го издали один новый – «Скитальца тьмы» – и две перепечатки (все это не считая новых редакций, которые тоже выпускались).

В этом ключе любопытно письмо Лавкрафта к Райту, приложенное к рассказам. Кажется, будто между строк он сам напрашивается на отказ:

«Юный Шварц выпросил у меня немало рукописей для возможной публикации в Великобритании, но мне пришло в голову прежде всего исчерпать возможности по эту сторону Атлантики. Соответственно, мне необходим бесповоротный отказ по поводу вложенного, чтобы не сокрушаться об упущенном источнике столь нужного мне дохода»52.

Едва ли Райта растрогала фраза о доходе. Он наверняка просто ухватился за новые работы Лавкрафта (упустив-таки «Хребты безумия» и «Тень над Инсмутом») и, что не исключено, боялся его окончательного перехода в Astounding после двух публикаций. Откуда ему было знать, что Лавкрафт больше ничего не напишет? Сам же Лавкрафт рассчитывал на отказ (как минимум на словах) нарочно, чтобы, как это ни парадоксально, психологически от него защититься.

Вдобавок ко всему, на тот момент его вера в свои творческие силы находилась в низшей точке. В феврале 1936 года, спустя три месяца после написания «Скитальца тьмы» и до злоключений с Astounding, Лавкрафт признается:

«[„Хребты безумия“] были закончены в 1931 году. У Райта и других они встретили такой враждебный прием, что мой внутренний литератор понес тягчайший удар. Мысль о том, что, несмотря на старания, у меня не вышло облечь чувства в слова, подло уничтожила во мне способность браться за эту задачу в былой манере – а также былые уверенность и производительность»53.

Писательство уже отходило для него в прошлое. В конце сентября 1935 года он поделится с Дуэйном У. Раймелом откровенностью: «Может статься, я избрал не совсем то средство самовыражения. Может статься, для передачи подобных чувств требуется не беллетристика, а поэзия»54. Через полгода он это уточнит: «беллетристике не под силу выразить мои подлинные устремления (чему под силу, не знаю – возможно, чему-то ближе к избитому и опошленному понятию „поэзия в прозе“)»55.

За тот период мелькают намеки на его новые сюжеты (как минимум он их продумывал), но воплощения они не получат. Эрнест А. Эдкинс напишет так:

«Перед самой кончиной Лавкрафт обмолвился о масштабном предприятии, ждущем свободной минуты, – своего рода династическом романе-хронике о фамильных тайнах и судьбе древнего новоанглийского рода, осененного проклятьем и терзаемого некой омерзительной формой потомственной ликантропии. Этот его magnum opus зиждился бы на глубоких познаниях об оккультных поверьях, бытующих в зловещем и потаенном краю, с которым он был столь знаком, однако, по-видимому, эта задумка только-только обретала очертания и едва ли удостоилась хотя бы чернового наброска»56.

Слов Эдкинса, увы, не проверить: их с Лавкрафтом переписки найти не удалось, как и других упоминаний об этой сюжетной наметке. «Дом о семи фронтонах» с примесью ужаса – вот на что она похожа, и откровенно говоря, подразумевает уход от кошмарно-фантастической гармонии, которой Лавкрафт достигает на склоне лет.

Заявляют, впрочем, что у него был-таки еще один рассказ. Лью Шоу пишет:

«За основу взята реальная история. Какое-то время в гостинице на Бенефит-стрит работала одна горничная. В будущем она найдет богатого мужа и снимет там номер, но прислуга якобы будет ее в упор не замечать. Тогда женщина съедет, перед этим наслав проклятье на обидчиков, гостиницу и все с ней связанное. Злой рок действительно восторжествует: гостиница вскоре сгинет в пожаре. С тех пор на том месте не суждено вырасти ни одному зданию»57.

По словам Шоу, Лавкрафт послал рассказ в какое-то издание, не сняв копии, но там он затерялся среди корреспонденции.

Нужно ли объяснять, насколько подозрительно выглядит это заявление. Во-первых, едва ли Лавкрафт опустился бы до такого примитивного сюжета (вдобавок с женщиной в главной роли). Во-вторых, слабо верится, что рассказ он «забыл» подкрепить двумя копиями, как обычно. Копий он не снимал с очерка о римской архитектуре для Моу, но в тот раз просто ограничился одной рукописью. Помимо прочего, Лью Шоу якобы однажды встретил Лавкрафта на улице в обществе какого-то «любителя научной фантастики» – гипотетически, Кеннета Стерлинга, но в мемуарах тот об этом не вспоминает. Также, по его словам, в 1941 году он закончил Брауновский университет, однако в списке выпускников есть только некий Льюис А. Шоу в выпуске 1948 года и Лью Шоу, защитивший там диссертацию. Я подозреваю, что под именем Лью Шоу (вымышленным) скрывается обманщик.

Здесь мы подходим к весьма трагичному окончанию «профессиональной» стези Лавкрафта. Осенью 1936 года Уилфред Б. Талман предложит ему посодействовать в издании сборника рассказов или даже полноценного романа через издательство «Уильям Морроу и др.», где, похоже, знал нужных людей. Лавкрафт дал ему карт-бланш со словами «довольно с меня общения с издателями», а по поводу романа заявил: «заказ на роман (за одобрение издательства не ручаюсь) стал бы авантюрой, хотя я бы с радостью попробовал, будь у меня время»58. Последнюю часть фразы Талман, видимо, воспринял слишком буквально: Морроу и впрямь выкажет интерес. У Лавкрафта попросят завязку на пятнадцать тысяч слов, по которой уже примут решение.

Здесь он насторожится и пойдет на попятную. Предложить ему было нечего, а сочинять вступление без четкого представления о кульминации и финале (который бы наверняка навязал Морроу) он не мог. В целом складывается ощущение, что к началу ноября Талман почти уговорил-таки Лавкрафта на роман – хотя тот заявлял, что «пока что не стоит давать обещаний»59. «Не вдохновлен на сочинительство; уже год ничего не писал», – укажет он; вдобавок для начала пришлось бы освежить навыки парой-тройкой рассказов.

Талман наверняка рассердился, что зря готовил почву в издательстве. Лавкрафт посыпает голову пеплом: «Я склоняю голову. Падаю ниц. Я каюсь не из пустой формальности, мое сожаление искренне и глубоко. Черт побери! Даю вам разрешение выставить меня старым сумасбродом и болваном, который не понимает, что несет, – я ничуть не возражаю!»60 С его подачи Талман уверит Мороу, что «я очень постараюсь рано или поздно предоставить синопсис, а также в общих чертах даю надежду на полную или частичную рукопись когда-нибудь в будущем». Обсуждать эту тему не прекратят вплоть до середины февраля 1937 года, но тогда Лавкрафта уже покинут силы. Итак, все сложилось неудачно – и винить в этом, по большей части, стоит Талмана, разглядевшего в отдельных фразах Лавкрафта якобы стремление взвалить на плечи полномасштабный литературный проект.

Трудно сказать, когда именно Лавкрафт ощутил близость смерти. Летом 1936 года, когда потеплело, он задышал полной грудью: было комфортно гулять, работа спорилась. Порадовал и визит Барлоу, хотя за ним шел шестидесятичасовой марафон по редактуре «Культурной речи». Осенью Лавкрафт не прекращал долгих прогулок по неизведанным краям – а в одной вылазке с двадцатого по двадцать первое октября даже обогнул залив Наррагансетт на восток, добравшись до парка Сквантум-Вудс. Там двадцатого ему повстречались два котенка: один, игривый, дался в руки, а второй держался особняком в двух шагах, приглядывая за собратом. Двадцать восьмого Лавкрафт прогуляется в заповедник Ньютаконканат в трех милях к северо-востоку от Колледж-Хилл.

«В первозданных, не знавших цивилизации лугах мне то и дело открывалась волшебная панорама города на фоне неба – сонм как бы парящих над землей крыш и куполов, овеянных таинственной дымкой… Я увидел, как над звонницами и шпилями плывет широкий желтый лик полной луны, а на западе в сумеречном румянце мерцают Венера и Юпитер»61.

В ноябре Лавкрафта взбодрили президентские выборы. Утром двадцатого октября удалось даже мельком увидеть Рузвельта во время его турне по Провиденсу.

Порадовало и Рождество. Энни с Лавкрафтом вновь нарядили елку, затем вдвоем поужинали в пансионе по соседству, и, само собой, не обошлось без подарков. Кое-кто преподнесет Лавкрафту одиозный сюрприз, хотя сам он отметит свой восторг: Уиллис Коновер пришлет ему старый человеческий череп из одного индейского кургана. В будущем его осудят за такой жест умирающему, но разве он знал правду? К тому же радость Лавкрафта от этого замогильного сувенира кажется искренней.

Зима выдалась на редкость теплой, что позволило гулять по округе в декабре и даже январе. В письмах за тот период, конечно, нет и намека на скорую кончину. Лейберы предложат взяться за редактуру видного бульварного журнала, на что в середине декабря Лавкрафт напишет Жонкиль: «Если старость таки не возьмет свое, наверняка смогу приняться за редактуру добротного фантастического журнала, о которой упоминал мистер Лейбер!»62 В февральской политической дискуссии с коммунистом Генри Джорджем Вайссом – а Лавкрафт обнаружил, что во многом они сходятся, – он напишет: «Как любопытна будет Америка в ближайшие годы»63. Будто и не сомневался, что доживет.

Тем не менее в начале января самочувствие Лавкрафта ухудшилось: опять якобы разыгрались «простуда» и несварение. Ближе к февралю он начинает печатать письма на машинке— а это всегда дурной знак. В середине февраля он обмолвится Дерлету о заказе на редакторскую обработку статей по астрономии (возможно, для Asheville Gazette-News, но вообще об этом заказе нет данных), из-за которого пришлось сдуть пыль со старых астрономических книг и взяться за новые. (К слову, в середине октября 1936 года Лавкрафт с великим удовольствием посетил сходку новоиспеченного провиденсского кружка любительской астрономии «Небоскребы».) Кончается то письмо ремаркой «курьезно, как к концу жизни иной раз возвращается страсть юности»64.

На тот момент он уже принимал три выписанных врачом препарата. Между тем его продолжал допытывать по роману Талман, и двадцать восьмого февраля Лавкрафт набросает ему хилый ответ: «Мучаюсь от постоянных болей, ем только жидкое и до такой степени раздут, что даже не могу лежать. Дни просиживаю в кресле на подушках, а читаю и пишу по две-три минуты за раз, не дольше»65. Через два дня Гарри Бробст, который, похоже, был рядом, напишет Барлоу: «Наш старый друг слег, пишу эти строки за него. За несколько дней он серьезно ослабел»66. Девятого марта Лавкрафт нацарапает на обороте открытки для Уиллиса Коновера: «Мне очень плохо, и, по-видимому, это надолго»67.

Точного мнения о заболеваниях Лавкрафта нет – как минимум в плане их этиологии. Виной здесь, возможно, то, что он затянул с обращением к специалисту. Основной причиной смерти в свидетельстве указана «карцинома тонкого кишечника», а дополнительной – «хронический нефрит», почечный воспалительный процесс.

В толстом кишечнике рак встречается куда чаще, соответственно в тонком его не всегда вовремя обнаруживают даже при регулярных медосмотрах. Лавкрафт же первый и последний раз покажется врачу за месяц до смерти, но тот уже сможет лишь развести руками и выписать морфий (который, похоже, даже в крупных дозах приносил мало облегчения). Почему он медлил, сказать трудно, поскольку первые серьезные симптомы дали о себе знать как минимум в октябре 1934 года, когда у него «обострилось несварение»: «я пролежал в постели, периодически волоча себя в уборную и на кухню, неделю и впоследствии недомогал и с трудом держался на ногах»68. Себе Лавкрафт приписывал «простуду» – народное название ОРЗ, о котором, очевидно, здесь и речи не идет (в душе он сам наверняка это понимал). Может статься, сыграл роль его страх перед врачами и больницами. Как помним, мать писателя Сьюзи скончалась после операции на желчном пузыре. Не столько, должно быть, из-за врачебной халатности, сколько просто из-за общих физической и моральной истощенности, однако Лавкрафт вполне мог проникнуться опасливым недоверием к медицине.

У рака ЖКТ множество причин. Во-первых, рацион из жирной пищи с минимумом клетчатки, когда кишечник вынужден усваивать избыток животных белков. Что занимательно на фоне «любви» Лавкрафта к консервам, наука утверждает о противораковом воздействии современных пищевых добавок и консервантов^69. Иными словами, Лавкрафта мог свести в могилу не избыток, а недостаток консервантов.

Также трудно сказать, рак ли способствовал воспалению почек (или вообще их вызвал). Вполне возможно, что никакой связи нет. Раньше под диагноз «хронический нефрит» попадала уйма почечных недугов. По всей вероятности, Лавкрафт страдал от хронического гломерулонефрита (прежде известного как болезнь Брайта) – воспаление почечных гламерул, клубочков кровеносных капилляров. Если не рак его спровоцировал, то причина остается неясной. Иногда это сбой иммунной системы, иногда – плохое питание^70. Иными словами, раком и отказом почек Лавкрафт может быть обязан убогому рациону – и в этом ключе освежим в памяти его стандартное меню, тем более что в его последние годы оно претерпело изменения.

За три месяца до смерти в письме к Жонкиль Лейбер он распишет два своих рядовых приема пищи:

(*или жаркое из солонины Armour’s, или тушеная фасоль из кулинарии, или франкфуртские сосиски Armour’s, или спагетти с фрикадельками Boiardi, или макароны с фаршем из кулинарии, или овощной суп Campbell’s, и т. д. и т. п.)71

Из этого списка видно, как именно Лавкрафт умудрялся питаться на тридцать центов в день или два доллара десять центов в неделю. Ранее он указал Уиллису Коноверу, что без подспорья (минимального) из последних крох наследства, на одни преходящие редакторские и почти нулевые (кроме двух из Astounding) авторские гонорары было бы трудно жить: «Питаться пришлось бы помалу»72. Увы, он и так питался помалу – жирной пищей (сыр, мороженое, пирожные, пироги). Лавкрафт не умер голодной смертью – на этом стоял Август Дерлет, – однако печальный факт в том, что скудная диета однозначно приблизила его конец.

Как я полагаю, прогрессирующий рак обострил и его чувствительность к холоду, которой я пока не касался, – впрочем, как теперь найти взаимосвязь? Бытовало мнение, что Лавкрафт страдал от так называемой пойкилотермии. Это не столько болезнь, сколько биологическое свойство некоторых видов животных менять температуру тела в зависимости от температуры внешней среды. Оно характерна для хладнокровных вроде амфибий, тогда как у теплокровных млекопитающих температура держится примерно на одном уровне.

Нет данных, будто на холоде Лавкрафт холодел и сам, хотя это не исключено. «Зябкость» он предпочитал перетерпеть, не обращаясь к врачу, посему температуру в этом состоянии ему не замеряли. Судить о симптомах остается лишь по его рассказам: это и сбой в работе сердечно-сосудистой и дыхательной систем (на рождественском холоде в Нью-Йорке Лавкрафт страдал одышкой), и отеки в ногах (зачастую признак плохого кровообращения), и нарушение координации^73, мигрень и тошнота^74,иногда – рвота^75, а в критических случаях (похоже, три-четыре раза в жизни) даже обмороки. Мне не под силу свести все это в диагноз.

В чем же здесь объяснение? Не похоже, чтобы существовал конкретный недуг с таким перечнем симптомов, однако есть гипотезы. По всей видимости, за терморегуляцию в телах млекопитающих отвечает центральная нервная система. Исходя из опытов на животных, поражение нижнего отдела гипоталамуса может привести к тому, что теплокровные приобретают квазихладнокровность: не потеют на жаре и не дрожат на холоде^76. В жару Лавкрафт отмечал обильную потливость и одновременно с этим невероятный прилив сил. Тем не менее я не исключаю, что боялся холода Лавкрафт из-за дефекта в гипоталамусе (не влияющем на интеллектуальные и творческие навыки).

Между тем «простуда», как он открыто дает понять, заметно ослабевала при потеплении. Так было зимой 1935/36 годов. Возможно, из-за этого Лавкрафт считал свои проблемы с пищеварением неким следствием гиперчувствительности к холоду (а ее же считал неизлечимой). Если все так, то, возможно, поэтому он затянул с походом к врачу до самого конца.

Даже читать о последнем месяце жизни Лавкрафта мучительно больно, а представить и вовсе невыносимо. Свет на тот период нам пролила внезапная находка: часть предсмертного дневника, считавшегося утерянным или вообще выдуманным, который Лавкрафт вел, пока хватало сил держать перо. Подлинник – а его Энни Гэмвелл впоследствии передаст Р. Х. Барлоу – действительно утрачен, однако Барлоу процитировал отрывки оттуда в письме к Августу Дерлету. Вкупе с его историей болезни и воспоминаниями двух лечащих врачей они в красках рисуют нам его кончину^77.

Начало этому дневнику Лавкрафт положил с наступлением 1937 года. На протяжении почти всего января его беспокоило несварение. Двадцать седьмого он оставил занятную пометку: «Рассказ Раймела – редактура». Речь об «Из моря», который он отредактирует на следующий день и в середине января пришлет Раймелу с «минимумом необходимых, на мой взгляд, исправлений»78. Публикаций этого рассказа не нашлось, и он, по-видимому, не сохранился. Сколь бы мелкими ни были правки, они – самые последние в жизни Лавкрафта.

Шестнадцатого февраля его посетит доктор Сесил Кэлверт Дастин. Диагноз, вспоминает он, был налицо: рак в терминальной стадии; скорее всего, он выписал разнообразное обезболивающее (Лавкрафт пишет о трех препаратах). Лучше не стало, и даже болей, судя по всему, унять не удалось. Лежать писатель не мог, спать приходилось полусидя в кресле. Вдобавок у него серьезно вздулся живот (отек брюшной полости из-за почек).

Двадцать седьмого февраля Энни известит доктора Дастина, что племяннику намного хуже. Вызванный Дастин констатирует, что ему остались считанные дни. Лавкрафт, конечно, не показывал вида, уверяя друзей и знакомых, будто занемог лишь на неопределенное время, но и, не исключаю, питал надежду, что все всё понимают. Первого марта Энни попросила подыскать специалиста-терапевта. Медицина уже была бессильна – тем не менее Дастин пригласил доктора Уильяма Лита. Запись в дневнике от второго марта гласит: «боли, вздремнул, сильные боли, поспал, нестерпимые боли». Третьего и четвертого марта проведать заходили Гарри Бробст с женой. Дипломированный врач, Бробст наверняка сообразил, что к чему, однако в письмах к общим знакомым также выдержал хорошую мину.

Шестого марта доктор Лит застанет Лавкрафта в горячей ванне, явно как-то облегчавшей муки. В тот день писатель отметит «адские боли». К девятому перестанет есть и пить. Десятого доктор Лит предложит госпитализацию в больницу имени Джейн Браун. Лавкрафт согласится, и его увезут в карете скорой помощи. Палату ему выделят под номером 232 (в шестидесятых больницу расширят, нумерация изменится)79. Последняя запись в дневнике Лавкрафта датирована одиннадцатым ноября. Дальше сил писать, видимо, не осталось.

Его переведут на питательные капельницы, поскольку он начнет отторгать даже воду. Двенадцатого марта Энни напишет Барлоу:

«Я так давно надеялась послать вам счастливую весточку, однако посылаю печальную: Говард тяжко болен и очень ослаб…Сил у бедолаги с каждым днем все меньше. Ни еды, ни воды не удерживает.

…Нужно ли говорить, с какой глубокой философской невозмутимостью он все сносит»80.

Тринадцатого марта чета Бробстов навестит Лавкрафта в больнице. На вопрос о самочувствии он ответит: «Иногда боли просто непосильны». На прощание Бробст призовет держаться – помнить заветы философов-стоиков. Ответит Лавкрафт лишь короткой улыбкой^81.

Четырнадцатого марта отек так усилился, что при дренаже из живота выкачали шесть и три четверти кварты[22] жидкости. В тот же день Барлоу из Ливенсуорта, Канзас, телеграфирует Энни в ответ на письмо: «ГОТОВ ПРИЕХАТЬ ПОМОЧЬ ОТВЕТ ПРИШЛИТЕ СЕГОДНЯ В ЛИВЕНСУОРТ»82.

Говард Филлипс Лавкрафт уйдет из жизни ранним утром пятнадцатого марта 1937 года. Смерть констатируют в 7:15. Вечером Энни ответит Барлоу^83:

УТРОМ ГОВАРДА НЕ СТАЛО УЖЕ НЕ ПОМОЧЬ БЛАГОДАРЮ.

Глава 26. Не Предан Праху и Забвению (1937–2010)

Вечером пятнадцатого марта Providence Evening Bulletin выпустит кишащий всевозможными ошибками некролог, в котором упомянет о «больничных заметках» Лавкрафта, которые он «вел, пока мог еще держать карандаш». Пресса быстро ухватится за этот факт, и через день некролог переиздадут в «Нью-Йорк таймс» под заголовком «Писатель запечатлел смерть от рокового недуга». Именно оттуда лучший друг Лавкрафта Фрэнк Лонг узнает о его смерти.

Прощание состоялось восемнадцатого марта в «похоронном доме сыновей Хораса Б. Ноулза» на 187 по Бенефит-стрит. Друзей и близких была горстка: Энни, супруги Бробст и подруга Энни Эдна Льюис. Те же присутствовали на похоронах (на кладбище Суон-Поинт) вместе с Эдвардом Х. Коулом и женой, а также троюродная сестра Лавкрафта Этель Филлипс Морриш. Планировали быть и супруги Эдди, но опоздали. Его имя выбьют на памятнике на участке Филлипсов под именами отца и матери: «их сын / ГОВАРД Ф. ЛАВКРАФТ / 1890–1937». Отдельные надгробия они с матерью получат лишь через четыре года.

Известия разойдутся быстрее, чем после смерти Роберта И. Говарда, но кого-то из друзей достигнут не скоро. Так, семнадцатого марта Дональд Уондри написал Лавкрафту письмо со словами в конце: «Ну а как ваша зима? Съездили к Белнэпу, пустились в южное путешествие? Написали ли, пишете что-нибудь?»1. Уондри же затем известит Августа Дерлета, а тот ответит, что прочитал письмо «на полпути в топи у Сок-Сити, где хотел посвятить день дневникам Генри Торо, однако вместо этого просидел у железнодорожной эстакады возле речки, соображая, как выпустить избранные сочинения Лавкрафта в книжной форме»2.

Дерлет сообщил Кларку Эштону Смиту, но тот уже все знал от Генри Бробста. «Смерть Лавкрафта кажется кошмарным наваждением. В голове не укладывается… Я так не тосковал со дня смерти матери»3. А ведь, как мы помним, с Лавкрафтом оба не встречались ни разу за пятнадцать и одиннадцать лет переписки соответственно.

Миры фантастики и любительской журналистики были убиты горем. Соболезнований в Weird Tales пришло столько, что в выпуске за июнь 1937 года напечатали только первую партию. Предваряют их теплые слова от Фарсуорта Райта: «Мы уважали его как писателя и любили как человека – как утонченного, благородного джентльмена и доброго друга. Покойся с миром!» Что примечательно, в стороне не остались даже случайные люди вроде Роберта Леонарда Расселла, знакомого с Лавкрафтом лишь по творчеству: «Многие читатели Weird Tales как будто утратили дорогого приятеля – и я в их числе». Не молчали и близкие друзья: Хейзел Хилд, Роберт Блох, Кеннет Стерлинг, Кларк Эштон Смит, Генри Каттнер. Последний напишет: «Я чудовищно горюю по Лавкрафту… Казалось, он неразрывно связан с моей литературной жизнью». В августе 1937 года выскажется автор ровно двух писем Лавкрафту Роберт А. У. Лаундс: «…может, странно, но я словно потерял давнего любимого друга. Такие у меня чувства». В сентябрьском номере 1937 года Жак Бержье заключит: «Для меня с уходом Лавкрафта уходит и эпоха в истории американской художественной фантастики…»

Что же до самиздата, в апрельском Driftwind о Лавкрафте душещипательно напишет Уолтер Дж. Коутс. Лучше всех, пожалуй, ему отдаст дань Хайман Брадофски, посвятив летний номер Californian воспоминаниям о нем, его стихам и, раньше всех, крупным выдержкам из писем (к Рейнхарту Кляйнеру про самиздат, под заголовком «Почтой из Провиденса»), а также свой трогательный панегирик:

«Сегодня невозможно по достоинству оценить подлинное дарование Говарда Лавкрафта – человека безмерных сердца и ума. Лишь время и ход событий раскроют всю глубину его таланта и наследия.

Автор этих строк понес страшную утрату. Как больно на душе при мысли, что нам более не встретиться с ним в Бостоне. Однако покуда живы его работы, покуда теплится память о нем в сердцах друзей и знакомых, жив и сам Лавкрафт»4.

Эдвард Х. Коул возродит из двадцатитрехлетнего забвения свой журнал Olympian, чтобы издать чудеснейший весенний номер 1940 года с проникновенными воспоминаниями Эрнеста А. Эдкинса, Джеймса Ф. Мортона, У. Пола Кука, а также своими. Отрывок Кука был кратким черновиком его будущих (лучших о Лавкрафте) мемуаров «В память о Говарде Филлипсе Лавкрафте» (1941).

Что поистине поражает в смерти Лавкрафта, так это поэтический ажиотаж вокруг нее. Дивные элегии писателю посвятили Генри Каттнер, Ричард Илай Морс, Фрэнк Белнэп Лонг, Август Дерлет, Эмиль Петайя, а бесспорно лучшую – Кларк Эштон Смит («К Говарду Филлипсу Лавкрафту», 31 марта 1937, издано в июльском Weird Tales). Достаточно процитировать ее конец:

«И все же ты не канул в вечность,

Не предан праху и забвению,

Ведь там,

На сиром западном холме в Аверони,

Где не ступала твоя нога,

Я повстречал твой премудрый дух,

Неугасающую сущность – милостивую и царственную.

Весенняя трава для тебя зеленее,

Друидский камень осенен колдовским мраком,

И в сознании ты вечно отражен,

Как в чародейском стекле,

И со страниц души уже не свести твои руны»5.

Самым первым известие о смерти Лавкрафта получил, разумеется, Р. Х. Барлоу. Тотчас сев в Канзас-сити на автобус до Провиденса, он прибыл через два-три дня после похорон. Приехать требовали «Инструкции на случай кончины» – последняя воля Лавкрафта, составленная им незадолго до смерти. Этот безрадостный набор сухих прагматичных распоряжений одним видом привел Энни в ужас, но как было ему не подчиниться^6? Открывается он следующими словами: «Всю подборку журналов, альбомы для вырезок, не требующиеся Э. Э. Ф. Г. [Энни Эмелин Филлипс Гэмвелл], а также подлинники рукописей оставляю моему посмертному литературному распорядителю Р. Х. Барлоу».

Очевидно, что «инструкции на случай кончины» не имеют юридической силы: составлен документ без юриста (даже без его санкции), не является дополнением к завещанию 1912 года и не подавался на официальное заверение. Сами «инструкции» не уцелели – только копия, написанная рукой Энни Гэмвелл (по-видимому, подлинник она берегла как память). Волю племянника она исполняла по мере сил. Двадцать шестого марта она получит записку о том, что по официальному договору Барлоу назначен полноправным литературным душеприказчиком Лавкрафта:

«ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ, что покойный Говард Ф. Лавкрафт приходился означенной миссис Гэмвелл племянником; а также

ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ его волю, согласно которой означенный мистер Барлоу должен получить его завершенные и незавершенные рукописи, машинописи и личные заметки, а также позаботиться об издании и переиздании указанных изданных и неизданный текстов; а также

ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ, что означенная миссис Гэмвелл желает исполнить волю покойного племянника Говарда Ф. Лавкрафта…

Означенный мистер Барлоу обязуется за свой счет организовать издание и переиздание означенных рукописей и машинописей и передать означенной миссис Гэмвелл прибыль в полном объеме, полученную от означенных изданий или на иных обстоятельствах, за удержанием 3 (трех) процентов от итоговой суммы».

Так Барлоу, по-видимому, достались кипы книг и рукописей, которые он распределил согласно «инструкциям». Часть писем Лавкрафта (в основном к товарищам) тут же были отправлены в Библиотеку Джона Хэя при Брауновском университете, которая почему-то не захочет их принять и на тридцать лет отложит подробную опись. Через год-два Барлоу, все такой же безутешный в личной жизни, решит послать туда остаток рукописей и часть имущества – чем и озаботится на несколько лет. Библиотека получит от него рукописи всех рассказов, кроме «За гранью времен», полную подшивку Weird Tales Лавкрафта (которую он дополнит своими номерами, изданными после кончины писателя) и многое другое. Замечу, что в «инструкциях» все завещалось Барлоу целиком и полностью; от него не просили обязательных публикаций, как просят от литературных душеприказчиков. Полная свобода действий – и будем же бесконечно признательны ему за то, что он без колебаний доверил наследство своего выдающегося друга общественной организации.

Из-за того что Барлоу постоянно менял адреса, а на письма отвечал долго и спустя рукава, в кругу знакомых Лавкрафта его поневоле невзлюбили. Позже он посетует, что зря не объявил об «инструкциях» открыто, поскольку на него посыпались упреки в краже вещей Лавкрафта. Зимой 1938-39 года его повергнет в шок письмо от Кларка Эштона Смита: «Р. Х. Барлоу: Прошу больше не писать мне и не искать общения. После того, как вы обошлись с имуществом нашего дорогого покойного друга, я больше не желаю вас знать. Кларк Эштон Смит»7. Похоже, обиду затаил и Дональд Уондри, посылая на его голову проклятья до конца дней.

Тем не менее во многом именно благодаря Барлоу Лавкрафт получит посмертно такое признание. Без писем и рукописей мастера ужасов в Библиотеке Джона Хэя его биографам за последние сорок лет пришлось бы крайне трудно, вдобавок Барлоу призывал и коллег жертвовать Библиотеке все, к чему Лавкрафт приложил руку. Издать ему удастся немного, а «Записи и тетрадь для заметок» выйдут в 1938 году в издательстве The Futile Press (принадлежащем Клэр и Гру Бэкам, Лэйкпорт, Калифорния) с прорвой ошибок – хуже публикации будут только у Дерлета. Печатать костяк творчества Лавкрафта Барлоу не мог, зато, как вспомним, кое-кто сразу после получения трагичной вести уже задумался об этом.

Может статься, лишь себя Август Дерлет считал посмертным доверенным Лавкрафта. Причиной тому две ремарки в их переписке. В 1932 году Лавкрафт с сожалением отметит (весьма пророчески), что «если задуматься, да, боюсь, как бы оставшееся от меня барахло не привело к смуте в кругу неназванных литературных наследников! Быть может, остановлю выбор на тебе, взвалю волокиту на твои плечи»8. Затем, в конце 1936-го Лавкрафт в ответ на очередные уговоры по поводу сборника рассказов походя укажет: «Что касается мысли о томике дедулиной фантастики, я, бесспорно, скорее ей симпатизирую, тем не менее не советовал бы всецело ей отдаваться»9. Именно благодаря этой фразе Дерлет сочтет себя вправе заняться посмертной публикацией Лавкрафта.

Времени он не терял. Уже к концу марта 1937 года у него были примерный план действий и поддержка Дональда Уондри. Вскоре они решат выпустить всего Лавкрафта тремя томами: первый – с лучшими произведениями, второй – с остальными и третий – с перепиской. По словам Дерлета, охватить все, включая письма, предложил Уондри^10, однако это само по себе логично.

Что отводилось Барлоу? «Помоги или не мешай», – так наверняка рассуждал Дерлет. В конце концов Барлоу приложит руку к будущему сборнику рассказов «Изгой и другие». В конце марта Дерлет, помня об ужасном издании «Хребтов безумия» в Astounding^11, попросит у него исправленный Лавкрафтом выпуск. Новых рассказов в трехтомнике нет, а брать старые Дерлету было проще из готовых изданий (даже самых посредственных вроде Fanciful Tales, где в «Безымянном городе» пятьдесят девять опечаток) и отдавать на перепечатку личной ассистентке Элис Конгер. В итоге выйдет чудовищная кипа в полторы тысячи страниц – тридцать шесть рассказов и весь «Сверхъестественный ужас в литературе».

Здесь Дерлет примет критическое решение. Сначала он предложил материал в издательство «Чарльз Скрибнерс Санз»:

«В то время я сам там издавался. К моему предложению отнеслись с интересом и, отдавая должное литературной значимости Лавкрафта, все же ответили отказом исходя из того, что такой увесистый материал издавать дорого и рискованно: сборники рассказов тогда залеживались на прилавках, вдобавок широкий читатель мало слышал о писателе Г. Ф. Лавкрафте – и в итоге предприятие сочтут нерентабельным. Я обратился и в „Саймон энд Шустер“, но и там по схожим причинам мне отказали»12.

Поскольку на эти перипетии, как признается Дерлет^13, ушло несколько месяцев, больше терять времени не хотелось. Почему же он так зациклился на трехтомнике? Ведь «Чарльз Скрибнерс Санз» и «Саймон энд Шустер» наверняка согласились бы, к примеру, на десять-двенадцать рассказов. Так или иначе, Август Дерлет пошел ва-банк и вместе с Дональдом Уондри открыл свое небольшое издательство «Аркхэм-хаус».

В издательском мире «Изгой и другие», вышедший в декабре, не остался без внимания. Многих сборник привлек не столько содержанием, сколько благородной подоплекой – данью дружбе. Дерлет сетовал, что даже с рекламой в Weird Tales и других журналах тираж в 1268 книг раскупали целых четыре года – но с чего бы небогатому в своей массе рядовому любителю бульварной фантастики отдавать пять долларов (против средних двух за книгу) за пятьсот пятьдесят страниц мелким шрифтом? Сегодня сборник невозможно читать, ценен он лишь для коллекционеров. Да, это веха в издательском мире, но двоякого сорта, поскольку, дав толчок лучшему на годы издательству «странной» литературы, она в то же время отсрочила широкое признание Лавкрафта и его взгляда на жанр. Издай его гигант вроде «Скрибнерс», то и отношение критиков, и все развитие «странного» жанра сложились бы иначе. Вырвались бы за ним в массы, скажем, Кларк Эштон Смит, Роберт И. Говард или Генри С. Уайтхед? Кто знает, но одно точно: Лавкрафта не заклеймили бы на много лет нишевым уникумом. Складывается впечатление, будто Дерлет просто не хотел делиться его работами (с теми же крупными издательствами). Распоряжаться ими он будет еще тридцать лет, по сути без особых на то прав.

Между тем «Изгоя и других» примут весьма тепло. Так в Providence Journal Б. К. Харт предсказуемо осыплет сборник комплиментами, Уилл Каппи в New York Herald Tribune страстно (даже слепо) им восхитится. А вот кто удивит хвалебным отзывом в American Literature» (март 1940), так это Томас Оливер Мэббот – ведущий биограф По тех лет (это первое упоминание о Лавкрафте в научном журнале). «Время покажет, какое место ему отведено на страницах литературной истории. В том, что он на них остался, можно не сомневаться»14. Еще восторженнее он напишет четыре года спустя в одном любительском журнале: «Это великий писатель, но по праву оценить его величие я не в силах»15. Скорее всего, вдохновлена «Изгоем» и статья Уильяма Роуза Бене, в которой он вскользь упоминает о брате Стивене Винсенте – «большом поклоннике Лавкрафта еще со времен, когда этот недооцененный мастер ужасов не был знаком критикам»16.

Тем временем скудный спрос на «Изгоя» не помешал Дерлету заняться новым томом Лавкрафта. Об «Аркхэм-хаус» он напомнит публике, выпустив собрания своих и Кларка Эштона Смита рассказов. Также Дерлет активно предлагал в Weird Tales не мелькавшие там работы Лавкрафта – даже отвергнутые Фарнсуортом Райтом. Чаще брать их стали после смерти Райта в 1940 году, когда пост главного редактора отошел Дороти Макилрайт (вплоть до заката журнала в 1954-м). Не разделяя щепетильности предшественника, она покупала и печатала повести Лавкрафта в страшно искромсанном виде. Так, под ее началом выпустили «Локон Медузы» (январь 1939), «Курган» (ноябрь 1940), «Случай Чарльза Декстера Варда» (май и июль 1941), «Тень над Инсмутом» (январь 1942). Весь гонорар примерно на сумму в тысячу долларов Дерлет передаст Энни Гэмвелл^17.

Двадцать девятого января 1941 года Энни скончается в результате неравной борьбы с раком. Она была последним членом семьи Лавкрафта. Этель Филлипс Морриш, которую она укажет в завещании вместе с подругой Эдной Льюис, приходилась ему лишь троюродной сестрой (пусть и знала его с четырех лет). Тронутая щедростью Дерлета, тепло любящая Барлоу, она от усталости под конец, вероятно, уже ничего так не хотела, как мира и взаимопонимания среди всех почитателей ее племянника.

«По ту сторону сна», вторая книга трехтомника, выйдет в «Аркхэм-хаус» в 1943 году сравнительно небольшим из-за военных ограничений тиражом в 1217 экземпляров. Она не сильно меньше первой, отпускалась за те же пять долларов, и спрос точно так же не радовал. Примечательна она первой публикацией повестей «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» и «Случай Чарльза Декстера Варда», перепечатанных (небрежно) Дерлетом или его ассистенткой с рукописей Барлоу. Второй том встретили не менее благосклонно: Уильям Постер одобряет его в New York Times Book Review (с таким ворохом ошибок, что даже смешно), Уилл Каппи вновь расточает похвалы в New York Herald Tribune, и, как ни странно, теплый отзыв в Chicago Sun Book Week оставит даже сатирик Питер де Врис.

Том с перепиской, между тем, придется отложить: коллеги Лавкрафта слали письма от него горами, а рук на отбор и редактуру не хватало, поскольку в 1942 году Дональд Уондри отправился на фронт. Паузу в публикациях заполнит книга «Marginalia» (1944). Помимо нескольких переработок, эссе, проб пера и отрывков она собрала под обложкой воспоминания и выдержки из всевозможных материалов от коллег Лавкрафта. Публикация отчасти судьбоносна, поскольку начнет собой череду памятных трудов о нем, не иссякающую до сих пор. «Marginalia» – один из лучших подарков Дерлета биографам Лавкрафта, раскрывающий о нем много ценного и неожиданного в воспоминаниях (кто-то из опрошенных авторов уже не застанет ее выхода). Впрочем, изюминка книги в другом – в беспристрастном очерке «Его самое фантастическое творение» Уинфилда Таунли Скотта. На счету Скотта, сменившего Б. К. Харта на посту литературного редактора Providence Journal, уже было несколько глубоких статей о Лавкрафте, а также он время от времени вспоминал о нем в своей колонке Bookman’s Gallery. «Подлинное фантастическое творение» – первое масштабное и достоверное исследование жизни Лавкрафта, сохранившее ценность и по сей день.

Названием очерк обязан Винсенту Старретту, отдававшему дань своим бывшим корреспондентам краткими статьями и рецензиями. Вот знаменитая цитата из его обзора «По ту сторону сна»:

«Однако мне больше интересны не столько рассказы Лавкрафта, сколько он сам – подлинное фантастическое творение, Родерик Ашер или Огюст Дюпен, опоздавший родиться лет на сто… Эксцентрик, дилетант и poseur par excellence, но в то же время писатель от бога, тонко чувствующий красоту и таинственность слов. На выбранном им поприще его лучшим творениям почти нет равных»18.

Старретт хотел польстить его мастерству, но поневоле породил заблуждение о Лавкрафте-чудаке, который лишь эксцентричностью и примечателен.

Между тем не терял времени даром и мир самиздата. В нем дань памяти Лавкрафту отдавали не столько мемуарами и одами в прессе, сколько публикациями: Корвин Ф. Стикни выпустит брошюру с его стихами «Г. Ф. Л.» (1937), Уилсон Шепэрд – «Историю Некрономикона» в «ограниченном памятном издании» (1937), Барлоу составил «Записи и тетради для записок» (1938), Уильям Х. Эванс отпечатает для ассоциации любительской фантастической прессы (АЛФП) тридцать три сонета из «Грибов с Юггота» (почему без трех заключительных, трудно сказать, но, возможно, у него была урезанная копия).

В 1942 году случилось кое-что значимое: Фрэнсис Т. Лейни основал Acolyte – самый примечательный любительской журнал после Fantasy Fan, который к тому же за четыре года жизни издаст множество ценных редких работ Лавкрафта, а также мемуары и статьи о нем. Лейни в мир самиздата привел Дуэйн У. Раймел^19, который вкупе с ним и Ф. Ли Болдуином (вернувшим себе страсть к печати) и занимался выпуском журнала (по номеру раз в три месяца). Вышел он неказистым, поскольку первый номер воспроизводили под копирку (он уже почти нечитаем), а остальные – на мимеографе. Содержание, впрочем, весьма ценно. Богатые впечатления от мира самиздата Лейни потом опишет в курьезной автобиографии «Ах, чудесный идиотизм!» (1948). Много ценной критики по части Лавкрафта выпустило еще одно издание – Fantasy Commentator А. Ленгли Сирлза.

Кое-кто же наравне с туманной прозой, стихами, эссе и даже письмами Лавкрафта печатал и своеобразную похвалу в его адрес. Отличился в этом плане Ж. Б. Мишель со статьей «О Г. Ф. Лавкрафте посмертно» в Science Fiction Fan за ноябрь 1939 года. Лавкрафта он не знал, однако вместе с Дональдом А. Уоллхеймом съездил в дом 66 по Колледж-стрит. Энни Гэмвелл впустит их в кабинет племянника – нетронутый со дня его смерти. Мишель после этого разразится страстным, едковатым пассажем, показывающем, что образ Лавкрафта уже обрастал небылицами:

«При умопомрачительной эрудиции и остром, мощном уме Лавкрафт яро выступал против всего, что наполняет мою жизнь смыслом; это Иегова в людском обличье, тщедушный жрец темных таинств, замогильный предвестник черных времен в погребальных одеждах, взирающий с затаенным омерзением на чудесный новый мир, возведший чистоту сантехники на престол заветных мечтаний взамен облитого сальным блеском золота и самоцветов, костей и отголосков знаний – наследства, оставленного тысячами тысяч царств древнего прошлого, чей расцвет и закат этот властелин мудрости наблюдал вживую»20.

Есть, впрочем, и осмысленная критика. Так, биографическая статья «Г. Ф. Лавкрафт, заклинатель потустороннего» Дж. Чампана Миске (Scienti-Snaps, лето 1940) весьма стройна, точна и спокойна. «Просто Лавкрафт был эксцентричен – так сказать, дитя чужого века. Не сумасброд, нет. Всего лишь отличался темпераментом, вкусами и в чем-то поведением… Лавкрафт мертв, однако сотворенный им причудливый стиль навсегда останется в сердцах небольшой, но одухотворенной среды ценителей»21.

Тем временем творчество Лавкрафта постепенно вырастало из малой прессы. В декабре 1943 года к Дерлету обратится Орлин Ф. Тремейн (от лица своей фирмы «Бартоломью-хаус»), некогда главный редактор Astounding, с предложением переиздать Лавкрафта в мягкой обложке. Дерлет составит список рассказов, но Тремейн запросит другие, короче. Итогом этого начинания станет «Странная тень над Инсмутом и другие страшные рассказы» (1944) – первая книга Лавкрафта в мягком переплете. В нее вошли всего пять рассказов. Что поразительно, Тремейн предложил тираж в сто тысяч экземпляров и, по-видимому, быстро его сбыл, поскольку уже к ноябрю 1944 года напишет по поводу второго тома. Что любопытно, он также подумывал и о переиздании одним томом купленных для Astounding повестей «Хребты безумия» и «За гранью времен». Далеко он с этим не продвинется, зато в 1945 году выпустит в свет три повести Лавкрафта в одном сборнике «Ужас Данвича»22.

Лавкрафта начинают вставлять в значимые антологии. Самая видная – «Лучшие истории об ужасном и сверхъестественном», куда вошли «Крысы в стенах» и «Ужас Данвича» (рассказ). Эту, пожалуй, лучшую антологию мистической фантастики издало Modern Library (сегодня принадлежащее Random House) в 1944 году. У нее было несколько тиражей, один даже в Великобритании. Нельзя обойти вниманием и сборник «Научные романы в компактном формате» Дональда А. Уоллхейма (1945), выпущенный Viking Press и включающий в себя «За гранью времен».

1945 год выдался двояким для культурного наследия Лавкрафта. Во-первых, Дерлет выпустит при помощи издателя Бена Абрамсона памятную антологию «Г. Ф. Л.: мемуары» и одновременно тираж «Сверхъестественного ужаса в литературе». Едва ли эти «Мемуары» тянут на биографию (до полноценной книги они расширены за счет нескольких произведений Лавкрафта в увесистом приложении). Глав в книге три, и все заурядны; две отведены воспоминаниям, одна – критике. Не будем забывать, Дерлет тогда обладал кладезем ценных сведений – ворохом писем Лавкрафта, – однако времени на них не нашлось. Вдобавок Дерлет – не биограф; мемуарами он хотел лишь подстегнуть интерес к покойному другу. В этом, пожалуй, он отчасти преуспел.

В том же 1945 году Дерлет подготовит избранное из Лавкрафта для будущего сборника «Лучшие рассказы о сверхъестественном». Заняться им предложит в мае 1944 года Уильям Тарг из World Publishing Company. Объем наметили в сто двадцать тысяч слов, и ради такого ответственного проекта Дерлет справился у друзей и знакомых насчет любимых работ покойного мастера ужасов. Не к лицу изданному собранию разве что «В склепе» и «Страшный старик», а в целом она удачна. Первый тираж книги выйдет в апреле 1945 года, второй – в сентябре, а третий – в июне 1946-го. Успех был ошеломительный: под конец 1946 года продали шестьдесят семь тысяч двести пятьдесят четыре экземпляра в твердой обложке, а к середине 1949-го, несмотря на спад спроса, – уже семьдесят три тысячи семьсот шестнадцать^23. В первых трех тиражах бумага отвратительного качества – не то что в четвертом (изданном в сентябре 1950 года).

К слову, наверняка из-за этого сборника Уинфилд Таунли Скотт так и не выпустит своего в сотрудничестве с Э. П. Даттоном^24. На то же предприятие он уговаривал в 1942 году и Кнопфа, но тот не дал себя завербовать^25. К тому же неизвестно, стерпел бы Дерлет конкурентов? Спорный вопрос.

Двояким же 1945 год стал из-за критики. В 1944 году Эдмунд Уилсон в статье «Об ужасе в рассказах» разнесет в пух и прах всех «странных» фантастов, за исключением Генри Джеймса с его «Поворотом винта». Ясно, что Уилсон попросту пренебрегал жанровой литературой в целом и фантастикой в частности – хотя, по-моему, детективному жанру кое в чем от него досталось за дело. В его статье нет ни слова о вспыхнувшей звезде Лавкрафта – в чем публика ее и упрекнула. Ознакомившись с «Marginalia», «Лучшими рассказами о сверхъестественном» и «Г. Ф. Л.: мемуарами», Уилсон выскажется о нем в New Yorker от двадцать четвертого ноября 1945 года в статье «Удивительные и нелепые истории».

Название говорит само за себя.

«Как жаль, что эти труды не задевают ровным счетом ни одной душевной струны… оказалось, что эта халтура родом из Weird Tales и Amazing Stories, где, пожалуй, ей и было самое место.

Из ужасного в этих опусах лишь вкус и стиль. Никакой Лавкрафт не мастер пера – а то, что в его бесхитростном многословии обнаруживают отголоски По, говорит, увы, лишь о неискушенности современного читателя»26.

И дальше в том же духе. Едва ли этот лживый пасквиль заслуживает детального критического разбора. Халтура наверняка приписана здесь Лавкрафту в пику, поскольку Уилсон не мог не отдать себе отчет, что в среде «странной» фантастики он один из немногих творил искренне и от чистого сердца. Что же до По, у Уилсона в голове не укладывалось, как Т. О. Мэбботт, хваливший Лавкрафта в «Marginalia», роднил их стили – ведь главный биограф По не иначе предвзят! Правда в том, что халтурна как раз-таки эта рецензия, полная ошибок в именах и сюжетах – они показывают, как невнимательно читал Уилсон. Однозначно, что лавры лучшего в США литературного критика тех лет – в целом, весьма заслуженные – ему стяжала не эта статья.

Любопытно, что к своему яду Уилсон то и дело против воли примешивает комплименты. Вначале он вторит Винсенту Старретту: «фигура Лавкрафта слегка любопытнее его творчества», отмечая его эрудированность и хваля «Сверхъестественный ужас в литературе», а письма затем находит весьма остроумными. Вывод следует такой:

«Тем не менее временами в сюжетах Лавкрафта и вправду отражены его более глубокие чувства и мысли. Своим научным воображением он напоминает раннего Уэллса, хотя и слабее. Рассказ „Цвет из иных миров“ в общих чертах предсказал последствия ядерного взрыва, а „За гранью времен“ вполне убедительно рисует столкновение эпох и господство над временем».

Совершенно ясно: сам Лавкрафт впечатлил Уилсона, а рассказы, возможно, взбудоражили даже сильнее, чем тому бы хотелось.

Что занимательно, своим суждениям о нем Уилсон позже найдет применение. Его пьеса «Голубой огонек» (1950) местами отчетливо отсылается к Лавкрафту. Как-то раз друг Уилсона Давид Чавчавадзе это подметил, а тот «встрепенулся и подал мне явно полюбившийся томик переписки Лавкрафта»27 (по-видимому, это было после 1965 года, когда вышел в свет первый том «Избранных писем»). Увы, в печати мнения о Лавкрафте он не изменит.

Трудно оценить, сильно ли его разгромная статья запятнала посмертный имидж Лавкрафта. Дерлет не мог ею не возмутиться и, похоже, зарекся делиться новинками «Аркхэм-хаус» с видными рецензентами – опять-таки отдаляя признание для покойного друга и всего жанра интеллектуального ужаса. Впрочем, уже летом 1946 года Фред Льюис Патти из American Literature будет петь оды «Сверхъестественному ужасу в литературе», изданному Беном Арамсоном. Эссе восхитит его стройностью – «это блестящий образчик литературной лаконичности», а также полнотой: «Не упущено ничего важного» (поздние обозреватели посчитают иначе). «Восхитительный критический очерк»28, – заключит Патти. В 1949 году Ричард Геман напишет в New Republic текст о научной фантастике, где нет ни слова о Уилсоне: «Говард Фелпс [sic!] Лавкрафт был первым в нашей стране видным автором научного фэнтези»29. После этого интерес критики и рецензентов к Лавкрафту ослабнет вплоть до семидесятых.

Печатать его тем не менее не прекратят. К примеру, Филипп Ван Доррен Стерн похлопочет о переиздании сборника «Ужас Данвича и другие странные рассказы» в твердом переплете для армии^30. Он поступит в продажу где-то на рубеже 1945–1946 годов по сорок девять центов за штуку, пополняя круг читателей Лавкрафта армейским контингентом в послевоенной Европе. В книге двенадцать его лучших рассказов, качество – на высоте. В 1947 году в Avon выйдет в мягком переплете другой его сборник – «Затаившийся страх и другие рассказы».

В 1945 году Дерлет зародит свой с Лавкрафтом «посмертный дуэт», выпустив сборник «Таящийся у порога» – «авторства Г. Ф. Лавкрафта и Августа Дерлета». Опубликует он в этой манере еще шестнадцать книг. Так начинается, пожалуй, самый противоречивый период его издательской деятельности: продвижение цикла мифов Ктулху. У этого подлого предприятия долгая и богатая история – но обо всем по порядку.

Как мы помним, в 1931 году Дерлет влюбился в псевдомифологию Лавкрафта и хотел не просто внести в нее вклад, а еще и наделить названием «Мифология Хастура». Сам и в дуэте с Марком Шорером он набросал несколько черновых рассказов со своим, в корне отличным видением вселенной (тогда он его закрепил, хотя рассказы еще долго не увидят свет). Показательна их совместная работа «Ужас из глубин» (1931), выпущенная в Strange Stories за октябрь 1940 года под названием «Древние». Фарнсуорт Райт им отказал: уж очень она походила на плагиат с «Ужаса с холмов» Лонга, так еще и:

«вы позаимствовали у Лавкрафта целые фразы. Вот хотя бы: „чудовищный «Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда“, „затонувший город Р’льех“, „проклятые отродья Ктулху“, „замерзшее пустынное плато Лэнг“ и т. д. А еще легенды о Ктулху и Старцах. Так нечестно»31.

Дерлет переправил претензии Райта Лавкрафту, тот коротко разрешил: «Пусть пользуются моими Азатотами и Ньярлатотепами, а я тогда одолжу у Кларкэш-Тона Цаттогуа, твоего монаха Клифана, а у Говарда – Брана». Этой фразой, по-видимому, Дерлет оправдает свою «доработку» миров Лавкрафта – будто не заметив предыдущего предложения: «Чем чаще разные авторы прибегают к одним искусственным демонам, тем больше достоверности обретает этот атрибут антуража»32. Именно антуража, поскольку Кларку Эштону Смиту и Роберту И. Говарду отсылки к Лавкрафту нужны были всего лишь для придачи атмосферы – однако Дерлет строил свое творчество на целенаправленном (и, как итог, занудном) пересказе своего взгляда на мистическую мифологию.

При жизни Лавкрафта мало таких работ увидят свет. В августе 1932 года Weird Tales издаст «Логовище отродья звезд» с упоминанием народа чо-чо – Лавкрафт отошлет к этому в «За гранью времен». Написанный годом раньше рассказ «Существо, гулявшее с ветром» попадет в печать в январе 1933-го (в Strange Tales). К мирам Лавкрафта он отсылается редкими, неявными штрихами и в целом достоен похвалы. В этом ключе Дерлет в 1934 году напишет Барлоу кое-что крайне любопытное: «Вкратце хроника пантеона представляется мне такой: вселенной правили Древние, но злобный Ктулху, Невыразимый Хастур и др. восстали и породили чо-чо с прочими расами, которые им поклоняются»33. Вот какова мифология Дерлета. Он указал все основное: деление на белое и черное (Древние Лавкрафта станут у него Старшими богами), «восстание» Ктулху и прочее. А в «Существе, гулявшем с ветром» он вскользь отведет богам по определенной стихии.

Окончательно Дерлет изувечит вселенную Лавкрафта в рассказе «Возвращение Хастура», отложенном в 1932 году и законченном лишь в апреле 1937-го. Weird Tales поначалу его отвергнет, но в 1939-м все же издаст. В этом контексте примечательна их переписка с Кларком Эштоном Смитом, где последний до прочтения рассказа отвечает Дерлету на попытку упорядочить мифологию:

«Касательно Древних. Ктулху представляется мне обитателем океана и земли, Цаттогуа же обитает под земной твердью. Азатот, „первородный ядерный хаос“, – прародитель пантеона из многомерной потусторонней вселенной, откуда родом и бдящие у его престола Йог-Сотот с демоническим свирельщиком Ньярлатотепом. И все – за пределами человеческого представления о добре и зле»34.

Так Смит наверняка отвечает на попытку навесить на неописуемых сущностей ярлык заурядных элементалей. Позже он напишет: «Да, мысль о связи Ктулху с христианской мифологией занимательна, вдобавок в подобном творчестве силен элемент бессознательного. Однако есть ли в „Зове“ мотив изгнания Ктулху и других?»35. Вновь он образумливает Дерлета, помня о неприязни Лавкрафта к христианству. На «Возвращение Хастура» он отреагирует так: «Перечитав, пожалуй, утвердился во мнении, что ты чересчур расписал мифологию Лавкрафта и неловко внедрил ее в сюжетную канву»36. В творчестве Дерлет вообще перечнями приводил невообразимые сущности (будто за это ужасы и ценят) и в рассказе за рассказом насаждал свое представление о мистическом – что очень в духе современных политиков, гнущих свою линию (не обязательно правдивую), пока ею не преисполнятся. Замечания Смита Дерлет проигнорировал, веря в свой подход и, очевидно, гонясь лишь за приятием и одобрением.

Плохо уже то, что эта переписанная мифология может легко показаться прямым развитием идей Лавкрафта, необязательно легитимным. При этом Дерлет зайдет еще дальше, распространяя свой взгляд в бессчетных статьях – и это уже по-настоящему подло. Из-за славы «главного знатока» и посмертного голоса Лавкрафта Дерлет на тридцать лет исказит представление о нем. Первая подобная его статья – «Г. Ф. Лавкрафт, изгой» – выйдет в малоизвестном журнале River в июне 1937 года. К тому времени ему очень удачно попалась цитата «Теперь все мои рассказы…», сочиненная Фарнезе, которой то и дело будет оправдывать свою деятельность. Вот ключевой абзац статьи:

«Со временем его произведения свяжет нитью занимательный лейтмотив единой мифологии – до того яркой, что после ее зарождения читатели рыскали по библиотекам и музеям в поисках придуманных им манускриптов; до того пронзительной, что и коллеги Лавкрафта по перу с его разрешения перенимали элементы его вселенной. Мазок за мазком она вырисовывалась, принимая очертания, а в будущем получит имя „Мифология Ктулху“, поскольку именно „Зов Ктулху“ впервые близко познакомил нас с ней»37.

Обратите внимание на расплывчатое и лицемерное «получит имя» – а ведь придумал его именно Дерлет. Позже, приводя ложную цитату Фарнезе, он прибавит: «как удивительно, что у закоренелого атеиста вышло так точно воспроизвести христианский эпос о низвержении сатаны из рая и силе зла».

Фарс набирал обороты. В статье «Мастер ужасов» (Reading and Collecting, август 1937), которая открывается обзором «Тени над Инсмутом» издания Visionary и скатывается в панегирик, Дерлет умудряется подряд привести ложную цитату «Теперь все мои рассказы…» и настоящую («Все мое творчество зиждется на фундаментальной аксиоме, что в космическом масштабе человеческие законы, интересы и чувства не наделены ни силой, ни значимостью») – хотя всем в здравом уме очевидно, что они друг друга перечеркивают!

Окончательно имя Лавкрафта Дерлет возьмет на откуп в «Таящемся у порога». Из двух набросков Лавкрафта («О злом Колдовстве, вершившемся в Новой Англии…» и «Круглая башня») на тысячу двести слов он распишет полноценную повесть на сорок пять тысяч. Мотив не объясняется, однако позже в сборнике «посмертных соавторств» «Единственный наследник и другие рассказы» (1957) он на титульном листе укажет: «От Лавкрафта остались сюжетные заметки и черновики, в которые он не успел полноценно вдохнуть жизнь. Имя наиболее подробного вынесено в название этого сборника. Взяв на себя труд собрать эти заметки и довести до конца творческие начинания, Август Дерлет представляет читателю последнюю соавторскую работу Лавкрафта post-mortem». Написано в крайней степени обтекаемо. «Единственный наследник» рожден из отрывистых ремарок (по большей части просто дат), нацарапанных на газетном обрывке. «Лампа Альхазреда» (1954) во многом цитирует письма Лавкрафта (например, о прогулке на холм Ньютаконканат осенью 1936 года), на удивление трогательно отдавая Лавкрафту дань памяти. Все остальное вылилось из заметок в его записной книжке. «День Уэнтфорда» – из такой: «Уж. расск.: гер. встреч. старого врага. Умирает, его труп мстит». «Наследие Пибоди» – из такой заметки: «Сектантов похоронили лицом вниз, но в склепе герой застает пугающую картину». «Рыбак с Соколиного Мыса» – из такой: «Рыбак забросил невод в полночь – и вытащил?» С «Предком» все еще курьезнее. Наткнувшись на «Список основных элементов ужасного, эффективно использующихся в „странной“ прозе», Дерлет вместо сюжетных шаблонов посчитал их набросками Лавкрафта и развил в рассказ – посредственно списанный с «Темной комнаты» Леонарда Клайна. Примечательно и то, как много «посмертно-соавторского» творчества Дерлета вошло в цикл «мифов Ктулху», хотя сюжетные наброски этого не предполагали.

«Соавторские» работы он издавал где ни попадя: в журналах, антологиях и своих сборниках Лавкрафта. Правду об их происхождении Дерлет так оберегал, что вполне ясно, почему критика больше всего громила Лавкрафта именно за них. Взять хотя бы статью «Заунывный господин Лавкрафт» (Fantasy and Science Fiction, август 1960). (Позже, впрочем, Найт включит в свою фантастическую антологию «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата».) Истина о «посмертном» творчестве давно торжествует, однако невежды от критики все так же иногда приписывают его Лавкрафту, а недобросовестные издатели – публикуют (иногда даже не упоминая о Дерлете!).

К началу сороковых Дерлет так бредил «мифами Ктулху», что штамповал рассказ за рассказом. Худшие войдут в сборники «Маска Ктулху» и «След Ктулху» с его опусами за десять лет. Почему-то он сходился с поздними подражателями Лавкрафта в том, что нет лучше способа отдать ему дань памяти, чем бездарно и сыро переиначить его сюжеты. Так, «Козодои в Распадке» (Weird Tales, сентябрь 1948) кое-где почти дословно копируют «Крыс в стенах»; «Нечто из дерева» (Weird Tales, март 1948) – плагиат «Зова Ктулху»; «Сделка Сандвина» (Weird Tales, ноябрь 1940), «Дом в долине» (Weird Tales, июль 1953) и «Следящий с небес» (Weird Tales, июль 1945) во многом списаны с «Тени над Инсмутом», которая, видимо, будоражила Дерлета. Почти во всех этих рассказах мы найдем привычные трактаты о Старших богах, элементалях и низвержении «злых» Ктулху, Йог-Сотота и Хастура (который пришелся Ктулху полубратом, что бы это ни значило).

Как ни парадоксально, у Дерлета не было дара к интеллектуальной фантастике. Сочинял он вторично (сюжеты о духах, домах с привидениями и так далее), а списывал посредственно. Во многом его «стилизация» не только противоречит идеям Лавкрафта (хотя кое-что, как увидим дальше, получилось удачным), но и по-дилетантски порывиста и безобразна, топорно пародирует его слог (Дерлет часто называл эту задачу нетрудной!), с аляповатым развитием сюжета, смехотворной ширмой эзотерической лексики якобы для аутентичности и вычурными финалами, где добро в мгновение ока одерживает верх (в последнем по хронологии рассказе «След Ктулху» на Ктулху сбрасывают ядерную бомбу!). Словом, эти рассказы страдают от тех недостатков, за которые критика ополчилась против Лавкрафта: многословность, вымученность, патетика и прочее.

Так усердная попытка повторить мастера ужасов с треском провалилась. Что поразительно, почему-то большая часть «Мифов Ктулху» происходит в Новой Англии, которой Дерлет в жизни не видел и, соответственно, не смог внятно передать ее дух. Архаичные древние рукописи воспроизведены у него с комичными ошибками. Присутствует и пафос вроде: «Я снизошел с небес, дабы не допустить возвращения зла в этот мир. Мой священный долг – уберечь его. У меня нет права на ошибку»38. Приводить все его слабые стороны нет никакого желания, тем более что они и так уже очевидны.

Любопытно, что часть ранних исследователей Лавкрафта в своих трудах нарочно игнорировали тенденциозные интерпретации Дерлета. Выделить можно троих. Например, Фрица Лейбера со статьей «Коперник от литературы» о рассказах Лавкрафта из Acolyte и не только, изданной во втором лавкрафтовском альманахе Дерлета «Кое-что о кошках и другие истории» (1949). Это по-прежнему одно из лучших обзорных эссе о нем. Лейбер констатировал: «…не считаю, что следует искать аналогии между сущностями из мифов Ктулху и демонами христианства, как и приписывать первым равные зороастрийские иерархии добра и зла»39. В сороковых годах ряд статей напишет Мэттью Х. Ондердонк, впервые разобрав духовные воззрения Лавкрафта – механический материализм и атеизм, которые попытается увязать с его полным «богов» творчеством. В пятидесятых очерки выйдут у Джорджа Т. Уэтцела; ключевой из них – «Мифология Ктулху: анализ» (1955), где внимание в обход Дерлета уделено сугубо сюжетам и лейтмотивам Лавкрафта. Все это, впрочем, капля в море, ведь по большей части критика принимала переделки Дерлета за должное.

Последняя загвоздка, связанная с продвижением «Мифов Ктулху», носит юридический характер. Вопрос авторских прав здесь чрезвычайно сложен, но я вставлю пару мыслей. В завещании от 1912 года Лавкрафт не оставил распоряжений о литературном наследстве; по закону оно отошло единственной родственнице, Энни Гэмвелл. Мы помним: согласно последней воле племянника та нотариально оформила Барлоу его литературным представителем – без отчуждения авторских прав. Со смертью Энни ее имущество разделили Этель Филлипс Морриш и Эдна Льюис.

Дерлет сразу заявил о праве собственности, первым издав Лавкрафта посмертно, – но какая за этим юридическая подоплека? В 1937 году, когда Корвин Стикни издал буклет сонетов «Г. Ф. Л.» крошечным тиражом в двадцать пять экземпляров, Дерлет взвился. За включение Лавкрафта в сборники он то и дело требовал гонорар (и ему платили, лишь бы избежать ссор). Он также утверждал, что за первые десять лет вложил в «Аркхэм-хаус» двадцать пять тысяч долларов из своего кармана^40, чему я склонен верить – как и тому, что без выручки от Лавкрафта издательство пошло бы ко дну.

Так чем Дерлет подкреплял право собственности? Поначалу – тем, что якобы получил его по завещанию Энни Гэмвелл, но там ему с Уондри отведено право лишь на доход со сборника «Изгой и другие» (не на содержимое). В «Аркхэм-хаус» заявляют о некоей «дарственной Морриш-Льюис» от Этель Филлипс Морриш и Эдны Льюис, разрешающей «Аркхэм-хаус» публикацию произведений Лавкрафта. В конце концов ее представили в суде, но права издательству в ней не передаются.

Наконец, Дерлет якобы приобрел у Weird Tales права на сорок шесть опубликованных там рассказов (и действительно, существует такой договор от девятого октября 1947 года), однако все ли здесь сходится? Распоряжаться журнал мог лишь купленными насовсем (не на ограниченное число тиражей) рассказов. Лавкрафт неоднократно признавал, что для первых публикаций по неопытности подписывал отчуждение прав, однако к апрелю 1926 года начнет сохранять их за собой^41. Договоров с Weird Tales о частичной их передаче не нашлось, но есть косвенное подтверждение. Вспомним, как в 1932 году Карл Суонсон хотел переиздать рассказы из Weird Tales, но своих исключительных прав Фарнсуорт Райт не продал и, более того, добавил, что «не одобряет вторичную продажу произведений, права на которые частично остаются у меня [Лавкрафта]»42. Единоличный правообладатель не считался бы с его мнением.

Если все так, то до апреля 1926 года Лавкрафт успел продать Weird Tales в исключительное пользование тринадцать рассказов (не считая «Под пирамидами», написанного, вероятно, по заказу). Из этих тринадцати семь к тому времени уже вышли в самиздате, став общественным достоянием. Таким образом, номинально Дерлет приобрел всего шесть рассказов – зато на деле эксплуатировал все. До такой степени, что в 1949 году заявит:

«Будучи хранителем наследия Г. Ф. Лавкрафта, „Аркхэм-хаус“ считает своим долгом пресекать подобные публикации [работ Лавкрафта, не санкционированные издательством]. По счастью, Верховный суд во всем встал на сторону издательства, соответственно, без санкции недопустимо обнародовать даже письма Г. Ф. Лавкрафта»43.

Позже Дерлет сам откажется от этих абсурдных притязаний (и когда это Верховный суд занял его сторону – загадка). Многие фанатские издания с Лавкрафтом он проигнорирует, зато когда Сэм Московитц без спроса включит «Шепчущего во тьме» в свой альманах «Странные вехи» (1966), Дерлет все же пригрозит судом. Московитц не пошел на попятную, и Дерлет самоустранился.

По сути, он только и полагался, что на угрозы и свой образ издателя и протеже Лавкрафта, который сам же и выдумал. Окончательно присвоив себе «Мифы Ктулху», Дерлет запретил бульварному фантасту К. Холлу Томпсону дополнить их сюжетом в Нью-Джерси. К 1963 году он поставит всех перед фактом: «Подчеркиваю, „Мифы“, божественный пантеон и проч. защищены авторским правом и могут использоваться только с разрешения „Аркхэм-хаус“»44. Заявил он это в письме к юному читателю, желавшему приложить руку к «Мифам», а через четыре года констатирует в печати: «Название „Некрономикон“ является литературной собственностью и не может быть употреблено без санкции»45.

Все это дела минувших дней, поскольку произведения Лавкрафта стали общественным достоянием на семидесятом году после его смерти: первого января 2008 года.

Любопытным образом замешана здесь и жена Лавкрафта. В 1933 году Соня переедет в Калифорнию, где в 1936 выйдет замуж за доктора Натаниэля Дэвиса. Парадокс, но о смерти бывшего мужа она узнает лишь в 1945 году от Уилера Драйдена. Взыгравшийся интерес к Лавкрафту побудит ее по старой памяти связаться с его коллегами, особенно с Сэмюэлом Лавмэном. Она примется за мемуары и даже захочет издать какие-то свои тексты Лавкрафта (точно не письма: их Соня давно сожгла). Дерлет воспримет это в штыки:

«…я надеюсь, вы передумаете издавать рукописи, корреспонденцию и проч. Г. Ф. Лавкрафта, поскольку мы будем вынуждены пресечь несанкционированные публикацию и продажу его материалов, а также подать в суд, что непременно и сделаем»46.

Вначале Соня пойдет на попятную, но затем мемуары все же составит: двадцать второго августа 1948 года они появятся в Providence Sunday Journal под названием «Говард Филипс Лавкрафт в воспоминаниях жены». Их основательно обрезал Уилфилд Таунли Скотт, а за ним и Дерлет, в сборнике «Кое-что о кошках и другие истории» (1949). Подлинник не увидит света до 1985 года.

Роберт Хэйуорд Барлоу покончил с собой второго января 1951 года. Оттесненный от наследства Лавкрафта Дерлетом и Уондри, он зажил другими интересами: переехал в Калифорнию, прошел курсы в Беркли, а затем в 1942 году эмигрировал в Мексику, где стал профессором антропологии в университете Мехико. Почет и славу ему стяжает вклад в изучение туземных языков Мексики. Также он писал сильные стихи. Руки на себя он наложил из-за своей гомосексуальности, слухи о которой боялся подтвердить. Ему было тридцать два. Это подлинная трагедия, ведь пусть не в фантастике, но он подтвердил слова Лавкрафта о своем таланте. Он бы еще столько всего достиг!

В пятидесятые годы Лавкрафта ждал штиль. Его печатали все меньше – в основном в сборниках. Однако внимания заслуживает хотя бы то любопытное обстоятельство, что его выпустили-таки за океаном. Будучи проездом в Нью-Йорке, некто Виктор Голанц, британский печатник, предложил Дерлету выпустить Лавкрафта у себя на родине. Это предприятие увенчается в 1951 году двумя изданиями: «Скиталец тьмы и другие страшные рассказы» и «Случай Чарльза Декстера Варда». Не столь, по-видимому, предвзятая к «странному» жанру британская критика приняла их вполне благосклонно. Punch отзовется так: «Лавкрафт – неотмеченный корифей необъятного ужаса»47. В Times Literary Supplement выйдет анонимная рецензия на «Случай Чарльза Декстера Варда», ныне приписываемая известному романисту Энтони Поуэллу. Тот в сдержанных тонах заключает так: «Впрочем, иной раз мертвецам, бесспорно, есть чем напугать»48. Детективные писатели Фрэнсис Айлз (Энтони Беркли Кокс) и Эдмунд Криспин расточали Лавкрафту хвалу^49. В итоге Голанц не прогадал: к 1977 году «Скиталец тьмы» претерпит пять тиражей в твердом переплете и еще пять – в мягком от Panther Books, а «Случай Чарльза Декстера Варда» был переиздан Panther Books в 1963 году и к 1973-му получил еще четыре тиража. В 1959 году переиздание сборника «Затаившийся страх и другие рассказы» (в мягком переплете, World Distributors) подогреет интерес к жанру у англичан.

Любопытнее здесь реакция на Лавкрафта в остальном мире. В 1954 году два его сборника вышли во Франции, затем его вскоре напечатают в Германии, Италии, Испании и Южной Америке. Франция обязана этим Жаку Бержье – возможному корреспонденту Лавкрафта. Сборники привлекут Жана Кокто, который отметится в Observer статьей о первом французском издании «La Couleur tombée du ciel»: «американец Лавкрафт ваяет ужасающий мир пространства-времени. Его слегка небрежный слог улучшен во французском переводе»50. Здесь слышен голос Жака Папи – раннего переводчика Лавкрафта, которого и вправду так отталкивал его язык, что в угоду «изящности» он нарочно породил упрощенный, урезанный текст без целых оборотов и предложений. Не исключаю, что замысловатый стиль Лавкрафта нелегко передать по-французски, но факт остается фактом: читатели Папи (а его переводы издаются по сей день) читали не Лавкрафта. Критика не обошла эти ранние издания стороной и в целом отнеслась к ним проницательнее, чем в англоязычном мире.

Фанатская среда на протяжении пятидесятых не теряла активности. Виднее всех был Джордж Т. Уэтцел. В 1946 году он примется за новую библиографию Лавкрафта (в 1943-м Фрэнсис Т. Лейни и Уильям Х. Эванс с помощью Барлоу и других уже составили одну – крайне отрывочную). Уэтцел не один год штудировал любительские издания, а Роберт Э. Брайни – профессиональные. Их труд выльется в семитомник «Лавкрафт: коллекция сочинений» Уэтцела (1955). Его значимость не переоценить; для библиографов Лавкрафта он станет краеугольным камнем. В первые пять вошли малоизвестная проза писателя, стихи и эссе, в шестой – тексты о нем, в том числе воспоминания Эдварда Х. Коула из единственного за двадцать лет номера Olympian. Пусть весь семитомник скромно издан на мимеографе, он возродил интерес к малым произведениям Лавкрафта, который малотиражная пресса поддерживает по сей день.

На исследовательском поприще о Лавкрафте крайне тонко напишет швейцарец Петер Пенцольдт в труде «Сверхъестественное в художественной литературе» (1952) – пожалуй, первой достойной монографии об ужасах со времен Лавкрафта, которая вдобавок во многих положениях вторит его эссе. Также Лавкрафта впервые включили в учебник (если не считать «Сонную лощину сегодня»): Джеймс Б. Холл и Джозеф Лэнгленд вставили «Музыку Эриха Занна» в том «Рассказы» в полном виде и с вопросами к тексту.

В 1950 году по Лавкрафту впервые защитят диссертацию – «Говард Филлипс Лавкрафт: автопортрет», авторства Джеймса Уоррена Томаса из Брауновского университета. Томас копнул его нью-йоркский период (несомненно, в письмах к тетям) и, ужаснувшись шовинизму, предубежденно заклеймил Лавкрафта «узколобым, ограниченным, зашоренным и лишенным обычных человеческих чувств». Задумав издать свой труд, он справился насчет цитирования писем у Барлоу (как формального владельца писем в библиотеке Джона Хэя) и Дерлета. Последний наотрез запретил компрометировать Лавкрафта, так что в итоге Томас отступил. Его урезанная диссертация выйдет в литературном журнале Детройтского университета Fresco в четырех номерах с осени 1958-го по лето 1959 года. Осенний номер 1958-го целиком посвящен Лавкрафту и небезынтересен.

К 1959 году у Дерлета наберется материал на очередной альманах «Запертая комната и другие рассказы», который вновь напомнит читателю о Лавкрафте. Трудно сказать, как Дерлет проспонсировал выпуск еще трех книг со сливками творчества писателя: «Ужас Данвича и другие» (1963), «Хребты безумия и другие повести» (1964), «Дагон и другие жуткие рассказы» (1965). Ради этих проектов, отметит он, пришлось надолго отложить остальные^51, однако не пойти ко дну издательству наверняка позволила продажа прав на экранизацию. Так или иначе, Дерлет запустил эти три сборника в печать. В 1963 году он также наконец-то издаст тонкий «Сборник стихов» (разумеется, не всех – на это и не было задела), который все откладывался из-за нерасторопности иллюстратора Фрэнка Утпателя. Ожидание окупилось стократ: его карандашные рисунки (особенно к «Грибам с Юггота») остались вне конкуренции.

Между тем в 1965 году после всех переносов Дерлет все же разродился первым томом «Избранных писем». Причина многолетней задержки в том, что из-за все новых и новых писем приходилось корректировать выстроенную хронологию, вдобавок наверняка мешал и финансовый вопрос. Второй том выйдет в 1968 году, третий – в 1971-м. Несмотря на ошибки из-за неразборчивого почерка и местами одиозные купюры (в одном случае от письма остались только приветствие и прощание), появление этих книг стало важной вехой. Однако Дерлет на тот момент слабо терпел широкую прессу – ведь первые книги «Аркхэм-хаус» она раскритиковала и с годами все хуже смотрела на него самого (ярчайший пример тому – статья Синклера Льюиса в Esquire), – посему выход книг отметили только в научно-фантастической и фэнтезийной средах. Также он еще издаст один разнообразный альманах «Ночное братство и другие рассказы» (1966), антологию «Мифы Ктулху» (1969) и «Ужас в музее и другие редакторские работы» (1970).

Пару слов стоит уделить ранним экранизациям и постановкам Лавкрафта. В 1949 году «CBS» выпустит радиоспектакль по мотивам «Ужаса Данвича» (настолько патетичный и не страшный, что ровно поэтому Лавкрафт в свое время отказал в постановке «Грез в ведьмовском доме»), но киностудии его внезапно заметят лишь в начале шестидесятых. Один за одним на экраны выйдут три ленты: «Заколдованный замок» (1964), «Умри, монстр, умри!» (1965) и «Запертая комната» (1967). Первая названа по стихотворению По и входит в цикл его адаптаций Роджера Кормана, хотя на деле снята по «Делу Чарльза Декстера Варда» (что и указано в титрах). Вторая – экранизация «Цвета из иных миров», третья же основана на «Мифах Ктулху». Все три стали любопытными экспериментами (в первом играет Винсент Прайс, во втором – Борис Карлофф, в третьем – Гиг Янг), хотя оставляют желать лучшего – тем ироничнее, что «Запертая комната», пожалуй, интереснее всех. В 1970 вышел «Ужас Данвича» – провальный гротеск с импозантным Дином Стокуэллом в роли Уилбура Уэйтли и очаровательной Сандрой Ди в роли выдуманной для фильма героини. Древних же явно играют хиппи под кислотой.

В шестидесятых критика практически затихнет, хотя те же «Избранные письма» дадут толчок многим работам. Самая невзрачная – «Мираж Лавкрафта» (1965) Джека Л. Чалкера. Лучшая, увы, не увидела света: это магистерская диссертация Артура С. Коки из Колумбийского университета «Г. Ф. Лавкрафт: обзор жизни и творчества» о жизненном пути писателя, подкрепленная документами. За границей между тем писателя не забудут. В Германии выйдет сборник рассказов «Cthulhu: Geistergeschichten» в переводе выдающегося поэта Х. К. Артманна. В 1969 году Лавкрафту посвятит двенадцатый выпуск видный французский журнал L’Herne: в нем изданы переводы его рассказов и американских статей о нем, а также французские рецензии.

Остановимся подробнее на одной критической работе – «Сила грез: литература и воображение» Колина Уилсона (1961). Уилсон заявил о себе в двадцать четыре года с дерзким социологическим исследованием «Изгой» (1956). Увлекшись фантастикой, он набрел на Лавкрафта – и отнесется к нему странно: «Кое в чем Лавкрафт поистине ужасает. Своей „войной против рационализма“ он схож с У. Б. Йейтсом – только, в отличие от него, безумен под стать дюссельдорфскому маньяку Петеру Кюртену… Лавкрафт – социопат, отвергший „реальность“ и приличия, которые не дают вменяемому зайти так далеко»52. Чем дружелюбный Лавкрафт вызвал такой яд – загадка, достойная психологического исследования. Нужно ли говорить, как вздорна тирада Уилсона, как обрывочно он читал критикуемые работы (вплоть до того, что запутался в сюжете «За гранью времен») и с какой безответственностью углубился в его жизнь и взгляды. Как он позже признается, его жизнерадостный оптимизм просто не вынес пессимизма Лавкрафта (за который Уилсон – якобы философ – принял присущую Лавкрафту разновидность безучастности).

Дерлет, предоставивший часть источников, остался в глубоком возмущении от статьи и бросил Уилсону вызов: воспроизвести дух Лавкрафта самому. Очень быстро это увенчается романом «Паразиты сознания» (1967), которые в Америке издаст «Аркхэм-хаус». В предисловии Уилсон скрепя сердце признает свою «излишнюю резкость» в «Силе грез», хотя в будущем продолжит называть Лавкрафта «чудовищным писателем», чье творчество «любопытно лишь как симптом, а не литература»53. На деле Уилсон просто не вынес мрачности Лавкрафта, не разделявшего его наивной веры в некое светлое будущее человечества.

Тем не менее «Паразитов сознания» есть за что похвалить, хотя сюжет об «умственном раке», порождающем с восемнадцатого века творцов-пессимистов с мрачными убеждениями, абсурден даже по меркам фантастики. Однако Уилсону в лучших традициях литературной преемственности удалось, оттолкнувшись от Лавкрафта, сплести самобытное произведение – здесь ему почти нет равных даже среди авторов «Мифов Ктулху». Он напишет два продолжения: «Философский камень» (1969) и «Космические вампиры» (1976). Первое еще ближе к Лавкрафту, хотя страдает от многословности и пафосной философии, тогда как «Космические вампиры», наоборот, отходят от него в сторону обычных фантастики и ужаса. Уилсон, чья необоснованная критика Лавкрафта на том не кончилась – чего стоит предисловие к сборнику «Хаос наступающий: избранные работы 1920–1935 гг.» (1993), изданному Creation Press, – перечеркнул свою славу интеллектуала рядом крайне наивных оккультных работ, отвечавших его философии: определенные оккультные явления он считал предвестием грядущего прогресса человечества. Вот он, литературный экспонат куда занимательнее Лавкрафта.

Если в шестидесятые с критикой был дефицит, то теперь «Мифы Ктулху» притягивали молодых авторов. Двое самых видных, что примечательно, жили в Англии: Дж. Рэмси Кэмпбелл (родился в 1946 году) и Брайан Ламли (родился в 1937-м). Первый интереснее. В четырнадцать лет он написал первые рассказы во вселенной Лавкрафта и смело отправил их Августу Дерлету (не раскрывая возраста). Дерлет, похвалив их, посоветовал перенести место действия из Новой Англии в Великобританию. Так Кэмпбелл вплетет ее в цикл «Мифов». Дерлет издаст сборник Кэмпбелла «Обитатель озера и менее приятные жильцы» в 1964 году, когда тому будет восемнадцать. Его рассказы живее многих стилизаций под Лавкрафта, но все равно посредственны. Наверняка осознав это, он почти сразу же принялся развивать свой, в корне отличный слог. К 1967 году Кэмпбелл примется за «странную» фантастику, которая составит его второй сборник «Демоны белого дня» (1973) – пожалуй, самый значимый со времен «Изгоя и других». Прежнего Рэмси Кэмпбелла там не узнать: его слог стал сказочно-фантасмагоричным, сюжеты полны современных отверженности, сексуального влечения и психологии девиаций. Пожалуй, после Лавкрафта в «странном» жанре он поднимется выше всех.

С Ламли же не все так удачно. Он начнет печататься в 1960 году (частично – в малотиражке Дерлета Arkham Collector, выросшей из неплохого, но скоротечного журнала Arkham Sampler [1948–49], которая продержится десять номеров с 1967 по 1971 год), а его первый сборник «Призывающий Тьму» выйдет в «Аркхэм-хаус» в 1971-м. Последуют еще сборники и романы. Творчество Ламли не столько продолжает, сколько пародирует Лавкрафта, поскольку навеяно «Мифами» Дерлета и бездумно перенимает концепции Старших богов, элементалей и прочего. В романе «Под торфяниками» один герой даже мило болтает с Бокругом, тритоном из «Рока, покаравшего Сарнат»! В «Роющих землю» (1974) Ламли придаст веса любимой борьбе Дерлета между добром и злом – Старшими Богами и Древними, – снабдив последних одиозной аббревиатурой БЦК (Божество Цикла Ктулху). К счастью, Ламли отошел от «Мифов Ктулху» в сторону многотомных циклов на стыке фэнтези и ужаса, чья посредственность сравнима разве что с их непостижимой популярностью.

Выделяется на этом фоне «Дагон» (1968) – книга выдающегося поэта и писателя Фреда Чаппелла. Психологический ужас в ней изящно дополнен лавкрафтианским фоновым антуражем. Увы, критика не разглядела ее плюсов, однако во французском переводе она отмечена наградой^54. Чаппелл еще сочинит несколько сюжетов по мотивам творчества Лавкрафта и кое-где даже сделает его персонажем. Часть его работ войдет в сборник «Разные образы» (1991).

Август Дерлет скончается четвертого июля 1971 года во время работы над очередной «соавторской» работой – повестью «Наблюдатели». Судить о его посмертной эксплуатации Лавкрафта стоит по четырем ее составляющим: собственно продвижение Лавкрафта; понесенная критика; расширение «Мифов Ктулху» и присваивание авторских прав. Если первое еще можно с натяжкой похвалить, то все остальное едва ли достойно доброго слова. «Лавкрафт обязан ему славой», – часто утверждают апологеты Дерлета, добавляя, что Барлоу уж точно не возвысил бы покойного друга, и тот канул бы в забвение. Спорный вопрос. Повторюсь, по-моему, Дерлет взял дело в свои руки слишком рано, закрыв Лавкрафту путь в массы и, возможно, предопределив судьбу «странного» жанра на целых полвека. Не исключено, что со временем исследователи бульварной литературы оценили бы уникум Лавкрафта, обеспечивая ему повторное признание – возможно, скорое. Вдобавок письма и рукописи в Библиотеке Джона Хэя наверняка привлекли бы чье-то научное любопытство, пусть и без доступа к работам Лавкрафта. Следует отдать Дерлету должное: он и вправду спас труды Лавкрафта от забвения. Жаль только, что на его счету еще много спорного.

Увы, лишь со смертью Дерлета научный мир вспомнил о феномене Лавкрафта. Начало семидесятых выдалось чрезвычайно плодородным на его публикации и критику жизни и творчества. В 1969 году издательство Beagle Books, позднее слившееся с Ballantine, поставит на поток печать Лавкрафта в мягком переплете. По иронии судьбы всего четыре из одиннадцати томов их антологии «Г. Ф. Лавкрафт в редакции „Arkham“» содержат его произведения, а остальные семь – «посмертные соавторства» Дерлета, переизданный сборник «Мифы Ктулху» и, что ужаснее всего, «Маска Ктулху» и «След Ктулху». Вдобавок в антологии мало настоящих жемчужин Лавкрафта, поскольку права на их издание в мягкой обложке принадлежали издательству Lancer Books, выпустившему неплохие сборники «Ужас Данвича и другие» (1963) и «Цвета из иных миров» (1965), чьи тиражи выходили вплоть до начала семидесятых (в 1978 году их переиздаст Jove). Более того, в 1970 году Лин Картер подготовит для Ballantine два сборника рассказов из «Цикла снов» Лавкрафта, частично совпадающий со сборником от Beagle Books. Так или иначе, книги эти разошлись почти миллионным тиражом, прославив Лавкрафта в контркультурной среде. Он стал модным автором у школьников-выпускников и студентов; на него завуалированно ссылались в песнях (в конце шестидесятых даже появится рок-группа «Г. Ф. Лавкрафт», которая выпустит два альбома и, по заверениям Дерлета, неплохо подстегнет спрос на книги «Аркхэм-хаус»55). Филип Эррера из Time посвятит антологии от Beagle/Ballantine длинную рецензию, полупародийно стилизованную под язык Лавкрафта (небезупречно). В ней тонко подмечено:

«Он чувствовал, что истинный страх рождается на стыке нашего современного научного рационализма и первобытного чувства индивидуальной ничтожности перед лицом необъятного, непостижимого и неумолимого зла. Вот почему вампирам и оборотням – классическому арсеналу – он предпочел нечто более изящное.

…Да, часть его работ из „Мифов Ктулу“ [sic] вроде „Зова Ктулу“ и „Хребтов безумия“ выделяются в англоязычном ужасе. Но одному Ктулху известно, зачем добротным независимым писателям начиная с Августа Дерлета и заканчивая Колином Уилсоном понадобилось перетаскивать „Мифы“ в свое творчество»56.

Переводы Лавкрафта стали обыденностью. Они выходили в сборниках, журналах и антологиях – на голландском, польском, шведском, норвежском, румынском и японском (последние – уже в сороковые). Держала уровень и зарубежная критика, алмазом которой станет «Lovecraft ou du fantastique» (1972) Мориса Леви, книжное издание Сорбонской диссертации. Это, возможно, лучшая монография о Лавкрафте, но перевода на английский ей не суждено увидеть целых шестнадцать лет.

Фанатский мир между тем бурлил. Из лучшего он породит качественную (но не в плане тиража) антологию «Г. Ф. Л.» (1972) под редакцией Мида и Пенни Фриерсонов и с серьезным вкладом от Джорджа Т. Уэтцела, Дж. Вернона Ши и не только. Отличился и Ричард Л. Тирни, первым пролив свет на правду о «посмертном» дуэте Лавкравта и Дерлета в одностраничном очерке «Мифы Дерлета». Его тезисы разовьет Дирк В. Мосиг в знаковом эссе «Г. Ф. Лавкрафт: мифотворец» (1976), разошедшемся по всему миру.

Другой фанатский труд не столь ярок. Это достойная антология критики «Лавкрафтианские эссе» (1976) Даррелла Швейцера, почти не снискавшая спроса. Из фанатской среды также Лин Картер выпустит (пусть и в профессиональном издательстве) книгу «Лавкрафт: что кроется за „Мифами Ктулху“», которая хотя и содержит грубейшие ошибки, а также повторяет «Мифы Дерлета», однако подробно описывает жизненный путь «Мифов», особенно после смерти Лавкрафта.

В 1973 году Джозеф Пумилия с Роджером Брайантом основали «Эзотерический орден Дагона» – ассоциацию любительской прессы, где все члены издавали по мини-журналу о Лавкрафте или «странной» фантастике. У кого-то выходило во всех отношениях топорно, но многие на редкость блеснули: Кеннет Фейг – младший, Бен П. Индик, Дэвид Э. Шульц и другие – все отметятся глубокими работами. В начале семидесятых Фейг завоюет себе звание ведущего исследователя Лавкрафта – такой объем биографических и библиографических исследований он проделает в Провиденсе. Во многом они выльются в титаническую неизданную монографию «Путешествия Лавкрафта» (1973). Также в этот период Р. Ален Эвертс безустанно разыскивал еще живых знакомых Лавкрафта, однако мало его записей увидят свет. Выйдут две библиографии: «Bibliotheca: Г. Ф. Лавкрафт» (1971) Дэвида А. Саттона и «Библиография Г. Ф. Лавкрафта, новое издание» (1973) Марка Оуингса и Джеймса Л. Чалкера, но Уэтцела обе почти не дополнили.

Пик наступил в 1975 году, когда один за одним вышли три знаковых труда о Лавкрафте: «Биография Лавкрафта» Л. Спрэга де Кампа (изд. Doubleday), «Говард Филлипс Лавкрафт: мрачный мечтатель» Фрэнка Белнэпа Лонга (изд. «Аркхэм-хаус») и «Последние дни Лавкрафта» Уилиса Коновера (изд. Carrollton-Clark).

Порицать де Кампа, пожалуй, грубовато, поскольку это была первая на то время крупная биография Лавкрафта с такой полнотой данных (больше, чем у всех других авторов). Де Камп ваял ее три-четыре года, изучая материалы в библиотеке Джона Хэя, опрашивая старых знакомых Лавкрафта и вникая в его малоизвестные тексты. Однако чем этот трактат поражает, так это сыростью: критические аспекты в нем описаны обманчиво кратко, часть сведений обрывочна и бессвязна, поскольку де Камп не прочувствовал связующую нить между жизнью, работой и убеждениями Лавкрафта. Естественно, не обошлось и без ошибок – которые меркнут на фоне самого главного минуса этой биографии: она ошибочна в самой сути.

Себя де Камп считал полным антиподом Лавкрафта: нечувствительным к окружающей среде, устремленным в будущее; писателем-дельцом, ставящим барыш выше эстетики. Это и считывается в его труде. Сталкиваясь с чем-то непостижимым или неприятным себе, де Камп пускается в дилетантский психоанализ. Так, в любви Лавкрафта к Провиденсу он рассмотрел «топоманию» – будто к родному месту привязываются только неврастеники.

Пожалуй, худший минус этой биографии кроется в анализе философии Лавкрафта – точнее, его отсутствии. Просветитель, а не философ, де Камп не постиг ни корней, ни развития его воззрений, ни тесной их связи с творчеством. Наверняка многие читатели этой биографии, что простительно, не увидели у Лавкрафта внятной системы взглядов. Отдельно де Камп педалировал тему его шовинистских наклонностей – в отрыве от общего мировосприятия и не понимая их причин и целей.

Что до его критики, самый лестный эпитет для нее – незрелая. Падкий в основном на массовое чтиво, де Камп наверняка близко к сердцу воспринял заслуженные упреки Лавкрафта в посредственности бульварного жанра – возможно, потому, что сам писал не лучше. «Впечатляющая повестушка», – вот верх его похвалы.

Неудивительно, что фанатская пресса обрушила на эту биографию шквал критики. Де Камп списал это на обиду лавкрафтовского культа, чьего кумира якобы развенчал, однако на практике все сложнее. Беда даже не в том, что он попрал законы объективного исследования, прибегнув к личным оценкам (все-таки биографу от этого не уйти), – сами его оценки зиждутся на неверных умозаключениях и ложном взгляде. Понять это стоило хотя бы исходя из того, что его выводам не отвечал ни один знакомый Лавкрафта.

Однако же от биографии де Кампа при всех ее недостатках был толк. Пусть она снабдила доводами критиков Лавкрафта (из самых видных – Урсулу К. Ле Гуин и Ларри Макмерти, чьи пустые шпильки их же, скорее, и опозорили), зато продвинула его в массы, подстегнув небывалый исследовательский интерес к творчеству и жизни. В том числе и мой, когда я в семнадцать лет залпом проглотил его книгу и понял, как слабо изучен этот странный и малоизвестный писатель.

Вышедшая почти одновременно биография «Говард Филлипс Лавкрафт: мрачный мечтатель» Фрэнка Лонга была фактически прямым ответом де Кампу. Ознакомившись с его рукописью, Лонг до того возмутился образом Лавкрафта, что счел за лучшее издать свою версию. Вышла у него не столько формальная биография, сколько подробные мемуары, при этом небезупречные. Опустим дилетантскую критику, маловразумительные «точные цитаты» Лавкрафта и нелепый раздел с якобы его комментариями по разным вопросам. Что не обойти вниманием, так это неточности в воспоминаниях и спешку при написании текста (из-за чего редактору «Аркхэм-хаус» Джеймсу Тернеру затем даже придется сильно его переработать, фактически став соавтором). Лонг сильно опоздал: много ли достоверных воспоминаний у него сохранилось к 1974 году? И все же Лавкрафт в его неказистом труде точнее, чем у де Кампа, и по меньшей мере похож на образ, который складывается из его писем, статей и рассказов.

Бесспорно лучшая из биографической триады – «Последние дни Лавкрафта» (1975) Уиллиса Коновера. Я уже рассказывал об этой трогательной истории юнца и его старшего кумира, которая благодаря вложенным в нее стараниям получила легендарное в плане дизайна издание. В ней портрет Лавкрафта написан точнее всего – отчасти его же кистью: письмами к Коноверу. Также, что потрясающе, книга мельком проливает свет на малоизвестный мир любителей фэнтези тридцатых.

В 1976 году выйдут два заключительных тома «Избранных писем» под редакцией Джеймса Тернера. Весь пятитомник, несмотря на опечатки и сокращения, стал памятником Лавкрафту и двадцать лет назад возродил к нему академический интерес. В том числе и мой, так что из хроникера я здесь превращаюсь в непосредственного наблюдателя и дальше – в участника событий.

На передовой исследований Лавкрафта тогда находился немецкий профессор психологии Дирк В. Мосиг – виновник растущего международного интереса к мастеру ужасов. Проработал он недолго, писал то о жизни, то о личности Лавкрафта сквозь призму Юнга. Главное не это, поскольку Мосиг, подобно Лавкрафту, вел огромную переписку и вдобавок делился сведениями о нем со всеми желающими (и оказывал посильную помощь заокеанским редакторам и издателям, сделав возможным публикацию и перевод неизданных текстов Лавкрафта и материалов о нем). Именно Мосиг повлиял на мое представление о Лавкрафте, хотя в отдельных аспектах я с ним не согласен. Подвело его, как ни странно, рвение: проникшись Лавкрафтом, он не замечал ни его человеческих, ни творческих минусов, отстаивая даже поэзию. Примерно в 1978 году Марком А. Мишоу на фоне личных неурядиц ему придется внезапно оставить научное поприще.

Однако к тому времени другие ученые подхватят его интерес. Из ведущих – профессор математики и английского языка Дональд Р. Берлесон, проливший свет на места и авторов, которыми Лавкрафт вдохновлялся. Воплотится это главным образом в труде «Г. Ф. Лавкрафт: критическое исследование» (1983) – пожалуй, лучшем кратком обзоре его творчества. Далее он ударится в деконструктивистскую критику и детальное препарирование Лавкрафта изощреннейшим критическим методом (это найдет отражение в монографии «Лавкрафт: потревоживший вселенную» – самой каверзной книге о писателе).

Не менее блестяще проявил себя профессор английского языка в Брауновском университете Бартон Л. Сент-Арманд, действуя консервативнее. К своей дипломной работе по Лавкрафту (1966) он прибавит глубокомысленное эссе о «Случае Чарльза Декстера Варда» под названием «Обстоятельства случая Г. Ф. Лавкрафта» (1972) и книги «Г. Ф. Лавкрафт: новоанглийский декадент» (1974, труд о смеси пуританства и декадентства у Лавкрафта) и «Источники ужаса в прозе Г. Ф. Лавкрафта» (1977), а также детальное исследование «Крыс в стенах». Тем, кто постигает Лавкрафта, нельзя проходить мимо высоколитературных и критически изощренных работ Сент-Армана.

Не все труды о Лавкрафте, впрочем, отмечены качеством. Исследование Джона Тейлора Гатто из цикла «Monarch Notes» (1977), а также «Сомнамбулический поиск Г. Ф. Лавкрафта» Даррелла Швейцера откровенно переводят бумагу. Чуть менее ужасен «Путеводитель по Г. Ф. Лавкрафту» (1977) Филипа А. Шреффлера, хотя это и не путеводитель, а, скорее, перечень персонажей и мест с кратким пересказом некоторых сюжетов.

Тогда же и я сделал первые шаги на исследовательском поприще. Я опубликовал сборник ценной критики Лавкрафта с сороковых по семидесятые «Г. Ф. Лавкрафт: критические статьи за четыре десятилетия», первый труд о Лавкрафте от академического издательства. Через год выйдет моя библиография его работ и критики, составленная благодаря многим представителям лавкрафтианского сообщества, особенно Мосигу и Дэвиду Э. Шульцу. В это же время я начал сравнивать его рукописи в Брауновском университете (в основном беллетристику) и к своему ужасу обнаружил ворох нестыковок в изданиях «Аркхэм-хаус». После затяжных переговоров издательство за пять лет перевыпустило-таки пять его сборников в новой редакции: «Ужас Данвича и другие» (1984), «Хребты безумия и другие повести» (1985), «Дагон и другие жуткие рассказы» (1986) и «Ужас в музее и другие редакторские работы» (1989). Из моих заслуг хотя бы эта достойна места в истории, поскольку позволяет оценить Лавкрафта в первозданном виде.

Во многом плацдармом для нас, исследователей Лавкрафта, стало открытое в 1976 году узкопрофильное издательство «Некрономикон-пресс». Ценными публикациями отметился журнал «Исследования Лавкрафта», основанный в 1979-м. Также пресса выпустит малоизвестные и неизданные работы Лавкрафта в буклетах (отдельно отмечу знаковое критическое издание «Тетради для заметок» [1987] от Дэвида Э. Шульца), а также ряд глубоких монографий, среди которых «Родители Г. Ф. Лавкрафта» (1990, Кеннет У. Фейг – младший) и труд Ричарда Д. Сквайрса о родне Лавкрафта в Рочестере (1995).

В 1981 году Роберт М. Прайс запустил фэнзин Crypt Of Cthulhu – этакую облегченную версию «Исследований Лавкрафта», где вышло немало всего стоящего, особенно из-под пера самого Прайса, исследовавшего «Мифы Ктулху» с позиции профессора религиоведения. Позже, впрочем, он отчасти примет «Мифы» в представлении Дерлета, а также, как ни странно, станет деконструктивистом. Его поздние труды принимались весьма прохладно.

«Исследования Лавкрафта» и Crypt Of Cthulhu предоставляли площадку для самой значимой критики восьмидесятых. Стивен Дж. Мариконда анализировал там стиль Лавкрафта, Пол Монтелон – философскую подоплеку его творчества; Майк Эшли, Питер Кэннон, Стефан Дземьянович, Джейсон К. Экхардт, Норман Р. Гейфорд, Роберт Во и др. издавали грамотные статьи.

Символично, что изучение Лавкрафта отчасти достигло пика к его столетнему юбилею в 1990 году. В этот же период выйдут такие важные издания, как «Г. Ф. Лавкрафт» (1989) Питера Кэннона, «Лавкрафт: потревоживший вселенную» Берлесона и мое «Г. Ф. Лавкрафт: крах Запада» (Starmont House, 1990). На конференцию в честь столетия Лавкрафта (с семнадцатого по девятнадцатое августа) съехались почти все его ведущие исследователи, в том числе заокеанские. Материалы конференции выйдут через год, как и важная антология авторских эссе «Наслаждение ужасным» под моей и Дэвида Э. Шульца редакцией (изд. Fairleigh Dickinson University Press).

Конференция – эпохальное событие – как будто изнурила ученую братию. С начала двухтысячных существенной критики почти не издают. Отчасти этот спад объясняется почти одновременной смертью «Исследований Лавкрафта» (после 1999 года журнал печатался когда придется и в 2005-м приказал долго жить) и Crypt Of Cthulhu (закрыт в 2003-м). Возродить их пока не вышло, и на этом фоне я сам запустил издание Lovecraft Annual (2007), чей редкий тираж, впрочем, не способствует стойкому интересу. Между тем в стане биографов прибыло. Так, любимец критиков французский писатель Мишель Уэльбек издаст в 1991 году яркий, но противоречивый труд «H. P. Lovecraft: Contre le monde, contre la vie», где (считаю, ложно) основополагающим в жизни и творчестве Лавкрафта назовет расизм. В 2005 году она выйдет в английском переводе под названием «H. P. Lovecraft: Against the World, Against Life». Отдадим должное «Аркхэм-хаус» за выпуск изумительного издания «Воспоминаний о Лавкрафте» (1998) – практически полного собрания мемуаров о писателе. Финн Тимо Аираксинен опубликовал проницательное, хотя и специфическое исследование «Философия Г. Ф. Лавкрафта» (1999), а Роберт Х. Во собрал свои эссе в антологии «Чудовище в зеркале: взгляд на Г. Ф. Лавкрафта» (2006). Мы с Дэвидом Э. Шульцем составили полезный (надеюсь) справочник «Энциклопедия Г. Ф. Лавкрафта» (2001). На высоте держались и биографы во Франции (Уильям Шнабель, Филипп Жиндр), Италии (Пьетро Гварриелло, Лоренцо Мастопьерро) и Германии (Марко Френчковский, Иоахим Кербер).

Пусть критика отчасти застопорилась, мировые тиражи и слава Лавкрафта взлетели до высот, о которых в семидесятые и не мечтали. Издав в 1996 году «Жизнь Г. Ф. Лавкрафта», я вскоре получил предложение от Penguin Books издать для цикла Penguin Classics рассказы Лавкрафта с комментариями. Они вышли в трех сборниках соответственно в 1999, 2001 и 2004 годах, почти одновременно с двухтомником «Г. Ф. Лавкрафт с комментариями» от издательства Dell (в 1997 и 1999 годах). Явно благодаря Penguin в 2005 году «Рассказы» Лавкрафта – и это грандиозно – переиздаст «Библиотека Америки»[23]; двадцатипятитысячный тираж раскупят за несколько месяцев. Так Лавкрафт практически официально вошел в зал славы классиков. Это повлекло какой-никакой яд в духе Эдмунда Уилсона (преимущественно в правых изданиях вроде New Criterion), но большинство радо видеть его бок о бок с Мелвиллом, Фицджеральдом и Фолкнером. Тогда же Modern Library выпустит нечто, названное «полным» изданием «Хребтов безумия», а также «Сверхъестественный ужас в литературе». Ballantine / Del Rey до сих пор выпускают Лавкрафта для масс в мягком переплете – первый сборник увенчан вычурным заголовком «Г. Ф. Лавкрафт: Лучшее. Леденящие рассказы о сумрачном» (1982), но в отличие от Penguin и «Американской библиотеки» печатают старую редакцию с ошибками.

Выходили и новые сборники Лавкрафта. В 2001 году, например, – моя «Древняя тропа: полное собрание стихотворений» (издана Night Shade Books, хотя изначально подписалось «Некрономикон-пресс». Для Hippocampus Press я редактировал пятитомный «Сборник эссе» (2004–2006).

Непокоренным пока остается царство корреспонденции. «Избранные письма» были титаническим проектом, но нам с Дэвидом Э. Шульцем – а в девяностом году он перешел на электронную расшифровку переписки – быстро стало ясно, что компоновать их логичнее по адресатам. «Некрономикон-пресс» издало таким образом переписку с Ричардом Ф. Сирайтом (1992), Робертом Блохом (1993), еще кое-кем – и на этом все. Мы с Шульцем опубликовали в Night Shade Books два тома писем: «Тайны времени и духа» (2002), «Письма из Нью-Йорка» (2005), а также в Hippocampus Press – «Переписку с Рейнхардом Кляйнером» (2003) и «Переписку с Альфредом Галпином» (2005). В 2007 году в издательстве Университета Тампы вышел том «О, беззаботный флоридец: переписка Г. Ф. Лавкрафта с Р. Х. Барлоу», а также в 2009-м мое исправленное и дополненное издание библиографии Лавкрафта. В данный момент мы замахнулись ни много ни мало на редактирование и выпуск всего корпуса писем Лавкрафта для Hippocampus. В планах у нас – двадцатипятитомное издание, а первые четыре тома (два из «Непреложное одиночество: переписка Г. Ф. Лавкрафта с Августом Дерлетом» и два из «Путь к свободе: переписка Г. Ф. Лавкрафта с Робертом И. Говардом») вышли соответственно в 2008 и 2009 годах.

Иностранные публикации впечатляют еще сильнее. Взять хотя бы четырехтомник Джузеппе Липпи «Tutti I racconti» (1989–1992) – один из полных, как утверждает название, сборников Лавкрафта. В Германии опубликовано десятитомное собрание «Gesammelte Werke» (1999–2004). В Греции – четырехтомное (1990). Десятки изданий вышли на испанском в Испании и Латинской Америке, а также на бенгальском, турецком, венгерском, эстонском, каталанском, португальском, русском и польском языках. Бесспорно, Лавкрафт как писатель обрел мировую значимость – и наверняка надолго.

Удивительно, что слава Лавкрафта не утихает ни в научном, ни в фанатском полях. Взять хотя бы настольную ролевую игру «Зов Ктулху» (Chaosium, Inc), выходящую в разных редакциях с 1981 года. Да, сложный и мрачный дух Лавкрафта не подчинить букве сухих игровых правил, однако она знакомит с его творчеством молодое поколение. Не так давно у Chaosium вышли антологии «Мифов Ктулху» под редакцией Роберта М. Прайса, на счету которого есть и сборник для локального издательства Fedogan & Bremer, опубликовавшего также два тома стилизаций под «Тень над Инсмутом» (не шедевральных, но они хотя бы поддерживают интерес к Лавкрафту) в редакции Стивена Джонса. Другой схожий сборник «Наследие Лавкрафта» (1990) от Роберта Э. Вайнберга и Мартина Х. Гринберга уже несколько любопытнее. Джеймс Тернер из «Аркхэм-хаус» издаст свою редакцию «Мифов Ктулху» (1990) после смелых «Новых мифов Ктулху» Рэмси Кэмпбелла (1980), а затем – оригинальную антологию «Ктулху 2000» (1995). Из последних лавкрафтианских произведений выделяются «Резюме с монстрами» (1995) Уильяма Браунинга Спенсера и объемный «Альхазред» Дональда Тайсона (2006). Первое – глубокий, навеянный Лавкрафтом роман, а второе – захватывающее жизнеописание автора «Некрономикона».

«Мифы» до такой степени увлекли писательскую среду, что даже С. Т. Джоши был вынужден смягчиться и выпустить в 2010 году сборник актуального лавкрафтианского ужаса «Черные крылья» (PS Publishing) – а ведь в 2008 году громил худшие его образчики (во «Взлете и падении мифов Ктулху»). Подъем этот наверняка обеспечили издательства вроде Mythos Books (выпустившее достойные работы Стэнли К. Сарджента, Гэри Майерса, Майкла Сиско и др.), Hippocampus Press (партнер У. Х. Пагмира – возможно, лучшего современного лавкрафтианского автора) и не только. «Крыльями», собравшими под обложкой мастеров слова вроде Кэтлин Р. Кирнан, Джонатана Томаса, Николаса Ройла, Лэрда Баррона, Майкла Ши, я хотел показать, как неочевидно и одухотворенно интерпретируют иной раз идеи Лавкрафта. Вышло ли, решать читателю.

Что хвалить язык не повернется, так это мнение разномастных оккультистов (вспомним чудака Уильяма Ламли), что Лавкрафт не то реально верил в Ктулху, Йог-Сотота и других, не то подсознательно транслировал о них эзотерическую мудрость. В основном это все невежественная чепуха, игнорирующая материализм Лавкрафта (иной раз сознательно, по высосанным из пальца причинам: якобы он боялся себе признаться, что узрел истину!). Начало всему этому положила работа «Le Matin des magicians» (1959, в переводе на английский озаглавлена «Утро магов») французов Жака Бержье – подвижника Лавкрафта – и Луи Повеля. Кеннет Грант и другие тогда проследили причудливую связь между Лавкрафтом и Алистером Кроули.

Оккультистов восхитил «Некрономикон»; они до последнего считали его существующим. На выручку им пришел некто Симон, издав в 1977 году «Книгу мертвых имен» (одна из ложных трактовок греческого названия). Первое издание вышло в огромном твердом переплете, будто выпускной альбом, а затем в мягком. Это породило еще ряд «Некрономиконов» – в основном пошлых подделок вроде издания 1976 года от Owlswick Press, где якобы подлинный текст дьявольского манускрипта оказался тремя перекопированными страницами на арамейском. В 1977 году под заголовком «Некрономикон» художник Х. Р. Гигер издаст сборник своих рисунков. Его дизайн Чужого для одноименного фильма (1979) отчетливо навеян Лавкрафтом. Лучший из «Некрономиконов» выйдет под редакцией Джорджа Хэя (1978) с длинным ироничным предисловием Колина Уилсона. Он переведен на французский и итальянский.

С недавних же пор возник новый занимательный тренд: вписывать в сюжеты самого Лавкрафта. Лучше всего это удалось его главному исследователю Питеру Кэннону, чья дивная повесть «Время бульварных романов» (1984) сводит Лавкрафта, Фрэнка Лонга и членов клуба «Калем» с престарелым Шерлоком Холмсом. Его же «Хроники Лавкрафта» в ярких красках рисуют альтернативный жизненный путь писателя, если бы он все же издался с Кнопфом в 1933 году. Хуже получилась «Книга Лавкрафта» (1985) Ричарда А. Лупоффа, который плохо знаком с Лавкрафтом в мелочах. Книга вышла сильно урезанной, но в 2007 году издадут полную версию под изначальным названием «Марблхед». С Лавкрафтом также есть немало рассказов.

Питер Кэннон держит марку и в чарующем царстве лавкрафтианского юмора. Его «Позовите Дживса» (1994) содержит три рассказа, где стиль и дух Лавкрафта изящно смешан, как ни странно, с П. Г. Вудхаузом. Остальной его юмор о Лавкрафте издан в сборнике «Вечный Азатот и другие страшные истории» (1999).

Не оставим без внимания и любопытство к Лавкрафту со стороны массовых писателей – особенно тех, кто работает на стыке фантастики. Самый известный – Хорхе Луис Борхес. В своем труде «Введение в американскую литературу» (издан в Испании в 1967 году, на английский переведен в 1971-м) Лавкрафту он отводит места не меньше, чем По, Хоторну и Фолкнеру. Его ремарки местами занимательны: «Он старательно воссоздавал стиль, благозвучие и выразительность По, а также писал ко[с]мический ужас [ориг: „pesadillas cosmicas“]»57. Позже Борхес напрямую посвятит Лавкрафту рассказ «Есть многое на свете» в Atlantic Monthly (июль 1975) и в «Книге песка» (1977), где в послесловии почему-то обидно назовет его «подсознательным пародистом По»58. Любопытно мнение, что «Выкрикивается лот № 49» (1966) отчасти вдохновлен «Зовом Ктулху»59. У Джона Апдайка в «Иствикских ведьмах» (1984), где сюжет происходит в Род-Айленде, появляется чета Лавкрафтов, Пол Теру упоминает писателя в путевых заметках, Умберто Эко отсылает к Ктулху в «Маятнике Фуко» (1988) и еще кое-чему в своем цикле Нортоновских лекций «Шесть прогулок в литературных лесах» (1994). В юмористической пьесе Вуди Аллена есть шутливый кивок Лавкрафту. Вспоминает его и С. Дж. Перельман в очерке «Кто в доме писатель?» (New Yorker за двадцатое марта 1978 года). Из неявного – Гор Видал отзывался о романе Нормана Мейлера «Вечера в древности» как о чем-то среднем между Лавкрафтом и Джеймсом Миченером^60 (комплимент ли это, определить трудно). Отчасти виной отсылкам странная слава Лавкрафта: знакомы с ним далеко не все, зато имя на слуху (что в прошлом, что сейчас оно иногда считается оригинальным псевдонимом) и само по себе придает тексту загадочности или саркастичности.

Не остался в стороне и кинематограф, хотя экранизации выходят спорными. В семидесятых разве что «Модель Пикмана» и «Холодный воздух» (вышли первого и восьмого декабря 1971 года) были адаптированы в телесериале Рода Серлинга «Ночная галерея». В 1985 году Стюарт Гордон и Брайан Юзна выпустили аляповатый фильм «Реаниматор». Рассказ выбран из числа худших, но фильм и нужен разве что для занимательной (и бессмысленной) демонстрации оживших трупов, ведущих себя удивительным образом. Он не лишен юмора – в отличие от вольного сиквела «Извне» (1986). Третью часть Юзна снимет в 1990-м в одиночку – «Невеста реаниматора» получилась уморительной и куда ближе к первоисточнику, чем первый фильм. Гордон же перенесет на экран несколько историй Лавкрафта, в том числе и «Тень над Инсмутом» в 2002 году (фильм почему-то назван «Дагон»). В 1987-м у Дэвида Кита выйдет «Проклятие» – эффектное переложение «Цвета из иных миров», хотя сюжет переместился в южные штаты. Непотребство вроде «Неименуемого» (1988) со спин-оффами и «Сокрытый ужас» (1974) обойдем молчанием. Не так плох на их фоне «Воскрешенный» (1992) – довольно точная адаптация «Случая Чарльза Декстера Варда».

Настоящей жемчужиной стал двухчасовой фильм от «HBO» 1991 года «Бросив смертельный взгляд», изначально названный «Лавкрафт». В центре сюжета – матерый частный сыщик Г. Фил Лавкрафт (Фред Уорд), идущий по следу Древних в альтернативном Лос-Анджелесе. Сюжет самостоятелен, но тонко передает дух Лавкрафта, пусть и скатываясь иногда в самопародию. Сиквел же, наоборот, мало от него взял.

Самые захватывающие лавкрафтианские фильмы, как ни странно, вообще сняты не по Лавкрафту. Им отдают «Туман» (Rank / Avco Embassy, 1979) и «Нечто» (Universal, 1982) Джона Карпентера (он не раз завлял о любви к писателю). «Нечто» явно оглядывается на «Хребты безумия» – что логично: фильм снят по «Кто идет?», повести Джона У. Кэмпбелла. «В пасти безумия» (1995) Карпентера также пронизан его лейтмотивами и концепциями. Много реверансов в сторону Лавкрафта у итальянских режиссеров Дарио Ардженто и Лючио Фульчи.

Лавкрафт так проник в киносообщество, что в Портленде, Орегон, каждый октябрь проходит фестиваль его фильмов. Организаторы Эндрю Мильоре и Джон Стрысик имеют на счету чудесный путеводитель по лавкрафтианскому кино «Таящийся в коридоре» (1999, переизд. в 2005 году). Lurker Films выпустило на дисках коллекцию его фильмов и телесериальных эпизодов.

Мастера ужасов адаптируют и в комиксах – как проходных, так и достойных. Среди самых-самых – «Зов Ктулху» британца Джона Култхарта из крайне неоднородной памятной антологии Лавкрафта «Звездная премудрость» (1994) под редакцией Д. М. Митчелла.

Чему сложно дать оценку, так это влиянию Лавкрафта на «странную» и научную фантастику. Обойдем стороной фанатские поделки и «Мифы Ктулху»: в них, как всем ясно, мало литературной ценности. Увы, «последователи» достались Лавкрафту, строго говоря, невысокого полета. Несмотря на то, что в американском «странном» жанре он сегодня доминирует, влияния у него меньше, чем кажется. Его вины в этом нет – причастны здесь фантастические тренды, расцветшие после его смерти.

По ряду причин жанр бульварной периодики после Второй мировой войны постепенно ушел в тень. Интеллектуальная мистика почему-то не прижилась в мягком переплете – новой вотчине детективов и научной фантастики. Да, «странный» жанр не отличался массовостью, вдобавок из всей периодики только Weird Tales почти всю свою долгую жизнь печатал сугубо ужас – а в послевоенный период его писатели повально обратились в близкие жанры детектива и НФ. В их числе, например, лучшие «протеже» Лавкрафта Роберт Блох и Фриц Лейбер.

В сороковых Блох периодически оглядывался на Лавкрафта, но в целом со временем ударился в криминальный триллер. Заслуженный почет ему принесут «Шарф» (1947), «Психоз» (1959) и «Ритм смерти» (1960); от Лавкрафта в них едва ли что-то есть. Позже Блох отдаст ему дань романом «Странные эоны» (1977) – подделкой, пусть и качественной, но все же невысокой художественной ценности. Блох много писал о Лавкрафте, однако в творчестве сознательно от него отходил, переняв лишь стремление к сдержанности и образности взамен крикливости и избытку (об этом Лавкрафт пишет в ранних письмах).

Случай Лейбера любопытнее. У него на счету также есть поздняя незаурядная стилизация «Глубинный ужас» (1976); остальное же творчество содержит тонкий след Лавкрафта. В своем первом сборнике «Посланцы ночной тьмы» (1947) Лейбер прибегает к его лейтмотивам, не забывая о собственном вкладе. В «Затонувшей земле» слышны веяния в основном «Зова Ктулху», «Дневник на снегу» частично воспроизводит «Шепчущего во тьме» и «За гранью времен»; даже знаменитый «Дымный призрак» мог кое-что позаимствовать у Ньярлатотепа. Не исключено, что и «Ведьма» (1953) пытается «освежить» тему колдовства на манер «Грез в ведьмовском доме», но это уже домыслы. Лейбер многому научился у Лавкрафта, наверняка пресытившись им в юности и подсознательно что-то переняв. Подделками его работы язык не повернется назвать, поскольку они полностью самостоятельны, а от Лавкрафта взяли только яркие штрихи.

На том поздние писатели, в которых силен дух Лавкрафта, кончаются. Виной здесь то, что «странный» жанр ушел в сторону от космизма Лавкрафта, Мэкена и Блэквуда. На передний план вышли обыденность, «странный» элемент отныне вклинивается в заурядный быт. На выходе получалась либо пошлая тривиальность, либо в лучшем случае практически поп-культура неплохого качества. Влиятельнее всех в «странном» жанре с сороковых по пятидесятые в Америке была, пожалуй, Ширли Джексон (1916–1965), хотя она не строго автор ужасов. Тем не менее в ее творчестве (что в рассказах, что в романах, среди которых известный «Призрак дома на холме», 1959) нет выраженных следов Лавкрафта. Другие два видных «странных» автора – Чарльз Бомонт и Ричард Мэтисон – его однозначно читали (Бомонту принадлежит сценарий к «Заколдованному замку»), хотя тоже этого не обнаруживают. Нет Лавкрафта и в первоклассных рассказах англичанина Роберта Эйкмана шестидесятых-семидесятых годов, зато есть классическая британская мистика М. Р. Джеймса и мистическая психология Уолтера де ла Мара и Л. П. Хартли.

С расцветом ужаса в семидесятые о Лавкрафте напомнят работы вроде «Поселения Иерусалим» («Night Shift», 1978) – стилизации прославленного Стивена Кинга. У него в целом немало кивков Лавкрафту, вдобавок Кинг благодушно отзывается о нем в критическом очерке «Пляска смерти» (1981), однако контрастирует с ним верностью сверхъестественным канонам (почерпнутым у коллег по цеху, в кино и комиксах) и лейтмотивами семейных уз и помешательства. Не отразился Лавкрафт и в кассовых ветеранах вроде Клайва Баркера, Питера Страуба, Энн Райс (хотя ее «История похитителя тел» [1992] отсылается к «Твари на пороге» и, возможно, отчасти вдохновлена ею). В романе «Мистер Икс» (1999) Страуб оглядывается на «Ужас Данвича» – что едва ли восхищает.

Слышен Лавкрафт в позднем Рэмси Кэмпбелле, особенно в его «Голодной луне» (1986), «Полуденном солнце» (1990) и «В темной чаще» (2002). Космизм, однако же, чужд и Кэмпбеллу, а творческий костяк он возвел вокруг невротических девиаций – например, хотя бы жуткий приземленный триллер «Лицо, которое должно умереть» (1979), один из лучших на его счету, – и межличностного конфликта, который рисует тонкими умелыми мазками без пошлой сентиментальности Кинга. Тем не менее в 1993 году Кэмпбелл издаст «Черным по белому» – собрание всех своих вдохновленных Лавкрафтом работ^61, и окажется их на редкость много.

Также крайне любопытен Т. Э. Д. Клайн. Автор сбивчивой, но глубокой дипломной работы по Лавкрафту и Лорду Дансени, он войдет в число самых знаковых писателей интеллектуального ужаса. Его работы вроде повести «Тайна фермы Поротов» (1972), расписанной в роман «Церемонии» (1984), проникнуты слабым, не заглушающим автора отзвуком Лавкрафта. Явно Клайн подражает «Мифам Ктулху» только в «Черном человеке с охотничьим рогом» (из сборника Кэмпбелла «Новые мифы Ктулху») – сильном и крайне самобытном рассказе. Прискорбно, что на литературном поприще его имя звучит все реже. Затих, к сожалению, и Томас Лиготти, ловко имитирующий Лавкрафта в «Последнем пире Арлекина» (издан в 1990 году, хотя написан давно). Лавкрафтианские штрихи смутно угадываются и в других работах этого уникума современного ужаса, как и в целом след Лавкрафта (и не только) в творчестве, не умаляющий его подлинной сюрреалистичной оригинальности.

Пожалуй, нет ничего удивительного, что на фэнтези и научную фантастику Лавкрафт повлиял сильнее, чем на родной жанр. Они подхватят космизм, от которого как бы отойдут «странные» авторы. Впрочем, к Лавкрафту научные фантасты любовью не пылали: так Джон Браннер, Аврам Дэвидсон, Айзек Азимов и Деймон Найт не стеснялись его поносить – возможно, за тяжеловесный стиль и приверженность чистокровному ужасу. Тем не менее Джон У. Кэмпбелл, редактор журнала Unknown (позже – Unknown Worlds, 1939–1943), диаметрально противоположного Лавкрафту, напишет повесть «Кто идет?» (1938) – далекую от его стиля, но с отголосками «Хребтов безумия». Что-то от него наверняка взяли А. Э. Ван Вогт, Филип К. Дик и другие фантасты с тридцатых по семидесятые. В ноябре 1939 года Рэй Брэдбери вспомнил Лавкрафта добрым словом в Weird Tales («Лавкрафт вновь показал мастерство, напугав меня „Холодным воздухом“») и признал, что сознательно ушел от его стиля (хотя отчасти он виден в «Скелете» и «Ревуне»). Артура К. Кларка восхитили повести Лавкрафта в Astounding62, и, возможно, он перенял кое-какие концепции для «Конца детства» и даже «Космической одиссеи 2001», в которых инопланетяне помогают человеку в развитии. Джин Вулф отдает ему дань рассказом в сборнике «Наследие Лавкрафта» и, возможно, кое-чем в своих романах. Тенью Лавкрафта подернуты мрачные произведения Чарльза Стросса.

Так каков же в итоге был Говард Филлипс Лавкрафт? Каждый ответит по своему душевному складу. Рядовой мещанин, мерящий успех заработком, наличием семьи и преданностью «норме», сочтет Лавкрафта нелепым и неприятным чудаком. Сквозь эту призму его не раз подвергали критике, в том числе и мои предшественники. Однако внес бы «здравый» и верный массовой культуре обыватель такой значимый вклад в литературу (уходящий корнями в отказ от правил и норм)? И вдруг в наших нормах и правилах нет ничего нормального и правильного, в особенности для развитых ума и фантазии – того, что выделяет нас среди животного царства?

Также нельзя забывать, что наиболее расхож образ Лавкрафта в последние десять лет, когда он отрекся от многих предрассудков и догм – плодов воспитания и отшельничества, – а также обессмертил себя лучшими шедеврами. Здесь он достоин не критики, а похвалы. На этом фоне подведем итог ключевым взглядам, поступкам и творчеству Лавкрафта.

Его жизненную философию трудно принять целиком, это правда. Одних возмутит его атеизм, других – фашизм, третьих – культурный традиционализм и так далее. Не поспорить же с тем, что его взгляды были в основном стройны, вытесаны литературой и жизненными наблюдениями, а также отточены в пылких спорах с приятелями. Лавкрафт ни в коем случае не философ – он сам называл свои измышления дилетантскими, – однако над глубокими вопросами он бился скрупулезнее большинства коллег и напрямую выплел свое творчество из мировоззрения.

Не обойдем стороной и эрудированность Лавкрафта. Он не раз получал комплименты за энциклопедические познания – строго говоря, от не самой образованной, впечатлительной публики (таков уж контингент любительской журналистики и «странной» фантастики). Однако факт остается фактом: Лавкрафт успел постичь немало и в целом был всесторонне подкован хотя бы благодаря тому, что не зажал себя в рамках одной дисциплины формальным образованием. Под рукой у него всегда была кладезь информации в виде библиотеки, которой он не стеснялся пользоваться. Он своими силами профессионально изучит колониальную архитектуру, литературу восемнадцатого века и «странную» фантастику; глубоко вникнет в классическую литературу, философию, британскую и американскую историю и даже, что редкость в среде художников слова, постигнет науки вроде астрономии, физики, химии, биологии и антропологии. Вдобавок ко всему его беседы об этих предметах приправлены изысканностью речью – таким же плодом глубокой интеллектуальности.

Принадлежность Лавкрафта к любителям и нежелание перейти в профессиональный стан вытекли напрямую из его веры в элитаризм и презрения к стяжательству. В Америке над этим разве что усмехнутся, но, вообще-то, в среде интеллигенции это испокон веку не редкость. От изначальной убежденности, что искусство призвано изящно развлекать (взгляд восемнадцатого века), Лавкрафт через упадочничество в начале двадцатых пришел к выводу, что искусство – это чистое самовыражение, а сочинительство за гонорар хотя и по́шло, зато кормит и вдобавок напоминает заменитель подлинного творчества (дешевый и глумливый). Бесспорно жаль, что Лавкрафт не застал посмертной славы при жизни, однако без строгой эстетической принципиальности он вообще мог сгинуть в безвестности. В бульварной литературе он выделялся не только врожденным талантом, но и непреклонностью перед редакторской прихотью, диктующей, что и как писать. Снимаю перед ним шляпу. Сибери Квинн, Э. Хоффман Прайс и еще тьма канувших в спасительное забвение – вот примеры тех, кто, в отличие от Лавкрафта, пошел на сделку с совестью.

В целом неприязнь к деньгам доставила ему головную боль, которую он стойко терпел во имя искусства. У Лавкрафта, как он не раз утверждал, не было деловой жилки, с чем я не могу не согласиться. Порок это или положительная черта, зависит от того, считаете ли вы заработок как таковой благом или выше ставите этику с эстетикой.

Отсюда вытекают его проблемы с обычной работой и, как итог, беспросветная нищета. Вновь слышим здесь типично американскую мещанскую неприязнь (или зависть) к белым воронам, выскользнувшим за узкие рамки экономической нормы. Бесспорно, Лавкрафту не повезло с отсутствием специализации, но винить за это стоит, скорее, его мать с тетями, которые в свете краха после смерти Уиппла Филлипса в 1904 году не сообразили, что юному Говарду в будущем придется самому добывать средства к существованию. Через себя, по-видимому, он переступил только в последние десять лет, озаботившись поисками такого источника дохода, который не мешал бы писать в свое удовольствие, – но в Депрессию сотрудник с нулевым опытом работы выеденного яйца не стоил. И все же Лавкрафт не бездельничал, а трудился не покладая рук (пусть в основном над письмами и редактурой за гроши). Более того, на скудный доход и редкие авторские гонорары он умудрился объездить восточное побережье. Он нашел покой в привычной и спокойной обстановке, окруженный милыми сердцу книгами, мебелью и прочим. Обаяние и широкая переписка стяжали ему столько верных друзей, собратьев по перу и последователей, что позавидуют даже матерые экстраверты.

Впрочем, критика не оставила Лавкрафта и здесь. Повод находят в его одержимости всем знакомым, нелюбви к личному общению и видимой боязни новизны. В этом плане все и вправду непросто. У него не отнять страсти к своим домам, родному городу, штату, стране и культуре; страсти, что придала его прозе фактурности, глубины и правдоподобия. Нездоровая ли она? Едва ли: в период общей оседлости нетрудно прикипеть к одному месту. Здесь в Лавкрафте, полагаю, говорило утонченное эстетское чутье, требовавшее гармоничного и стабильного окружения – откуда на крыльях творческой мысли он взмывал к дальним рубежам Вселенной.

Что касается дистанцирования от знакомых, горькая правда в том, что Провиденс небогат на интеллигенцию, и для умственной гимнастики у Лавкрафта оставались разве что многочисленные друзья по переписке. Он всегда к ним стремился; к одним, на восточном побережье, ездил за свой счет, другие сами брали на себя труд приехать в гости. Реально ли это без взаимной теплоты?

Есть в его личной жизни и одно фиаско (помимо трений с матерью) – брак с Соней. Здесь он определенно подставил шею критикам. Из него вышел убогий супруг, но и Соня наверняка в обычной женской манере намеревалась перевоспитать мужа под себя, что Лавкрафт, естественно, не вытерпел. Отнюдь не из холостяцкого свободолюбия, а попросту не вынес того, что его не приняли таким, как он есть. Я по-прежнему считаю, что ему не стоило вступать в брак, но, возможно, он хотел для начала попробовать.

Не вижу смысла препарировать его сексуальную жизнь. Она и для тех лет наверняка была сдержанной, а по нынешним извращенным меркам насмешит. Лавкрафт причислял себя к наименее пылким людям, наравне с кумиром По, и благодаря этому не запятнал репутации походами по борделям, изменами и прочими непотребствами, на которые в годы сексуального пробуждения поддавалась писательская братия.

На деле всю сознательную жизнь он боролся (и вполне успешно) с моральной травмой, нанесенной матерью. Матерью, которая окружала его лаской и за спиной звала «отвратительным», потакала капризам и прилюдно кляла никчемность в быту – матерью, которая, бесспорно, привила ему отвращение к сексу и этим приблизила крах его брака. Чудо, что с годами его здравомыслие и рассудительность только упрочились. Все же мать вкупе с нью-йоркским периодом выжгли в Лавкрафте все лишнее, оставив лишь золото. Пусть не способный на бурно выраженные эмоции, он, однако, упивался высоким полетом мысли и чутко, как никто, воспринимал эстетику, литературу, искусство, грезы и театр истории.

Образом викторианского джентльмена Лавкрафт был обязан, во-первых, культурному консерватизму, а во-вторых, язвительности на склоне лет (многие обходят вниманием его страсть к шуткам – то взбалмошным, то ехидным). Он бесспорно верил в культурную преемственность и в то, что пик англо-американской культуры пришелся на восемнадцатый век (с этим трудно поспорить). Ему достало широты ума признать умеренный социализм единственным средством от проблем неограниченного капитализма, изложив убедительные, ценные до сих пор измышления. Что до нелюбви Лавкрафта к демократии – точнее, всеобщему праву голоса, – тут ему возразят (все-таки американским политологам редко хватает духа усомниться в священной корове), но и тут в его словах есть зерно истины.

Трудно отрицать, что его расизм зиждется на культурном консерватизме. Расизм бесспорно покрыл Лавкрафта позором – и не столько в этическом плане (с этим еще можно отчасти поспорить), сколько в интеллектуальном. Предубеждения, которые он исповедовал, наука начала разрушать еще до его рождения, однако в этой единственной области он остался глух к ее слову. Повторюсь, его желание расовой однородности заведомо не лучше и не хуже нынешней моды на расовое попурри: у всего есть плюсы и минусы. В чем Лавкрафт заблуждался, так это в вере, что его наивные иллюзии подкреплены объективной расовой теорией и что расово-культурное смешение непременно обернется катастрофой. Не исключено, что этот вздор – или, скорее, чувство дискомфорта в присутствии расовых и культурных антиподов – породило его упомянутое эстетское чутье, взывающее к стабильности и гармонии. Как бы то ни было, расовые взгляды Лавкрафта достойны порицания. Впрочем, шум о них раздут, поскольку в письмах он касался расового вопроса редко, а в творчестве – мимолетными штрихами.

Богатую и сложную тему творчества Лавкрафта не объять одним, даже очень развернутым выводом, посему я заострю внимание лишь на ее аспектах, связанных с его жизнью и философией. Во главе угла стоит космизм – образ необъятных пространства и времени, на фоне которых человек до смешного ничтожен. В космизме Лавкрафту не было и нет равных, космизм – его персональный вклад в мировую литературу. Тем абсурднее, что узколобая критика стыдила его за отсутствие «нормальных» персонажей и их взаимосвязи, за холодность и отчужденность, не видя в этом его подлинного таланта. Космизм плохо сочетается со всем обыденно человеческим. За любовной идиллией, детским смехом и офисной рутиной не ходят к Лавкрафту, По, Бирсу и другим ткачам ужаса (кроме разве что Стивена Кинга и Чарльза Л. Гранта с их сверхъестественными мыльными операми). Один только шок, в который повергает его героев осознание своей вселенской ничтожности, не может не взбудоражить. Когда рассказчик «Тени над Инсмутом» понимает, что стал одной из тварей, которых так опасался, или когда Пизли в «За гранью времен» находит доисторическую рукопись со своим почерком, проникаешься ужасом, смятением, жалостью, благоговейным трепетом и еще целой гаммой чувств. Это высший писательский пилотаж.

Без «нормальных» персонажей, утверждает критика, у Лавкрафта получаются топорными и диалоги. Благодаря отсутствию болтовни его истории еще больше выигрывают, приближаясь в лаконичности к одному лишь По и перенося акцент на хитросплетения сумрака – главного актера на лавкрафтианской сцене. Лавкрафт смело бросает перчатку самой непреложной заповеди искусства, ставящей во главу угла эстетического созидания сугубо человека, – и как эта пощечина антропоцентризму несказанно бодрит.

Больше всего противоречий возникло по поводу языка Лавкрафта. «Пережатый», «неестественный», «многословный», «вымученный» – такими нелестными эпитетами награждали его стиль. Повторюсь, каждому свое. Ценя выразительную сдержанность Аддисона и Свифта, он рано вобрал в себя более сложных писателей вроде Сэмюэла Джонсона, Эдварда Гиббона, Эдгара Аллана По, впоследствии – Лорда Дансени (чья проза, несмотря на неординарное содержание, чиста и во многом подражает Аддисону) и Артура Мэкена, посему стиль Лавкрафта хоть и кажется искусственным, а рожден натурально, что подтверждают его письма. Язык его произведений действительно незауряден и сплетает этакую иллюзию колдовского заклинания, которое одним звучанием вселяет зловещее чувство реальности нереального. На фоне того, как золотым стандартом всей художественной прозы сегодня стали отрывистые Хемингуэй и Шервуд Андерсон, а богатство Гора Видала, Робертсона Дэвиса и Томаса Пинчона отошло на второй план, нашему поколению, наверно, стоит с пущим уважением отнестись к Лавкрафту за верность азианизму.

Отдельно его стиль отличается смесью научной проницательности и пышности в духе По. Опять-таки, у каждого свое мнение – почитатель выхолощенной научной фантастики, ставящей сюжетную линию выше антуража, вправе его недолюбливать. Бесспорно одно: отточенный в последние десять лет, стиль Лавкрафта обрел невероятную мощь. Писатель со знанием дела вершил свой язык, не будучи его заложником. Да, читать его – трудоемкая задача, и незнакомых с насыщенными текстом и атмосферой он утомит. Кто из подлинных корифеев прост? Упреки его «многословности» совершенно напрасны: за видимой тяжестью он на редкость плотен в нарративе, благодаря чему даже повести размером с книгу у него складны, под стать рассказам. В лучших работах Лавкрафта почти нет лишних слов – все на местах, все работают на финал.

Поражает он тем, что сочинил свой пантеон, будучи в ряду самых далеких от веры людей за всю историю. Его философия отводила вере роль подачки для невежд и слабых духом. «Боги» в его творчестве олицетворяют непознанное в глуби Вселенной, а хаотичность, с которой они проникают в наш мир, напоминает о хрупкости и бренности нашего мимолетного бытия. Умолчим, что подражатели Лавкрафта не раскусили этого символизма и без зазрения совести развязно жонглировали элементами его миров (все же эпигонству не затмить его звезды). Как метко выразился Дэвид. Э. Шульц, Лавкрафт сплел анти-мифологию, передразнивая все то, что религия и фольклор приписывают человеку. Мир не крутится вокруг нас, мы не любимые чада господни (Господа нет), и смерть вернет нас в небытие. Неудивительно, что эти безрадостные концепции не обрели признания.

Как всякий писатель, Лавкрафт не абсолютен. Первые десять лет его творчества полны взлетов и падений (верх успеха, пожалуй, «Крысы в стенах»); в последние же число побед заметно перевешивает. Тем удивительнее, что вся его художественная проза (кроме редакторских обработок) уместится в три крупных тома. Из мира фантастики разве что По награжден славой за схожий минимум работ – работ, которые, судя по исследованиям последних двадцати лет, неистощимо богаты в творческом отношении.

В остальном Лавкрафт-созидатель не столь интересен (за одним исключением). Эссеистика давалась ему с переменным успехом. В учебном смысле его ранние очерки бесценны, поскольку дали возможность освоить слово и наметить стиль, однако их литературная ценность подпорчена догматизмом и узостью взглядов. На склоне лет Лавкрафт перенаправил основные творческие силы на фантастику, и все же часть его последних эссе небезынтересна хотя бы как продолжение творчества и философии. Трудно не согласиться, что «Сверхъестественный ужас в литературе» значим и в историко-критическом плане, и в свете его литературной теории и собственного писательского опыта. Вдобавок без его «Котов и собак», «Заметок о сочинении фантастической литературы», «Некоторых заметок о ничтожестве» и еще кое-чего мы бы знали о нем меньше.

О поэзии Лавкрафта сказать почти нечего. Даже лучшие ее образчики – «Грибы с Юггота», «Старинная дорога», «Посланник» – вытекают напрямую из прозы. Почти все его ранние стихи безлики, при том сочинены не столько из эстетических побуждений, сколько психологических – как попытка мысленно окунуться в восемнадцатый век прочь от ненавистного двадцатого. Лавкрафт еще найдет в нем место, невзирая на интеллигентское нерасположение к «вырожденческой моде», – но поэт в нем уже не оправится. Часть его сатирических стихов язвительна, метка и успешно приближена к августовской поэзии. Задолго до смерти Лавкрафт осознал, что его истинное призвание – в прозе, и благоразумно отошел от стихотворчества.

О чем можно говорить долго, так это о его переписке. Расхож упрек, что он зря тратил время на письма, тогда как мог сочинять рассказы. Это ошибка по ряду причин. Во-первых, выходит, тогда бы он жил ради читателя, а не для себя (и точно так же, если бы ограничился письмами, на что имел полное право, проиграли бы уже мы). Во-вторых, нельзя списывать со счетов джентльменскую любезность по жизни (которая считается положительным качеством), требовавшую ответить всем. В-третьих, это противоречит изложенной им цели переписки: заменять реальную беседу и давать пищу уму и фантазии, дискутируя со сторонниками противоположных взглядов – особенно учитывая, что в Провиденсе достойных оппонентов не нашлось. И в-четвертых, якобы само собой подразумевается, что Лавкрафт и вправду писал бы рассказы вместо писем, что спорно: вспомним, как в творчестве он зависел от вдохновения, расположения духа и мотивации.

Не исключено, что именно переписка будет признана высшим литературным и личным достоянием Лавкрафта. Не столько за ее титанический объем (от которого сохранилось не больше десятой части), сколько за интеллектуальный размах, изысканность речи, чувственность и непрестанную учтивость, придавшие ей фундаментальную значимость для своего времени. Хорас Уолпол покрыл себя мимолетной славой благодаря «Замку Отранто», однако его подлинным бриллиантом явилась переписка. Та же судьба может постичь и Лавкрафта, чья литературная карьера намного богаче. В идеале, полагаю, он стяжает себе лавры поровну за прозу и за переписку – которая ныне издается в подлинном виде, что добавляет шансов.

Наконец, чем объяснить неувядающий интерес к Говарду Филлипсу Лавкрафту? Споры о том, классик он мировой и американской литературы или нет, сбавляют обороты; «Пусть отныне защищаются те, кто обошел Лавкрафта вниманием»63, – гласит рецензия «Потревожившего вселенную» Берлесона. Пикировки Эдмунда и Колина Уилсонов преданы забвению, а Лавкрафта охотно цитируют в энциклопедиях и других справочных изданиях.

Почему же его до сих пор читают, а многие проникаются навязчивым любопытством к его творчеству и судьбе? Бесспорно, Лавкрафт находит далеко не однозначный отклик в разных душах: от школьников и учителей до высоколобых романистов. Молодежь он увлекает экзотичностью: у него из чулана не выскочит страшилище, нет девчонок и семейных дрязг; его безграничный космос не открыл человеку своих неисчерпаемых возможностей, как часто в фантастике, а таит неизмеримые ужас и угрозу; его твари вроде рыбожаб, трехметровых конусов и деградировавших каннибалов колоритны и жутки; стиль – гротескный, горячечный (чем, похоже, и повергает в восторг); да и сам Лавкрафт овеян мифической аурой «чудаковатого затворника», спящего днем и созидающего в ночи. С возрастом начинаешь смотреть на него с новой стороны: за ширмой его экстравагантности открывается философская глубина, в нраве – достоинство, обходительность и сила интеллекта; осознаешь его сложную роль в политических, экономических и социальных трендах своей эпохи. Да, нет смысла отрицать: Лавкрафт – чудак. Его творчество далеко от принятой нормы, чему он во многом и обязан ореолом своей славы. Тем не менее узнать его поближе стоит и поклонникам, и противникам, как и задуматься о том, с какой точки зрения они говорят и судят о его личности. Он был, как все, – ни безумцем, ни сверхчеловеком; имел сильные и слабые стороны. Однако похвалам с упреками не изменить его судьбы, поскольку он давно отошел в вечность. Живо лишь его творчество.

Примечания

Глава 16. Натиск Хаоса

1. «Дневник: 1925» (рукоп., БДХ).

2. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 13–16 сентября 1922; Letters from New York, 24.

3. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 июня 1925; Letters from New York, 143.

4. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 23–24 сентября 1925 (рукоп., БДХ).

5. См. прим. 3.

6. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 7 августа 1925; Letters from New York, 164.

7. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., 26 февраля 1925; Letters from New York, 114.

8. См. прим. 3 (Letters from New York, 144).

9. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 11 апреля 1925; Letters from New York, 119.

10. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 28 мая 1925; Letters from New York, 132.

11. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 30–31 июля 1925; Letters from New York, 159.

12. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 1 сентября 1925 (рукоп., БДХ).

13. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 22 октября 1925; Letters from New York, 227.

14. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 14–19 ноября 1925 и 22–23 декабря 1925; Letters from New York, 247, 255.

15. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 28 мая 1925; Letters from New York, 133.

16. Соня Х. Дэвис, письмо к Сэмюэлу Лавмэну (1 января 1948), цит. по Джерри де ла Ри, «When Sonia Sizzled», в Уилфред Б. Талман и др., «The Normal Lovecraft», 29.

17. Кук, In Memoriam, в Lovecraft Remembered, 115.

18. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29 ноября 1924; Letters from New York, 102.

19. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., 26 февраля 1925; Letters from New York, 113.

20. См. прим. 9.

21. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 28–30 сентября 1925; Letters from New York, 213.

22. Харт, «Walkers in the City», 8.

23. Р. К., “After a Decade and the Kalem Club”, Californian 4, № 2 (осень 1936): 47.

24. Эрик Род, A History of the Cinema from Its Origins to 1970 (New York: Hill & Wang, 1976), 39.

25. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 27 июля 1925; Letters from New York, 151.

26. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., 10 февраля 1925; Letters from New York, 111.

27. ИП 2.18–19 (прим. 3).

28. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 2 апреля 1925; Letters from New York, 116.

29. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 11 апреля 1925; Letters from New York, 118.

30. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 6 июля 1925; Letters from New York, 149.

31. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 19–23 августа 1925; Letters from New York, 182.

32. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 18 сентября 1925 (рукоп., БДХ).

33. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 24–27 октября 1925; Letters from New York, 231.

34. См. прим. 28.

35. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 11 апреля 1925 (рукоп., БДХ [этого отрывка нет в Letters from NewYork]).

36. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 10 сентября 1925 (рукоп., БДХ).

37. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 25 [на самом деле 26] мая 1925; Letters from New York, 128–29.

38. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 28 мая 1925; Letters from New York, 129–130. Рисунок Г. Ф. Л., о котором далее идет речь, можно найти на с. 130.

39. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 6 июля 1925; Letters from New York, 146.

40. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 14–15 октября 1925; Letters from New York, 218.

41. Там же (Letters from New York, 219).

42. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 20 октября 1925; Letters from New York, 225.

43. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 24–27 октября 1925; Letters from New York, 232–233.

44. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 24 августа 1925; Letters from New York, 185.

45. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 22 октября 1925; Letters from New York, 226.

46. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 2 апреля 1925; Letters from New York, 117.

47. Харт, 10.

48. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 21 апреля 1925 (рукоп., БДХ).

49. Дэвис, Private Life, 27.

50. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 20 мая 1925; Letters from New York, 125.

51. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 6 июля 1925; Letters from New York, 148.

52. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 июня 1925 (рукоп., БДХ).

53. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [20 июля 1925] (рукоп., БДХ).

54. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 18 сентября 1925; Letters from New York, 195.

55. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 27 июля 1925; Letters from New York, 154.

56. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 2 августа 1925 (ИП 2.20).

57. От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, 26 марта 1927 (ИП 2.116).

58. Дэвис, Private Life, 12.

59. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 9 октября 1925 (ИП 2.28).

60. “The Incantation from Red Hook” (возможно письмо Уилфреду Б. Талману), в The Occult Lovecraft (Saddle River, NJ: Gerry de la Ree, 1975), 28.

61. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 27 июля 1925; Letters from New York, 155.

62. Там же.

63. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 8 августа 1925; Letters from New York, 167.

64. От Г. Ф. Л. к А.Д., 26 ноября 1926; Essential Solitude, 1.52.

65. См. Роберт М. Прайс, «The Humor at Red Hook», СК № 28 (Yuletide 1984): 9.

66. Дэвис, Private Life, 11.

67. Там же, 20.

68. Там же, 26–27.

69. От Сони Х. Дэвис к Уинфилду Таунли Скотту, 24 сентября 1948 (рукоп., БДХ).

70. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 6 июля 1925; Letters from New York, 148.

71. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 11 января 1926; Letters from New York, 269.

72. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 27 марта 1926 (рукоп., БДХ).

73. Лонг, Dreamer on the Nightside, 227.

74. См. прим. 71 (Letters from New York, 271).

75. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 19 ноября 1931 (ИАХ).

76. Лонг, 228–29.

77. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 13 августа 1925; Letters from New York, 171–72.

78. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29–30 сентября 1924; Letters from New York, 68.

79. “Little Sketches About Town”, New York Evening Press (29 августа 1924): 9; повт. публ. в «From the Pest Zone: Stories from New York» Г. Ф. Л. (New York: Hippocampus Press, 2003), 106.

80. См. Элейн Шехтер, «Perry Street – Then and Now» (New York, 1972).

81. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 20 августа 1924; Letters from New York, 60–61.

82. См. далее мою статью, “Lovecraft and Dunsany’s Chronicles of Rodriguez” (CoC, Hallowmass 1992), в Primal Sources, 177–81.

83. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 23–24 сентября 1925; Letters from New York, 197.

84. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 12–13 сентября 1925; Letters from New York, 191.

85. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 13 августа 1925; Letters from New York, 172.

86. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 8 августа 1925 (рукоп., БДХ).

88. К. Э. С. к Г. Ф. Л., 11 марта 1930 (рукоп., БДХ).

89. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 2 декабря 1925; Letters from New York, 251.

90. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 13 декабря 1925; Letters from New York, 252.

91. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 2 октября 1925 (рукоп., БДХ).

92. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 27 августа 1925; Letters from New York, 187.

93. Дата взята из книги Бернарда Хубертуса Марии Флекке и Генри Бетса «Hollanders Who Helped Build America» (New York: American Biographical Company, второе изд., 1942), 223, в которой содержится биография Талмана, составленная на основе информации, предположительно предоставленной самим Талманом.

94. Там же (Letters from New York, 186–87).

95. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 22–23 декабря 1925; Letters from New York, 158.

96. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 19–23 августа 1925 (рукоп., БДХ).

97. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 1 сентября 1925 (рукоп., БДХ).

98. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 8 сентября 1925 (рукоп., БДХ).

99. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 12–13 сентября 1925; Letters from New York, 190.

100. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 28–30 сентября 1925; Letters from New York, 204.

101. Там же (Letters from New York, 209).

102. Там же (Letters from New York, 210).

103. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 21 марта 1924 (ИП 1.332).

104. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 22 октября 1925; Letters from New York, 227.

105. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 14–19 ноября 1925; Letters from New York, 247.

106. Там же (Letters from New York, 249).

107. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 5 января 1926 (ИП 2.36).

108. От Лавкрафта к Л. Д. К., 5 марта 1926 и 6 марта 1926 (рукоп., БДХ).

109. От Лавкрафта к Л. Д. К., 12–13 апреля 1926 (рукоп., БДХ).

110. ИП 2.36 (прим. 107).

111. От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920]; Letters to Alfred Galpin, 73.

112. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29–30 сентября 1924; Letters from New York, 63.

113. От Г. Ф. Л. к Винсенту Старретту, 6 декабря 1927 (ИП 2.211).

114. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 13 декабря 1925; Letters from New York, 253.

115. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 26 января 1926; Letters from New York, 275.

116. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 5 февраля 1932 (ИП 4.15).

117. См. А. Д., «Введение», Supernatural Horror in Literature (New York: Ben Abramson, 1945), 9–11.

118. Рецензия на Supernatural Horror in Literature (Бен Абрамсон, 1945), American Literature 18 (1946): 175.

119. См. The Supernatural in Fiction (1952); отрывки перепечатаны в моей книге «H. P. Lovecraft: Four Decades of Criticism» (1980), 63f. (но ср. мою пометку к данному месту).

120. См. Elegant Nightmares: The English Ghost Story from LeFanu to Blackwood (Athens: Ohio University Press, 1978), 32.

121. От Лавкрафта к К. Э. С., [16 января 1932] (рукоп., БДХ).

122. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 6 января 1926 (открытка); Letters from New York, 266.

123. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 11 января 1926; Letters from New York, 272.

124. От Г. Ф. Л. к Генри Каттнеру, 29 июля 1936; Letters to Henry Kuttner (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1990), 21.

125. Артур Мэкен, «Novel of the White Powder», в Tales of Horror and the Supernatural (New York: Alfred A. Knopf, 1948), 55.

126. Poe, Collected Works, 3.1243.

127. Харт, «Walkers in the City», 11–16.

128. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 19–23 августа 1925; Letters from New York, 182.

129. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 7 августа 1925 (рукоп., БДХ).

130. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 12 февраля 1926 (рукоп., БДХ).

131. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 6 марта 1926; Letters from New York, 281–282.

132. «When Sonia Sizzled», 29.

133. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 27 марта 1926; Letters from New York, 282–283.

Глава 17. Возвращенный Рай

1. От Г. Ф. Л. к Артуру Харрису, 22 июля 1924 (рукоп., БДХ).

2. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 2 апреля 1925; Letters from New York, 116.

3. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 15 октября 1927 (ИП 2.176).

4. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 14–19 ноября 1925 (рукоп., БДХ).

5. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 27 июля 1925 (рукоп., БДХ).

6. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 8 августа 1925; Letters from New York, 168.

7. Скотт, «His Own Most Fantastic Creation», в Lovecraft Remembered, 18. В его экземпляре Marginalia (где впервые опубликовали эссе Скотта), которым теперь владеет Кеннет У. Фейг-мл., Бенджамин Крокер Клаф, обозреватель Providence Journal, написал: «Так он [Лавмэн] мне сказал, а я передал его слова У. Т. С. Насчет пузырька не уверен».

8. Харт, «Walkers in the City», 10.

9. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 июня 1925; Letters from New York, 144.

10. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 22–23 декабря 1925; Letters from New York, 254.

11. Скотт, «His Own Most Fantastic Creation», в Lovecraft Remembered, 18–19.

12. Коки, 159.

13. Лонг, Dreamer on the Nightside, 167.

14. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29 марта 1926; Letters from New York, 288–289.

15. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 1 апреля 1926; Letters from New York, 290–291.

16. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 6 апреля 1926; Letters from New York, 293.

17. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 12–13 апреля 1926; Letters from New York, 299–300.

18. Дэвис, Private Life, 14.

19. Там же, 20.

20. Там же, 27.

21. Там же, 23.

22. Джордж Гиссинг, «The Private Papers of Henry Ryecroft» (1903; повт. публ. New York: E. P. Dutton, 1907), 54.

23. Гиссинг, 47; Дэвис, Private Life, 23.

24. Гиссинг, 56.

25. Гиссинг, 166.

26. Гиссинг, 280–281.

27. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 января 1931 (ИП 3.262).

28. От Г. Ф. Л. к М. У. М., [2 июля] 1929 (ИП 3.5, 8).

29. Дэвис, Private Life, 27.

30. От Сони Х. Дэвис к Сэмюэлу Лавмэну, 4 января 1948 (рукоп., БДХ).

31. От Г. Ф. Л. к Д. У., 10 февраля 1927; Mysteries of Time and Spirit, 35.

32. От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, 26 марта 1927 (ИП 2.117).

33. См. прим. 31.

34. От Г. Ф. Л. к Д. У., 27 марта 1927; Mysteries of Time and Spirit, 63.

35. От Г. Ф. Л. к Д. У., 12 апреля 1927; Mysteries of Time and Spirit, 74.

36. Дэвис, Private Life, 11.

37. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 12–13 апреля 1926; Letters from New York, 301.

38. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 1 мая 1926 (ИП 2.46–47).

39. Леви, Lovecraft: A Study in the Fantastic, 23.

40. Кук, In Memoriam, в Lovecraft Remembered, 116.

41. де Камп (Lovecraft: A Biography, 259) утверждает, что Соня задержалась из-за «встречи, связанной с обсуждением потенциальной новой должности». Источник этой информации мне не известен, возможно взято из беседы де Кампа с Соней.

42. Кук, In Memoriam, в Lovecraft Remembered, 116–117.

43. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 1 мая 1926 (рукоп., БДХ [этого отрывка нет в ИП]).

44. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 16 мая 1926 (ИП 2.50).

45. От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920] (Letters to Alfred Galpin, 87–88); От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 мая 1920 (ИП 1.114–15).

46. Ги де Мопассан, «The Horla», Tales of Supernatural Terror, ред. и перев. Арнольда Келлетта (London: Pan, 1972), 114–117.

47. Роберт М. Прайс, «HPL and HPB: Lovecraft’s Use of Theosophy» (CoC, Roodmas 1982), в H. P. Lovecraft and the Cthulhu Mythos Прайса (Mercer Island, WA: Starmont House, 1990), 12–19.

48. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 17 июня 1926 (ИП 2.58).

49. См. от Г. Ф. Л. к А. Д., 5 июня 1936 (ИП 5.263).

50. Первое письмо Г. Ф. Л. к де Кастро (рукоп., БДХ) датировано 15 ноября 1925 г., но это, похоже, стенографическая ошибка со стороны Лавкрафта. В первом сохранившемся письме де Кастро к Лавкрафту (20 ноября 1927 г., рукоп., БДХ) он пишет: «Мой друг Сэмюэл Лавмэн любезно заметил, что вы, возможно, сумеете помочь мне с некоторыми моими трудами, которым, к сожалению, требуется переработка».

51. Стивен Дж. Мариконда, «On the Emergence of ‘Cthulhu’» (ИЛ, осень 1987), в On the Emergence of “Cthulhu”, 59 (цит. по New York Times, 1 марта 1925).

52. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 14–19 ноября 1925; Letters from New York, 247.

53. От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, [январь 1928] (ИП 2.217).

54. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 мая 1931; Essential Solitude, 336.

55. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 22 февраля 1931 (ИП 3.293).

56. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 5 июля 1927 (ИП 2.150).

57. См. Дэвид Э. Шульц, «The Origin of Lovecraft’s ‘Black Magic’ Quote», СК № 48 (Канун дня святого Иоанна 1987): 9–13. Подробнее об этом и о мифологии Ктулху в целом, разработанной Лавкрафтом и другими, см. мою книгу «The Rise and Fall of the Cthulhu Mythos» (Poplar Bluff, MO: Mythos Books, 2008).

58. См. Дэвид Э. Шульц, «From Microcosm to Macrocosm: The Growth of Lovecraft’s Lovecraft’s Cosmic Vision», в An Epicure in the Terrible, Шульц и Джоши, 212.

59. Джон Мильтон, «Потерянный рай», 1.26.

60. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 23 июля 1934 (ИП 5.10–11).

61. Д. У., «Lovecraft in Providence», в Lovecraft Remembered, 313.

62. Р. Х. Б., “[Memories of Lovecraft (1934)]”, On Lovecraft and Life, 14.

63. Более подробное обсуждение топографии в данном рассказе и других его компонентов см. в “The Pickman Models”, Роберта Д. Мартена, ИЛ № 44 (2004): 42–80.

64. От Г. Ф. Л. к А. Д., 25 октября 1926; Essential Solitude, 1.44.

65. От Г. Ф. Л. к А. Д., 26 августа 1926, 27 сентября 1926; Essential Solitude, 1.33, 37.

66. От Г. Ф. Л. к А. Д., 8 сентября 1926; Essential Solitude, 1.36.

67. От Г. Ф. Л. к А. Д., 2 сентября 1926; Essential Solitude, 1.34.

68. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 21 июля 1926 (ИП 2.61).

69. Талман, The Normal Lovecraft, 8.

70. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 октября 1926 (ИП 2.79).

71. Дэвис, Private Life, 20.

72. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [15 сентября 1926] (рукоп., БДХ).

73. Там же.

74. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 октября 1926 (ИП 2.87).

75. От Г. Ф. Л. к Фрицу Лейберу, 15 ноября 1936 (ИП 5.354).

76. От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920] (ИП 1.106).

77. Кеннет У. Фейг-мл., «‘The Silver Key’ and Lovecraft’s Childhood» (CoC, Канун дня святого Иоанна 1992), в The Unknown Lovecraft, 148–82.

78. От Г. Ф. Л. к А. Д., 26 ноября 1926; Essential Solitude, 1.52.

79. От Г. Ф. Л. к А. Д., 26 июля 1927; Essential Solitude, 1.100.

80. От Г. Ф. Л. к А. Д., 4 августа 1928; Essential Solitude, 1.150–51.

81. От Г. Ф. Л. к А. Д., [2 августа 1929]; Essential Solitude, 1.206.

82. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 6 сентября 1927 (ИП 2.164).

83. От Г. Ф. Л. к А. Д., 6 ноября 1931 (ИП 3.433).

84. См. мою статью «Lovecraft and Dunsany’s Chronicles of Rodriguez» (CoC, День Всех Святых 1992), в Primal Sources, 177–181.

85. От Г. Ф. Л. к А. Д., [начало декабря 1926] (ИП 2.94).

Глава 18. Вселенская Отдаленность

1. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 21–22 января 1927 (ИП 2.99).

2. От Г. Ф. Л. к А. Д., [начало декабря 1926] (ИП 2.94).

3. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 19 декабря 1926 (ИП 2.95).

4. де Кэмп, Lovecraft: A Biography, 280.

5. См. Питер Кэннон, «The Influence of Vathek on H. Lovecraft’s The Dream-Quest of Unknown Kadath», в Four Decades Джоши.

6. См. мою статью «The Dream World and the Real World in Lovecraft» (CoC, Lammas 1983), в Primal Sources, с. 90–103. Джузеппе Липпи пытался выступить на стороне Г. Ф. Л. по данному вопросу, см. «Lovecraft’s Dreamworld Revisited», ИЛ № 26 (весна 1992): 23–25.

7. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 7 ноября 1930 (ИП 3.212).

8. От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 26 января 1918 (ИП 1.54–55).

9. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [февраль 1927] (ИП 2.100).

10. От Г. Ф. Л. к Д. У., 29 января 1927; Mysteries of Time and Spirit, 21.

11. От Г. Ф. Л. к А.Д., 9 февраля 1927; Essential Solitude, 1.68.

12. От Г. Ф. Л. к А.Д., 20 февраля 1927; Essential Solitude, 1.71.

13. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 21 января 1927 (ИП 2.99).

14. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 24 августа 1925; Letters from New York, 185.

15. Rhode Island: A Guide to the Smallest State (Boston: Houghton Mifflin, 1937), 290.

16. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 15 сентября 1925; Letters from New York, 193.

17. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 11 июня 1926 (ИП 2.57).

18. См. Ричард Уорд, «In Search of the Dread Ancestor: M. R. James’ ‘Count Magnus’ and Lovecraft’s the Case of Charles Dexter Ward», ИЛ № 36 (весна 1997): 14–18.

19. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 4 октября и 25 ноября 1925 (рукоп., БДХ).

20. См. М. Айлин Макнамара и С. Т. Джоши, «Who Was the Real Charles Dexter Ward?» ИЛ № 19/20 (осень 1989): 40–41, 48. Большая часть информации для этой статьи взята из бесед с Грейс Моран, вдовой Морана.

21. «Facts in the К. Э. С.e of H. Lovecraft» (1972), в Four Decades Джоши, 178.

22. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [19 марта 1934]; O Fortunate Floridian, 120.

23. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 24 марта 1927 (ИП 2.114).

24. От Г. Ф. Л. к Ричарду Илаю Морсу, 13 октября 1935 (рукоп., БДХ).

25. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 октября 1926 (ИП 2.81).

26. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 1 сентября 1925 (рукоп., БДХ).

27. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., [30 октября 1931] (ИП 3.429).

28. “A Literary Copernicus” (1949), в Four Decades Джоши, 50.

29. Сэм Московиц, “The Lore of H. Lovecraft”, Explorers of the Infinite: Shapers of Science Fiction (Cleveland: World Publishing Co., 1963), 255.

30. От Сэма Московица к С. Т. Джоши, 11 июня 1994. Правда, Московиц утверждал, что читал об отправке Лавкрафтом «Цвета из иных миров» в Weird Tales в письме Лавкрафта еще до написания статьи.

31. «Ты прав, Райту не придется по вкусу “Цвет из иных миров”. На всякий случай все же отправлю ему эту работу, хотя сомневаюсь, что она будет удостоена профессиональной публикации». От Г. Ф. Л. к А.Д., 29 апреля [1927]; Essential Solitude, 1.85.

32. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 5 июля 1927 (ИП 2.151).

33. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 17 октября 1930 (ИАХ).

34. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 29 апреля 1927 (рукоп., БДХ).

35. От Г. Ф. Л. к А.Д., 16 мая 1927; Essential Solitude, 1.88.

36. От Г. Ф. Л. к А.Д., [21 октября 1927]; Essential Solitude, 1.111. См. также от Г. Ф. Л. к Д. У., 19 мая 1927 (Mysteries of Time and Spirit, 106), где Г. Ф. Л. называет журнал Mystery Magazine.

37. От Г. Ф. Л. к Д. У., 1 июля 1927; Mysteries of Time and Spirit, 130.

38. От Г. Ф. Л. к А.Д., [15 апреля 1927]; Essential Solitude, 1.83.

39. От Г. Ф. Л. к Д. У., 27 марта 1927; Mysteries of Time and Spirit, 61.

40. От Г. Ф. Л. к А.Д., 2 сентября 1926; Essential Solitude, 1.34.

41. От Г. Ф. Л. к А.Д., 13 августа 1926 and 31 октября 1926; Essential Solitude, 1.30, 46–47.

42. От Г. Ф. Л. к Д. У., 13 марта 1927; Mysteries of Time and Spirit, 54.

43. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 1 апреля 1927 (ИП 2.123).

44. От Г. Ф. Л. к Д. У., 21 апреля 1927; Mysteries of Time and Spirit, 92–93.

45. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 12 мая 1927 (ИП 2.127).

46. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 24 июня 1927 (ИП 2.148). «Странные» работы Чамберса (за исключением Slayer of Souls) теперь объединены в сборник The Yellow Sign and Other Stories (Oakland, CA: Chaosium, 2000).

47. М. Р. Джеймс, “An M. R. James Letter” [к Николасу Ллуэлену Дэвису, 12 января 1928], Ghosts & Scholars 8 (1986): 28–33.

48. От Д. У. к Г. Ф. Л., 27 сентября 1928; Mysteries of Time and Spirit, 227.

49. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 1 апреля 1927 (ИП 2.122).

50. От Г. Ф. Л. к Д. У., 2 ноября 1930; Mysteries of Time and Spirit, 261.

51. Д. У., Sanctity and Sin: The Collected Poems and Prose Poems of Donald Wandrei (New York: Hippocampus Press, 2008), 74.

52. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 10 февраля 1928 (ИП 2.223).

53. От Г. Ф. Л. к Д. У., 21 апреля 1927; Mysteries of Time and Spirit, 85.

54. От Г. Ф. Л. к А.Д., 19 октября 1926; Essential Solitude, 1.43.

55. От Д. У. к Г. Ф. Л., 22 июня 1927; Mysteries of Time and Spirit, 118.

56. От Д. У. к Г. Ф. Л., 20 июня 1927; Mysteries of Time and Spirit, 117.

57. Д. У., “Lovecraft in Providence”, в Lovecraft Remembered, 315.

58. От Г. Ф. Л. к Д. У., [2 августа 1927]; Mysteries of Time and Spirit, 138.

59. От Г. Ф. Л. к А.Д., 20 июля 1929; Essential Solitude, 1.201–2.

60. От Д. У. к Г. Ф. Л., 30 июня 1927; Mysteries of Time and Spirit, 119.

61. Уондри, “Lovecraft in Providence”, в Lovecraft Remembered, 304–5.

62. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [17 июля 1927] (рукоп., БДХ).

63. От Г. Ф. Л. к М.У.М., 30 июля 1927 (ИП 2.157).

64. Там же.

65. Там же.

66. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 17 октября 1930 (ИП 3.192).

67. От Д. У. к Г. Ф. Л., [11 августа 1927]; Mysteries of Time and Spirit, 147.

68. От Г. Ф. Л. к Д. У., 23 августа 1927; Mysteries of Time and Spirit, 152.

69. Кук, In Memoriam, в Lovecraft Remembered, 109.

70. “The Trip of Theobald”, Tryout (сентябрь 1927).

71. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [1 сентября 1927] (открытка) (рукоп., БДХ).

72. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [ноябрь 1927] (ИП 2.181–84).

73. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 28 декабря 1927 (ИП 2.214).

74. Пол Фэтаут, Ambrose Bierce: The Devil’s Lexicographer (Norman: University of Oklahoma Press, 1951), 8.

75. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 20 мая 1926 (ИП 2.53).

76. От Г. Ф. Л. к А.Д., 7 ноября 1926; Essential Solitude, 1.48.

77. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 22 декабря 1927 (AHT).

78. От Г. Ф. Л. к А.Д., 7 ноября 1926; Essential Solitude, 1.48.

79. От Г. Ф. Л. к А.Д., 2 марта [1927]; Essential Solitude, 1.72.

80. От Г. Ф. Л. к А.Д., 11 октября 1926; Essential Solitude, 1.40.

81. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [5 июня 1928] (открытка) (рукоп., БДХ).

82. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [27 июня 1928] (открытка) (рукоп., БДХ).

83. От Г. Ф. Л. к Д. У., 29 февраля 1928; Mysteries of Time and Spirit, 208.

84. От Г. Ф. Л. к А.Д., 20 июня 1930; Essential Solitude, 1.267.

85. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 1 июня 1928 (ИП 2.243).

86. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 25 июня 1928 (рукоп., БДХ).

87. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 15 июня 1928 (рукоп., БДХ).

88. От Г. Ф. Л. к Д. У., [20 января 1928]; Mysteries of Time and Spirit, 202.

89. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [декабрь 1927] (ИП 2.202).

90. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 24 сентября 1927 (ИП 2.171–72).

91. Лонг, “The Space-Eaters”, в Tales of the Cthulhu Mythos, под ред. А.Д. (испр. изд. Sauk City, WI: Arkham House, 1990), 88–89.

92. От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, [ноябрь 1927] (ИП 2.189).

93. Вергилий, The Poems of Virgil, Translated into English Verse by James Rhoades (London: Humphrey Milford/Oxford University Press, 1921), 151.

94. ИП 2.191 (прим. 92).

95. ИП 2.197 (прим. 92).

96. От Г. Ф. Л. к Д. У., 24 ноября 1927 (ИП 2.200).

97. “‘The Thing in the Moonlight’: A Hoax Revealed”, СК № 53 (Candlemas 1988): 12–13.

98. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 27 ноября 1927 (ИП 2.201).

99. От Г. Ф. Л. к Д. У., [27 сентября 1927]; Mysteries of Time and Spirit, 166.

100. От Г. Ф. Л. к М.У.М., 17 декабря 1914 (ИАХ).

101. См. далее мое эссе, “Lovecraft, Regner Lodbrog, and Olaus Wormius” (CoC, Eastertide 1995), в Primal Sources, 145–153.

102. ИП 2.207 (прим. 89).

103. “Bob Davis Recalls: New Light on the Disappearance of Ambrose Bierce”, New York Sun (17 ноября 1927): 6. Подробнее о Данцигере/де Кастро, в том числе об отношениях с Г. Ф. Л., см. “The Revised Adolphe Danziger de К. Э. С.tro”, Криса Пауэлла, ИЛ № 36 (весна 1997): 18–25.

104. От Адольфа де Кастро к Г. Ф. Л., 20 ноября 1927 (рукоп., БДХ).

105. От Адольфа де Кастро к Г. Ф. Л., 5 декабря 1927 (рукоп., БДХ).

106. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 23 мая 1928 (рукоп., БДХ).

107. ИП 2.208 (прим. 89).

108. ИП 2.207 (прим. 89).

109. От Адольфа де Кастро к Г. Ф. Л., 1 апреля 1928 (рукоп., БДХ).

110. От Г. Ф. Л. к Д. У., 5 апреля [1928]; Mysteries of Time and Spirit, 217.

111. От Адольфа де Кастро к Г. Ф. Л., 8 декабря 1927 (рукоп., БДХ).

112. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 23 мая 1928 (рукоп., БДХ).

113. Льюис Мамфорд, отзыв о «Portrait of Ambrose Bierce», New York Herald Tribune Books (24 марта 1929): 1.114. Нэпьер Уилт, отзыв о «Portrait of Ambrose Bierce», New Republic (8 мая 1929): 338.

115. Кэри Макуильямс, отзыв о «Portrait of Ambrose Bierce», New York Evening Post (30 марта 1929): 10M.

116. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 22 декабря 1927 (ИП 2.212). В печатном тексте значится «can» (алюминиевая банка) вместо «cane» (трость). В любом случае должно быть очень неприятно, если чем-то этим стукнуть по голове.

117. Полный список книг де Кастро: The Monk and the Hangman’s Daughter (в соавторстсве с Амброзом Бирсом) (Chicago: F. J. Schulte, 1892); In the Confessional and the Following (New York & San Francisco: Western Authors’ Publishing Association, 1893); A Man, a Woman, and a Million (London: Sands & Co., 1902); Jewish Forerunners of Christianity (New York: E. P. Dutton, 1903; повт. публ. 1926 под названием Jesus Lived: Hebrew Evidences of His Existence and the Rabbis Who Believed in Him [London: John Murray, 1904]); Children of Fate: A Story of Passion (New York: Brentano’s, 1905); After the Confession and Other Verses (New York: Adolphe Danziger, 1908; London: Henry J. Drane, 1908); Helen Polska’s Lover; or, The Merchant Prince (New York: Adolphe Danziger,1909; London: Henry J. Drane, 1909); In the Garden of Abdullah and Other Poems (Los Angeles: Western Authors Publishing Association, 1916); The World Crucified: A Photoplay of the Mundane Activity of Christin Six Apotheoses (Los Angeles: Western Authors Publishing Association, 1921); Portrait of Ambrose Bierce (New York: Century Co., 1929); The Painter’s Dream (Los Angeles: Western Authors’ Association, 1940); The Hybrid Prince of Egypt; Plus, Song of the Arabian Desert (Los Angeles: Western Authors Association, 1950); Die Werte des Lebens: Beitrag zur Ethik des Ramban, Maimonides (нет данных). В конце книги Jewish Forerunners of Christianity де Кастро приводит несколько якобы опубликованных монографий – правда, без указания издательства и даты выхода (Labor Unions and Strikes in Ancient Rome, The Position of Laboring Men among the Ancient Hebrews, Jesus, the Pharisee, Oriental Aphorisms, Two Great Jews), однако мне не удалось найти никакую информацию в подтверждение того, что эти работы действительно были напечатаны.

118. Зелия Бишоп, «H. Lovecraft: A Pupil’s View», в Lovecraft Remembered, 265.

119. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 23 мая 1927 (ИП 2.129).

120. От Г. Ф. Л. к А.Д., 6 октября [1929]; Essential Solitude, 1.222.

121. От Г. Ф. Л. к Зелии Бишоп, 9 марта 1928 (ИП 2.232).

122. От Г. Ф. Л. к Зелии Бишоп, 28 августа 1929 (ИП 3.15).

123. От Г. Ф. Л. к Зелии Бишоп, 1 мая 1928 (ИП 2.238).

Глава 19. Веерные Окошки и Георгианские Башни

1. Дэвис, Private Life, 21.

2. От Г. Ф. Л. к А. Д., 2 мая 1928; Essential Solitude, 1.141.

3. От Г. Ф. Л. к Д. У., [7 мая 1928] (открытка); Mysteries of Time and Spirit, 219.

4. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 10 мая 1928 (ИП 2.239).

5. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29–30 апреля 1928 (рукоп., БДХ).

6. Дэвис, Private Life, 21.

7. “Observations on Several Parts of America” (1928).

8. См. прим. 5.

9. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 14 мая 1928 (рукоп., БДХ).

10. Weird Tales 12, № 2 (август 1928): 281.

11. От Г. Ф. Л. к Д. У., 23 ноября 1928; Mysteries of Time and Spirit, 231.

12. См. прим. 5.

13. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [3 мая 1928] (открытка) (рукоп., БДХ).

14. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 30 сентября 1936 (рукоп., БДХ); O Fortunate Floridian, 362.

15. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [12 июня 1928] (открытка) (рукоп., БДХ).

16. От Г. Ф. Л. к Зелии Бишоп, 28 июля 1928 (ИП 2.245). Автор статьи не указан – “Literary Persons Meet in Guilford”, Brattleboro Daily Reformer (18 июня 1928): 1.

17. Врест Ортон, “A Weird Writer Is in Our Midst”, Brattleboro Daily Reformer (16 июня 1928): 2. В Lovecraft Remembered, 409, пропущен приведенный здесь финальный абзац. Статью обнаружил Дональд Р. Берлесон.

18. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 24 июня 1924 (открытка) (рукоп., БДХ).

19. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 19 июня 1928 (рукоп., БДХ).

20. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 1 июля 1928 (рукоп., БДХ).

21. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 11 июля 1928 (рукоп., БДХ).

22. См. прим. 7.

23. Там же.

24. От Г. Ф. Л. к А. Д., 21 ноября [1930]; Essential Solitude, 1.290.

25. Письмо к Эдвину Бейрду, [ок. октября 1923]; Weird Tales (март 1924).

26. “The Mythic Hero Archetype in ‘The Dunwich Horror’”, ИЛ № 4 (весна 1981): 3–9.

27. От Г. Ф. Л. к А. Д., [27 сентября 1928]; Essential Solitude, 1.158.

28. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 1 июля 1928 (рукоп., БДХ).

29. См. Берлесон, “Humour beneath Horror: Some Sources for ‘The Dunwich Horror’ and ‘The Whisperer in Darkness’”, ИЛ № 2 (весна 1980): 5–15.

30. См. У. Пол Кук, In Memoriam, в Lovecraft Remembered, 129; Берлесон, “Humour beneath Horror”.

31. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 31 августа 1928 (ИП 2.246).

32. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 21 ноября 1933 (ИП 4.322).

33. От Г. Ф. Л. к М.У.М., 19 января [1931] (AHT).

34. От М.У.М. к Г. Ф. Л., 3 августа 1938 (рукоп., БДХ).

35. От М.У.М. к Г. Ф. Л., 29 января 1931 (рукоп., БДХ).

36. От Г. Ф. Л. к А. Д., [ноября 1928]; Essential Solitude, 1.166.

37. Т. Эверетт Харре, “Introduction” to Beware After Dark! (New York: Macaulay, 1929), 11.

38. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 15 февраля 1929 (ИП 2.260).

39. От Г. Ф. Л. к Карлу Ф. Штрауху, [5 ноября 1931], Lovecraft Annual 4 (2010): 55.

40. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 1 июля [1929] (рукоп., БДХ).

41. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 8 марта 1929 (ИП 2.315).

42. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 20 ноября 1928 (рукоп., БДХ).

43. От Г. Ф. Л. к Д. У., 12 сентября 1929; Mysteries of Time and Spirit, 243–44.

44. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 30 июля 1929 (ИП 3.10).

45. От Г. Ф. Л. к М.У.М., 4 августа 1927 (рукоп., БДХ). До недавнего времени считалось, что письмо было адресовано Альфреду Галпину.

46. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, [18 августа 1929] (открытка); в The Normal Lovecraft, 10.

47. Дэвис, Private Life, 21.

48. Коки, 209–10.

49. См. Нельсон Манфред Блейк, «The Road to Reno: A History of Divorce in the United States» (New York: Macmillan, 1962), 189–202.

50. От Г. Ф. Л. к М.У.М., [2 июля] 1929 (ИП 3.5–6).

51. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 5 апреля [1929] (рукоп., БДХ).

52. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 12 апреля 1929 (рукоп., БДХ).

53. Там же.

54. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 30 апреля 1929 (рукоп., БДХ).

55. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 2 мая 1929 (рукоп., БДХ).

56. Там же.

57. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 3–4 мая 1929 (рукоп., БДХ).

58. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 6 мая 1929 (рукоп., БДХ).

59. “Travels in the Provinces of America” (1929).

60. Там же.

61. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [11 мая 1929] (открытка) (рукоп., БДХ).

62. Интересно, что на Гугенот-стрит долгое время жил Роберт Х. Во, исследователь Лавкрафта.

63. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 13–14 мая [1929] (рукоп., БДХ).

64. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 14–15 мая 1929 (рукоп., БДХ).

65. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [15 мая 1929] (открытка) (рукоп., БДХ).

66. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [17 августа 1929] (открытка) (рукоп., БДХ).

67. От Г. Ф. Л. к М.У.М., 1 сентября 1929 (ИП 3.19).

68. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, [1 июля 1929] и 16 сентября 1929 (рукоп., БДХ).

69. От Г. Ф. Л. к А. Д., 8 июля 1929; Essential Solitude, 1.200.

70. См. “Travels in the Provinces of America.”

71. От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 14 августа 1930 (ИП 3.166).

72. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 3 ноября 1930 (ИП 3.204).

73. От Г. Ф. Л. к Эмилю Петайе, 31 мая 1935 (ИП 5.173).

74. Роберт М. Прайс, “Lost Revisions?”, СК № 17 (Hallowmass 1983): 42.

75. От Г. Ф. Л. к А. Д., [17 ноября 1929]; Essential Solitude, 1.230.

76. От Г. Ф. Л. к редактору Sunday Journal, 5 октября 1926 (ИП 2.73).

77. Джон Хатчинс Кэди, «The Civic and Architectural Development of Providence 1636–1950» (Providence, RI: The Book Shop, 1957), 239–40.

78. От Г. Ф. Л. к А. Д., [середина января 1930]; Essential Solitude, 1.244.

79. See От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 30 июля 1929 (ИП 3.11).

80. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 6 декабря 1929 (ИП 3.90).

81. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [6 мая 1929] (открытки) (рукоп., БДХ).

82. Б. К. Харт, «The Sideshow», под. ред Филомены Харт (Providence: Roger Williams Press, 1941), 56–58.

83. Уинфилд Таунли Скотт, “A Parenthesis on Lovecraft as Poet” (1945), в Four Decades of Criticism Джоши, 213.

84. От Г. Ф. Л. к А. Д., [февраль 1930]; Essential Solitude, 1.249.

85. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 30 октября 1929 (ИП 3.55).

86. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [ноябрь 1927] (ИП 2.186).

87. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., [12 марта 1930] (ИП 3.128).

88. От Г. Ф. Л. к А. Д., [начало января 1930]; Essential Solitude, 1.242.

89. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 13 июня 1936; O Fortunate Floridian, 342.

90. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, [январь 1930] (ИП 3.116).

91. От Г. Ф. Л. к Зелии Бишоп, 26 января 1930 (ИП 3.114–15).

92. Уильям Болито, “Pulp Magazines”, New York World (4 января 1930): 11.

93. От Г. Ф. Л. к А. Д., [середина января 1930]; Essential Solitude, 1.244.

94. Р. Х. Б., рукоп. примечание к отпечатанной версии “The Mound” (БДХ).

95. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 20 декабря 1929 (ИП 3.97).

96. От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 25 февраля–1 марта 1929 (ИП 2.309).

97. От Г. Ф. Л. к А. Д., [конец февраля 1930]; Essential Solitude, 1.251.

98. Зелия Бишоп, “H. Lovecraft: A Pupil’s View”, в Lovecraft Remembered, 271.

99. Лонг, Dreamer on the Nightside, xiii – xiv.

100. От Ф. Б. Л. к Г. Ф. Л., [ок. 19 марта 1930] (рукоп., БДХ).

101. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 26 июня 1934; O Fortunate Floridian, 143.

102. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 17 октября 1930 (ИП 3.187).

103. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [14–16 марта 1930] (ИП 3.130).

104. От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 9 ноября 1929 (ИП 3.58).

105. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 28 апреля 1930 (рукоп., БДХ).

106. От Г. Ф. Л. к А. Д., [29 апреля 1930] (открытка); Essential Solitude, 1.261.

107. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 13–14 мая 1930 (рукоп., БДХ).

108. Уондри, “Lovecraft in Providence”, в Lovecraft Remembered, 309.

109. См. прим. 107.

110. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 15 мая 1930 (ИП 3.150).

111. От Г. Ф. Л. к Д. У., 21 апреля 1927; Mysteries of Time and Spirit, 89.

112. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [24 мая 1935], O Fortunate Floridian, 276; от Г. Ф. Л. к К. Э. Ш., [6 августа 1930] (рукоп., БДХ).

113. [Примечания к “Medusa’s Coil”].

114. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [ноябрь 1930] (AHT).

115. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 20–21 мая 1930 (рукоп., БДХ).

116. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 24–26 мая 1930 (рукоп., БДХ).

117. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 21–22 мая 1930 (рукоп., БДХ).

118. См. прим. 116.

119. Харт Крейн, “The Tunnel” (ll. 79–82), раздел VII The Bridge (1930); The Poems of Hart Crane (New York: Liveright, 1986), 99.

120. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 11 июня 1930 (рукоп., БДХ).

121. От Г. Ф. Л. к А. Д., [середина июля 1930]; Essential Solitude, 1.272.

122. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, [ок. 3 сентября 1930] (ИП 3.164).

123. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 24 октября 1930 (ИП 3.197).

124. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., [29 декабря 1930] (ИП 3.249); от Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 18 января 1931 (ИП 3.266).

125. Стивен Дж. Мариконда, “Tightening the Coil: The Revision of ‘The Whisperer in Darkness’”, ИЛ № 32 (весна 1995): 12–17.

126. От Г. Ф. Л. к А. Д., [4 ноября 1927]; Essential Solitude, 1.113.

127. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [12 июня 1928] (рукоп., БДХ).

128. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 14 марта 1930 (ИП 3.130).

129. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., [15 марта 1930] (AHT).

130. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 1 апреля 1930 (ИП 3.136).

131. Лонг, “Some Random Memories of H. L.”, в Lovecraft Remembered, 186.

132. От Г. Ф. Л. к А. Д., 7 июня 1930; Essential Solitude, 1.265.

Глава 20. Несверхъестественное Космическое Искусство

1. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 30 октября 1929 (ИП 3.46).

2. Цит. в «Why I Am Not a Christian» (New York: Simon & Schuster, 1957), 104.

3. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 24 апреля 1930 (ИП 3.146).

4. «Scepticism and Animal Faith» (New York: Scribner’s, 1923), vii.

5. Джон Пассмор, A Hundred Years of Philosophy (1957; 2-е изд. 1966; повт. изд. Harmondsworth: Penguin, 1968), 228.

6. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 20 февраля 1929 (ИП 2.265).

7. Там же (ИП 2.261).

8. Там же (ИП 2.266–67).

9. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 22 ноября 1930 (ИП 3.228).

10. Бертран Рассел, «Human Knowledge: Its Scope and Limits» (New York: Simon & Schuster, 1948), 23.

11. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 30 октября 1929 (ИП 3.53).

12. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 22 ноября 1930 (ИП 3.226).

13. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 3 августа 1931 (ИП 3.390–91).

14. ИП 3.39 (прим. 11).

15. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [апрель 1928] (ИП 2.234).

16. От Г. Ф. Л. к А. Д., 21 ноября 1930 (ИП 3.222).

17. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 6 ноября 1930 (ИП 3.208).

18. От Г. Ф. Л. к А. Д., 25 декабря 1930 (ИП 3.244).

19. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 10 июня 1929 (ИП 2.356–57).

20. ИП 3.244 (прим. 18).

21. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., [январь 1931] (ИП 3.253).

22. От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 9 ноября 1929 (ИП 3.78).

23. Там же (ИП 3.58–59).

24. От Г. Ф. Л. к А. Д., 26 марта 1927 (ИП 2.120).

25. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 19 октября 1929 (ИП 3.32).

26. От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 25 февраля – 1 марта 1929 (ИП 2.305).

27. От Г. Ф. Л. к А. Д., 5 октября 1928; Essential Solitude, 1.160.

28. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 4–6 ноября 1924; Letters from New York, 86.

29. См. прим. 27.

30. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 3 сентября 1929 (ИП 3.20).

31. Луис Берман, The Glands Regulating Personality (New York: Macmillan, 1921 [испр. изд. 1928]), 23.

32. От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 25 февраля – 1 марта 1929 (ИП 2.298).

33. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 22 февраля 1931 (ИП 3.293–96).

34. От Г. Ф. Л. к А. Д., 20 ноября 1931 (ИП 3.434).

35. “Behind the Mountains of Madness: Lovecraft and the Antarctic in 1930”, ИЛ № 14 (весна 1987): 3–9.

36. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 17 октября 1930 (ИП 3.186–87).

37. От Г. Ф. Л. к К. Э. Ш., 17 октября 1930 (ИП 3.193).

38. Фриц Лейбер, “A Literary Copernicus” (1949), в Four Decades, Джоши, 57.

39. “Demythologizing Cthulhu”, в H. P.Lovecraft and the Cthulhu Mythos.

40. От К. Э. Ш. к Г. Ф. Л., [ок. середины декабря 1930]; Letters to H. P. Lovecraft, 23.

41. Жюль Зангер, “Poe’s Endless Voyage: The Narrative of Arthur Gordon Pym”, Papers on Language and Literature 22, № 3 (лето 1986): 282.

42. От Г. Ф. Л. к А. Д., 24 марта [1931]; Essential Solitude, 1.325.

43. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 7 августа 1931 (ИП 3.395).

44. От Г. Ф. Л. к Д. У., 8 марта 1932; Mysteries of Time and Spirit, 301.

45. От Г. Ф. Л. к Д. У., [22 октября 1927]; Mysteries of Time and Spirit, 174.

46. От Г. Ф. Л. к А. Д., [конец марта? 1931]; Essential Solitude, 1.327.

47. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 16 июля 1931 (рукоп., БДХ).

48. ИП 3.395–96 (прим. 43).

49. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 апреля 1931; Essential Solitude, 1.329–30.

50. От Г. Ф. Л. к А. Д., 9 May 1931; Essential Solitude, 1.334.

51. От Г. Ф. Л. к А. Д., [5 июня 1929]; Essential Solitude, 1.195.

52. От Г. Ф. Л. к А. Д., 4 марта 1932; Essential Solitude, 2.460–61.

53. От Г. Ф. Л. к К. Э. Ш., [20 ноября 1931] (ИП 3.435).

54. От Г. Ф. Л. к Д. У., [27 ноября 1931]; Mysteries of Time and Spirit, 291.

55. См. гл. 12, прим. 25.

56. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 17 октября 1930 (ИП 3.187).

57. От Г. Ф. Л. к Генри Каттнеру, 16 апреля 1936 (ИП 5.236).

58. От Г. Ф. Л. к А. Д., 2 апреля [1928]; Essential Solitude, 1.140.

59. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 19 октября 1929 (ИП 3.31).

60. От Г. Ф. Л. к А. Д., 10 декабря 1931; Essential Solitude, 1.419–20.

61. “Lovecraft and Strange Tales”, СК № 74 (Lammas 1990): 3–11.

62. От Г. Ф. Л. к А. Д., 23 декабря 1931; Essential Solitude, 1.429.

63. От Г. Ф. Л. к А. Д., 21 января 1932; Essential Solitude,2.442–43.

64. От Г. Ф. Л. к А. Д., 2 февраля 1932; Essential Solitude, 2.446.

65. См. от К. Э. Ш. к А. Д., 16 февраля 1932 (рукоп., Государственное историческое общество Висконсина); цит. в Smith’s Letters to H. P. Lovecraft, 34n3.

66. См. прим. 64 (Essential Solitude, 2.448).

67. От Г. Ф. Л. к А. Д., 29 февраля [1932]; Essential Solitude, 2.459.

68. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 18 февраля 1932 (ИП 4.17).

69. От Фарнсуорта Райта к А. Д., 17 января 1933 (рукоп., Государственное историческое общество Висконсина).

70. От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 21 августа 1934 (рукоп., БДХ).

71. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 8 ноября 1923 (ИП 1.258).

72. Р. И. Г., “On Reading – and Writing”, в The Last Celt, под ред. Гленна Лорда (West Kingston, RI: Donald M. Grant, 1976), 51.

73. От Р. И. Г. к Г. Ф. Л., [ок. декабря 1930]; A Means to Freedom: The Letters of H. P. Lovecraft and Robert E. Howard (New York: Hippocampus Press, 2009), 1.100.

74. От Г. Ф. Л. к Kenneth Sterling, 14 декабря 1935 (ИП 5.214).

75. От Г. Ф. Л. к А. Д., [28 января 1932]; 2 февраля [1932]; 29 марта [1934], 29 апреля 1934; Essential Solitude, 2.446, 448, 628, 632.

76. От Г. Ф. Л. к Роберту Блоху, [конец июня 1933]; Letters to Robert Bloch, 23.

77. От Г. Ф. Л. к К. Э. Ш., 3 декабря 1929 (ИП 3.87).

78. The End of the Story (Collected Fantasies, Volume 1) (San Francisco: Night Shade Books, 2006), 82.

79. От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 14 августа 1930 (ИП 3.166).

80. От К. Э. Ш. к А. Д, 4 января 1933 (рукоп., Государственное историческое общество Висконсина).

81. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 мая 1931; Essential Solitude, 1.336.

82. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 20 февраля 1929 (ИП 2.274).

83. См. А. Лэнгли Сирлз, “Fantasy and Outré Themes in the Short Fiction of Edward White and Henry S. Whitehead”, в American Supernatural Fiction, под ред. Дугласа Робилларда (New York: Garland, 1996), 64–72.

84. «Все его бумаги находились в полном порядке, но вскоре кто-то уничтожил папки, где он хранил переписку с Лавкрафтом и другими». Р. Х. Б., “Henry S. Whitehead”, Jumbee and Other Uncanny Tales (Sauk City, WI: Arkham House, 1944), ix.

85. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 3 ноября 1930 (ИП 3.205).

86. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 28 августа 1931 (ИАХ).

Глава 21. Интеллектуальная Жажда

1. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 5 мая 1931 (рукоп., БДХ).

2. От Г. Ф. Л. к А. Д., 9 мая 1931; Essential Solitude, 1.332–33.

3. От Г. Ф. Л. к А. Д., 23 мая 1931; Essential Solitude, 1.342.

4. От Г. Ф. Л. к А. Д., [25 мая 1931] (открытка); Essential Solitude, 1.346.

5. От Г. Ф. Л. к А. Д., 23 декабря 1931; Essential Solitude, 1.432.

6. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 25 февраля 1932; O Fortunate Floridian, 24.

7. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 11–12 июня 1931 (рукоп., БДХ).

8. От Г. Ф. Л. к А. Д., 17 июня 1931; Essential Solitude, 1.349.

9. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 22 июня 1931 (рукоп., БДХ).

10. Там же.

11. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 23–24 июня 1931 (рукоп., БДХ).

12. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 8–10 июля 1931 (рукоп., БДХ).

13. Там же.

14. От Г. Ф. Л. к А. Д., 3 августа 1931; Essential Solitude, 1.353.

15. От Г. Ф. Л. к А. Д., 2 сентября 1931; Essential Solitude, 1.372.

16. От Г. Ф. Л. к Эдварду Х. Коулу, 31 декабря 1931 (рукоп., БДХ).

17. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 10 ноября 1931 (рукоп., БДХ).

18. От Г. Ф. Л. к Д. У., [2 января 1932] (открытка); Mysteries of Time and Spirit, 294.

19. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 января 1931; Essential Solitude, 1.308.

20. От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 7 ноября 1932 (ИП 4.104).

21. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 мая 1931; Essential Solitude, 1.338.

22. От Г. Ф. Л. к А. Д., 18 августа 1931; Essential Solitude, 1.363.

23. От Г. Ф. Л. к А. Д., 18 сентября и 30 сентября 1931; Essential Solitude, 1.383, 390. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 2 апреля [1932] (рукоп., БДХ).

24. От Г. Ф. Л. к А. Д., 19 ноября [1932]; Essential Solitude, 2.526.

25. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 5 февраля 1932 (рукоп., БДХ).

26. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 5 марта 1932 (ИП 4.27).

27. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 22 марта 1932 (рукоп., БДХ).

28. Приложено к письму к Ричарду Ф. Сирайту, 31 августа 1933; Letters to Richard F. Searight, 12.

29. См. прим. 19.

30. См. прим. 15 (Essential Solitude, 1.370).

31. От Г. Ф. Л. к А. Д., 9 октября 1931; Essential Solitude, 1.393–94.

32. От Г. Ф. Л. к Ли Александру Стоуну, 18 сентября 1930 (ИП 3.170–71).

33. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [апреля 1931] (AHT).

34. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 28 октября 1930 (ИП 3.199).

35. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 10 декабря 1930 (ИП 3.239–40).

36. “Lovecraft’s Cosmic Imagery”, в An Epicure in the Terrible, 192, Шульц и Джоши.

37. “Through Hyperspace with Brown Jenkin”, в Four Decades of Criticism, 146, Джоши.

38. От Г. Ф. Л. к А. Д., 14 мая [1932]; Essential Solitude, 2.478.

39. От Г. Ф. Л. к А. Д., 6 июня 1932; Essential Solitude, 2.482–83.

40. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 20 октября 1932 (ИП 4.91).

41. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 мая 1931; Essential Solitude, 1.339.

42. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 3 октября 1933 (ИП 4.270–71).

43. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 15 апреля 1929 (рукоп., БДХ).

44. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 24 октября 1930 (ИП 3.198).

45. ИП 4.71 (прим. 42).

46. “An Interview with Harry K. Brobst”, ИЛ № 22/23 (осень 1990): 24–26.

47. «Из множества полученных мной от него писем сохранилось лишь одно или два, остальные же утеряны или переданы другим людям…», Эдкинс, “Idiosyncrasies of HPL” (1940), в Lovecraft Remembered, 93.

48. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [22 августа 1934]; O Fortunate Floridian, 166–67.

49. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 29 января [1936]; O Fortunate Floridian, 317.

50. От Г. Ф. Л. к Карлу Фердинанду Штрауху, 16 февраля 1932, Lovecraft Annual 4 (2010): 65.

51. От Г. Ф. Л. к А. Д., 21 апреля 1932; Essential Solitude, 2.473.

52. От Г. Ф. Л. к А. Д., 6 июня 1932; Essential Solitude, 2.480.

53. Там же (Essential Solitude, 2.481).

54. От Г. Ф. Л. к Д. У., [2 августа 1927]; Mysteries of Time and Spirit, 138.

55. От Г. Ф. Л. к А. Д., 9 сентября 1931; Essential Solitude, 1.381.

56. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 13 октября 1932 (ИП 4.87).

57. Э. Хоффман Прайс, “The Man Who Was Lovecraft”, в Lovecraft Remembered, 289–90.

58. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 5 июля 1932 (ИП 4.47).

59. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 12 июля 1932 (ИП 4.48–49).

60. От Гарольда С. Фарнезе к А. Д., 11 апреля 1937 (рукоп., Государственное историческое общество Висконсина); цит. в “The Origin of Lovecraft’s ‘Black Magic’ Quote” Дэвида Э. Шульца, СК № 48 (St John’s Eve 1987): 9.

61. Приведена напротив ИЛ 4.159.

62. От Гарольда С. Фарнезе к А. Д., 11 апреля 1937 (см. прим. 60).

63. От Г. Ф. Л. к Гарольду С. Фарнезе, 22 сентября 1932 (ИП 4.70–71).

64. См. прим. 60.

65. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 13 октября 1932 (рукоп., БДХ; этого отрывка нет в ИП).

66. Кук, In Memoriam, в Lovecraft Remembered, 131.

67. Мюриэл Э. Эдди, “The Gentleman from Angell Street” (1961), в Lovecraft Remembered, 61–63. Не включено в мемуары Эдди 1945 г.

68. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 19 ноября 1934 (ИП 5.72).

69. От Хейзел Хилд к А. Д., 30 сентября 1944; цит. в сноске к The Horror in the Museum and Other Revisions (Sauk City, WI: Arkham House, 1970), 27.

70. От Г. Ф. Л. к А. Д., [середина августа 1932]; Essential Solitude, 2.497.

71. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 10 апреля 1934 (ИП 4.403).

72. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 20 октября 1932 (рукоп., БДХ).

73. От Г. Ф. Л. к Ричарду Илаю Морсу, 28 июля 1932 (ИП 4.229).

74. От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 24 июля – 5 августа 1933 (ИП 4.222).

75. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 26 марта 1935 (ИП 5.130).

76. Э. Хоффман Прайс, “The Man Who Was Lovecraft”, в Lovecraft Remembered, 291.

77. От Э. Хоффмана Прайса к Г. Ф. Л., 10 октября 1932 (рукоп., БДХ).

78. Впервые напечатано в СК №10 (1982): 46–56.

79. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 3 октября 1932 (ИП 4.74–75).

80. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 24 марта 1933 (ИП 4.158).

81. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 6 апреля 1933 (ИП 4.175).

82. “The Man Who Was Lovecraft”, в Lovecraft Remembered, 291.

83. ИЛ 4.178 (прим 81).

84. От Э. Хоффмана Прайса к Фарнсуорту Райту, 7 августа 1933 (рукоп., БДХ).

85. От Фарнсуорта Райта к Г. Лавкрафту, 17 августа 1933 (рукоп., БДХ); цит. в Letters to Robert Bloch, 31n.

86. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 14 ноября 1933 (ИП 4.319).

87. От Эрла К. Келли к Г. Ф. Л., 29 февраля 1932 (рукоп., БДХ).

88. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 22 августа 1934; O Fortunate Floridian, 168.

89. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 7 декабря 1932 (ИП 4.116–17).

90. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 12 сентября 1934 (ИП 5.33).

91. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 4 апреля 1932 (ИП 4.37).

92. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 9 апреля 1933; O Fortunate Floridian, 59.

93. От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 4 ноября 1933; Letters to Alfred Galpin, 196–97.

94. Дэвис, Private Life, 17.

95. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., 27–28 декабря [1932] (рукоп., БДХ).

96. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., [2 января 1933] (открытка) (рукоп., БДХ).

97. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 18 февраля 1933; O Fortunate Floridian, 51.

98. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [17 декабря 1933]; O Fortunate Floridian, 90.

99. От Г. Ф. Л. к Д. У., 21 февраля 1933; Mysteries of Time and Spirit, 319.

Глава 22. Моим Собственным Почерком

1. От Г. Ф. Л. к Карлу Ф. Штрауху, 31 мая 1933 Lovecraft Annual 4 (2010): 100–101.

2. От Г. Ф. Л. к Карлу Ф. Штрауху, 5 июня 1933, Lovecraft Annual 4 (2010): 102.

3. От Г. Ф. Л. к А. Д., 5 июня 1933; Essential Solitude, 2.580.

4. См. прим. 2.

5. В Marginalia (1944), напротив 214.

6. От Г. Ф. Л. к Карлу Ф. Штрауху, 18 марта 1933, Lovecraft Annual 4 (2010): 97–98.

7. Дэвис, Private Life, с. 22–23.

8. От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 24 июня 1933 (ИП 4.215).

9. Прайс, “The Man Who Was Lovecraft”, в Lovecraft Remembered, 293.

10. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 25 сентября 1933 (ИП 4.250).

11. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 28 августа 1933 (рукоп., БДХ).

12. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [2 декабря 1933] (открытка); O Fortunate Floridian, 89.

13. От Г. Ф. Л. к Аллену Дж. Уллману, 16 августа 1933 (рукоп., БДХ).

14. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 16 апреля 1935 (рукоп., БДХ).

15. Weird Tales 22, № 6 (декабрь 1933): 776.

16. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [24 мая 1935]; O Fortunate Floridian, 274.

17. От Г. Ф. Л. к Чарльзу Д. Хорнигу, 7 августа [1933] (открытка) (рукоп.).

18. От Г. Ф. Л. к Уиллису Коноверу, 1 сентября 1936; Lovecraft at Last (Arlington, VA: Carrollton-Clark, 1975), 86. Г. Ф. Л. упоминает, что некоторые «вставки» могут оказаться «неразборчивыми» (Lovecraft at Last, 97), а значит, какие-то из них были сделаны от руки.

19. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [16 марта 1935]; O Fortunate Floridian, 219.

20. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [21 октября 1933]; O Fortunate Floridian, 82.

21. Для сборника «По ту сторону сна» (1943) и для отдельного издания с комментариями (Arkham House/Villiers, 1963) Дерлет подготовил текст плохого качества. Я подготовил исправленный текст для Autobiographical Writings (1992) и Miscellaneous Writings (1995).

22. Талман, “The Normal Lovecraft”, 8.

23. Обнаружив этот документ, А. Д. не понял, что это такое, и решил, что нашел лавкрафтовские наброски для рассказа. Из описания сюжета «Мрачной комнаты» получился рассказ «Предок» с «посмертным соавторством» Лавкрафта.

24. От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 апреля 1921 (ИП 1.128).

25. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 17 октября 1923 (ИП 1.256).

26. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 24 июля 1923 (ИП 1.238).

27. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., [28 октября 1934] (ИП 5.64).

28. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., [22 октября 1933] (ИП 4.289).

29. Там же (ИП 4.289–90).

30. От Г. Ф. Л. к Роберту Блоху, 27 апреля 1933; Letters to Robert Bloch, 10.

31. От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 16 октября 1933 (рукоп., БДХ).

32. Подробнее о Болдуине см. Джозефин Ричардсон и др., Within the Circle: In Memoriam F. Lee Baldwin 1913–1987 (Glenview, IL: Moshassuck Press, 1988).

33. Подборку «странных» произведений Раймела см. в To Yith and Beyond (Glenview, IL: Moshassuck Press, 1990).

34. От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 31 августа 1933; Letters to Richard F. Searight, 9.

35. От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 15 января 1934; Letters to Richard F. Searight, 16.

36. Там же, 17.

37. Хелен В. Салли, “Memories of Lovecraft: II”, в Lovecraft Remembered, 278.

38. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., [25 июля 1933] (открытка) (рукоп.).

39. От Г. Ф. Л. к Хелен В. Салли, 24 ноября 1933 (рукоп., БДХ).

40. См. от Г. Ф. Л. к Д. У., 16 января 1932; Mysteries of Time and Spirit, 297–298. Этот роман, как и его неопубликованная работа «Невидимое солнце» (написанная в 1932–1933 гг.), готовится к публикации.

41. А. Д., Place of Hawks (New York: Loring & Mussey, 1935), 91–92.

42. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 26 ноября 1932 (ИП 4.113).

43. Уондри, The Eye and the Finger (Sauk City, WI: Arkham House, 1948), 55.

44. Говард, Cthulhu (New York: Baen, 1987), 57.

45. От Г. Ф. Л. к Роберту Блоху, [конец июня 1933]; Letters to Robert Bloch, 22.

46. От Г. Ф. Л. к Роберту Блоху, [ноябрь 1933]; Letters to Robert Bloch, 41.

47. «Кое-что о кошках и другие истории», 117–118.

48. Там же, 117.

49. От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 31 января 1934 (ИП 4.350).

50. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 12 января 1933 (ИП 4.133).

51. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 28 сентября 1931 (ИП 3.416).

52. От Г. Ф. Л. к А. Д., 12 ноября 1926; Essential Solitude, 1.49.

53. От Г. Ф. Л. к Уиллису Коноверу, 1 сентября 1936 (ИП 5.304).

54. От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, [1932] (ИП 4.4).

55. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 5 февраля 1932 (ИП 4.15).

56. От Г. Ф. Л. к Уиллису Коноверу, 10 января 1937 (ИП 5.384).

57. От Г. Ф. Л. к Фрицу Лейберу, 9 ноября 1936 (ИП 5.341).

58. ИЛ 5.384 (прим. 56).

59. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 24 марта 1933 (ИП 4.163).

60. От Г. Ф. Л. к А. Д., 27 октября 1934; Essential Solitude, 2.663.

61. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., [28 декабря 1933] (открытка) (рукоп., БДХ).

62. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., [1 января 1934] (открытка) (рукоп., БДХ).

63. Сэмюэл Лавмэн, “Lovecraft as a Conversationalist”, в Lovecraft Remembered, 210–11.

64. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., [4 января 1934] (открытка) (рукоп., БДХ).

65. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., [8 января 1934] (открытка) (рукоп., БДХ).

66. От Г. Ф. Л. к К. Л. Мур, [7 февраля 1937] (ИП 5.400–401).

67. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 12 марта [1932]; O Fortunate Floridian, 25.

68. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 3 октября 1933 (рукоп., БДХ). См. Уилл Мюррей, “Mearle Prout and ‘The House of the Worm’”, СК № 18 (Yuletide 1983): 29–30, 39.

69. Уолтер, “Three Hours with H. Lovecraft”, в Lovecraft Remembered, 42.

70. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [19 марта 1934]; O Fortunate Floridian, 114.

71. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 25 марта 1933 (ИП 4.166).

72. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 10 апреля 1934; O Fortunate Floridian, 124.

73. Барлоу, “The Wind That Is in the Grass”, в O Fortunate Floridian, XXIX.

74. Стивен Дж. Джордан, “Lovecraft in Florida”, ИЛ № 42–43 (осень 2001): 34, 42.

75. Барлоу, “[Memories of Lovecraft (1934)”], On Lovecraft and Life, 11.

76. От Г. Ф. Л. к Хелен В. Салли, 26 мая 1934 (рукоп., БДХ).

77. Барлоу, “The Wind That Is in the Grass”, в O Fortunate Floridian, xxx.

78. От Г. Ф. Л. к А. Д., [начало июня 1934] (открытка); Essential Solitude, 2.643.

79. См. С. Т. Джоши, “RHB And the Recognition of H. P. Lovecraft”, СК. № 60 (Hallowmass 1988): 46–47.

80. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [1? октября 1934] (открытка); O Fortunate Floridian, 184.

81. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 29 июня 1934; O Fortunate Floridian, 146.

82. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 21 июля 1934; O Fortunate Floridian, 153.

83. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 31 августа 1934 (ИП 5.24–25).

84. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 7 сентября 1934; O Fortunate Floridian, 176.

85. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 7 августа 1934 (рукоп., БДХ).

86. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 22 января 1934 (рукоп., БДХ).

87. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 15 февраля 1934 (рукоп., БДХ).

88. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 13 мая 1934 (рукоп., БДХ).

89. См. Дуэйн У. Раймел, “A History of the Chronicle of Nath”, Etchings and Odysseys № 9 (1986): 80.

90. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 23 июля 1934 (рукоп., БДХ).

91. «Насчет Раймела… Думаю, вы ошибаетесь. Его недавние стихи я практически не редактировал, и если написал их не он, то обращаться следует к Кларкэш-Тону, а не к Дедуле! Он точно посылал их К. Э. С. и получил от него какую-то помощь – по словам самого К. Э. С., незначительную». От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 25 сентября 1934; O Fortunate Floridian, 180.

92. Там же.

93. Там же (O Fortunate Floridian, 179).

94. От Г. Ф. Л. к Кеннету Стерлингу, 14 декабря 1935; цит. в “Caverns Measureless to Man” Стерлинга, в Lovecraft Remembered, 376.

95. От Г. Ф. Л. к Эдварду Х. Коулу, [20 ноября 1934] (открытка) (рукоп., БДХ).

96. От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 27–28 июля 1934 (ИП 5.12).

97. Так указано в AHT.

98. От Г. Ф. Л. к А. Д., 30 декабря 1934; Essential Solitude, 2.674.

99. От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., [31 декабря 1934] (открытка) (рукоп., БДХ).

100. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., [13 декабря 1933] (ИП 4.328–29).

101. От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 27 марта 1934 (рукоп., БДХ).

102. От Г. Ф. Л. к А. Д., [февраль 1928]; Essential Solitude, 1.135.

103. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 8 ноября 1933 (руко.).

104. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [26 октября 1934]; O Fortunate Floridian, 187.

105. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 4 февраля 1934 (ИЛ 4.362–64). См. Даррелл Швайцер, “Lovecraft’s Favorite Movie”, ИЛ № 19/20 (осень 1989): 23–25, 27.

106. Джон Л. Балдерстон, Berkeley Square (New York: Macmillan, 1929), 98.

107. От Г. Ф. Л. к А. Д., 7 августа 1935; Essential Solitude, 2.705.

108. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., [11 ноября 1930] (ИП 3.217).

109. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., [2 марта 1932] (ИП 4.25–26).

110. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 18 ноября 1934 (ИП 5.71).

111. Там же (ИП 5.70).

112. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 30 декабря 1934 (ИП 5.86).

113. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 10 ноября 1936 (ИП 5.346).

114. На протяжении почти шестидесяти лет рукопись считалась утерянной, а затем нашлась, что само по себе уже становится увлекательной историей. См. вступление к изданию «За гранью времен» с комментариями (New York: Hippocampus Press, 2001).

Глава 23. На Страже Цивилизации

1. От Г. Ф. Л. к Дженни К. Плейзиер, 8 июля 1936 (ИП 5.279).

2. От Г. Ф. Л. к К. Л. Мур, [7 февраля 1937] (ИП 5.405).

3. От Г. Ф. Л. к К. Л. Мур, [ок. середины октября 1936] (ИП 5.322).

4. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 18 января 1931 (ИП 3.271).

5. От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 25 февраля – 1 марта 1929 (ИП 2.290).

6. Там же (ИП 2.308).

7. ИП 5.321 (прим. 3).

8. От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 7 ноября 1932 (ИП 4.104–5).

9. От Р. И. Г. к Г. Ф. Л., [6 марта 1933]; A Means to Freedom, 2.546.

10. От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 24 июля – 5 августа 1933 (ИП 4.222–23).

11. От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 27 февраля 1931 (ИП 3.304).

12. От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 16 августа 1932 (ИП 4.58–59).

13. Там же (ИП 4.61).

14. От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 27 октября 1932 (ИП 4.92–93).

15. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 28 октября 1932 (рукоп., БДХ).

16. См. Бенджамин Клайн Ханникат, Work without End: Abandoning Shorter Hours for the Right to Work (Philadelphia: Temple University Press, 1988).

17. От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 25 июля 1932 (ИП 4.51).

18. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [17 декабря 1933]; O Fortunate Floridian, 92.

19. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 23 марта 1931 (ИП 3.346).

20. ИП 4.106–7 (прим. 8).

21. Артур Шлезингер-мл., “The Radical”, New York Review of Books (11 февраля 1993): 6.

22. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., [3 февраля 1932] (SL 4.13).

23. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 8–11 ноября 1933 (рукоп.).

24. От Г. Ф. Л. к Генри Джорджу Уайссу, 3 февраля 1937 (ИП 5.392).

25. ИП 5.402 (прим 2).

26. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 22 декабря 1932 (ИП 4.124).

27. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., [30 сентября 1934] (ИП 5.41).

28. Там же (ИП 5.40).

29. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 13 марта 1935 (SL 5.122).

30. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 10 февраля 1935 (рукоп., БДХ).

31. От Г. Ф. Л. к К. Л. Мур, [августа 1936] (ИП 5.297).

32. См. Эдвард Робб Эллис, A Nation in Torment: The Great American Depression 1929–1939 (New York: Coward-McCann, 1970), 211.

33. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 27 декабря 1936; O Fortunate Floridian, 387.

34. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 25 июля 1936 (SL5.283).

35. ИП 5.293–94 (прим 31).

36. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 30 ноября 1936; O Fortunate Floridian, 369.

37. ИП 5.323 (прим 3).

38. От Г. Ф. Л. к Кеннету Стерлингу, 18 октября 1936 (ИП 5.330).

39. ИП 5.325–26 (прим 3).

40. От Г. Ф. Л. к А. Д., 20 февраля 1927 (ИП 2.104–5).

41. ИП 5.397–98 (прим 2).

42. ИП 5.329 (прим 3).

43. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 28 октября 1934 (ИП 5.60–62).

44. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 18 июня 1930 (ИП 3.155).

45. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 23 ноября 1930 (ИП 3.236).

46. См. от Г. Ф. Л. к Д. У., [22 октября 1927] и 23 ноября 1928; Mysteries of Time and Spirit, 173, 231.

47. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 5 февраля 1932 (ИП 4.15).

48. От Г. Ф. Л. к Ли Макбрайду Уайту, 15 октября 1936; “Letters to Lee McBride White”, Lovecraft Annual 1 (2007): 60.

49. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 26 марта 1932 (ИП 4.32–33).

50. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 24 марта 1933 (ИП 4.158).

51. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 25 мая 1925; Letters from New York, 126–127.

52. От Г. Ф. Л. к Ли Макбрайду Уайту, 31 мая 1935; Lovecraft Annual, 36.

53. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 18 июня 1930 (ИП 3.155).

54. См. прим. 52.

55. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 21 марта [1932]; O Fortunate Floridian, 27.

56. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 5 февраля 1932 (ИП 4.14).

57. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 25 сентября 1933 (ИП 4.259).

58. См. прим. 52 (Lovecraft Annual, 37).

59. От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 16 апреля 1935; Letters to Richard F. Searight, 57.

60. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 4 января 1930 (ИП 3.107).

61. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 13 сентября 1931 (ИП 3.414).

62. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 29 сентября 1933 (ИП 4.267–68).

63. От Г. Ф. Л. к А. Д., 21 ноября 1930 (ИП 3.220).

64. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 7 августа 1931 (ИП 3.395).

65. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 24 марта 1933 (ИП 4.159).

66. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 26 марта 1932 (ИП 4.33).

67. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 16 ноября 1932 (ИП 4.110).

68. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 12 февраля 1935 (ИП 5.106).

69. От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 27–28 мая 1930 (рукоп., БДХ).

70. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 16 февраля 1933 (ИП 4.154–55).

71. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 10 июля 1932; O Fortunate Floridian, 33.

72. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 30 июля 1933 (рукоп., БДХ).

73. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 22 октября 1933 (рукоп.).

74. От Г. Ф. Л. к А. Д., 20 января 1927; Essential Solitude, 1.64–65.

75. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 февраля 1933; Essential Solitude, 2.545–46.

76. От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 9 ноября 1929 (ИП 3.72).

77. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., [13 октября 1931] (ИП 3.425).

78. От Г. Ф. Л. к М. У. М., 4 января 1930 (ИП 3.103).

79. От Г. Ф. Л. к А. Д., 9 февраля 1933; Essential Solitude, 2.542.

80. От Г. Ф. Л. к А. Д., 14 марта 1933; Essential Solitude, 2.553.

81. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 3 сентября 1929 (ИП 3.24).

82. От Г. Ф. Л. к А. Д., 25 декабря 1930 (ИП 3.243).

83. От Г. Ф. Л. к Хелен В. Салли, 15 августа 1935 (рукоп., БДХ [в ИП напечатано не полностью]).

84. От Г. Ф. Л. к Хелен В. Салли, 28 июня 1934 (рукоп., БДХ [в ИП напечатано не полностью]).

85. Там же (ИП 4.418).

86. “Australia” (Роджер Эктон), Encyclopaedia Britannica, 9th ed. (Chicago: The Werner Co., 1900), 3.112.

87. См. Госсетт, Race, 387f.

88. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 29 мая 1933 (ИП 4.195).

89. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 4 февраля 1934 (ИП 4.367).

90. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 18 января 1931 (ИП 3.276).

91. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 25 сентября 1933 (ИП 4.253).

92. ИП 3.277 (прим. 90).

93. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 25 сентября 1933 (ИП 4.257).

94. См. Морис Шонбах, Native American Fascism During the 1930s and 1940s: A Study of Its Roots, Its Growth and Its Decline (New York: Garland, 1985), 269.

95. “An Interview with Harry K. Brobst”, 29.

96. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 23 июля 1936; O Fortunate Floridian, 356.

97. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 30 июля 1933 (ИП 4.230— 31).

98. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 8–11 ноября 1933 (ИП 4.307).

99. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 26 февраля 1932 (ИП 4.19).

100. От Г. Ф. Л. к А. Д., 25 декабря 1930 (ИП 3.245).

101. От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 15 октября 1927 (ИП 2.176).

102. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 8–11 ноября 1933 (рукоп.).

103. От Г. Ф. Л. к Хелен В. Салли, 28 октября 1934 (ИП 5.50).

Глава 24. Страх Остаться Без Куска Хлеба

1. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [24 мая 1935]; O Fortunate Floridian, 273.

2. От Г. Ф. Л. к А. Д., 15 июля 1935; Essential Solitude, 2.703.

3. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 февраля 1935; Essential Solitude, 2.678.

4. От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 31 мая 1935; Letters to Richard F. Searight, 58.

5. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [16 марта 1935]; O Fortunate Floridian, 222–23.

6. Там же (O Fortunate Floridian, 216–17).

7. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [11 мая 1935]; O Fortunate Floridian, 263.

8. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 29 мая 1935; O Fortunate Floridian, 278.

9. От Г. Ф. Л. к Дональду и Говарду Уондри, [июль 1935] (открытка); Mysteries of Time and Spirit, 355.

10. Барлоу, “The Wind That Is in the Grass”, в O Fortunate Floridian, XXIX.

11. От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 4 августа 1935; Letters to Richard F. Searight, 61.

12. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [25 октября 1935] (открытка); O Fortunate Floridian, 303.

13. От Г. Ф. Л. к Уильяму Фредерику, 28 января 1935 (ИП 5.92–93).

14. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 4 августа 1935 (рукоп., БДХ).

15. От Г. Ф. Л. к А. Д., 19 августа 1935; Essential Solitude, 2.705–6.

16. От Г. Ф. Л. к А. Д., [23 октября 1935]; Essential Solitude, 2.711.

17. См. прим. 14.

18. От Г. Ф. Л. к Д. У., 24 августа 1935; Mysteries of Time and Spirit, 360.

19. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 28 сентября 1935 (ИП 5.200).

20. Там же (рукоп., БДХ [этого нет в ИП]).

21. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 26 сентября 1935; O Fortunate Floridian, 293.

22. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 21 октября 1935; O Fortunate Floridian, 301.

23. Изначальная версия Ламли была издана в СК № 10 (1982): 21–25.

24. От Г. Ф. Л. к А. Д., 4 декабря 1935; Essential Solitude, 2.719.

25. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 5 сентября 1935; O Fortunate Floridian, 291.

26. См. интервью Уилла Мюррея, «Джулиус Шварц о Лавкрафте», СК № 76 (Hallowmass 1990): 14–18.

27. От Г. Ф. Л. к Д. У., [3 ноября 1935] (открытка); Mysteries of Time and Spirit, 365–66.

28. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 5 декабря 1935 (ИП 5.210).

29. От Г. Ф. Л. к Натали Х. Вули, 30 декабря 1935 (ИП 5.220).

30. От Г. Ф. Л. к А. Д., 6 ноября [1934]; Essential Solitude, 2.664.

31. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 12 ноября 1935 (рукоп., БДХ).

32. От Г. Ф. Л. к Д. У., 10 ноября 1935; Mysteries of Time and Spirit, 368.

33. Weird Tales 36, № 5 (ноября 1935): 652.

34. Ганс Гейнц Эверс, «Паук», в Creeps by Night, ред. Дэшелл Хэммет (New York: John Day Co., 1931), 184.

35. От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 24 декабря 1935; Letters to Richard F. Searight, 70.

36. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 21 октября 1935; O Fortunate Floridian, 300.

37. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [27 декабря? 1935]; O Fortunate Floridian, 309.

38. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 29 января 1936; O Fortunate Floridian, 314.

39. Дневник (1936) (рукоп., БДХ).

40. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 4 июня 1936; O Fortunate Floridian, 338.

41. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 11 марта 1936; O Fortunate Floridian, 326.

42. См. прим. 38.

43. Стерлинг, “Caverns Measureless to Man”, в Lovecraft Remembered, 374–77.

44. См. Эрик Берджесс, Venus: An Errant Twin (New York: Columbia University Press, 1985), 11–13.

45. См. ее свидетельство о смерти, опубликованное Департаментом здравоохранения Род-Айленда, в котором указано (в 1941) «удаление правой молочной железы 5 лет назад», Notes 1081

46. См. прим. 41 (O Fortunate Floridian, 321).

47. От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 19 мая 1936 (рукоп., БДХ).

48. Мэриан Ф. Боннер, “Miscellaneous Impressions of H. P. L.”, в Lovecraft Remembered, 28.

49. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 22 декабря 1934 (ИП 5.81–82).

50. От Г. Ф. Л. к Уильяму Фредерику Энгеру, 22 июля 1935 (рукоп., Университет Миннесоты).

51. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 13 июня 1936; O Fortunate Floridian, 341–342.

52. Там же (O Fortunate Floridian, 343).

53. От Г. Ф. Л. к А. Д., 11 февраля 1936; Essential Solitude, 2.725.

54. Дневник (1936) (рукоп., БДХ).

55. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 4 июня 1936; O Fortunate Floridian, 335–336.

56. См. прим. 26.

57. От Г. Ф. Л. к Эдварду Х. Коулу, 13 мая 1918 (рукоп., БДХ).

58. См. прим. 55.

59. См. прим. 55 (O Fortunate Floridian, 337).

60. От Г. Ф. Л. к Эдварду Х. Коулу, 15 августа 1936 (рукоп., БДХ).

Глава 25. Низвержение в Вечность

1. Р. И. Г., Избранные письма 1931–1936 (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1991), 79.

2. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 20 июня 1936 (ИП 5.272–73).

3. Так утверждают Марк А. Керазини и Чарльз Хоффман в Robert E. Howard (Mercer Island, WA: Starmont House, 1987), 12.

4. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 5 июля 1936 (ИП 5.276).

5. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 8 мая 1936 (рукоп., БДХ).

6. Там же.

7. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 23 июля 1936; O Fortunate Floridian, 355.

8. От Г. Ф. Л. к Корикийцам, 14 июля 1936 (рукоп., БДХ).

9. От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 19 сентября 1936 (рукоп., БДХ).

10. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 31 июля 1936 (рукоп., БДХ).

11. Все пять стихотворений вошли в статью Дэвида Э. Шульца, “In a Sequester’d Churchyard”, СК № 57 (St John’s Eve 1988): 26–29.

12. От Г. Ф. Л. к Хайману Брадофски, 4 ноября 1936 (рукоп.).

13. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 20 февраля 1937 (рукоп., БДХ).

14. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 9 июля 1936; O Fortunate Floridian, 351.

15. От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 24 февраля 1936 (рукоп., БДХ).

16. От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, заметка на полях, 2 октября 1936 (рукоп., БДХ).

17. От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 19 сентября 1936 (рукоп., БДХ).

18. От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 12 июня 1936; Letters to Richard F. Searight, 78.

19. См. прим. 17.

20. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 1 апреля 1936 (рукоп., БДХ).

21. От Г. Ф. Л. к Генри Каттнеру, 16 февраля 1936; Letters to Henry Kuttner, 7.

22. От Г. Ф. Л. к Генри Каттнеру, 12 марта 1936; Letters to Henry Kuttner, 11.

23. Там же, 9.

24. От Г. Ф. Л. к Генри Каттнеру, 18 мая 1936; Letters to Henry Kuttner, 16.

25. От Г. Ф. Л. к Генри Каттнеру, 8 марта 1937; Letters to Henry Kuttner, 30.

26. Lovecraft at Last, 75.

27. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 11 марта 1936; O Fortunate Floridian, 325.

28. От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 4 декабря 1936 (ИП 5.368).

29. См. Сэм Московиц, ред., Howard Phillips Lovecraft and Nils Helmer Frome (Glenview IL: Moshassuck Press, 1989).

30. Сэм Московиц к С. Т. Джоши, 23 февраля 1995.

31. Lovecraft at Last, 141.

32. “Letters to Virgil Finlay”, Fantasy Collector’s Annual (1974): 12.

33. Стюарт М. Боланд, “Interlude with Lovecraft”, Acolyte 3, № 3 (лето 1945): 15.

34. Там же, 16.

35. Там же.

36. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 11 декабря 1936; O Fortunate Floridian, 383.

37. Фриц Лейбер, “Through Hyperspace with Brown Jenkin: Lovecraft’s Contribution to Speculative Fiction”, в Джоши, “Four Decades of Criticism”, 145.

38. От Г. Ф. Л. к Фрицу Лейберу, 19 декабря 1936; в Фрица Лейбера и Говарда Лавкрафта: Writers of the Dark, ред. Бен Дж. С. Шумский и С. Т. Джоши (Holicong, PA: Wildside Press, 2003), 38–39.

38. Фриц Лейбер, “My Correspondence with Lovecraft”, в Lovecraft Remembered, 301.

40. Лейбер, “Foreword” to The Book of Fritz Leiber (1974); приведено Брюсом Байфилдом в Witches of the Mind: A Critical Study of Fritz Leiber (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1991), 11.

41. Жак Бержье, “Lovecraft, ce grand génie venu d’ailleurs”, Planète № 1 (октябрь – ноябрь 1961): 43–46.

42. От Г. Ф. Л. к Уиллису Коноверу, 23 сентября 1936 (ИП 5.307).

43. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 3 января 1936 [т. е.1937]; O Fortunate Floridian, 393.

44. Уильям Л. Кроуфорд, “Lovecraft’s First Book”, в Lovecraft Remembered, 365.

45. От Г. Ф. Л. к Фрэнку Утпателю, 8 февраля 1936 (рукоп., БДХ).

46. От Г. Ф. Л. к Фрэнку Утпателю, 13 марта 1936 (рукоп., БДХ).

47. От Г. Ф. Л. к А. Д., 18 ноября 1936; Essential Solitude, 2.759.

48. От Г. Ф. Л. к Д. У., 8 ноября 1936; Mysteries of Time and Spirit, 384.

49. См. прим. 46.

50. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 20 декабря 1936 (рукоп., БДХ).

51. От Г. Ф. Л. к Фарнсуорту Райту, 1 июля 1936 (ИП 5.274).

52. Там же (ИП 5.274–75).

53. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, [12 февраля 1936] (ИП 5.223–24).

54. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 28 сентября 1935 (ИП 5.199).

55. От Г. Ф. Л. к Э. Хоффману Прайсу, 16 марта 1936 (ИП 5.230).

56. Эрнест А. Эдкинс, “Idiosyncrasies of H.P.L.”, в Lovecraft Remembered, 94–95.

57. Ли Шоу, “The Day He Met Lovecraft”, Brown Alumni Monthly 72, № 7 (апрель 1972): 3.

58. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 6 октября 1936 (ИП 5.318).

59. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 2 ноября 1936 (ИП 5.339).

60. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 10 ноября 1936 (ИП 5.344).

61. От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 30 ноября 1936; O Fortunate Floridian, 375–76.

62. От Г. Ф. Л. к Jonquil Leiber, 20 декабря 1936 (ИП 5.379).

63. От Г. Ф. Л. к Henry George Weiss, 3 февраля 1937 (ИП 5.391).

64. От Г. Ф. Л. к А. Д., 17 февраля 1937 (ИП 5.412).

65. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 28 февраля 1937 (ИП 5.419).

66. “The Last Days of H. Lovecraft: Four Documents”, ИП № 28 (Spring 1993): 36.

67. Lovecraft at Last, 245.

68. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 8 октября 1934 (рукоп., БДХ).

69. Томас Дж. Слага, “Food Additives and Contaminants as Modifying Factors in Cancer Induction”, в Nutrition and Cancer: Etiology and Treatment, ред. Гай Р. Ньюэлл и Нил М. Эллисон (New York: Raven Press, 1981), 279–280.

70. Стюарт Кэмерон, Kidney Disease: The Facts, 2nd ed. (Oxford: Oxford University Press, 1986), ch. 8. Notes 1083.

71. От Г. Ф. Л. к Жонкиль Лейбер, 20 декабря 1936 (ИП 5.381).

72. От Г. Ф. Л. к Уиллису Коноверу, 23 сентября 1936 (ИП 5.307).

73. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., [ноябрь 1925] (ИП 2.30).

74. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 1 апреля 1927 (ИП 2.122).

75. От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 14 января 1930 (ИП 3.110).

76. См. Джон Блай, Temperature Regulation in Mammals and Other Vertebrates (Amsterdam: North-Holland Publishing Co., 1973).

77. См. Р. Ален Эвертс, The Death of a Gentleman: The Last Days of Howard Phillips Lovecraft (Madison, WI: The Strange Co., 1987). Расшифровка «дневника смерти» приведена на стр. 25–28.

78. От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, [20 февраля 1937] (рукоп., БДХ).

79. М. Эйлин Макнамара, M.D., “Where Lovecraft Died”, СК № 76 (Hallowmass 1990): 6–7.

80. “The Last Days of H. Lovecraft”, 36.

81. “An Interview with Harry K. Brobst”, 32.

82. “The Last Days of H. Lovecraft”, 36.

83. Там же.

Глава 26. Не Предан Праху и Забвению

1. Д. У. к Г. Ф. Л., 17 марта 1937; Mysteries of Time and Spirit, 391.

2. Дерлет, Arkham House: The First Twenty Years (Sauk City, WI: Arkham House, 1959), i.

3. К. Э. С. to А. Д., 23 марта 1937; в Smith’s Letters to H. P. Lovecraft, 54.

4. Хайман Брадофски, “Amateur Affairs”, Californian 5, № 1 (Summer 1937): 28–29.

5. Смит, Complete Poems and Translations (New York: Hippocampus Press, 2007–08), 2.474.

6. Барлоу, “The Wind That Is in the Grass”, в O Fortunate Floridian, xxxii – xxxiii.

7. Из моего предисловия к On Lovecraft and Life, 21n, Барлоу.

8. От Г. Ф. Л. к А. Д., 14 апреля 1932; Essential Solitude, 2.472.

9. От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 декабря 1936; Essential Solitude, 2.760.

10. Arkham House: The First Twenty Years, ii.

11. А. Д. to Р. Х. Б., 21 марта 1937 (рукоп., БДХ).

12. Arkham House: The First Twenty Years, ii.

13. [Без подписи], “Horror Story Author Published by Fellow Writers”, Publishers’ Weekly 137, № 8 (24 февраля 1940): 890–891.

14. American Literature 12, № 1 (марта 1940): 136.

15. Томас О. Мэбботт, письмо к редактору, Acolyte 2, № 3 (Summer 1944): 25.

16. Уильям Роуз Бене, “My Brother Steve”, Saturday Review of Literature, 15 ноября 1941, 25.

17. Дерлет, “Myths about Lovecraft”, Lovecraft Collector № 2 (май 1949): 3.

18. Старрет, Books and Bipeds (New York: Argus Books, 1947), 120–122.

19. Раймел, “A Fan Looks Back” (1944); повт. в. To Yith and Beyond Раймела (Glenview, IL: Moshassuck Press, 1990), 50.

20. Ж. Б. Мишель, “The Last of H. P. Lovecraft”, Science Fiction Fan 4, № 4 (ноября 1939): 7.

21. Дж. Чапман Миске, “H. P. Lovecraft: Strange Weaver”, Scienti-Snaps 3, № 3 (лето 1940): 9, 12.

22. См. Дэвид Э. Шульц, “The Bart House Paperbacks”, СК № 65 (St John’s Eve 1989): 27–28.

23. См. Дэвид Э. Шульц, “Lovecraft’s Best Supernatural Stories”, СК № 66 (Lammas 1989): 15–17.

24. См. Джон Макрей к Уинфилду Таунли Скотту, 3 января, 6 января и 27 января 1944 (рукоп., БДХ).

25. См. Эмили М. Моррисон к Уинфилду Таунли Скотту, 2 февраля, 11 февраля и 25 мая 1942 (рукоп., БДХ).

26. “Tales of the Marvellous and the Ridiculous” (1945), повт. в Джоши, H. P. Lovecraft: Four Decades of Criticism (1980), 46–49.

27. Давид Чавчавадзе, приведено в Л. Спрэга де Кемпа, “H. Lovecraft and Edmund Wilson”, Fantasy Mongers № 1 (1979): 5.

28. Фрэд Льюис Патти, review of Supernatural Horror in Literature, American Literature 18, №. 2 (май 1946): 175.

29. Ричард Б. Геман, “Imagination Runs Wild”, New Republic (17 января 1949): 17.

30. Дерлет, “H. P. Lovecraft: The Making of a Literary Reputation 1937–1971”, Books at Brown 25 (1977): 16.

31. Фарнсуорт Райт к А. Д., 13 июля 1931 (рукоп., SHSW).

32. От Г. Ф. Л. к А. Д., 3 августа 1931; Essential Solitude, 1.353.

33. А. Д. к Р. Х. Б., 15 июня 1934 (рукоп., БДХ).

34. К. Э. С. к А. Д., 13 апреля 1937; Letters to H. P. Lovecraft, 58.

35. К. Э. С. к А. Д., 21 апреля 1937; Letters to H. P. Lovecraft, 62.

36. К. Э. С. к А. Д., 28 апреля 1937; Letters to H. P. Lovecraft, 64.

37. А. Д., “H. P. Lovecraft, Outsider”, River 1, № 3 (июня 1937): 88.

38. The Trail of Cthulhu (1962; повт. New York: Beagle Books, 1971), 70.

39. Something about Cats and Other Pieces, 294.

40. Arkham House: The First Twenty Years, ix.

41. От Г. Ф. Л. к Д. У., 14 мая 1936; Mysteries of Time and Spirit, 376.

42. От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Талману, 5 марта 1932 (ИП 4.27).

43. А. Д., “Myths about Lovecraft”, 4.

44. А. Д. к Томасу Р. Смиту, 10 июля 1963 (рукоп., SHSW).

45. Марк Оуингс, The Necronomicon: A Study (Baltimore: Mirage Press, 1967), титульный лист.

46. А. Д. к Соне Х. Дэвис, 21 ноября 1947; цит. по Джерри де ла Ри, “When Sonia Sizzled”, в The Normal Lovecraft, 29.

47. Э. О. Д. К[иоун], “Sabbat-Night Reading”, Punch (28 февраля 1951): 285.

48. Times Literary Supplement (22 февраля 1952): 137.

49. См. Дерлет, “H. P. Lovecraft: The Making of a Literary Reputation”, 19.

50. “Books of 1954: A Symposium”, Observer (26 декабря 1954): 7.

51. Дерлет, “H. P. Lovecraft: The Making of a Literary Reputation”, 20.

52. Уилсон, The Strength to Dream (Boston: Houghton Mifflin, 1962), 1–2.

53. Уилсон, “Prefatory Note” to The Philosopher’s Stone (1969; повт. New York: Warner Books, 1981), 18.

54. См. Фред Чапелл, “Remarks on Dagon”, H. P. Lovecraft Centennial Conference: Proceedings, ред. С. Т. Джоши (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1991), 44.

55. Дерлет, “H. P. Lovecraft: The Making of a Literary Reputation”, 23.

56. Филип Эррера, “The Dream Lurker”, Time (11 июня 1973): 99–100.

57. Цит. по Сент-Арман, “Synchronistic Worlds: Lovecraft and Borges”, в An Epicure in the Terrible, 299.

58. Борхес, The Book of Sand, перев. Нормана Томаса ди Джованни (New York: E. Dutton, 1977), 124.

59. См. Джеффри Л. Мейкл, “‘Other Frequencies’: The Parallel Worlds of Thomas Pynchon and H. P. Lovecraft”, Modern Fiction Studies 27 (1981): 287–294.

60. Цит. по рецензии Роды Кениг на Ancient Evenings, New York Magazine (25 апреля 1983): 71.

61. Не путать с одноименным изданием 1987 года.

62. См. Кларк, Astounding Days: a Science Fictional Autobiography (New York: Bantam, 1990), 128–132.

63. American Literature 63 (июнь 1991): 374.

Предметно-Именной Указатель

«„Странные“ работы Уильяма Хоупа Ходжсона» 433

«„Странный“ писатель среди нас» (Ортон) 203

«Aletheia Phrikodes» 535

«Ave atque Vale» 186

«Couleur tombée du ciel, La» 604

«Cthulhu: Geistergeschichten» 606

«Gesammelte Werke» 618

«Hippocampus press» 617, 618, 619

«Lovecraft ou du fantastique» (Леви) 610

«Penguin Classics» 617

«Penseroso, Il» («Серьезный человек») (Мильтон) 149

«Primavera» («Весна») 28, 29, 242, 536

«Tutti i racconti» («Все рассказы») 618

«Аванпост» 240, 243, 536

«Азатот» (отрывок из романа) 134

«Аль-Азиф» (Альхазред) 190

«Альфредо: трагедия» 371

«Альхазред» (Тайсон) 619

«Анналы джиннов» (Барлоу) 405

«Апрель» (Джексон) 311, 313

«Аптека для бедных» (Гарт) 37, 197

«Аркхэм-хаус» 364, 451, 586-88, 594, 600, 605, 608, 610, 612-13, 616, 619

«Ах, чудесный идиотизм!» (Лейни) 590

«Бартоломью-хаус» 591

«Безумие Люциана Грея» (Блох) 427

«Безымянные культы» (Юнцт) 426

«Безымянный город» 298, 312, 349, 561

«Белые люди» (Мэкен) 249

«Белый корабль» 358

«Белый огонь» (Буллен) 178

«Беркли-сквер» (фильм) 457, 459

«Биография Лавкрафта» (де Кэмп) 611

«Боги Горы» (Дансени) 342

«Боги Марса» (Берроуз) 142

«Боги Пеганы» (Дансени) 112

«Бойся темноты!» (Харре) 219, 240, 317

«Болото Луны» 298

«Большевизм» 463

«Бонусная Армия» 467

«Ботон» (Уайтхед?) 389

«Бремя страстей человеческих» (Моэм) 193

«Кирпичный ряд». См. «Ост-Индский кирпичный ряд» 238-39, 241

«Британская энциклопедия» 38, 501

«Бродячее перо» (Крейн) 204, 272

«Бросив смертельный взгляд» (телефильм, HBO) 622

«Буриме» 441

«Бэббит» (Льюис) 485

«В гуще жизни» (Бирс) 192

«В защиту „Дагона“» 489

«В исповедальне и следующее» (Данцигер) 187

«В назидание любопытным» (Джеймс) 66

«В память о Генри Сент-Клере Уайтхеде» 333, 389

«В память о Говарде Филлипсе Лавкрафте» (Кук) 583

«В память о Роберте Ирвине Говарде» 546

«В пасти безумия» (фильм) 622

«В поисках неизвестного» (Чэмберс) 157, 317

«В поисках утраченного времени» (Пруст) 217, 482

«В склепе» 52–53, 60, 74, 116–117, 312, 347, 370, 570, 592

«В стенах Эрикса» (Лавкрафт и Стерлинг) 530

«Ватек» (Бекфорд) 63, 132, 360, 566

«Введение в американскую литературу» (Борхес) 620

«Ведьма» (Лейбер) 566, 623

«Ведьмино отродье» (Ромер) 157

«Вездесущий филистимлянин» 495

«Великий Бог Пан» (Мэкен) 214

«Великолепная тайна» (Мэкен) 165

«Вендиго» (Блэквуд) 214

«Венера в мехах» (Захер-Мазох) 496

«Вермонт кантри стор», магазин 55

«Весенний вечер» (Дерлет) 160, 423

«Вестминстер-стрит, Провиденс, какой она была в 1824 году» (Рид) 143

«Ветер в траве» (Барлоу) 439

«Вечерняя звезда» («Грибы с Юггота») 535

«Вечный Азатот и другие страшные истории» (Кэннон) 620

«Взлет и падение мифов Ктулху» (Джоши) 619

«Включи свет» (Томсон) 178, 220, 347

«Влияние желез на личность» (Берман) 293

«Вне времени» (Лавкрафт и Хилд) 379

«Водяной» (Блох) 427

«Возвращение странника» (Шепэрд) 561

«Возвращение Хастура» (Дерлет) 596

«Возвращение» («Грибы с Юггота») 559

«Возвращение» (де ла Мар) 142–143, 156, 458

«Возвращение» 128

«Возлюбленные мертвецы» (Лавкрафт и Эдди) 53

«Волна» (Блэквуд) 65

«Воскрешенный» (фильм) 622

«Воспоминания о докторе Сэмюеле Джонсоне» 218

«Воспоминания о Лавкрафте» (Кэннон) 616

«Восставший из могилы» (Лавкрафт и Раймел) 519-520

«Восторг и другие стихотворения» (Уондри) 177

«Врата в поэзию» (Моу) 221–222, 243

«Врата серебряного ключа» (Лавкрафт и Прайс) 136, 384

«Время бульварных романов» (Кэннон) 620

«Вызов извне» 518-519

«Вэнгард» (издательство) 351, 403

«Г. Ф. Л.: мемуары» (Дерлет) 591

«Г. Ф. Л.» (Стикни) 589, 600

«Г. Ф. Л.» (Фриерсоны) 611

«Г. Ф. Лавкрафт с комментариями» 617

«Г. Ф. Лавкрафт, изгой» (Дерлет) 372, 596

«Г. Ф. Лавкрафт: биографический очерк» (Болдуин) 510

«Г. Ф. Лавкрафт: дом и тени» (Ши) 335

«Г. Ф. Лавкрафт: крах Запада» (Джоши) 616

«Г. Ф. Лавкрафт: критические статьи за четыре десятилетия» (Джоши) 615

«Г. Ф. Лавкрафт: критическое исследование» (Берлесон) 614

«Г. Ф. Лавкрафт: Лучшее. Леденящие рассказы о сумрачном» 617

«Г. Ф. Лавкрафт» (Кэннон) 616

«Г. Ф. Лавкрафт» (рок-группа) 610

«Галломо» 547

«Гамбит адепта» (Лейбер) 565-66

«Гедона» 186

«Герберт Уэст, реаниматор» 298

«Гермафродит» (Лавмэн) 176

«Гесперия» («Грибы с Юггота») 245

«Гипнос» 295

«Главная улица» (Льюис) 485

«Глаза Бога» (Барлоу) 393

«Глубинный ужас» (Лейбер) 623

«Глухой, немой и слепой» (Лавкрафт и Эдди) 13

«Говард Филлипс Лавкрафт: мрачный мечтатель» (Лонг) 613

«Год долой» 34

«Голем» (Мейринк) 407

«Голландские следы в Новой Англии» 409

«Голубой огонек» (Уилсон) 593

«Голубятники» (Грибы с Юггота») 386

«Горгона» (Смит) 370

«Горл ниграл» 560

«Город Поющего Пламени» (Смит) 330

«Город» 128

«Городские зарисовки» 47

«Граф Магнус» (Джеймс) 143, 237

«Грезы в ведьмовском доме» 356-57, 359, 395, 402, 427, 570

«Грезы о Йите» (Раймел) 446

«Грибы с Юггота и другие стихотворения» 535

«Грибы с Юггота» 166, 243-44, 246-47, 273, 416, 511, 535, 632

«Грозовой перевал» (Бронте) 62

«Даблдэй, Пейдж и др.» 59

«Дагон и другие жуткие рассказы» 184, 605, 615

«Дагон» (фильм) 621-622

«Дагон» (Чапелл) 609

«Дагон» 105, 113, 175, 298

«Далекие годы» (Мэкен) 64

«Двадцать девять стихотворений» (Штраух) 362

«Две черные бутылки» (Лавкрафт и Талман) 118–119, 409

«Двойная тень и другие фантазии» (Смит) 422

«Двуногие Бжхулху» (Стерлинг) 531

«Девушка-призрак» (Салтус) 27

«Демоны белого дня» (Кэмпбелл) 608

«Демоны с далеких небес» (Лейбер) 565

«День Уэнтфорда» (Дерлет) 598

«Дерево на холме» (Лавкрафт и Раймел) 445-446

«Дети ночи» (Говард) 329

«Джамби и другие странные истории» (Уайтхед) 334

«Джимбо» (Блэквуд) 65

«Джон Сайленс, необычный врач» (Блэквуд) 64, 317, 432

«Дневник Алонсо Тайпера» (Лавкрафт и Ламли) 522

«Дневник смерти» 578

«Дневник» (1925) 7–8, 25–27, 30–32, 34–35, 46, 88, 99, 104

«Дневник» (1936) 231

«Добер энд Пайн» 75

«Дом в порубежье» (Ходжсон) 433

«Дом звуков» (Шил) 237

«Дом о семи фронтонах» (Готорн) 571

«Дом у кладбища» (Ле Фаню) 69

«Дом червя» (ненаписанный роман) 436

«Дом червя» (Прут) 436

«Дом» 128

«Дома и обители По» 449

«Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины» (Дансени) 50

«Дракула» (фильм) 491-92

«Драматург Дансени» (Бирштадт)

«Древесные люди М'бва» (Уондри) 426

«Древние чары» (Блэквуд) 317

«Древнеегипетский миф»

«Дрейзерана» (Ортон) 56

«Другие боги» 135

«Душа любви» (Толдридж) 220

«Дьяволопоклонники» (Блох) 428

«Дэвид Копперфильд» (Диккенс) 556

«Еврейские предвестники христианства» (Данцигер) 192

«Европейские зарисовки» (Лавкрафт и Грин) 389-390

«Единственный наследник и другие рассказы» (Дерлет) 597

«Единственный наследник» (Дерлет) 597-598

«Есть многое на свете» (Борхес) 621

«Еще один день» (Блэквуд) 65

«Желтый знак» (Чэмберс) 237

«Жертва науке» (Данцигер) 189

«Жизнь Г. Ф. Лавкрафта» (Джоши) 617

«Жизнь разума» (Сантаяна) 279-280

«Журнал и новый курс» 471

«За гранью времен» 252, 298, 300, 322, 426, 453, 455, 457, 460, 484, 501, 509, 517, 522, 530, 541-42, 584, 592-93, 595, 607, 623, 630

«Заброшенный дом» (сборник) 176–177, 202, 205, 422, 440

«Заброшенный дом» 39, 51, 117, 176-77, 441

«Забытый легион» (Мунн) 171

«Загадка и другие рассказы» (де ла Мар) 156

«Загадочный дом на туманном утесе» 130, 167, 244, 347, 366, 402

«Закат Европы» (Шпенглер) 95, 289-90, 307

«Заклинание голубого камня» (Раймел) 445

«Заклятый враг» 128, 239

«Заколдованный замок» (фильм) 606

«Заметки к рассказу А. Ф. Лоренца „Псевдоним Питер Маршалл“» 255

«Заметки о сочинении фантастической литературы» 275, 410

«Заметки о стихотворном мастерстве» 385

«Замок Отранто» (Уолпол) 62, 559

«Замок с привидениями» (Райло) 68

«Запертая библиотека» (Готорн) 63

«Запертая комната и другие рассказы» 605

«Запертая комната» (фильм)

606

«Запертая шкатулка» (Сирайт) 419

«Записи и тетрадь для заметок» 585, 615

«Записки гусиным пером» (Гини) 21

«Запретный лес» (Бакен) 318

«Затаившийся страх и другие рассказы» 594, 603

«Затаившийся страх» 176, 316, 504

«Затерянная долина и другие истории» (Блэквуд) 64

«Затерянный мир» (фильм) 34

«Звёздный бродяга» (Блох) 525

«Звездовей» («Грибы с Юггота») 273

«Зеленый чай» (Ле Фаню) 69

«Зимний сад» (Морс) 363

«Зловещий священник» 416

«Знак страха» (Дерлет) 423

«Зов Ктулху» (ролевая игра) 618

«Зов Ктулху» 51, 99, 103, 105–106, 113, 116–117, 154, 167, 175, 206, 219, 240

«Золотая ветвь» (Фрэзер) 120

«Ибид» 217-19

«Ивы» (Блэквуд) 64, 237

«Из глубин мироздания» 298

«Из моря» (Раймел) 578

«Избранные письма» 606, 618

«Избранные статьи Бертрана Рассела» (Рассел) 279

«Любимые странные рассказы Г. Ф. Лавкрафта» 237

«Извне» (фильм) 621

«Изгой и другие рассказы» 176, 407, 433

«Изгой и другие» 586, 600

«Изгой» (Уилсон) 606

«Изгой» 53, 121, 175, 236, 334, 403, 519

Издания для вооруженных сил 594

«Израфел» (Аллен) 228, 259, 488

«Изъезженная дорога» 239, 536

«Император снов» (Уондри) 162

«Инструкции на случай кончины» 583

«Интермедия» (Харт) 237, 385

«Искания Иранона» 510

«Исследования Лавкрафта» 616

«Исследования Уилкса» 302

«Исследователи бесконечности» (Московиц) 152

«Истоки» («Грибы с Юггота») 245, 510, 561

«Истории Ватека» (Бекфорд) 63

«История Атлантиды и затерянной Лемурии» (Скотт и Эллиот) 103

«История Дартмутского колледжа» (Ричардсон) 353

«История Некрономикона» 185, 190, 589

«Истории о привидениях М. Р. Джеймса» (Джеймс) 66

«История похитителя тел» (Райс) 624

«История ужаса» (Биркхед) 67

«История философии» (Дюрант) 556

«История штата Род-Айленд» (Бикнелл) 143

«Источники ужаса в прозе Г. Ф. Лавкрафта» (Сент-Арман) 65

«Истребитель душ» (Чэмберс) 157

«Йинские сады» («Грибы с Юггота») 245, 260

«К Артуру Гудинафу» 172

«К Говарду Филлипсу Лавкрафту» (Смит) 583

«К Джорджу Уилларду Кирку» 62

«К Заре» 536

«К Кларку Эштону Смиту…» 564

«К мечтателю» 536

«К мисс Берил Хойт…» 186

«К мистеру Финлэю…» 564

«К младенцу» 61

«К утонченному молодому джентльмену…» 217

«К юному поэту в Данедине» 341

«Кабинет доктора Калигари» (фильм) 492

«Как сохранить самоуважение» (Реншоу) 557

«Как убили чудовище» (Лавкрафт и Барлоу) 392, 394

«Камин, Мартин и Сара» 73

«Калем», клуб 8, 15–17, 26–27, 51, 53–56, 75, 96, 121, 620

«Каменный человек» (Лавкрафт и Хилд) 375

«Капитан порта» (Чэмберс) 317

«Каппа Альфа Тау» 399, 444, 533

«Карнакки – охотник за привидениями» (Ходжсон) 432

«Картина в доме» 110, 175, 179, 216, 402

«Кассий» (Уайтхед) 387

«Кентавр» (Блэквуд) 64

«Кинг-Конг» (фильм) 492

«Кладбищенские крысы» (Каттнер) 557

«Кладбищенский тис» (Дерлет) 389

«Кладбищенский ужас» (Блох) 427

«Клейкомоло» 136, 547

«Клуазонне и другие стихи» (Талман) 55

«Книга Дзиан» 103

«Книга о запретном» 522

«Книга Лавкрафта» (Лупофф) 620

«Книга проклятых» (Форт) 155

«Книга тысячи и одной ночи» 555

«Книга чудес» (Дансени) 394

«Книга Эйбона» 331, 376, 426, 563

«Книга» («Грибы с Юггота») 244

«Книга» (отрывок) 416

«Ковичи-Макджи» 165

«Кое-какие заметки о ничтожестве» 109, 112, 409, 448, 450

«Кое-что о кошках и другие истории» 429, 599, 602

«Колдовство» (Смит) 515, 437

«Колдуны» (Уондри) 426

«Колокола» 536

«Колонка редактора» (United Amateur) 31

«Колосс» (Уондри) 163

«Кольцо Мерлина» (Мунн) 171

«Коммерческие рекламки» 12

«Конкистадор» (Маклиш) 490

«Коперник от литературы» (Лейбер) 599

«Копье и клык» (Говард) 326

«Корикийцы» 547

«Король в желтом» (Чэмберс) 157

«Космические вампиры» (Уилсон) 607

«Коты и собаки» 128, 130, 533

«Кошки Ултара» (брошюра) 528, 537

«Кошки Ултара» 50, 135, 175, 341

«Кошки» 29, 242, 528

«Кошмар в Ред-Хуке» 34–36, 39–40, 52, 178, 220, 366,

«Кошмар По-эта» 183, 266–69, 271, 272, 274, 294, 969

«Красный мозг» (Уондри) 163, 167, 348, 450

«Кривая тень и другие истории» (Джеймс) 611

«Критический трактат о поэмах Оссиана» (Блэр) 158

«Круглая башня» 597

«Крушение вселенных» (Лавкрафт и Барлоу) 516

«Крылатая смерть» (Лавкрафт и Хилд) 376-77, 380

«Крысы в стенах» 51, 156, 175, 402, 591, 632

«Ксантиппе» 29

«Кто есть кто в Америке» 217, 519

«Кто идет?» (Кэмпбелл) 625

«Ктулху 2000» (Тернер) 619

«Культурная речь» (Реншоу) 490, 552

«Курган» (Лавкрафт и Бишоп) 249-50, 252-54, 262, 278, 290, 292, 331, 376, 484, 588

«Лавкрафт и Бенефит-стрит» (Уолтер) 437

«Лавкрафт о любви» 187, 493

«Лавкрафт: коллекция сочинений» 604

«Лавкрафт: потревоживший вселенную» (Берлесон) 614, 616

«Лавкрафт: что кроется за „Мифами Ктулху“» (Картер) 611

«Лавкрафтианские эссе» (Швейцер) 611

«Лазарь» (Беро) 457

«Лампа Альхазреда» (Дерлет) 598

«Легенда о Сонной Лощине» (Ирвинг) 58

«Лео Фриттера в председатели»

«Лес» 239, 563

«Летучая мышь» (фильм) 491

«Литературное произведение» 554

«Литературный обзор» 551

«Лицо, которое должно умереть» (Кэмпбелл) 624

«Лицом к лицу с великими музыкантами» (Айзексон) 556

«Личные бумаги Генри Райкрофта» (Гиссинг) 556

«Ловушка» (Лавкрафт и Уайтхед) 341-42, 387

«Логовище отродья звезд» (Дерлет и Шорер) 595

«Локон Медузы» (Лавкрафт и Бишоп) 261-62, 278, 588

«Лорд Дансени и его творчество» 137, 295

«Лорд Джим» (Конрад) 486

«Лоринг энд Масси» 509

«Лунная заводь» (Меррит) 103, 435

«Лунный ужас» (Бирч и др.) 51, 175

«Лучшие истории об ужасном и сверхъестественном» (Уайз и Фрейзер) 591

«Лучшие рассказы о сверхъестественном» 592

«Лучшие рассказы» (О’Брайен) 179

«Магналия Кристи Американа» (Мэзэр) 141

«Майв» (Якоби) 364

«Маленькие эссе о любви и добродетели» (Эллис) 494

«Малыш Сэм Перкинс» 444

«Мамины песни о любви» (Толдридж) 220

«Марблхед» (Лупофф) 620

«Маска Ктулху» (Дерлет) 610

«Мастер ужасов» (Дерлет) 597

«Машина времени» (Уэллс) 458

«Маяк» («Грибы с Юггота») 244, 371

«Мельмот Скиталец» (Метьюрин) 62–63, 105

«Мертвая долина» (Крэм) 407

«Место под названием Дагон» (Горман) 159, 263, 319

«Металлическая комната» (Раймел) 520

«Миллион лет спустя» (Руф) 303

«Мираж Лавкрафта» (Чалкер) 606

«Мираж» («Грибы с Юггота») 371

«Миссис Эдит Минитер: оценка творчества и воспоминания» 448

«Мистер Икс» (Страуб) 624

«Мифы и мифотворцы» (Фиске) 120

«Мифы Ктулху» (Дерлет) 108–109, 602, 610

«Мифы Ктулху» 107–109, 276, 330, 606, 608, 616, 622

«Модель Пикмана» 169, 175, 179, 351, 366, 378, 402, 427

«Мозгоеды» (Лонг) 180-81, 185

«Мой любимый персонаж» 28

«Монах и дочь палача» (Фосс) 187, 192

«Монро», магазин одежды 22

«Морские путешествия капитана Росса, ВМФ Великобритании» 302

«Мост короля Людовика Святого» (Уайлдер) 488

«Мост» (Крейн) 264

«Мрачная одиссея» (Уондри) 422

«Мрачное создание» (Дрейк) 263, 412

«Музыка Эриха Занна» 299, 347, 402, 524, 567, 604

«Мысли и образы» (Кунц) 386

«Мэйбли энд Кэрью» 9

«На уединенном кладбище Провиденса, где некогда бродил По» 549

«Наблюдатели» (Дерлет) 609

«Наблюдения о разных регионах Америки» 138, 208

«Наоборот» (Гюисманс) 124

«Наслаждение ужасным» (Шульц и Джоши) 616

«Наследие или модернизм» 451, 481

«Наследие Лавкрафта» (Вайнберг и Гринберг) 619, 625

«Наследие Пибоди» (Дерлет) 598

«Научные романы в компактном формате» (Уоллхейм) 591

«Наша полиция» (Манн) 78

«Включи свет» (Томсон) 178, 220

«Невероятные приключения» (Блэквуд) 64

«Невеста реаниматора» (фильм) 621

«Невидимое солнце» (Уондри) 496

«Невидимый монстр» (Лавкрафт и Грин). См. «Ужас на Мартинз-Бич»

«Незнакомец из Курдистана» (Прайс) 40, 366

«Неизвестный город в океане» 444

«Неименуемое» (фильм) 622

«Неименуемое» 14, 121–123, 125, 132, 136, 176

«Некоторые заметки о межпланетной фантастике» 487

«Некоторые текущие мотивы и установленные порядки» 543

«Некоторые факты о покойном Артуре Джермине и его семье» 316

«Некрономикон пресс» 617, 618

«Некрономикон» (Альхазред) 156, 157, 181, 184, 210, 212, 215, 217, 300, 308, 329, 332, 383, 420, 550, 558, 563, 564, 595, 602, 619, 620

«Непрерывность» («Грибы с Юггота») 245–246, 535

«Нечто в лунном свете» (ошибочное авторство) 184

«Нечто» (фильм) 622

«Новостные заметки» (United Amateur) 31

«Новые мифы Ктулху» (Кэмпбелл) 625

«Новые рассказы антиквария о привидениях» (Джеймс) 66

«Новый путь» (де Кастро) 549

«Ночная галерея» 621

«Ночная земля» (Ходжсон) 433

«Ночное братство и другие рассказы» 606

«Ночной океан» (Лавкрафт и Барлоу) 550-51

«Ночной перезвон» (Дерлет) 389

«Ночные страхи» (Хэммет) 299, 347

«Ньярлатхотеп» («Грибы с Юггота») 562

«Ньярлатхотеп» (стихотворение в прозе) 244

«О дивный новый мир» (Хаксли) 487

«О злом Колдовстве, вершившемся в Новой Англии…» 597

«О природе вещей» (Лукреций) 183

«По дороге прошлого» 354

«Обитатели миража» (Меррит) 435

«Обитатель бездны» (Смит) 406

«Обитатель озера и менее приятные жильцы» (Кэмпбелл) 608

«Области существования» (Сантаяна) 280

«Обмен душами» (Пейн) 413

«Оборотень из Понкерта» (Мунн) 171

«Образные средства» (Моу) 222

«Обучение дяди Пола» (Блэквуд) 65

«Общественное мнение» (Липпман) 474

«Огни Вест-Индии» (Уайтхед) 334, 389

«Озеро кошмаров» 536

«Окаянная Дженет» (Стивенсон) 318

«Октябрь» 62, 536

«Он» 46, 49–52, 56, 60, 85, 94, 229

«Она» (Хаггард) 157

«Описание города Квебек» 209

«Орлиное гнездо» (Weird Tales) 217

«Орля» (Мопассан) 102, 214

«Ост-Индский кирпичный ряд» 238–239, 241

«Остров Эпиорниса» (Уэллс) 303

«Отголоски сказанного» 468-69, 471, 473-74, 474, 483-84

«Отдел критики» 255, 448

«Отсутствующий лидер» 186

«Отчаяние» 536

«Охотники из преисподней» (Смит) 332

«Очень древний народ» 184

«Очнитесь, мертвые титаны!» (Уондри) 423

«Падение дома Ашеров» (По) 237, 526

«Палп-журналы» (Болито) 248

«Паразиты сознания» (Уилсон) 607

«Патнэм» 311, 313, 345, 403

«Паук» (Эверс) 348

«Паутина острова Пасхи» (Уондри) 423

«Пенелопа» (Старретт) 165, 175

«Первые впечатления о Вермонте» 172, 271

«Переживший человечество» (Лавкрафт и Барлоу) 452, 455

«Переписка между Р. Х. Барлоу и Уилсоном Шепэрдом…» 561

«Пес» 40, 304, 439

«Пир в аббатстве» (Блох) 418

«Пираты-призраки» (Ходжсон) 433

«Пламя Ашшурбанипала» (Говард) 426

«Пляска смерти» (Кинг) 624

«По морю на кораблях» (фильм) 34

«По ту сторону сна» (сборник) 135, 298

«По ту сторону сна» 135, 298, 312, 358, 459, 588-89

«Повелитель иллюзий» (Прайс) 381

«Повесть о белом порошке» (Мэкен) 73, 237

«Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (По) 308

«Поворот винта» (Джеймс) 592

«Погребальная песнь Рагнара Лодброка» 185-86

«Под пирамидами» (Лавкрафт и Гудини) 601

«Под торфяниками» (Ламли) 608

«Подлинное фантастическое творение» (Скотт) 589

«Подобающая обстановка» (Бирс) 237

«Поездка Теобальда» 174

«Пожиратель грехов» (Маклауд) 324

«Позовите Дживса» (Кэннон) 620

«Показания Рэндольфа Картера» 14, 11, 125, 132, 135-36, 163, 175

«Полузабытая история» (Барлоу) 550

«Полуночные сонеты» (Уондри) 163, 243

«Полуночные стихи» (Уондри) 740

«Полярис» 312

«Поминки по Финнегану» (Джойс) 487

«Попьюлар фикшн паблишинг» 175, 219, 349

«Порт» («Грибы с Юггота») 316

«Портовые свистки» («Грибы с Юггота») 510

«Портрет Амброза Бирса» (де Кастро) 191

«Поселение Иерусалим» (Кинг) 624

«Послание Америке» (Сигер) 211

«Послание к Фрэнсису, лорду Белнэпу». См. «К утонченному молодому джентльмену…»

«Послание к… г-ну Морису Уинтеру Моу…» 239

«Послание председателя» (Грин) 31

«Посланник» 241, 536

«Посланцы ночной тьмы» (Лейбер) 566, 623

«Последнее колдовство» (Смит) 329

«Последние дни Лавкрафта» (Лавкрафт и Коновер) 560, 612-13

«Последние и первые люди» (Стэплдон) 450, 458

«Последний опыт Кларендона» (Лавкрафт и де Кастро). См. «Последний опыт» 189-90

«Последний опыт» (Лавкрафт и де Кастро) 189, 191

«Последний пир Арлекина» (Лиготти) 625

«Пособие по чтению» 555, 557, 562

«Последний человек» (фильм) 26

«Потомок» 155-156

«Похвала Лавкрафту» (Гудинаф) 172

«Похороненные цезари» (Старретт) 165

«Почтой из Провиденса» 582

«Поэзия Джона Рейвенора Буллена» 30, 178

«Поэзия из Висконсина» (Дерлет и Ларссон) 550

«Правда о том, что случилось с мсье Вальдемаром» (По) 73

«Праздник» (рассказ) 14, 126, 417

«Праздник» 128, 245

«Предвестники» («Грибы с Юггота») 246

«Предок» (Дерлет) 598

«Прелестная Эрменгарда» 218

«При свете Луны» 562

«Призванный» («Грибы с Юггота») 246, 535

«Призрак оперы» (фильм) 33

«Призрачная публика» (Липпман) 474

«Призывающий Тьму» (Ламли) 608

«Приключение в четвертом измерении» (Райт) 175

«Примитивная культура» (Тайлор) 38

«Пришествие белого червя» (Смит) 563

«Проблемы Китая» (Рассел) 279

«Проблески солнца» (Дансени) 64

«Провиденс в колониальные времена» (Кимбал) 78, 139, 142

«Провиденс: современный город» (Кирк) 78

«Прогулки по улицам Чарлстона, штат Южная Каролина» (Уилсон) 258

«Продолжение критики поэзии» 385

«Проклятая тварь» (Бирс) 214

«Проклятие Йига» (Лавкрафт и Бишоп) 194, 278

«Проклятие» (фильм) 622

«Психоз» (Блох) 71, 623

«Пурпурное облако» (Шил) 302

«Пустой дом и другие рассказы» (Блэквуд) 64

«Путеводитель по Г. Ф. Лавкрафту» (Шреффлер) 615

«Путешествие шлюпок с „Глен Карриг“» (Ходжсон) 433

«Путешествия по американской провинции» 208–209, 232

«Разновидности „странных“ рассказов» 410

«Разные образы» (Чаппелл) 609

«Разоблаченная Изида» (Блаватская) 103

«Рассказ о поездке в Чарлстон, штат Южная Каролина» 268

«Рассказ о поездке к старинному дому Фэрбэнкса…» 232

«Рассказ о Чарлстоне» 209, 256, 268

«Рассказ Сатампры Зейроса» (Смит) 331

«Рассказы антиквария о привидениях» (Джеймс) 66

«Рассказы» («Библиотека Америки») 617

«Рассказы» (Холл и Лэнгленд) 604

«Рассказы-лауреаты премии О. Генри» (Уильямс) 619

«Реаниматор» (фильм) 621

«Резюме с монстрами» (Спенсер) 619

«Решительный хаос» (Уондри) 163

«Роберт Ирвин Говард: 1906–1936» 546

«Роза для Эмили» (Фолкнер) 299, 348

«Рок, покаравший Сарнат» 312, 408

«Роман о Черной печати» (Мэкен) 237

«Роющие землю» (Ламли) 608

«Рыбак с Соколиного Мыса» (Дерлет) 598

«Рыбоголовый» (Кобб) 317

«Сад вечности» (Блэквуд) 65

«Саймон энд Шустер» 262, 311, 586

«Салемский кошмар» (Каттнер) 558

«Сборище ястребов» (Дерлет) 160, 424-25, 509

«Сборник стихов» 605

«Сборник эссе» 617

«Сверхъестественное в современной английской художественной литературе» (Скарборо) 68

«Сверхъестественное в художественной литературe» (Пенцольдт) 604

«Сверхъестественный ужас в литературе» 62, 67, 69, 165, 406, 433, 510, 559, 560, 563, 586, 593, 617, 632

«Селвин энд Блаунт» 178, 220, 347

«Селефаис» 133, 135, 316, 408

«Сердце тьмы» (Конрад) 486

«Серебряный ключ» 122, 124-26, 136, 167, 381-82

«Сила грез» (Уилсон) 606

«Сирано де Бержерак» (фильм) 96

«Сияющая пирамида» (сборник) (Мэкен) 165

«Скептицизм и животная вера» (Сантаяна) 279

«Скиталец тьмы и другие страшные рассказы» 603

«Скиталец тьмы» 525-27, 603

«Склепы Йох-Вомбиса» (Смит) 330

«След Ктулху» (Дерлет) 598-99, 610

«Следы Старого Света» (Симмс) 202

«Слизь» (Рад) 175

«Случай в Чадборне» (Уайтхед) 387

«Случай Чарльза Декстера Варда» 138, 146-47, 171, 262, 441, 458, 588, 603

«Слушатель и другие рассказы» (Блэквуд) 64

«Смерть Альпина Фрейзера» (Бирс) 237

«Смерть Артура» (Мэлори) 555

«Смерть» (Шепэрд) 561

«Смышленый посланник» (Блэквуд) 65

«Современные нравы» (Кратч) 295

«Современные страшные истории» (Хэммет) 349

«Современный материалист» 166

«Создатель лун» (Чэмберс) 157, 245

«Создатель лун», сборник (Чэмберс) 157

«Сокровищница зверя-чародея» (Лавкрафт и Барлоу) 393

«Сокрытый ужас» (фильм) 622

«Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» 125, 130, 137, 171, 300, 441, 588, 598

«Сонная лощина сегодня» 209, 604

«Соперники» (Шеридан) 259

«Список основных элементов ужасного, эффективно использующихся в „странной“ прозе» 410, 598

«Станция X» (Уинзор) 450

«Старая черная Сара» (Дуайер) 164

«Старинная дорога» (сборник) 535

«Старинная дорога» 241, 632

«Старый английский барон» (Рив) 63

«Старый кирпичный ряд» 238

«Стивен Дей Пресс» 353

«Странная тень над Инсмутом и другие страшные рассказы» 591

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» 33

«Странные эоны» (Блох) 623

«Странствующие духи» (Кроуфорд) 157

«Страшный старик» 176, 592

«Стрит энд Смит» 422, 524

«Ступающий по звездам и другие стихотворения» (Смит) 414

«Сумерки времен» (Уондри). См. «Красный мозг»

«Сухой закон» 292, 472

«Существо, гулявшее с ветром» (Дерлет) 595

«Съезд» 265

«Сюжеты „странных“ рассказов» 410

«Таинственные рассказы» (Сейнтсбери) 68

«Тайна выбора» (Чэмберс) 157

«Тайна гробницы» (Блох) 418

«Тайная доктрина» (Блаватская) 103

«Тайны червя» (Принн) 426

«Таящийся в коридоре» (Мильоре и Стрысик) 622

«Таящийся у порога» (Дерлет) 594

«Тварь из склепа» (Блох) 427

«Тварь на пороге» 411-12, 415, 570

«Темная комната» (Клайн) 159, 410

«Тени на скале» (Кэсер) 485

«Тень над Инсмутом» (сборник) 568, 597

«Тень над Инсмутом» 313, 316, 317, 319, 321, 322, 323, 324, 346, 377, 403, 427, 437, 493, 495, 504, 510, 524, 537, 568, 569, 570, 591, 597, 570, 588, 619, 621

«Тетрадь для творческих заметок» 101, 141, 159, 244, 387, 410, 413, 585, 615

«Тетушка Ситона» (де ла Мар) 237

«Только не ночью!» (Асбери) 220, 351

«Только не ночью!» (литературная серия) 178–179, 351

«Точка кипения» (Fantasy Fan) 405-406

«Трансатлантический круг» 31

«Три самозванца» (Мэкен) 39, 105

«Трое погибших» (Дерлет) 423

«Туман» (фильм) 622

«Удивительные и нелепые истории» (Уилсон) 592

«Ужас в музее и другие редакторские работы» 606

«Ужас в музее» (Лавкрафт и Хилд) 377, 378, 380

«Ужас Данвича и другие странные рассказы» 594

«Ужас Данвича и другие» («Аркхэм-хаус») 605

«Ужас Данвича и другие» («Лэнсер») 610

«Ужас Данвича» (сборник) 605

«Ужас Данвича» (фильм) 606

«Ужас Данвича» 210, 213-16, 274-77, 351, 402, 448, 591, 606, 624

«Ужас из глубин» (Дерлет и Шорер) 595

«Ужас Йуле» 128, 242

«Ужас с холмов» (Лонг) 184, 421

«Ужас» (Мэкен) 216

«Ужасы Йондо» (Смит) 329

«Ужасы старого кладбища» (Лавкрафт и Хилд) 380

«Узнавание» («Грибы с Юггота») 273

«Узник сказочной страны» (Blackwood) 65

«Уильям Морроу и др.» 572

«Улисс» (Джойс) 485

«Улялюм» (По) 364

«Умри, монстр, умри!» (фильм) 606

«Упражнения в сонетах» 243

«Усыпальница» 121, 145, 403

«Утро магов» (Бержье и Повель) 619

«Ушиб» (Уайтхед) 388

«Фалько Оссифракус: от мистера Гудгайла» (Минитер) 180, 448

«Философский камень» (Уилсон) 607

«Фокусник среди призраков» (Гудини) 119

«Франкенштейн» (фильм) 491-92

«Хайборийская эра» (Говард) 546

«Халлес» 10–11, 60, 61, 75, 86

«Хаос наступающий: избранные работы 1920–1935 гг.» 607

«Хеллоуин в предместье» 536

«Химический мозг» (Уайсс) 333

«Хихикающий» (Уондри) 163

«Хозяин судьбы» (Говард) 328

«Холм грез» (Мэкен) 163

«Холодная гавань» (Янг) 263

«Холодный воздух» 71, 73–74, 178, 621

«Храм» 14, 121, 298, 403

«Хребты безумия и другие повести» 605, 615

«Хребты безумия» 252, 298, 299, 300, 304, 307, 308, 309, 310, 311, 317, 320-21, 324, 331, 339, 343, 356, 380, 403, 427, 436, 455, 456, 484, 520, 523, 537, 540, 541, 542, 565, 568, 569, 570, 586, 591, 610, 617, 622, 625

«Хроники города Наф» (Йерглер) 446

«Хроники Лавкрафта» (Кэннон) 620

«Хрустальная пуля» (Уондри) 426

«Цвет из иных миров» (сборник) 610

«Цвет из иных миров» 147, 151-52, 167, 175-76, 275, 309, 402, 418, 551, 565, 593

«Цикл стихов» 535

«Цитра» (Смит) 330

«Чарлстон» 209, 267-68, 306

«Чарльз Скрибнерс Санз» 586

«Чары Альфара» (Раймел) 446

«Человек из Генуи» (Лонг) 31, 176

«Человек на четвереньках» (Дерлет) 423

«Человек толпы» (По) 73

«Челси», книжный магазин 73

«Чему место в стихах» 449

«Червь Уроборос» (Эддисон) 566

«Черная книга» (Юнтц) 329

«Черные жуки в янтаре» (Бирс) 187

«Черные крылья» (Джоши) 619

«Черный идол» (Смит) 330

«Черный камень» (Говард) 414

«Черный человек с охотничьим рогом» (Клайн) 625

«Черным по белому» (Кэмпбелл) 624

«Четыре сонета-акростиха по Эдгару Аллану По» 550

«Чикаго – преступный город?» (Стоун) 354

«Что делает рассказ успешным?» (Лютен) 370

«Что это было?» (О’Брайен) 214

«Чудовищный бог Мамурта» (Гамильтон) 530

«Чужой» (фильм) 1044

«Шамбло» (Мур) 515

«Шедевры мистики» (Френч) 102

«Шепчущий во тьме» 110, 195, 249, 269, 273, 274, 275, 276, 277, 278, 308, 320, 324, 331, 332, 346, 347, 380, 431, 601, 633

«Эдгар Аллан По, человек» (Филлипс) 259

«Эдит Минитер» 448

«Электрический палач» (Лавкрафт и де Кастро) 234

«Эльтдаунские таблички» 420

«Энеида» (Вергилий) 181

«Энтони Несчастный» (Аллен) 488

«Энциклопедия литературы любительской журналистики» (Спенсер) 447

«Энциклопедия оккультизма» (Спенс) 38

«Эпизоды из жизни до тридцати» (Блэквуд) 64

«Этидорпа» (Ллойд) 137-38

«Юлиус Леваллон» (Блэквуд) 65

«Юношеская литература, том второй» (Леонард и Моффетт) 209

«Юные годы» (Дерлет). См. «Весенний вечер» 160, 423, 425

«Юррегарт» и «Яннимэйд» (Фарнезе) 371

Acolyte 589, 599

Adventure 333

Akron Beacon Journal 121

All-Story Weekly 104, 154, 188, 435, 560

Amateur Correspondent 410, 560, 564

Amazing Detective Tales 422

Amazing Stories 152-55, 167, 333, 350, 389, 450, 561, 592

American Author 370

American Literature 587, 594

American Mercury 55, 219

American Parade 188

American Review 364

Argosy 54, 153-54, 326, 367, 423, 426, 436, 531, 560

Arkham Collector 608

Arkham Sampler 608

Asheville Gazette-News 574

Astounding Stories 163, 302, 333, 350, 387, 421-22, 434, 531, 541

Auburn Journal 422

Avon Fantasy Reader (Уоллхейм) 512

Bizarre 184

Black Mask 348

Blue Book 531

Brattleboro Reformer 203, 272

Californian 449-50, 452, 543, 550-51, 582

Causerie 363

Cavalier 317

Chaosium, Inc. 618

Chicago Sun Book Week 588

Chicago Tribune 166

Colophon 58

Conservative 32, 463, 504

Cosmic Tales 562

Cowboy Stories 326

Crypt of Cthulhu 615-616

De Halve Maen 409

Detective Tales 39, 117, 422

Dragnet 423

Dragon-Fly 528-29, 537

Driftwind 166, 173, 246, 440, 582

Esquire 423, 605

Fanciful Tales 561, 568

Fantaisiste’s Mirror 510

Fantasy Commentator 590

Fantasy Fan 237, 393, 404–407, 433, 446, 509-10, 512, 514, 541, 559, 590

Fantasy Magazine 510, 518, 546, 560

Forum 348

Fresco 605

Galaxy 349-50

Galleon 510

Ghost 236

Ghost Stories 117, 154, 262

Halve Maen, De 409-10

Herne, L’ 606

Home Brew 176

Honolulu Star-Bulletin 178

Leaves 129, 517

London Evening Standard 349

Lovecraft Annual 616

Lovecrafter 561

Magic Carpet 277

Marginalia 184, 588, 592-93

Marvel Tales 408, 427, 522, 568-69

Minnesota Quarterly 163

Mystery Stories 154

Mythos Books 619

National Amateur 385, 447

New Republic 594

New York Evening Post 47

New York Herald Tribune 587-88

New York Sun 188

New York World 248

New Yorker 592, 621

Olympian 583, 604

Oriental Stories 277

Overland Monthly 162

O-Wash-Ta-Nong 219

Perspective Review 444, 449

Phantagraph 393, 433, 512, 546, 560-61

Phantastique/The Science Fiction Critic 562

Planeteer 563

Polaris 446

Providence Evening Bulletin 15, 78, 581

Providence Journal 237, 239, 246, 471, 587, 589

Providence Tribune 529

Punch 603

Recluse 53, 62, 156, 158, 165-66, 168, 176-77, 265, 406, 559

Red Book 227

Ripples from Lake Champlain 386

San Francisco Examiner 187

Satellite Science Fiction 153

Saturday Review of Literature 55

Saxton Herald 568

Science Fiction Fan 590

Science-Fantasy Correspondent 550, 559-60, 563

Scienti-Snaps 184, 590

Sea Gull 393

Strange Stories 367, 595

Strange Tales 312, 323, 329, 332-33, 342, 350, 377, 387, 461, 595

Supramundane Stories 562

Tales of Magic and Mystery 74, 178

Tesseract 563

Texaco Star 55, 354

Thrill Book 154

Time 987, 1035

Times Literary Supplement 603

Tri-State Times 446

Tryout 51, 53, 128, 172-73, 186, 239, 265, 346, 448, 538, 563

Unknown/Unknown Worlds 625

Unusual Stories 408, 568

Weird Tales 13, 15, 39, 40, 50, 51, 53, 60, 108, 116, 117, 118, 121, 126, 128, 152, 153, 154, 159, 160, 161, 163, 164, 165, 167, 168, 171, 175, 176, 179, 180, 181, 184, 189, 191, 195, 201, 204, 212, 216, 219, 220, 231, 235, 236, 242, 243, 246, 248, 253, 254, 262, 277, 303, 309, 310, 311, 312, 313, 323, 324, 325, 326, 328, 329, 330, 331, 333, 334, 343, 344, 346, 347, 348, 349, 350, 351, 359, 360, 361, 364, 366, 368, 370, 371, 377, 379, 380, 384, 387, 388, 389, 403, 414, 416, 417, 418, 419, 421, 422, 423, 426, 427, 428, 430, 431, 432, 436, 437, 461, 509, 511, 515, 520, 522, 525, 528, 530, 531, 537, 539, 546, 549, 551, 557, 558, 560, 561, 562, 563, 564, 565, 567, 569, 582, 583, 584, 586, 587, 592, 595, 596, 599, 601, 623, 625

Woman’s Home Companion 193

Wonder Stories 330, 375, 376, 405, 406, 419, 422, 423, 531

Адамс, Генри 284

Адамс, Джон Д. 547

Адамс, Хейзел Прэтт 186

Аддисон, Джозеф 486, 631

Азимов, Айзек 451, 625

Аираксинен, Тимо 617

Айзексон, Чарльз Д. 556

Айлз, Френсис (псевдоним Энтони Беркли Кокса) 603

Акерман, Форрест Дж 405, 406, 442, 530

Александр, мистер 229

Аллан, Джон 228, 631

Аллен, Вуди 621

Аллен, Херви 228, 269, 488

Альхазред, Абдул 100, 185, 190, 331, 598, 619

Американская гильдия художественной литературы 528

Амундсен, Руаль 302

Андерсон, Шервуд 462, 486, 507, 631

Андре, Джон 200

Анна Ливия Плюрабель (Джойс) 487

Апдайк, Джон 621

Апулей 609

Ардженто, Дарио 622

Аркхэм, штат Массачусетс 109, 125, 147, 149, 216, 356, 387, 411, 427, 451, 453

Арнольд, Бенедикт 200

Артман, Х. К. 606

Атол транскрипт 205

Асбери, Герберт 351

Бакен, Джон 318, 407, 410

Бакус, У. Элвин 348

Балдерстон, Джон Л. 457

Бальзак, Оноре де 68, 487, 489, 555

Баркер, Клайв 624

Барлоу, Р. Х. 12, 129, 130, 135, 155, 246, 325, 336, 392, 393, 394, 395, 398, 405, 406, 408, 416, 417, 436, 437, 445, 446, 452, 455, 460, 477, 492, 494, 514, 515–517, 528, 534, 535, 536, 537, 541, 542, 544, 546, 548, 549, 550, 551, 552, 553, 557, 560, 561, 564, 567, 573, 575, 578, 579, 580, 583, 584, 585, 586, 588, 589, 595, 600, 602, 604, 605, 609, 618

Барлоу, Уэйн 440, 514

Барлоу, Э. Д. 335

Баррон, Лэрд 619

Бейкон, Виктор Э. 32, 266

Бейрд, Эдвин 39, 154, 171, 212

Бейтс, Гарри 312, 313, 323, 377, 387, 388

Бек, Клэр и Гру 585

Бекфорд, Уильям 132

Бене, Стивен Винсент 1015

Бене, Уильям Роуз 587

Беннет, Карл 540

Бенсон, Э. Ф. 410

Бергсон, Анри 284

Бержье, Жак 567, 582, 603, 619

Беркли, Джордж 170, 401

Беркс, Артур Дж. 528

Берлесон, Дональд Р. 149, 212, 215, 614, 616, 633

Берман, Луис 293, 294

Бернс, миссис 15, 20, 21, 23

Беро, Анри 457

Берроуз, Эдгар Райс 109

Берч, А. Г. 52, 53

Биб, Эванор 206

Библиотека Провиденса 156

Бикерстафф-мл., Айзек 174

Бикнелл, Томас Уильям

Биндер, Эндо 528

Биркхед, Эдит 67

Бирс, Амброз 52, 68, 70, 104, 165, 174, 187, 188, 191, 192, 193, 201, 214, 237, 332, 630

Бишоп, Зелия 187, 193. 194, 195, 196, 200, 201, 249, 253, 254, 261, 262, 278, 342, 351, 353, 359, 375, 376, 381

Блаватская, Е. П. 103

Блиш, Джеймс 562, 563, 566

Блоссер, Майра Х. 27, 65

Блох, Роберт 71, 417, 418, 419, 425, 426, 427, 428, 429, 445, 517, 525, 557, 558, 564, 566, 582, 618, 623

Блэк, Хьюго 470

Блэквуд, Алджернон 63, 64, 65, 66, 67, 68, 69, 158, 159, 237, 263, 217, 337, 410, 431, 432, 435, 551, 567, 624

Блэр, Хью 185, 186

Боас, Франц 504

Бодлер, Шарль

Боланд, Стюарт Мортон 564, 565

Болдуин, Ф. Ли 405, 418, 419, 510, 590

Болито, Уильям 248

Бомонт, Чарльз 624

Боннер, Марион Ф. 533

Борель, Пьер 141

Борхгревинк, Карстен Эгеберг 302

Борхес, Хорхе Луис 620, 621

Брадофски, Хайман 449, 543, 544, 550, 582

Брайант, Роджер 611

Брайант, Уильям Л. 185

Брайни, Роберт Э. 604

Брандт, К. A. 155

Браннер, Джон 625

Браун, Говард 970

Брауновский университет 84, 100, 140, 355, 362, 395, 399, 488, 533, 547, 552, 572, 584, 604, 614, 615

Бробст, Гарри К. 355, 361–364, 374, 400, 401, 506, 575, 579, 581

Бромли, Грейс М. 32

Бронте, Эмили 62

Брэдбери, Рэй 625

Брэдли, Честер П. 444

Буллен, Джон Рейвенор 177, 178, 202

Буш, Дэвид Ван 351

Бэбкок, Ральф У. 544

Берд, Ричард Э. 300

Бюро услуг «Крафтон» 187

Вайнберг, Роберт Э. 619

Ван Вогт, А. Э. 451, 625

Вашингтон, Джордж 207, 229

Вейнбаум, Стенли Г. 518

Вергилий (Публий Вергилий Марон) 181, 187

Верн, Жюль 154, 361, 450

Видал, Гор 621

Вилья, Панчо 187

Винсент, Харл 518

Во, Ивлин 487

Во, Роберт Х. 616

Водохранилище Ситуэйт 149

Ворм, Оле 181, 185, 186

Вудхауз, П. Г. 620

Вули, Натали Х. 547

Вулф, Вирджиния 491

Вулф, Говард 121, 122

Вулф, Джин 625

Галпин, Альфред 31, 54, 336, 337, 389, 390, 414, 618

Галпин, миссис Альфред 54

Гамильтон, Эдмонд 376, 530

Гардинг, Уоррен Г. 474

Гарднер, Генри Б. 239

Гарднер, миссис Маринус Уиллетт 143

Гастинг, Консул (псевдоним Альфреда Галпина) 31

Гатто, Джон Тейлор 615

Гварриелло, Пьетро 617

Гейзенберг, Вернер Карл 358

Гейнор, Леонард 344

Гейфорд, Норман Р. 616

Геман, Ричард 594

Генри, Патрик 228

Гернсбек, Хьюго 154, 155, 376, 422

Гесслер, Клиффорд 178

Гест, Эдгар А. 496

Гиббон, Эдвард 631

Гибсон, Уолтер Б. 178

Гигер, Х. Р. 620

Гилман, Шарлотта Перкинс 159

Гиссинг, Джордж 88

Гитлер, Адольф 90, 391, 475, 504, 505, 506

ГКООС (Гражданский корпус охраны окружающей среды) 470

Говард, И. М. 545

Говард, Лесли 457

Говард, Роберт И. 236, 325, 414, 426, 441, 447, 519, 545

Говард, Эстер Джейн Эрвин 545

Голланц, Виктор 349

Голсуорси, Джон 486, 490

Гордон, мистер 452

Гордон, Стюарт 621

Горман, Герберт 159, 319

Готорн, Джулиан

Готорн, Натаниэль 63, 68, 83, 102

Готье, Теофиль 68, 487

Гофман, Э. Т. А. 63

Гофф, Расселл 531

Грант, Кеннет 619

Грант, Чарльз Л. 619

Грейсон, Аллан 341

Грин, Натаниэль 344

Гринберг, Мартин Х. 619

Гринлоу, Ральф М. 224

Гриффит, Д. У. 492

Гувер, Герберт 292, 463, 468, 476

Гудинаф, Артур 172, 203, 232, 272

Гудини, Гарри 119, 120

Гэмвелл, Энни Эмелин Филлипс 14, 78, 82, 85, 99, 122, 208, 224, 225, 233, 477, 506, 531, 578, 583, 584, 588, 590, 600

Гюисманс, Жориас-Карл 124, 486

Данвич, штат Массачусетс 109, 210, 211, 213, 214, 216, 236, 242, 274, 276, 277, 316, 354, 380, 402, 448, 495, 521, 563, 591, 594, 605, 615, 624

Дансени, Лорд 39, 45, 50, 63, 64, 65, 66, 67, 68, 69, 112, 113, 116, 123, 126, 127, 132, 133, 136, 137, 156, 158, 159, 174, 180, 221, 263, 295, 296, 300, 331, 332, 335, 337, 359, 361, 380, 392, 393, 394, 410, 431, 432, 435, 446, 555, 566, 567, 625, 631

Данцигер, Густав Адольф. См. де Кастро, Адольф

Дастон, Сесил Кэлверт 578

Даттон, Э. П. 227, 592

Дахибран, Лайл 540

Дворак, Люсиль 73

де Врис, Питер 588

де Кастро, Адольф 104, 187, 188, 189, 190, 191, 192, 193, 201, 234, 235, 236, 251, 439, 549, 550

де Камп, Л. Спрэг 41, 131, 499, 504, 611, 612, 613

де ла Мар, Уолтер 66, 142, 143, 156, 157, 180, 237, 410, 432, 435, 458, 490, 624

Де Ситтер, Виллем 358

Дебс, Юджин В. 462

Дело парней из Скоттсборо 501

Дельрио, Антуан 38

Денч, Эрнест А. 57, 61

Дерлет, Август 375, 377, 389, 405, 416, 423, 424, 425, 427, 429, 433, 438, 487, 493, 496, 498, 509, 517, 535, 540, 546, 550, 557, 559, 561, 566, 568, 577, 578, 581, 583, 585, 586, 587, 588, 589, 591, 592, 594, 595, 596, 597, 598, 599, 600, 601, 602, 603, 605, 607, 608, 609, 610, 611, 616, 618

Джеймс, Генри 592

Джеймс, М. Р. 65, 68, 143, 158, 237, 410, 432, 435, 624

Джексон, Ширли 624

Джефферсон, Томас 475

Джозеф Лэнгленд 604

Джойс, Джеймс 28, 485, 486, 487, 496, 555

Джонс, Стивен 378, 619

Джонсон, Альфред 232, 370

Джонсон, Сэмюэл 218, 631

Джонсон, Хью Сэмюэл 470

Джонсон, Э. 470

Джонстон, Чарльз Б. 439

Джордан, Стивен Дж. 438

Джордан, Уинифред Вирджиния. См. Джексон, Уинифред Вирджиния

Джоши, С. Т. 619

Дземьянович, Стефан 616

Ди, Джон 181, 185

Ди, Сандра 606

Дик, Филип К. 625

Диккенс, Чарльз

Дойль, сэр Артур Конан 34, 161, 423

Донн, Джон 511

Доран, Джордж Х. 263

Доу, Дженни Э. Т. 521

Драйден, Уилер 602

Драйзер, Теодор 462, 485, 491, 496

Дрейк, Х. Б. 263, 412, 413, 456

Дуайер, Бернард Остин 164, 172, 183, 187, 200, 217, 230, 265, 273, 336, 416, 441, 471, 534

Дьюи, Джон 477

Дьялис, Никцин 176

Дэвидсон, Аврам 625

Дэвис, Натаниэль 477

Дэвис, Роберт Х. 153, 188, 191

Дэвис, Робертсон 631

Дэвис, Соня Х. 9-11, 14–17, 20–22, 29–34, 36, 40–43, 47–48, 51–54, 60–61, 74–78, 80–82, 84–93, 95–98, 120–122, 173, 180, 187, 196–202, 207, 223, 224–226, 389–391, 399, 409, 414–415, 491, 493–494, 602, 628

Дэвис, Эдгар Дж. 32

Дюбэрри, Джек 539

Дюрант, Уилл 556

Дюрер, Альбрехт 434

Елизавета I (королева Англии) 490

Жиндр, Филипп 617

Зангер, Жюль 308

Захер-Мазох, Леопольд фон 496

Золя, Эмиль 488

Зуре, Эдвард Х. 266

Индик, Бен П. 611

Инсулл, Сэмюэл 466

Ирвинг, Вашингтон 58, 200

ИРМ (Индустриальные рабочие мира) 462

Йейтс, У. Б. 490, 565, 607

Йерглер, Рудольф 888–89

Йесли, мистер 11

Каммингс, Рэй 109

Каппи, Уилл 587, 588

Карл I (король Англии) 218

Карлейль, Томас 556

Карлофф, Борис 167, 606

Карпентер, Джон 622

Карранса, Венустиано 187

Картер, Лин 157, 610, 611

Каттнер, Генри 385, 550, 557, 558, 566, 582, 583

Катулл (Гай Валерий Катулл) 186, 496

Квантовая теория 282, 283

Квинн, Сибери 344, 368, 528, 627

Кейбелл, Джеймс Брэнч 165, 496, 566

Кейв, Хью Б. 312, 528

Кейл, Пол Ливингстон 32

Келлер, Дэвид Х. 561, 568

Келли, Эрл К. 843–44

Кениг, Герман К. 267, 420, 432, 433, 435, 452, 529

Кеннан, Джордж Ф. 474

Кенни, Роберт 355

Кентон, Бернард Дж. (псевдоним Джерри Сигела) 379

Кербер, Иоахим 617

Кимбал, Гертруд Селвин 78, 139, 142

Кинг, Стивен 624, 630

Кингспорт, штат Массачусетс 126, 127

Киплинг, Редьярд 159

Кирк, Джордж 15, 16, 17, 20, 26, 27, 30, 73, 74, 75, 80, 94, 96, 121, 128, 168, 199, 234, 364, 366, 391, 452

Кирк, Уильям 78

Кирнан, Кэтлин Р. 619

Кит, Дэвид 622

Кладбище Святого Иоанна 549

Кладбище Суон-Пойнт (Провиденс, штат Род-Айленд) 16, 581

Клайн, Леонард 159, 263, 410, 458, 598

Клайн, Отис Адальберт 248, 310, 350

Клайн, Т. Э. Д. 625

Кларк, Артур К. 625

Кларк, Лиллиан Делора 6, 7, 8, 9, 11, 15, 16, 19, 20, 22, 24, 25, 30, 31, 42, 43, 44, 45, 51, 60, 74, 75, 77, 78, 79, 80, 81, 83, 84, 85, 86, 92, 93, 94, 96, 98, 104, 141, 142, 143, 197, 202, 208, 209, 214, 226, 256, 272, 292, 341, 343, 345, 368, 369, 370, 398

Кларк, Франклин Чейз 370

Клейн, Джордж 16

Клейтон, Уильям 312

Кливленд, Чарльз Декстер 143

Клуб редакторов 16, 28, 34, 61, 128, 186

Кляйнер, Рейнхард: 16, 17, 26, 35, 36, 54, 57, 61, 96, 198, 337, 364, 368, 452, 528, 582, 618

Кнопф, Альфред А. 165, 402, 439, 445, 592, 620

Кобб, Ирвин С. 317

Коки, Артур С. 82, 224, 225, 606

Кокрофт, Т. Г. Л. 946

Кокто, Жан

Кольер, Джон 348

Конгер, Элис 586

Коннери, Уильям 470

Коновер, Уиллис 542, 558, 559,

Конрад, Джозеф 486

Конференция в честь столетия со дня рождения Г. Ф. Лавкрафта 616

Корман, Роджер 606

Корнелиус, Б. 503

Котс, Уолтер Дж. 158, 166, 173, 203, 246, 254, 333, 336, 440, 441

Коул, Эдвард Х. 266, 337, 386, 443, 447, 514, 520, 521, 581, 583, 604

Кофлин, Чарльз Э. 476, 477, 478

Кратч, Джозеф Вуд 284, 290, 295, 296

Крейн, Харт 434

Крейн, Чарльз 204, 264

Криспин, Эдмунд 603

Кристи, Агата 117

Кроули, Алистер 620

Кроуфорд, Уильям Л. 407, 408, 510, 524, 561, 568, 569

Кроуфорд, Ф. Марион 157

Крэм, Ральф Адамс 284, 407

Ксантиппа 29, 88

Куаббин, водохранилище 149

Кук, У. Пол 401, 422, 436, 440, 441, 449, 521, 583

Кулидж, Калвин 292

Култхарт, Джон 622

Кунц, Юджин Б. 386, 447, 535

Кэмпбелл, Джон У. 622, 625

Кэмпбелл, Рэмси 608, 619, 624

Кэннон, Питер 616, 620

Кэсер, Уилла 491

Кюртен, Петер 607

Лавкрафт, Сара Сьюзан Филлипс 232, 370

Лавмэн, Сэмюэл 14, 16, 17, 26, 27, 31, 36, 40, 41, 57, 58, 60, 61, 75, 79, 80, 87, 92, 96, 153, 158, 168, 176, 188, 193, 198, 223, 227, 264, 344, 363, 364, 368, 391, 392, 402, 434, 435, 441, 452, 494, 522, 528, 602

Ламли, Брайан 447, 608, 609

Ламли, Уильям 360, 522, 523, 619

Ларссон, Рэймонд Э. Ф. 550

Лаундс, Роберт А. У. 582

Ле Гуин, Урсула К. 613

Ле Фаню, Джозеф Шеридан 68, 69, 389

Левел, Морис 70

Леви, Морис 97, 610

Лейбер, Джонквил 576

Лейбер-мл., Фриц 565

Лейбер-ст., Фриц 565

Лейни, Фрэнсис Т. 589, 590, 604

Лейнстер, Мюррей 518

Лемке, Уильям 478

Леннигер, Август 366

Леонард, Стерлинг 209

Ли, братья 204, 272

Либбера, Жан 388

Лига научной фантастики 513

Лига наций 19

Лиготти, Томас 625

Лидс, Артур 11, 16, 26, 96, 351, 364, 388, 392, 452, 528

Липпи, Джузеппе 618

Липпман, Уолтер 474

Лит, Уильям 579

Ллойд, Джон Ури 137

Лонг, Сэмюэл 16

Лонг, Фрэнк Белнэп 13, 16, 17, 18, 22, 26, 27, 31, 32, 34, 43, 44, 58, 61, 80, 82, 83, 96, 97, 98, 108, 117, 121, 153, 158, 162, 164, 168, 169, 170, 173, 176, 178, 180, 181, 183, 184, 185, 191, 192, 195, 196, 198, 199, 200, 201, 202, 207, 217, 226, 227, 230, 233, 236, 247, 253, 254, 262, 266, 272, 273, 282, 284, 296, 303, 309, 324, 336, 337, 339, 343, 345, 348, 350, 364, 392, 401, 414, 421, 429, 434, 438, 442, 452, 475, 477, 485, 491, 504, 514, 518, 523, 528

Лонг, Хьюи П. 475, 476

Лонг-ст., миссис Фрэнк Белнэп 18, 83, 96, 392

Лонгфелло, Генри Уодсворт 173, 490

Лондон, Джек 326

Лоукс, Донован К. 203

Лоуренс, Д. Г. 407, 486, 490

Лукреций (Тит Лукреций Кар) 183

Лупофф, Ричард А. 620

Льюис, К. С. 433

Льюис, Мэтью Грегори 63

Льюис, Синклер 485, 605

Льюис, Эдна 581, 588, 600

Лэдд, Джеймс 542

Лэндон, Альф 478

Лютен, Дж. Рэндл 370

Магистрис, Мариано де 15, 170

Майерс, Гари 619

Майринк, Густав 407

Макграт, Патрик 392, 435

Макдональд, Джордж 132

Макилрайт, Дороти 588

Маккей, Клод 113

Маккеог, Артур 227

Маклауд, Фиона (псевдоним Уильяма Шарпа) 324

Маклиш, Арчибалд 462, 490, 491

Макмертри, Ларри 613

Макнил, Эверетт 16, 54, 61, 199, 227, 247

Маколей, Джордж У. 219

Максфилд, Джулия А. 170

Макуильямс, Кэри 192

Макферсон, Джеймс 186

Мамфорд, Льюис 191

Манн, Генри 78

Маргарет Брандидж 431

Мариконда, Стивен Дж. 104, 270, 616

Марион, Фрэнк 157

Маркс, Карл 477, 479

Мартен, Роберт Д. 316

Мастропьерро, Лоренцо 617

Мейлер, Норман 621

Менгшоел, Э. Л. 217

Менкен, Г. Л. 485

Меррит, А. 435, 518, 519

Мерритт, Джон 139, 142

Мерритт, Перл К. 61

Метьюрин, Чарльз Роберт 62, 63, 105

Мид, Уильям Резерфорд 491

Миддлтон, Лилиан (псевдоним С.

Миллер, Хоакин 562

Миллер-мл., Уильям 562

Мильоре, Эндрю 622

Мильтон, Джон 149, 164, 531, 555

Минитер, Эдит 180, 206, 214, 449, 521

Мискатоникский университет 148, 269, 304, 453, 411

Миске, Дж. Чапман 184, 590

Митчелл, Д. М. 622

Миченер, Джеймс 621

Мишель, Ж. Б. 590

Мишоу, Марк А. 615

Мойторет, Энтони Ф. 543

Монтелон, Пол 616

Мопассан, Ги де 68, 102, 103, 214, 487

Морриш, Этель Филлипс 581, 588, 600

Морроу, У. Ч. 165, 187, 572

Морс, Ричард Илай 363, 364, 392, 583

Мортон, Джеймс Ф. 26, 36, 57, 61–62, 63, 82, 96, 99, 104, 162, 169, 170, 197, 199, 227, 234, 238, 266, 268, 272, 273, 287, 337, 364, 370, 391, 401, 443, 452, 528, 543, 552, 583

Морэн, Уильям Липпитт 144

Мосиг, Дирк В. 43, 44, 111, 611, 614, 615

Московиц, Сэм 152, 153, 563

Мосли, сэр Освальд 475

Моу, Роберт Эллис 512, 513

Моффетт, Гарольд Я. 209

Моэм, У. Сомерсет 193, 490

Музей Метрополитен (Нью-Йорк) 264

Мунн, Г. Уорнер 171, 205, 215, 231, 232, 234, 264, 265

Мур, К. Л. 368, 515, 516, 518, 545, 558, 559, 566

Муссолини, Бенито 75

Мэбботт, Т. О. 593

Мэзер, Коттон 141

Мэкен, Артур 39,

Мэтисон, Ричард 624

Мэшберн, У. Кирк 366

Мюррей, Уилл 316, 377, 323, 518

Найт, Деймон 598, 625

Нацизм 476, 506

Национальная ассоциация любительской прессы 385, 543, 611

Нельсон, Роберт 406

Ноулз, Хорас Б. 581

НРА (Национальная администрация восстановления) 470

Нью-Йоркская публичная библиотека 63, 66, 78, 139, 142

Ньютон, Дадли 340, 343

О’Брайен, Эдвард Дж. 179

О’Брайен, Фитц Джеймс 214

Ондердонк, Мэтью Х. 600

О’Нил, Н. Дж. 236, 328, 462

Онионс, Оливер 66, 68

Оперный театр Провиденса 565

Ортон, Врест 55–56, 96, 121, 158, 201–202, 203, 205, 226–227, 271–272, 336, 353

Оссиан. См. Макферсон, Джеймс

Отдел общественной критики 32, 255, 385

Оуингс, Марк 611

Пагмир, У. Х. 619

Папи, Жак 604

Пассмор, Джон 280

Патти, Фред Льюис 68, 594

Паунд, Эзра 490

Пейн, Барри 413

Пенцольдт, Петер 68, 604

Перельман, С. Дж. 621

Перри, мистер 33

Першинг, А. В. 216

Петайя, Эмиль 510, 583

Пеший клуб Патерсона 56

Пинчон, Томас 631

Пиццано, Чарльз 542

Планк, Макс 358

Плейзиер, Дженни К. 544

Плиний Младший (Гай Плиний Цецилий Секунд) 63

По, Эдгар Аллан 67, 207, 228, 237, 259, 320, 370, 526, 541, 549-50, 631

Повель, Луи 1044

Постер, Уильям 588

Поуэлл, Энтони 603

Прайс, Винсент 606

Прайс, Роберт М. 615-16, 618

Прайс, Э. Хоффман 40, 363, 366, 381, 389, 400, 424, 445, 453, 464, 511, 559, 627

Принн, Людвиг 426

Провиденс, штат Род-Айленд 40, 76, 99, 142, 179-80, 224, 272

Пруст, Марсель 60, 217, 425, 487

Прут, Мирл 430

Пумилия, Джозеф 611

Рад, Энтони М. 51, 175

Радклиф, Анна 63

Разелла-мл., Питер 542

Райло, Эйно

Раймел, Дуэйн У. 419, 445-46, 510, 519, 550, 561, 571, 578

Райнхарт, Мэри Робертс 490

Райс, Энн 624

Райт, Гарольд Белл 496

Райт, С. Фаулер 348

Райт, Фарнсуорт 50–51, 53, 74, 108, 116, 119, 126, 128, 153-54, 160, 167, 175, 219, 253, 277, 309-13, 325, 329, 349, 354, 360-61, 366, 372, 377, 384, 389, 403, 426, 492, 520, 522, 530, 551, 567, 570, 582, 587, 595, 601

Рассел, Бертран 279, 283

Расселл, Джеймс Л. 540

Расселл, Джон 54

Расселл, Роберт Леонард 582

Рейган, Рональд 480

Рейнольдс, Б. М. 525

Рейнольдс, Флоренс 168

Реншоу, Энн Тиллери 27, 254, 490, 552-557

Рерих, Николай 263-64, 303–304, 344

Рид, Фрэнсис 143, 195

Ричардсон, Леон Берр 353

Робинсон, Эдвин Арлингтон 243

Ройл, Николас 619

Ромер, Сакс 157

Роудс, Джеймс 182

Рузвельт, Франклин Д. 333, 389, 590

Рупперт, Конрад 405

Руф, Кэтрин Меткалф 303

Рэнкин, Хью 431

Рэнсом, Джон Кроу 284

Рэтбоун (Рэтбан), Джон 549

Саксон Грамматик 186

Салли, Женевьева К. 420

Салли, Хелен В. 420–421, 499-500

Салливан, Джек 68

Сантаяна, Джордж 280, 333

Сарджент, Стэнли К. 619

Саттон, Дэвид А. 611

Свифт, Джонатан 486, 631

Сейнтсбери, Джордж 63, 67

Секрист, Эдвард Ллойд 27, 208, 229, 240

Сент-Арман, Бартон Л. 145–146, 614

Сент-Джон, Дж. Аллен 431

Сенф К. Ч. 329

Сигел, Джерри 379

Сильвестр, Маргарет 437

Симмс, миссис Уильям Б. 176, 202

Симон 620

Синклер, Эптон 476-77

Сирайт, Ричард Ф. 188, 419-20, 618

Сирлз, А. Лэнгли 3, 333, 389, 590

Сиско, Майкл 619

Скарборо, Дороти 68-69

Сквайрс, Ричард Д. 615

Скотт, Говард 467

Скотт, Роберт 302

Скотт, Уинфилд Таунли 41, 79, 82, 103, 241, 243, 302, 589, 592, 602

Скотт-Эллиот, У. 103

Смит, Кларк Эштон 31, 38, 51–53, 128, 153, 155, 158, 162-64, 184, 217, 242, 264, 308, 312, 323, 329–332, 335, 360–361, 368, 370, 386, 394, 405–407, 414, 416, 420, 421, 425-26, 429, 446, 451, 453, 459, 509, 511, 515, 537, 541, 550, 562, 563–564, 568, 581-83, 585, 587, 595-96

Смит, Луис К. 535

Смит, Уильям Г. 467

Смит, Чарльз У. («Трайаут») 51, 53, 128, 173, 346, 386

Смит, Э. Э. «Док» 516, 518

Смолетт, Тобиас 488

Сойер, Лори А. 266

Сократ 29, 88

Солтус, Эдгар 27

Сопер-мл., Кливленд К. 541-542

Союз шахтеров 20

Спенсер, Труман Дж. 447, 555

Спенсер, Уильям Браунинг 619

Спинк, Хельм К. 266, 385

Спренгер, Уильям 503

Стайн, Гертруда 485

Старретт, Винсент 51, 164-65, 175, 589

Стерлинг, Джордж 162, 192, 414

Стерлинг, Кеннет 477, 512-14, 529-31, 550, 572, 582.

Стерн, Филип Ван Дорен 594

Стивенс, Джеймс 566

Стивенсон, Роберт Луис 33, 219, 318

Стикни, Корвин Ф. 542, 559-60, 600

Стоквелл, Дин 1031

Стокер, Брэм 68

Стоун, Ли Александер 354

Страуб, Питер 624

Стросс, Чарльз 625

Стрысик, Джон 622

Стэплдон, Олаф

Суинберн, Алджернон Чарлз 61, 128, 216

Суонсон, Карл 349–350, 601

Супермен 379

Сутер, Пол 348

Сэйерс, Дороти Л. 69

Сэмпсон, Роберт 154

Сэндаски, Альберт А. 54, 266

Тайлор, Эдвард Бернетт 38

Тайсон, Дональд 619

Талман, Уилфред Бланш 55, 117–119, 174, 200, 204, 222–223, 227, 336, 344, 349, 354, 364, 409–410, 452, 528, 582

Тарг, Уильям 592

Таунсенд, Фрэнсис Э. 478

Таурази, Джеймс В. 562

Тейлор, Гарольд З. 541

Телевидение 492

Теннисон, Альфред, лорд 490

Теософия 103, 384

Тернер, Дж. М. У. 295

Тернер, Джеймс 619

Теру, Пол 621

Технократия 467

Тирни, Ричард Л. 111, 611

Толберт, Терстон 545

Толдридж, Элизабет 220–221, 279, 292, 442-43, 535, 549

Толкин, Дж. Р. Р. 433

Томас, Джеймс Уоррен 604

Томас, Джонатан 619

Томас, Норман 469, 476

Томпсон, К. Холл 602

Томпсон, Роберт 541

Томсон, Кристин Кэмпбелл 178, 220, 347

Торо, Генри 581

Торранс, Лью 541

Тремейн, Ф. Орлин 523–524, 538, 591

Троллоп, Энтони 488

Трусделл, Люсиус Б. 440

Уайлдер, Торнтон 488

Уайльд, Оскар 295, 493

Уайсс, Генри Джордж 333, 336, 349

Уайт, Ли Макбрайд 511

Уайт, Эдвард Лукас 407

Уайтхед, Генри С. 312, 333-34, 336, 340-42, 344, 386-89, 587

Уилсон, Колин 606–607, 610, 620, 633

Уилсон, Мириам Белланджи 258

Уилсон, Эдмунд 68, 243, 462, 592-94, 617, 633

Уилт, Нэпьер 192

Уильямс, Бланш Колтон 179

Уильямс, Роджер 168-69, 232, 547

Уильямс, Чарльз 433

Уинзор, Дж. Маклауд 450

Уитмен, Сара Элен 549

Уллман, Аллен Дж. 855–56

Уоллхейм, Дональд А. 512, 528, 546, 560–561, 590-91

Уолпол, Хорас 62, 559, 633

Уолтер, Дороти К. 436-437

Уондри, Говард 434, 438, 440, 443, 452, 514, 518, 528

Уондри, Дональд 93, 114, 153, 155, 157-59, 162-72, 177, 183–185, 197, 207, 217, 219, 227, 243, 259-60, 310, 336, 348, 368, 374, 392, 395, 421-23, 425-26, 429, 434, 451, 496, 518, 523, 528, 541, 551, 581, 585–586, 588, 600, 603

Уорд Вард, Сэмюэл 143

Уорд, Фред 622

Управление промышленно-строительными работами общественного назначения 470-71, 480

Утпатель, Фрэнк 568

Уэйленд, Фрэнсис 104, 106

Уэллс, Г. Дж. 154, 303, 450, 458, 490, 593

Уэльбек, Мишель 616

Уэтцел, Джордж Т. 600, 604, 611

Фадиман, Клифтон П. 262

Файн, Кэлвин 542

Фарнезе, Гарольд С. 111, 371–373, 597

Фейг-мл., Кеннет У. 611, 615

Фестиваль фильмов по произведениям Г. Ф. Лавкрафта 622

Феттер, Джордж Дж. 385

Филдинг, Генри 488, 496

Филлипс, Асаф 233

Филлипс, Лиллиан Делора. См. Кларк, Лиллиан Делора

Филлипс, мистер 452

Филлипс, Мэри К. 259

Филлипс, Роби Альцада Плейс 234

Филлипс, Сара Сьюзан. См. Лавкрафт, Сара Сьюзан Филлипс

Филлипс, Уиппл Ван Бюрен 234, 370, 395, 418, 627

Филлипс, Уолтер Х. 125

Филлипс, Эмма (Кори) 125

Филлипс, Энни Эмелин. См. Гэмвелл, Энни Эмелин Филлипс

Филлипс, Этель М. См. Моррис, Этель Филлипс

Финлэй, Верджил 563-564

Фиске, Джон 120

Фицджеральд, Ф. Скотт 485, 617

Фишер, Гарри О. 565

Флобер, Гюстав 488

Флэгг, Фрэнсис (псевдоним Генри Джорджа Уайсса) 333

Фолкнер, Уильям 299, 348, 485, 491, 507, 617, 621

Фонс, У. Г. П. 488

Форт, Чарльз 155

Фосс, Рихард 187, 192

Френч, Джозеф Льюис 102

Френч, Юнис 552

Френчковский, Марко 617

Фриерсон, Мид и Пенни 611

Фриман, Мэри Э. Уилкинс 159

Фрир, Арчибальд 177

Фром, Нильс Х. 562-63

Фрэзер, сэр Джеймс Джордж 120

Фульчи, Лючио 622

Фэрбенкс, Дуглас 491

Хаггард, Г. Райдер 157

Хаггерти, Винсент Б. 544

Хайнлайн, Роберт Э. 451

Хаксли, Олдос 487, 490

Хаппель, Карл 539

Харди, Томас 486

Харре, Т. Эверетт 219, 227, 240, 317, 425

Харрис, Артур 77

Харрис, Вудберн 254-55, 336-37, 494

Харт, Бернард К. 237, 246, 385, 587, 589

Хартли, Л. П. 66, 624

Хемингуэй, Эрнест 488, 491, 496, 631

Хеннебергер, Дж. К. 175

Хилд, Хейзел 374-77, 379-81, 395, 582

Хиченс, Роберт 68

Хог, Джонатан Э. 29, 186, 319

Ходжсон, Уильям Хоуп 407, 432-33

Холдеман-Юлиус, Э. 33

Холзи, Томас Ллойд Halsey 141-42, 144

Холл, Десмонд 434, 443

Холл, Джеймс Б. 604

Холлик-Кеньон, Герберт 303

Холмс, Шерлок 423, 620

Хопкинс, Стивен 140, 143

Хорниг, Чарльз Д. 404–406, 514, 559

Хоскинс, У. Б. 542

Хотон, Ида К. 543

Хоуп-Стрит, школа 444

Хьюз, Руперт 158

Хьюз, Чарльз Эванс 474

Хэй, Джордж 620

Хэммет, Дэшил 299, 347–349, 526-527

Чавчавадзе, Давид 593

Чалкер, Джек Л. 606, 611

Чапелл, Фред 609

Чаплин, Чарли 491

Чекли, Джон 142

Честертон, Г. К. 284

Чужой (фильм) 620

Чэмберс, Роберт У. 157-58, 237, 245, 332, 410

Шварц, Джулиус 510, 518, 523-24, 560, 569-70

Швейцер, Даррелл 615

Шекспир, Уильям 216, 222, 482, 489, 555, 565-66

Шелли, Мэри 491

Шеппард, Элис 506

Шепэрд, Уилсон 512, 560-62, 589

Шеридан, Ричард Бринсли 259, 389

Ши, Дж. Вернон 334-35, 338, 430-31, 457, 486, 502, 504, 535, 611

Ши, Майкл 619

Шил, М. Ф. 237, 302, 432

Ширас, Уинфилд 311

Шлезингер-мл., Артур М. 474

Шнабель, Уильям 617

Шопенгауэр, Артур 499

Шорер, Марк 160, 594

Шоу, Лью 571-72

Шпенглер, Освальд 95, 289

Шреффлер, Филип А. 615

Штраух, Карл Фердинанд 362–363, 374, 400

Шульц, Дэвид Э. 373, 611, 632

Эванс, Уильям Х. 589, 604

Эверс, Ганс Гейнц 68

Эвертс, Р. Ален 611

Эдди, Мюриэл Э. 375

Эдди-мл., К. М. 13, 17, 33, 117, 119–120, 180, 224-45, 256, 581

Эддингтон, Артур 284

Эддисон, Э. Р. 566

Эдкинс, Эрнест А. 363, 368, 535, 571

Эзотерический Орден Дагона 611

Эйкен, Конрад 348

Эйкман, Роберт 624

Эйнштейн, Альберт 278–279, 282–283, 358, 498

Экли, Берт Дж. 380, 431

Эко, Умберто 621

Экхардт, Джейсон К. 302, 616

Элиот, Т. С. 284, 481, 490, 511

Эллиот, Хью 280, 282-283

Эллис, Хэвлок 494, 496

Элсуорт, Линкольн 303

Эмерсон, Ральф Уолдо 362

Энгер, Уильям Фредерик 511-12, 535

Эпикур 137

Эркман-Шатриан 68

Эррера, Филип 610

Эшбах, Ллойд Артур 510, 540

Эшли, Майк 616

Юзна, Брайан 621

Юнг, К. Г. 614

Юнцт, Фридрих фон 803, 838, 873

Якоби, Карл 117, 364

Янг, Гиг 606

Янг, Фрэнсис Бретт 263

Иллюстрации

Один из снимков Г. Ф. Лавкрафта, сделанных Люсиусом Трусделлом в городе Деленд, штат Флорида

Квартира Лавкрафта на Клинтон-стрит, 169 в Бруклине (архив Донована К. Лоукса)

С 1926 по 1933 гг. Лавкрафт проживал на Барнс-стрит, 10 в Провиденсе (архив Донована К. Лоукса)

Дом с геральдическими лилиями на Томас-стрит, 7 в Провиденсе, упомянутый в «Зове Ктулху» (архив Донована К. Лоукса)

Дом Томаса Ллойда Холзи на Проспект-стрит, 140 в Провиденсе, упомянутый в «Случае Чарльза Декстера Варда» (архив Донована К. Лоукса)

Артур Гудинаф и Лавкрафт в Вест-Гилфорде, штат Вермонт

Фрэнк Белнэп Лонг и Лавкрафт в Бруклине (архив Библиотеки Брауновского университета)

Август Дерлет (архив Джона Д. Хафеле)

Роберт И. Говард (архив Robert E. Howard Properties Inc.)

Чарльз У. «Трайаут» Смит и У. Пол Кук (архив Библиотеки Брауновского университета)

Роберт Х. Барлоу

Дом Лавкрафта с 1933 по 1937, Провиденс, Проспект-стрит, 65. Сюда он переедет из дома 66 по Колледж-стрит (архив Донована К. Лоукса)

Ныне снесенная католическая церковь святого Иоанна, упомянутая в «Скитальце тьмы» (архив Уильяма Э. Харта)

Надгробие Лавкрафта на кладбище Суон-Поинт, Провиденс (архив Донована К. Лоукса)

Схема 1. Квартира Лавкрафта на Клинтон-стрит, 169 в Бруклине, Нью-Йорк. (1925 г.)

Схема 2. Квартира Лавкрафта на Барнс-стрит, 10 в Провиденсе (1926 г.)

Схема 3. Дом на Колледж-стрит, 66 (1933 г.).

Схема 4. Комнаты Лавкрафта в доме на Колледж-стрит, 66 (1933 г.).

Примечания

1

«Странная», или «вирд» (от англ. Weird, «странный») – название жанра фантастической прозы и поэзии, воплощающей мотивы трансгрессии.

2

«Умирающий приветствует тебя!» (лат.)

3

Непременное условие (досл. «то, без чего нельзя обойтись», лат.).

4

Кварта – единица объема, в США равна 0,946 л.

5

«Защищаем то, что любим» (лат.).

6

«Древняя злоба… Это древняя злоба… Пришла… Пришла наконец…» (лат.)

7

Мир вам (лат.).

8

Речь идет о Гражданской войне в США (1861–1865 гг.).

9

Онейроскопия – анализ сновидений.

10

Роберт И. Говард получил прозвище «Боб с двумя пистолетами» («Two-Gun Bob»), потому что, будучи уроженцем Техаса, всегда носил с собой оружие.

11

В отличие от традиционного написания Yog-Sothoth, Смит использовал варианты Yok-Sothoth и Iog-Sotôt.

12

«Увы, мимолетно время… Так проходит мирская слава» (лат.).

13

Contes Cruels («Жестокие сказки») – сборник рассказов Огюста де Вилье де Л’Иль-Адама (1838–1889), опубликованных в различных газетах и впервые собранных под этим названием в 1883 году.

14

Имя Belknap похоже на «bell nap» – «колокол» и «вздремнуть». «Chimesleep» состоит из «перезвон» и «спать». «Long» – «длинный», «Short» – «короткий».

15

Имя «Horse-Power» («лошадиная сила») произведено от инициалов Лавкрафта H. P. (Howard Phillips). Фамилия же Hateart («hate art» – «ненавидеть искусство») напрямую пародирует Lovecraft («love craft» – «любить ремесло»).

16

«Хлеба и зрелищ» – лат.

17

По легенде, датский король Кнуд в ответ на лесть вышел на берег и приказал морю успокоиться, доказывая, что монархи не всемогущи.

18

Имя Бэббит благодаря одноименному роману Льюиса стало синонимом конформиста. То же и с «Главной улицей» – обозначением мещан среднего класса.

19

Имеется в виду Версальский договор (28 июня 1919 г.).

20

Перевод Аркадия Штейнберга.

21

«О Поллукс!» (лат.)

22

Примерно 6,3 литра.

23

Некоммерческое издательство американской классики.

Content

С. Т. Джоши
Лавкрафт. Я – Провиденс. Книга 2

Аббревиатуры

Глава 16. Натиск Хаоса (1925–1926)

Глава 17. Возвращенный Рай (1926)

Глава 18. Вселенская Отдаленность (1927–1928)

Глава 19. Веерные Окошки и Георгианские Башни (1928–1930)

Глава 20. Несверхъестественное Космическое Искусство (1930–1931)

Глава 21. Интеллектуальная Жажда (1931–1933)

Глава 22. Моим Собственным Почерком (1933–1935)

Глава 23. На Страже Цивилизации (1929–1937)

Глава 24. Страх Остаться Без Куска Хлеба (1935–1936)

Глава 25. Низвержение в Вечность (1936–1937)

Глава 26. Не Предан Праху и Забвению (1937–2010)

Примечания

Предметно-Именной Указатель

Иллюстрации

Примечания