Сергей Нечаев

Русская Италия

Эмигрантство есть драма и школа смирения.

Борис Зайцев

Почему я говорю про Италию, что это действительно единственное место, которое можно было бы назвать раем на земле? Да потому что, живя в Италии, я понимаю: это то, каким миропорядок должен быть… И каким он, видимо, был когда-то. Может быть, в Древнем Риме…

Иосиф Бродский

Что Италия тебе не нравится, это – естественно. Но ты оценишь ее, когда вернешься в Россию.

Валерий Брюсов

© Нечаев С.Ю., 2022

© ООО «Издательство «Аргументы недели», 2023

Часть первая

Глава первая

Приключения итальянцев в России

Итальянские архитекторы оставили заметный след в истории русской архитектуры, причем трижды они буквально изменяли ход ее развития: на рубеже XV–XVI веков, в начале XVIII века и в его конце. Это был экспорт новых инженерных решений, экспорт новых вариантов разных стилей, но прежде всего – прямой экспорт Прекрасного в архитектуре, самый выгодный для принимающей стороны вариант обмена.

В.В. Седов

Отношения между русскими и итальянцами издавна были тесными и весьма непростыми. Миграция шла в основном в направлении «оттуда сюда», причем началась она примерно с XII века, когда в некоторых постройках древнерусских княжеств стало заметно влияние романской архитектуры, а во Владимиро-Суздальском княжестве даже появились мастера императора Фридриха I Барбароссы. Есть предположения, что они происходили из Северной Италии, подчиненной Священной Римской империи. Дело в том, что в Парме и Модене также встречаются подобного рода романские формы. Недаром же знаменитый архитектор Аристотель Фиораванти из Болоньи при взгляде на Успенский собор города Владимира сказал, что это «неких наших мастеров дело».

Во второй половине XV века возросло значение Московского княжества, и это потребовало нового архитектурного оформления его столицы. С 1471 года дипломатические миссии из Москвы начали ездить в Италию и разыскивать там архитекторов для реализации больших строительных проектов.

* * *

Первым в Москву приехал уже упомянутый инженер и архитектор Аристотель Фиораванти, имя которого впервые упоминается в хронике города Болоньи в 1436 году. Будучи потомственным архитектором, он продолжал работы отца, а в 1455 году под его руководством была передвинута колокольня Святого Марка в Болонье, за что городской совет назначил ему пожизненное обеспечение. Потом он отреставрировал древний мост в Павии, строил Пармский канал. В 1467 году Фиораванти отправился ко двору венгерского короля Матиуша Корвина и некоторое время строил там мосты через Дунай.

После возвращения в Италию Фиораванти работал в Риме и Болонье, но в 1473 году он был неожиданно арестован и обвинен в сбыте фальшивых монет. Талантливому архитектору удалось как-то оправдаться, но именно это событие вновь подтолкнуло его к отъезду за границу. Как говорится, от греха подальше…

Первая встреча Фиораванти с русским послом Семеном Толбузиным, присланным Иваном III в Италию, состоялась в 1474 году. Царю срочно был нужен опытный архитектор, так как в мае того года в Москве произошла катастрофа – рухнул почти достроенный новый Успенский собор (в чем-то просчитались строившие его мастера Кривцов и Мышкин). Псковские мастера были с позором изгнаны, и царь не без подсказки супруги, которой была византийская принцесса и воспитанница римского папы Сикста IV Софья Палеолог, распорядился найти им замену «в краях италийских».

Денег Семен Толбузин привез с собой немало, но никто из итальянцев не соглашался ехать в края, о которых в Европе тогда ходили не самые сказочные слухи. Принял предложение лишь Фиораванти, репутация которого (а она в те годы значила побольше, чем в последующие века) была изрядно подпорчена недавними обвинениями.

Как бы то ни было, весной 1475 года шестидесятилетний Фиораванти с сыном и слугой отправился в Московское княжество.

Работа итальянца в Москве началась с разборки Успенского собора Кремля. Расчистка места для нового строительства заняла всего неделю. Потом он организовал производство кирпича, поставив завод в Андроникове на берегу Москвы-реки.

В целом собор был закончен к 1477 году, но его внутренняя отделка продолжалась еще около двух лет. Торжественное освящение собора состоялось в августе 1479 года.

Кроме Успенского собора, в России Фиораванти не строил зданий, но некоторые историки считают, что именно ему был заказан генеральный план новых стен и башен Кремля, которые планировалось возвести вместо старых обветшавших белокаменных.

Аристотель Фиораванти был не только архитектором, но и способным инженером. В результате в 1482 году он в качестве, как бы сейчас сказали, начальника артиллерии и инженерных войск участвовал в походе Ивана III на Новгород. Во время этого похода он навел очень прочный понтонный мост через реку Волхов. После успешного похода мастер хотел возвратиться в Италию, но Иван III не отпустил его. Фиораванти попытался уехать без разрешения. Похоже, он не очень хорошо понимал, где находится, и за это ему пришлось поплатиться головой: строптивый итальянец был схвачен и брошен в тюрьму.

После этого имя Аристотеля Фиораванти больше не встречается в летописях. Нет и свидетельств о его возвращении на родину. К сожалению, конец жизни строителя главного храма Кремля, равно как и судьба его сына Андреа, покрыты мраком, и никто точно не знает, что с ними стало.

* * *

Как ни странно, вслед за Фиораванти в Москву стали прибывать и другие итальянские мастера, которых в те времена называли «фрязинами» (от старинного русского слова «фрязь», что значит «иностранец»). Эти архитекторы предприняли грандиозную перестройку Кремля. Именно они, следуя художественным принципам итальянского Возрождения, заменили обветшавшие белокаменные укрепления XIV века и создали новый облик Москвы.

Одним из самых знаменитых итальянских архитекторов, работавших в Москве, был Марко Руффо, более известный у нас как Марк Фрязин.

Миланец Марко Руффо работал в Москве по приглашению все того же Ивана III в период между 1485 и 1495 годами. По его проектам были построены многие объекты Кремля, в том числе Беклемишевская башня (1487).

Кроме Марко Руффо еще как минимум четыре его современника-соотечественника известны как фрязины: это Петр Фрязин (Пьетро Антонио Солари), Антон Фрязин (Антонио Джиларди), Бон Фрязин (Марко Бон) и Алевиз Фрязин (Алоизио да Каркано). Получается некая «династическая колония» Фрязиных, которые были итальянцами по происхождению, но даже не состояли между собой в родственных связях. Характерно, что большинство из этих архитекторов не успели прославиться у себя на родине.

В 1491 году Марко Руффо (Марк Фрязин) вместе с Пьетро Антонио Солари (Петр Фрязин) завершили возведение Грановитой палаты, первого гражданского здания Москвы. Пьетро Антонио Солари (Петр Фрязин) также известей тем, что построил Тайницкую (1485), Боровицкую (1490), Константино-Еленинскую (1490), Спасскую (1491), Никольскую (1491) и Сенатскую (1491) башни Кремля.

Марко Бон (Бон Фрязин) заложил колокольню Ивана Великого в 1508 году, а Кутафья башня была сооружена в 1516 году под руководством миланского архитектора Алоизио да Каркано (Алевиза Фрязина).

Значение сделанного итальянскими мастерами в конце XV – первой трети XVI века было столь велико, что на протяжении XVI и даже начала XVII века в постройках русских зодчих имели место многочисленные, если можно так выразиться, «итальянизмы»: формы, декоративные детали и т. д. При этом приглашение итальянцев в Россию не привело к импорту Ренессанса как стиля, как это происходило в остальной Европе, а заложило основу оригинальной русской архитектуры, приблизив ее технически к европейскому уровню.

* * *

После временного затишья итальянцы вновь появились в России уже при Петре I, чьи преобразования ставили целью преодоление культурного барьера между Россией и Европой.

Одним из самых известных представителей так называемого северного барокко был Николо Микетти, работавший в России в качестве придворного архитектора между 1718 и 1723 годами.

Нашедший Николо Микетти Юрий Иванович Кологривов, бывший денщик Петра I, который стал первым русским, посланным в 1715 году в Италию изучать изящные искусства, прислал царю в апреле 1718 года следующее ПИСЬМО:

«Всемилостивейший Государь. По указу Вашего Величества архитектора нанял, называется Николай Микетти, которому было поручено строить здание Святого Михаила по смерти кавалера Фонтаны… Вручено было ему то здание за его искусство в механике, ибо ради разных художеств, которые делают в том доме, нужны машины и мельницы. Кроме того, что он добрый архитектор и искусный в механике, он пишет живописное нехудо, а паче перспективу. Сколько мог о нем осведомился; спрашивал кардиналов Сакрипаития и Оттобония, и они не только меня уверили о его добром состоянии, но еще хотят донести Вашему Величеству о его искусстве. Он был Папской архитектор, в других местах здания строил, с чего имел довольный доход. С великим трудом уговорился с ним за четыре тысячи».

По приезде в Петербург Микетти был обласкан царем, а с 1719 года, после смерти петровского «генерал-архитектора» Жана-Батиста Леблона, он занял положение, каким пользовался тот, и получал уже пять тысяч рублей, что по тем временам составляло просто огромную сумму.

Николо Микетти построил для жены Петра I загородный Екатеринентальский дворец под Ревелем, царский дворец в Стрельне, парк и фонтаны в Петергофе, а также много других сооружений.

В 1723 году Микетти по поручению царя поехал на родину, взяв с собой свыше трех тысяч рублей на первые расходы, но обратно он уже не вернулся.

Также в стиле северного барокко работал и Доменико Андреа Треззини, трудившийся в России с 1703 года, ставший первым архитектором Санкт-Петербурга и заложивший основы европейской школы в русской архитектуре. По проектам Треззини были созданы Кронштадт и Александро-Невская лавра, начата перестройка Петропавловской крепости, выполнена часть планировки Васильевского острова, выстроены Летний дворец Петра I в Летнем саду и т. д.

* * *

Также при Петре I в Россию был приглашен итальянский литейщик из металла и скульптор Карло Бартоломео Растрелли, родившийся в 1675 году и проживавший в Париже. В 1715 году он подписал договор, что обязуется служить русскому царю: лить пушки, создавать статуи, строить дома, придумывать разные машины для театра. В конце марта 1716 года семейство Растрелли прибыло на берега Невы. Петр I отдал повеление, чтобы приезжие «времени даром не теряли и даром не жили», а посему Карло Бартоломео и его сын Франческо Бартоломео чуть ли не на следующий день приступили к работе.

Первыми скульптурными произведениями, исполненными в Петербурге Растрелли-отцом, были бронзовые фигуры на мотивы басен Эзопа; они были расставлены на левом берегу Невы и были впоследствии подарены Екатериной II графу Остерману и И.И. Бецкому, которые приказали их перелить. Таким образом, они были уничтожены. Не сохранились и бронзовый бюст Сергея Бухвостова («первого русского солдата», первого, кто в 1683 году записался в потешный Преображенский полк), отлитый Растрелли по приказанию Петра Великого, и свинцовые статуи, украшавшие собой аллеи и фонтаны Летнего и Петергофского садов. Из скульптур Карло Бартоломео Растрелли до нас дошли только бронзовый бюст Петра, хранящийся в так называемой Аполлоновой зале Зимнего дворца, статуя этого государя верхом на коне, барельефы петровского монумента на площади перед Инженерным замком и бронзовая статуя императрицы Анны Иоанновны в сопровождении пажа, недавно переданная в музей императора Александра III.

Через пять десятилетий Франческо Бартоломео Растрелли, родившийся в 1700 году, став знаменитым русским архитектором, составил перечень своих творений. Не стесняясь, он приписал себе и все те, где был только помощником отца, умершего примерно в 1744 году. На самом деле за первые двадцать лет жизни в России он построил самостоятельно только один дворец в Петербурге: для молдавского князя Дмитрия Кантемира. Но уже эта работа принесла ему успех.

Растрелли-сын по восшествии на престол Екатерины I получил позволение отправиться для довершения его образования за границу. Отсутствие молодого Растрелли в России продолжалось около пяти лет.

Новая русская императрица Анна Иоанновна повелела отцу и сыну Растрелли возвести для нее зимний дом в Московском Кремле и летний в Лефортове (1713), а также Зимний дворец в Петербурге (1733). Увы, ни один из них не дожил до наших дней.

Дворцы так понравились государыне и ее окружению, что фаворит императрицы герцог Эрнст Бирон пожелал, чтобы Франческо Бартоломео Растрелли спешно возвел для него два дворца в Курляндии. За эту работу архитектору в 1738 году было пожаловано звание обер-архитектора императорского двора с ежегодным жалованьем в 600 рублей.

Однако, не успев завершить отделку курляндских дворцов, Растрелли вынужден был спешно вернуться в Петербург. Новая правительница Анна Леопольдовна вознамерилась иметь свой Летний дворец на том месте, где теперь высится Михайловский замок. Строить его было доверено Франческо Бартоломео Растрелли, жалованье которого возросло до 1200 рублей в год. Только успели заложить фундамент, как власть в России опять переменилась. Императрицей стала Елизавета Петровна, дочь Петра Великого. Ее приближенные, конечно, не захотели признать архитектора, ходившего недавно в любимцах всем ненавистного Бирона. Растрелли собрался было уезжать, но…

Веселая императрица жаждала иметь новые роскошные дворцы, и построить их мог только Растрелли с его неуемной фантазией.

Создание нового дворца в Петергофе началось в 1747 году и завершилось в 1752 году. Еще полным ходом шли работы в Петергофе, а нетерпеливая императрица уже пожелала, чтобы обер-архитектор срочно принял участие в перестройке старого дворца в Царском Селе. Пять лет трудился Растрелли над этой самой роскошной загородной резиденцией русских царей, а его стиль после этого получил название «растреллиевское барокко». Он очень быстро стал модным, и петербургские вельможи буквально замучили обер-архитектора своими заказами. До наших дней сохранились дворец канцлера графа М.И. Воронцова на Садовой улице (1749) и дворец графов Строгановых на Невском (1753). В эти же годы Растрелли принялся за чертежи дворца для императрицы в Стрельне, возвел небольшой дворец на Средней Рогатке, создал проект нового Зимнего дворца, наблюдал за работами в Царском Селе и в Смольном монастыре, как стали называть женскую обитель по расположенному рядом с ней Смоляному двору.

Смольный монастырь, заложенный в 1749 году, можно считать одним из самых замечательных созданий Растрелли. Вчерне он был отстроен до 1755 года, но потом работы были отложены на неопределенное время: деньги понадобились на войну с Пруссией и для строительства нового Зимнего дворца.

Дворец заложили в 1753 году на месте прежнего, времен Анны Иоанновны, и прилегающих зданий. Последнее и самое грандиозное творение Растрелли представляет четыре больших квадратных объема по углам, соединенным широкими галереями. Внутри – свыше тысячи нарядных помещений. Дворец стал главной доминантой в городе, и не случайно более ста лет запрещалось возводить здания выше Зимнего дворца. За него Растрелли был награжден званием генерал-майора и орденом Святой Анны.

В январе 1771 года Франческо Бартоломео Растрелли был принят в члены Петербургской академии художеств.

А в апреле того же года он скончался. Следы его могилы затерялись. В 1923 году площадь в Петербурге перед Смольным монастырем назвали площадью Растрелли.

* * *

При Екатерине II в России появилась новая волна итальянских архитекторов, скульпторов и художников, призванных для строительства и украшения Санкт-Петербурга и Москвы. Первым был Антонио Ринальди, построивший несколько дворцов в Ораниенбауме и Санкт-Петербурге. Потом прибыл Джакомо Кваренги, ставший любимым архитектором русской императрицы. Он родился в селении Рота Фуори (провинция Бергамо) в 1744 году, учился живописи и архитектуре в Бергамо и Риме. Наиболее значительной из работ, выполненных Кваренги на родине, было обновление церкви Санта-Сколастика в Субиако близ Рима. Когда ему предложили поступить на службу в Россию, он согласился почти сразу. В январе 1780 года зодчий приехал в Москву.

В Москве Екатерина поручила Кваренги составить проект Гостиного Двора в границах большого квартала неправильной формы, в пределах улиц Ильинка и Варварка. Кстати, храм Святой Варвары, покровительницы торговли, тоже был построен итальянцем – Алевизом Фрязиным (Алоизио да Каркано). Кваренги создал превосходный проект.

Второе здание этого мастера в Москве – Странноприимный дом графа Н.П. Шереметева (ныне здесь расположен музей медицины Института скорой помощи им. Склифосовского).

Кроме того, Джакомо Кваренги – автор зданий Академии наук, Ассигнационного банка, Эрмитажного театра, Обуховской больницы, Екатерининского и Смольного институтов, Конногвардейского манежа в Санкт-Петербурге, а также дворцовых загородных построек – Английского дворца в Петергофе и Александровского дворца в Царском Селе.

Кваренги работал при трех российских императорах. В 1814 году он получил российское дворянство и орден Святого Владимира 1-й степени. Умер он в Санкт-Петербурге в 1817 году, а 150 лет спустя его прах был перенесен с Волковского кладбища в некрополь Александро-Невской лавры.

За Кваренги последовали Джакомо Тромбара, Антонио Порто и Доменико Жилярди. В русской провинции работали итальянцы Иоганн Манфрини (собор в Мышкине) и Джакомо Маричелли (колокольни в Шуе и Лежневе), на Украине – Джорджио Торичелли.

* * *

В первой трети XIX века все чаще стали встречаться архитекторы из обрусевших итальянских семей, давно осевших в России. К ним прежде всего можно отнести Джузеппе Бова, родившегося в 1784 году в Петербурге и известного у нас как Осип Иванович Бове.

Этот талантливый архитектор родился в семье неаполитанского художника Джованни Бова, приехавшего в Россию в 1782 году для работы в Эрмитаже. Данное мальчику при крещении имя Джузеппе позднее было переделано на русский манер в имя Осип, а имя отца трансформировалось в отчество Иванович. Вскоре после рождения ребенка семья переехала в Москву, и именно реконструкция этого города после пожара 1812 года прославила архитектора О.И. Бове, ученика знаменитого русского зодчего М.Ф. Казакова.

Во время Отечественной войны 1812 года О.И. Бове участвовал в ополчении, а потом возвратился на городскую службу. Для восстановления сожженной французами Москвы была создана специальная комиссия, в которую вошел и О.И. Бове, назначенный ответственным за центральные районы города: Тверскую, Арбатскую, Пресненскую и Новинскую его части. В 1814 году О.И. Бове стал главным архитектором «фасадической части», надзирающим за проектами и их «производством в точности по прожектированным линиям, а также выдаваемым планам и фасадам». На этом посту архитектор сумел обновить облик древней столицы, и сделал он это с новым для Москвы размахом и по единому стилистическому замыслу.

Прежде всего им были построены торговые ряды напротив Кремля (ныне они не сохранились), проведена реконструкция Красной площади, снесены земляные укрепления вокруг Кремля и засыпан ров, разбит Кремлевский (Александровский) сад.

В 1816 году О.И. Бове получил почетное звание от совета Петербургской академии художеств и женился на княгине Авдотье Семеновне Трубецкой.

Под началом О.И. Бове был построен Манеж (1824–1825) и Театральная площадь с Большим театром (1818–1824). Созданные «русским итальянцем» Триумфальные ворота, возведенные у Тверской заставы (1827–1834), были в 1968 году воссозданы близ строившегося тогда монумента Победы на Поклонной горе. Проектами О.И. Бове являются также Градская больница (ныне Городская больница № 1 им. Н.И. Пирогова на Ленинском проспекте), церковь Николая Чудотворца в Котельниках, церковь Большое Вознесение у Никитских ворот, церковь Всех Скорбящих Радости на Большой Ордынке и многие другие объекты как в Москве, так и в Подмосковье.

Умер О.И. Бове в Москве в 1834 году; он похоронен на кладбище Донского монастыря.

* * *

Роль О.И. Бове в создании облика Москвы можно сравнить лишь с работой Карла Ивановича Росси (настоящее имя – Карло ди Джованни Росси) в Санкт-Петербурге и его окрестностях.

Этот незаурядный человек родился в 1775 году в Венеции. В пятилетием возрасте он был привезен в Париж, а оттуда в семнадцать лет – в Санкт-Петербург (его мать была известной балериной, приглашенной в Россию).

С юности К.И. Росси был связан с миром искусств, обучался в России у архитектора В.Ф. Бренна, в 1802–1803 годах учился в Италии. В 1816 году он уже был достаточно известным архитектором и получил пост члена Комитета строений и гидравлических работ в Петербурге.

Главными работами К.И. Росси стали Елагин дворец с оранжереей и павильонами (1816–1818), Михайловский дворец, Сенатская площадь со зданиями Сената и Синода (1829–1833), фасад Императорской публичной библиотеки, выходящий на Александрийскую площадь, Марсово поле, павильоны в саду Аничкова дворца, грандиозное здание Главного штаба с Триумфальной аркой, Александринский театр и расположенные за ним здания дирекции театров и Министерства внутренних дел (созданная им бывшая Театральная улица ныне носит имя Зодчего Росси). В Павловске К.И. Росси построил библиотечную галерею при дворце. Одной из последних его построек стала колокольня Юрьевского монастыря близ Новгорода.

Знаменитый архитектор умер от холеры в 1849 году; он был похоронен на Волновом лютеранском кладбище, а потом перезахоронен в некрополе Александро-Невской лавры.

* * *

Самым выдающимся итальянским военным в России был Филиппо Маркиони, маркиз Паулуччи, родившийся в Мантуе в 1779 году.

В семнадцатилетнем возрасте этот человек оказался замешан в заговоре, направленном против французских революционных войск, занявших под предводительством генерала Бонапарта Италию. Маркизу пришлось бежать в Австрию, где он поступил на военную службу и дошел до чина полковника.

В 1807 году маркиз Паулуччи попался на глаза русскому императору Александру I, который по достоинству оценил этого деятельного итальянца и пригласил его на русскую службу. Карьера Паулуччи в России также складывалась весьма успешно, он отличился в войне с турками и в 1810 году был произведен в генерал-лейтенанты, а годом позже стал главнокомандующим русскими войсками на Кавказе.

В октябре 1812 года Филипп Осипович (так его звали в России) был назначен военным губернатором Риги и командиром отдельного корпуса. Несмотря на малочисленность своих войск, Паулуччи сумел приостановить наступление на Ригу наполеоновских войск под командованием маршала Макдональда и заставил последнего капитулировать в Мемеле 15 декабря 1812 года.

После войны Ф.О. Паулуччи сумел возвести в Риге около шестисот домов. Когда Александр I приехал в город в 1815 году, он не поверил своим глазам. Он считал, что Рига полностью сожжена, а его встретил совершенно новый, современный город.

В 1819 году в ведение прославленного генерала и администратора вошла вся Эстония, в 1821 году он стал генерал-губернатором Лифляндии и Эстляндии, в 1823 году – псковским генерал-губернатором. В том же году был произведен в генералы от инфантерии.

Ф.О. Паулуччи был решительным и отважным человеком, порой весьма резким в высказываниях. Когда Наполеон напал на Россию в 1812 году, его имения в Италии были конфискованы, однако он никогда не обращался с просьбами о компенсации ущерба.

Когда на престол в России вступил Николай I, Ф.О. Паулуччи вышел в отставку и в 1829 году вернулся в Италию, где командовал Пьемонтской армией, был генерал-губернатором Генуи и главным инспектором войск, а позднее – государственным министром Сардинского королевства. Умер этот «русский итальянец» в Ницце в 1849 году.

* * *

Пожалуй, самым знаменитым итальянцем в России в XX веке был Бруно Максимович Понтекорво, родившийся в Тосканском городе Пиза в 1913 году.

В 1929 году он поступил на инженерный факультет Пизанского университета, а в 1931 году был принят на курс физики, читаемый Энрико Ферми в Римском университете. Вскоре Понтекорво стал одним из самых близких (и самым молодым) ассистентом Ферми, а с 1933 года (после окончания университета) он в его группе участвовал в проведении исследований, положивших начало мощному развитию нейтронной физики.

В 1936 году Понтекорво получил премию Министерства национального образования для стажировки за границей и направился во Францию, где работал в лаборатории Ирен и Фредерика Жолио-Кюри, исследуя процессы замедления и захвата нейтронов ядрами.

После начала Второй мировой войны и занятия Парижа немецкими войсками Понтекорво с семьей бежал сначала в Испанию, а затем переехал в США, где работал в нефтяной компании в Оклахоме. Там он разработал геофизический метод исследования нефтяных скважин с помощью источника нейтронов, называемый нейтронный каротаж.

В 1943 году Понтекорво пригласили в Канаду, в лабораторию Чалк-Ривер. Там он участвовал в создании и запуске большого исследовательского реактора на тяжелой воде.

В 1948 году, после получения британского гражданства, Понтекорво был приглашен на работу в Атомный центр в Харуэлле, где он работал в отделе ядерной физики, возглавляемом Эгоном Брехтером.

В 1950 году он возглавил кафедру физики в Ливерпульском университете.

Будучи коммунистом по политическим убеждениям, Понтекорво начал добровольно передавать в СССР информацию об атомной бомбе того типа, которая была взорвана над Нагасаки. 31 августа 1950 года, опасаясь ареста и прервав свой отпуск в Италии, Понтекорво вылетел с женой и детьми в Стокгольм, а на следующий день через Финляндию прибыл в СССР.

В СССР первоначально он жил и работал в обстановке секретности и лишь в 1955 году был рассекречен. С 1950 по 1956 год он работал в Институте ядерных проблем АН СССР, с 1956 года – в Объединенном институте ядерных исследований (Дубна), а с 1961 года – еще и профессором Московского университета.

В 1954 году Понтекорво был удостоен Государственной премии СССР, в 1963 за работы по физике слабых взаимодействий и физике нейтрино ему была присуждена Ленинская премия. С 1964 года он был действительным членом АН СССР, с 1991 года – Российской академии наук.

Умер Бруно Максимович Понтекорво в Дубне в 1993 году. Он был похоронен на протестантском кладбище в Риме, а в Дубне в его честь была названа улица.

Глава вторая

Развитие отношений России и Италии в XVIII веке

Неаполь первым из итальянских государств установил прямые отношения с Россией. Первый же посол, герцог Сан-Николо, очень понравился Екатерине II… Однако симпатизировавший России герцог очень плохо переносит суровый петербургский климат и все же добивается отставки.

Н.Я. Эйдельман

Сразу же оговоримся: рассказывая об Италии, мы понимаем, что до определенного времени такого государства на карте не существовало. В 1859 году, например, территория нынешней Италии была поделена между Сардинским королевством, Тосканой, Пармой и Моденой, Венецианской областью и Ломбардией (они относились к Австрийской империи), Папской областью и Королевством обеих Сицилий. В апреле 1859 года началась Австро-итало-французская война, в результате которой Сардинское королевство заметно расширилось. В октябре 1860 года к нему присоединилось Королевство обеих Сицилий, и вне будущей Италии остались лишь Рим с окрестностями и Венецианская область. 14 марта 1861 года король Виктор Эммануил принял титул короля объединенной Италии. И лишь 9 октября 1870 года к Италии был присоединен Рим, который вскоре стал столицей единого государства в его нынешних границах.

Таким образом, термины «Италия» и «итальянцы» применительно с событиям, происходившим до октября 1870 года, являются условными и используются лишь для простоты изложения и восприятия материала.

Соответственно, и термин «русские» употребляется здесь в самом широком понимании этого слова: русскими именуются все граждане России и СССР, даже если у них было иное этническое происхождение.

* * *

Открытие Черного моря для русского торгового судоходства в результате Русско-турецкой войны 1768–1774 годов повысило для России значимость сближения с итальянскими государствами, однако все попытки установить дипломатические контакты через чрезвычайного и полномочного посла в Вене князя Дмитрия Михайловича Голицына имели весьма скромный успех, и процесс сближения затянулся.

* * *

Первой на контакты с Россией пошла Венецианская республика, с которой после длительных переговоров в Лондоне в 1768 году была достигнута договоренность об обмене представителями. Однако прибытие венецианца в Петербург все задерживалось, и тогда, отступив от установленных правил, Россия решила назначить в Венецию своего дипломата в одностороннем порядке. Выбор пал на маркиза Павла Маруцци, грека по происхождению, принадлежавшего к одной из самых богатых фамилий в Венеции, который, находясь на русской дипломатической службе, в то время занимал должность поверенного в делах России на Мальте.

Весной 1769 года он был направлен в Венецию «для остережения и предохранения случающихся тамо наших дел и коммерции». Приняли маркиза в Венеции хорошо, однако венецианское правительство в связи с начавшейся Русско-турецкой войной явно остерегалось предпринимать какие-либо действия, которые могли бы вызвать недовольство Турции.

* * *

Неаполитанское королевство, находившееся под властью Австрии, получило самостоятельность в 1734 году. Неаполитанский трон занял сын испанского короля Филиппа V Карл Бурбон, двоюродный брат Людовика XV, который стал называться королем Обеих Сицилий. После смерти отца Карл стал королем Испании и отрекся от неаполитанского трона в пользу своего малолетнего сына Фердинанда, который впоследствии женился на дочери австрийской королевы Марии Терезии, энергичной и умной Марии Каролине. Мария Каролина тут же взяла курс на проведение активной и самостоятельной внешней политики, и это способствовало установлению отношений с Россией.

Первым российским полномочным послом в Неаполе стал граф Андрей Кириллович Разумовский, сын гетмана К.Г. Разумовского, человек необычайно способный, которого, как ни странно, невзлюбила Екатерина II, решившая удалить его подальше от двора, «не лишая при этом ни себя, ни отечества его службы».

В апреле 1777 года А.К. Разумовский выехал к месту своей новой службы, а в Петербург прибыл неаполитанский посол герцог де Сан-Никола, который «говорил по-русски, как русский».

А.К. Разумовский обосновался в Неаполе в конце 1779 года и тотчас вручил Фердинанду IV верительную грамоту, датированную еще 1777 годом. Получив аккредитацию, граф приступил к исполнению своих обязанностей, быстро освоился и приобрел расположение неаполитанского двора.

Однако, несмотря на личные успехи А.К. Разумовского, развитие политических связей между Неаполем и Россией в первые годы после установления дипломатических отношений шло медленно, постоянно наталкиваясь на противодействие Франции и Испании. Фактически можно сказать, что соглашение об установлении дипломатических отношений между Неаполитанским королевством и Россией в первые годы после его подписания оставалось, по сути, формальным актом.

* * *

Что касается Великого герцогства Тосканского, то его контакты с Петербургом в течение длительного времени сводились лишь к обмену поздравительными грамотами. В 1737 году Тоскана перестала существовать как самостоятельное политическое образование и перешла под власть герцога Франца Лотарингского, будущего императора Священной Римской империи Франца I.

С 1765 года преемником умершего Франца I стал его сын Леопольд II. При нем торговые отношения между Россией и Тосканой начали развиваться, и было решено учредить пост морского генерального комиссара «во всех итальянских торговых пристанях». На этот пост был определен граф Дмитрий Мочениго, венецианский дворянин, которого за помощь, оказанную им во время Русско-турецкой войны русскому флоту, венецианское правительство, боясь разрыва с Турцией, засадило в темницу, лишив всего имущества. Благодаря заступничеству адмирала Г.А. Спиридова он был освобожден, но ему было запрещено пребывание в пределах Венецианской республики.

Графу Мочениго предписывалось обстоятельно сообщать в Петербург любые сведения, «не упуская ничего такого, что любопытство заслуживать может в течении политических дел как собственно между разными итальянскими областями, так и по сопряжениям их с другими европейскими дворами».

В августе 1776 года граф Мочениго выехал из Петербурга через Вену и в октябре прибыл во Флоренцию. Однако аудиенции с Великим герцогом Тосканским ему добиться не удалось. Граф Мочениго стал настаивать на предоставлении ему дипломатических привилегий и все же добился аудиенции, но лишь в январе 1777 года. После этого он уехал в Пизу, которая стала его постоянным местом пребывания.

После учреждения поста российского поверенного в делах в Генуе по указу от 28 июля 1782 года граф Мочениго также был назначен поверенным в делах России во Флоренции.

В январе 1785 года граф Мочениго был аккредитован в качестве российского полномочного посла, а в августе того же года полномочным послом Тосканы в Петербурге стал находившийся там австрийский дипломат Йоханн Зедделер, что объясняется тем, что Тоскана была владением императора Леопольда II из династии Габсбургов.

* * *

С Генуэзской республикой Россия пыталась наладить связи еще в 60-е годы XVIII века, однако Австрия, особенно ревниво относившаяся к усилению России, всячески препятствовала этому. При этом Австрия наравне с Францией, которая являлась главным торговым партнером Генуи, оказывала сильное влияние на политическую ориентацию этой страны. Вена всячески подогревала опасения Генуи по поводу того, что заходы русских кораблей в генуэзский порт могут поставить под угрозу нейтралитет республики. Именно поэтому все попытки России установить с Генуей дипломатические и торговые отношения встречались с крайним недоверием.

И тогда Россия решила в одностороннем порядке добиваться аккредитации в Генуе своих дипломатов.

В результате указом от 21 сентября 1781 года поверенным в делах при Генуэзской республике был назначен капитан 1-го ранга Александр Семенович Мордвинов, сын адмирала С.И. Мордвинова.

А.С. Мордвинову предписывалось получить аккредитацию при Генуэзской республике. В дипломатическом церемониале он должен был соблюдать «все то, что в подобных случаях других коронованных глав аккредитованные лица равного звания там находящиеся наблюдают, не требуя для себя ничего излишнего».

Поверенному в делах рекомендовалось обо всем «примечания достойном» сообщать обстоятельно в Коллегию иностранных дел, не упуская ничего такого, что «в общих или частных делах с соседними или удаленными державами некоторую связь иметь может».

К месту службы А.С. Мордвинов отправился из Петербурга через Варшаву, Вену и Венецию и 1 июля 1782 года прибыл в Геную.

7 июля состоялась аудиенция у дожа, на которой А.С. Мордвинов произнес приветственную речь с выражением «желания всеобщего дружества и взаимной пользы» между двумя государствами. Затем он нанес визиты сенаторам и местной знати.

18 августа 1782 года А.С. Мордвинов информировал Коллегию иностранных дел, со слов статс-секретаря Борелло, о намерении Генуэзской республики направить в Петербург своего полномочного министра, хотя персонально пока никто не назван. К тому времени Генуя уже имела своих министров в Вене, Париже и Мадриде. Вероятно, на позицию Генуи повлияло решение большинства итальянских государств установить дипломатические отношения с Россией. 10 сентября поверенный в делах сообщил о назначении в Петербург в качестве полномочного посланника маркиза Дураццо, представителя одной из знатнейших генуэзских фамилий.

По получении известий об уровне генуэзского представителя в Петербурге, Коллегия иностранных дел, руководствуясь принципом взаимности, решила также повысить А.С. Мордвинова в звании. Так А.С. Мордвинов тоже стал полномочным посланником.

Тем временем в декабре 1782 года стало известно, что назначенный в Петербург маркиз Дураццо по семейным обстоятельствам не сможет выехать в Россию.

12 февраля 1783 года А.С. Мордвинов сообщил о назначении в Петербург полномочным министром маркиза Стефана де Риваролы, который уже в июле месяце отправился к месту службы. По получении известий о выезде Риваролы из Вены в Петербург А.С. Мордвинов вручил дожу 7 октября кредитивную грамоту и «открыл здесь качество свое полномочнаго министра».

Дальнейший ход событий показал, что хотя Генуя и решилась направить в Петербург своего дипломата, однако она вовсе не рассчитывала на его продолжительное пребывание там. По существу, миссия Риваролы свелась к выражению благодарности петербургскому кабинету за назначение в Геную своего представителя. При этом ему было строго-настрого запрещено вступать в обсуждение каких-либо политических и торговых вопросов.

* * *

Сардинское королевство, ядро которого составлял Пьемонт с центром в Турине, было образовано в 1720 году. Как и большинство итальянских государств, Сардиния не проявляла инициативы в налаживании связей с Россией, опасаясь негативной реакции со стороны Англии и Франции. В политике же Петербурга в условиях напряженных отношений с Турцией Сардинии придавалось особо важное значение. Однако долгое время все контакты между двумя странами ограничивались лишь обменом поздравительными и известительными грамотами.

Желая прозондировать вопрос о возможности установления дипломатических отношений с Сардинским королевством, Петербург в мае 1770 года принял решение направить в Турин в качестве неофициального лица Алексея Васильевича Нарышкина с целью «изыскать пристойные средства к начатию с тамошним двором секретной и со всеми нужными осторожностями сопряженной негоциации о взаимном назначении министров» (послов).

Этот человек родился в 1742 году, служил в Измайловском полку, был произведен в прапорщики, а в 1764 году из поручиков был пожалован в камер-юнкеры и определен обер-прокурором в Сенат. Теперь в его задачу по прибытии в Турин в качестве «по собственной охоте путешествующаго дворянина» входило выяснить отношение сардинского двора к вопросу установления отношений с Россией.

А.В. Нарышкин прибыл в Турин в январе 1771 года. В соответствии с полученными указаниями он провел ряд встреч и бесед с министрами сардинского правительства, в ходе которых удалось выяснить позицию короля относительно возможности установления двусторонних отношений. Сардиния хотя и сознавала целесообразность союза с Россией, однако в разгар Русско-турецкой войны воздерживалась от каких-либо конкретных шагов в этом направлении. Сардинский король был весьма «привязан к английским интересам», поэтому его министры ограничивались лишь общими рассуждениями о налаживании регулярных отношений с Россией, но дальше этого идти не осмеливались.

Новые шаги к сближению с Сардинией были предприняты Россией в связи с предстоявшим заходом русской эскадры в порты Сардинского королевства на завершающем этапе Русско-турецкой войны. Соответствующий зондаж был проведен по дипломатическим каналам в Англии и Голландии. Сардиния дала согласие на прием русских судов в своих водах. Российскому флоту был оказан достойный прием, который обычно воздавался кораблям дружественных наций. Постепенно Турин пришел к пониманию того, что может извлечь некоторые выгоды от установления политических отношений с Петербургом. Король Виктор Амадей III рассчитывал, в частности, на поддержку России в вопросе расширения своих владений. Теперь уже Сардиния пыталась через частных лиц выяснить возможность установления официальных отношений между двумя странами.

В августе 1782 года стало известно о намерении Сардинии направить в Петербург своего посланника маркиза ди Парелла.

Со своей стороны, Петербург, придавая важное значение учреждению дипломатического поста в Турине, назначил в сентябре 1782 года своим посланником в Сардинии опытного дипломата князя Дмитрия Алексеевича Голицына, друга Вольтера и других французских просветителей, почетного члена Петербургской академии наук, находившегося в то время в качестве полномочного посла в Голландии. Однако вскоре Д.А. Голицын вышел в отставку, и 7 января 1783 года посланником в Турин был назначен князь Николай Борисович Юсупов (будущий директор Эрмитажа и член Государственного совета), прежде выполнявший в Италии отдельные дипломатические поручения.

Н.Б. Юсупову поручалось «недреманным оком охранять интересы» России, «противное оным отвращать», «внушать Сардинскому двору о пользе ближайшего его с Россиею сношения», а также заботиться о благосклонном приеме русских торговых судов и военных эскадр, ежегодно отправляемых в Средиземное море.

Князь Юсупов выехал из Петербурга к месту назначения через Варшаву и Вену и 2 ноября 1783 года прибыл в Турин, где в тот же день нанес визит госсекретарю по иностранным делам графу де Перрону.

4 ноября он встретился с королем Виктором Амадеем III и, получив аккредитацию, приступил к исполнению своих обязанностей.

* * *

По-особому складывались отношения между Россией и Папской областью. Как известно, Папское государство зародилось в VIII веке, когда франкский король Пипин Короткий подарил папе территорию бывшего Равеннского экзархата, получившую название Папской области и Святого престола. До объединения Италии в 1870 году столицей Папской области был Рим.

С давних пор Папское государство стремилось распространить свое влияние на православную Россию, большая часть населения которой исповедовала христианство. В частности, в 1472 году Рим предложил царю Ивану III вступить в брак с наследницей византийского престола Софьей Палеолог, тем самым склонив русского государя с помощью этого брака к церковной унии и признанию главенства папы. Однако расчеты католического Рима не оправдались. Софья была принята в Москве как «царственная сирота», которая нашла пристанище в «единственном оплоте православия».

На протяжении веков отношения между Россией и Папской областью носили довольно напряженный характер. В основе политики Папского государства по-прежнему было стремление подчинить себе православную церковь и легализовать свои отношения с теми частями Российской империи, где проживали католики.

Россия же рассматривала Папскую область как обычное светское государство и отказывалась официально признавать на своей территории какую бы то ни было духовную власть и церковную иерархию, которую возглавлял бы папа римский.

В январе 1707 года Петр I направил к папе Клименту XI своего неофициального представителя, генерал-майора и уже известного в то время дипломата князя Бориса Ивановича Куракина, женатого на Ксении Федоровне Лопухиной, родной сестре супруги царя. Он должен был добиться от папы отказа признать Станислава Лещинского польским королем. Кроме того, ему поручалось тщательным образом изучить папский двор, его структуру, состав правительства, именовавшегося Римской курией, направленность и цели его политики и, наконец, провести осторожный зондаж относительно возможного соглашения между двумя государствами при условии ограничения влияния Рима на католическое население России.

Б.И. Куракин пробыл в Риме с апреля по октябрь 1707 года, переговариваясь с папским правительством. Он успел получить ответ только уклончивый: Климент XI не признавал Станислава Лещинского, но отказался высказать это в выражениях столь категорических и определенных, как того желал Петр. Вообще же приемом папы Б.И. Куракин был очень доволен. При этом он все же констатировал, что Римская курия является организацией, использующей религию в качестве политического инструмента, с помощью которого она стремится вмешиваться во внутренние дела России, и это вынудило Петра I отказаться от прежних намерений установить более тесные связи с Папской областью.

Лишь в 1771 году для новых переговоров с папой в Рим был направлен еще один неофициальный представитель России, видный государственный деятель Иван Иванович Шувалов, хорошо знавший иностранные языки. Он должен был исполнить личное поручение императрицы Екатерины II и ходатайствовать перед папой о замене папского нунция в Варшаве в связи с его неблаговидной деятельностью.

После присоединения в 1772 году к России части белорусских земель Екатерина II без согласования с папой римским назначила в ноябре 1773 года епископом Могилевской епархии одного из преданных ей людей Станислава Сестренцевича-Богуша, который фактически стал во главе католической церкви в России. В 1782 году императрица получила согласие папы на назначение Сестренцевича-Богуша архиепископом, и на торжественную церемонию по случаю его возведения в архиепископский сан прибыл посол папы Пия VI Аркетти.

В ноябре 1784 года российскому посланнику в Сардинии Н.Б. Юсупову было предписано отправиться в папскую столицу и добиться согласия Римской курии на пожалование Сестренцевичу-Богушу кардинальского звания, а также признания самостоятельности католической церкви в России. За те полгода, что Н.Б. Юсупов пробыл в Риме, ему удалось лишь частично выполнить свою миссию. Сестренцевичу-Богушу было отказано в сане кардинала под тем предлогом, что он в юности был кальвинистом. Однако римский папа все же согласился на предоставление Сестренцевичу-Богушу некоторой независимости от Рима.

Выступая за расширение торговых связей с итальянскими государствами, Петербург счел необходимым учредить также в Папской области консульство. Кандидатом на эту должность стал итальянский банкир Сантини. В связи с предстоявшим назначением в октябре 1781 года Сантини был принят на русскую службу, а 23 марта 1782 года ему был выдан консульский патент.

Однако в Риме по-прежнему не было российского дипломатического представителя. Заинтересованность в получении достоверной информации из центра католической Европы заставила Петербург обратиться к услугам каноника В. Пинто Полония, который в качестве «наблюдателя», начиная с 1781 года, в течение двадцати лет регулярно и подробно сообщал в Коллегию иностранных дел сведения о церковной политике римских пап, о внутреннем положении Римской курии и взаимоотношениях Святого престола с другими итальянскими государствами. В результате в России были хорошо осведомлены о происходивших там событиях и могли своевременно принимать нужные решения.

В 1797 году на коронацию Павла I прибыл папский посол граф Лоренцо Литта, архиепископ Фивский, и его брат Джулио Литта. Они стали активно вмешиваться в дела управления католической церковью, предъявляя петербургскому кабинету разного рода требования. Русский император попал на какое-то время под их влияние. Этому активно воспротивился глава католического населения России Сестренцевич-Богуш, ставший в 1798 году митрополитом. Лоренцо Литта стал действовать в обход Сестренцевича-Богуша. Кроме того, он даже посмел поспорить с Павлом I о кандидатуре на должность епископа в Каменецке. Результат не заставил себя ждать: по указу императора от 29 апреля 1799 года братья Литта были выдворены из России.

Но даже после выдворения Литта Святой престол не оставлял своих попыток заручиться согласием русской стороны на пребывание в Петербурге папского представителя. Так, в послании Александру I от 27 апреля 1801 года папа Пий VII в очередной раз поднял вопрос о назначении архиепископа делла Дженга послом в Россию. Почти одновременно статс-секретарь Папского государства кардинал Эрколе Консальви, развивая эту мысль в письме вице-канцлеру Н.П. Панину от 11 мая 1801 года, пояснял, что посол папы римского намерен прибыть в Россию с поздравлениями по случаю восшествия на престол Александра I и для обсуждения дел, связанных с проблемами католической церкви. До окончательного решения вопроса о приеме посла Эрколе Консальви ходатайствовал об определении поверенным в делах Святого престола в Петербурге находившегося в то время в России аббата Бенвенути.

В ответном послании Пию VII от 26 августа 1801 года Александр I, говоря о своем желании развивать с Римской курией «отношения дружбы и наилучшего взаимопонимания, которые могут принести взаимную пользу», дал согласие на приезд папского посла в Петербург. Со своей стороны, Н.П. Панин также уведомил кардинала Консальви о согласии петербургского кабинета на назначение Бенвенути поверенным в делах Святого престола и его решении учредить в Риме на правах взаимности

дипломатический пост, назначив российским поверенным в делах находившегося там генконсула В.И. Кассини.

Официальное назначение В.И. Кассини получил по указу от 27 августа 1801 года. Ему поручалось осуществлять посредничество в отношениях католического населения России с римской церковью, а также вести дела, связанные с Мальтийским орденом, покровителем которого был Александр I.

Получив соответствующие инструкции через посланника в Вене А.К. Разумовского, В.И. Кассини 1 апреля 1802 года прибыл в Рим, а 11 апреля вручил статс-секретарю Консальви письмо вице-канцлера А.Б. Куракина о своей аккредитации при Папской области, которое являлось своего рода верительной грамотой.

Глава третья

Основные этапы русской эмиграции в Италию

Для русских Рим, Италия имели особое значение. Еще до революции здесь побывали и подолгу жили многие наши выдающиеся соотечественники. Для многих из числа послеоктябрьской эмиграции Италия стала второй родиной.

Л.И. Петрушева

Относительно заметное движение русских в Италию началось лишь в XIX веке. Всего же русскую эмиграцию в эту страну можно разделить на семь основных этапов:

• Первый этап

Первый этап – дореволюционный. Сюда входят все виды эмиграции из царской России: экономическая, политическая, учебная, артистическая и т. д. Количество выходцев из России в Италии не было особенно большим, но зато русская эмиграция всегда отличалась своим качеством (граф Д.П. Бутурлин, семья Демидовых, получивших в Тоскане княжеский титул Сан-Донато, великий русский художник К.П. Брюллов и другие). При этом даже к началу XX века русскоязычное население в Италии не было сплочено в общину, и ничто особо не связывало эмигрантов первой волны с теми, кто приехал в более поздние годы.

Что касается первой волны политэмигрантов из России, то она состояла всего лишь из нескольких десятков россиян, имевших прямое отношение к репрессиям правительства, вызванным выступлением на Сенатской площади в 1825 году.

Одним из самых известных русских дворян-декабристов, живших и умерших в Италии, был граф Захар Григорьевич Чернышев. Этот человек, родившийся в 1796 году, служа ротмистром в кавалергардском полку, близко сошелся с Н.М. Муравьевым (женатым на его сестре), главным руководителем тайного общества. Хотя З.Г. Чернышев деятельного участия в обществе не принимал и 14 декабря 1825 года даже не был в Санкт-Петербурге, однако верховным уголовным судом он был признан виновным в том, что «знал об умысле на цареубийство и принадлежал к тайному обществу со знанием целей оного». За это его лишили чинов и приговорили к четырехлетней каторге, уменьшенной потом до одного года. Отбыв год в читинской тюрьме, он прожил до февраля 1829 года в Якутске вместе с А.А. Бестужевым (Марлинским), а затем был переведен на Кавказ, где в рядах русской армии принимал участие в целом ряде сражений и дослужился до чина подпоручика. В 1856 году он был амнистирован: ему были возвращены графский титул и право выезда за границу. Естественно, З.Г. Чернышев уехал из России и последние годы своей жизни провел в Риме, где он и умер в мае 1862 года. В Риме же, в декабре 1878 года, умерла и его вдова графиня Екатерина Алексеевна Чернышева (урожденная Теплова).

Как видим, эмигранты первой волны выезжали из России в Италию вполне легально, в том числе и заключая браки с итальянцами, однако более или менее массовой русская эмиграция стала лишь во второй половине XIX века, а о процессе формирования русской диаспоры можно говорить не ранее 60-х – начала 80-х годов позапрошлого столетия, когда «антицаристская политическая эмиграция из России стала беспрецедентным явлением в истории мировых переселений народов и этносов, причем не столько из-за многочисленности, сколько из-за масштабности и исторической роли». Именно в эти годы имело место расширение социального состава эмиграции: к дворянам прибавились мещане, разночинцы и интеллигенция.

Характерно, что уехавшие в первой четверти XIX века не рассчитывали на возвращение и старались полноценно обеспечить свою жизнь в Италии, эмиграция же второго потока была куда более текучей, и уехавшие «навсегда» нередко возвращались обратно.

Характерным примером подобного рода эмигранта является Федор Петрович Комиссаржевский, русский певец, лирико-драматический тенор, отец знаменитой драматической актрисы В.Ф. Комиссаржевской. Он учился пению в Италии, потом много гастролировал в Риме и Милане, при этом являясь солистом Мариинского театра, а потом профессором Московской консерватории. Умер Ф.П. Комиссаржевский в Сан-Ремо в марте 1905 года.

Кстати сказать, Сан-Ремо стал славиться как прекрасный курорт с теплым и ровным климатом с середины XIX века. «Открыл» курорт российский вице-консул барон Борис Васильевич Икскуль, обосновавшийся в Сан-Ремо в 1858 году и затем распространивший в дипломатической среде свое высокое мнение об этой местности. На Итальянской Ривьере зиму 1874–1875 годов провела императрица Мария Александровна, супруга Александра II, в знак благодарности подарившая городу пальмы для нового приморского бульвара. Городские власти назвали этот променад проспектом Императрицы (Corso Imperatrice), и это название сохранилось доныне. Тогда же в Сан-Ремо провел свою последнюю в жизни зиму писатель А.К. Толстой, обрисовавший в своих письмах пребывание русских на Ривьере.

Вслед за императрицей в Сан-Ремо на зимние месяцы стала приезжать русская знать, в том числе и члены дома Романовых. В 1895 году здесь безуспешно лечился и умер от туберкулеза двадцатилетний Великий князь Алексей Михайлович. В 90-х годах на местной вилле «Флора» не раз отдыхал его старший брат, Великий князь Сергей Михайлович, которому наряду с императрицей Марией Александровной позднее приписывалась первоначальная идея создания русского храма. Многие аристократы – Олсуфьевы, Шереметевы, Оболенские, Апраксины и другие имели на курорте свои постоянные зимние дачи. Некоторые русские больные навсегда селились в Сан-Ремо, где для них, как и для сезонных курортников, появились русская баня, пекарня и аптека.

Другим «русским» курортным центром в Италии стал город Мерано. После появления железной дороги, связавшей его напрямую с Россией, в Мерано начали строить большие санатории со столовыми, танцевальными и читальными залами (самыми популярными в среде русской знати стали Palace Hotel и Meranerhof), разбивать великолепные сады, прокладывать прогулочные дорожки, открывать культурные учреждения, тир, теннисные корты, гольф-клуб, ипподром.

Мерано в эти годы посещали русские аристократы, промышленники, коммерсанты, представители свободных профессий. В 1896 году курорт посетила Великая княгиня Александра Иосифовна.

Новый этап в жизни русской колонии в Мерано связан с именем Надежды Ивановны Бородиной. Москвичка, дочь надворного советника, она приехала сюда вместе с матерью для лечения от чахотки. Пребывание в Мерано помогло ей мало, и Н.И. Бородина вынуждена была отправиться в Ниццу, где климат – благодаря морю – был еще более мягким. Однако и Лазурный Берег ее не спас: она скончалась там 16 апреля 1889 года, в возрасте 37 лет. Согласно завещанию, она оставила Русскому обществу в Мерано крупную сумму на строительство Русского дома, где могли бы получать помощь ее неимущие соотечественники.

Сооружение Русского дома началось в 1895 году и закончилось в 1897 году.

Постояльцы прибывали в Русский дом на зимний период. Сезон начинался 16 сентября и продолжался до 15 июня. Социальный состав постояльцев был весьма разнообразен. Русское общество помогало малоимущим: в подавляющем большинстве жильцами дома были студенты, гувернантки, инженеры и даже крестьяне из разных уголков России, много больных детей и подростков. Но гостями Мерано в разное время были и представители многих знатных семейств России: граф Канкрин, сенатор Ратьков-Рожнов, княгини Урусова и Шаховская, баронесса Врангель, фрейлина и воспитательница одной из дочерей Александра II А.Ф. Тютчева и другие.

Правила проживания были достаточно строги. Дом насчитывал девятнадцать комнат и около тридцати спальных мест. Комнаты отапливались с ноября по март, но лишь в том случае, если температура в них не превышала одиннадцати градусов Цельсия. Впрочем, жильцам позволялось самим отапливать свои комнаты, оплачивая все связанные с этим расходы. Постельное белье меняли два раза в месяц, четыре полотенца выдавали каждую неделю по субботам. Трижды в день постояльцам предлагалось принимать ванны. В комнатах запрещалось готовить еду, перемещать мебель, ковры, вбивать гвозди в стены, держать собак и музыкальные инструменты.

• Второй этап

Второй этап открылся поражением революции 1905 года, после чего в некоторых районах Италии образовались небольшие колонии русских революционеров-эмигрантов. Численность этой эмиграции не идет ни в какое сравнение с тем, что происходило в соседней Франции и ряде других европейских стран. В основном эмигранты из России группировались вокруг неких «ключевых личностей», к которым можно отнести, например, видного теоретика марксизма Г.В. Плеханова, с 1880 года и до падения царского режима жившего в эмиграции в Женеве, но проводившего в связи с болезнью зимние и осенние месяцы в итальянском Сан-Ремо. К «ключевым личностям», без сомнения, относятся жившие в Италии лидеры партии эсеров В.М. Чернов и Б.В. Савинков и, наконец, Максим Горький, который, по словам исследователя русской эмиграции в Италии Антонелло Вентури, «в 1906–1913 годах превратил остров Капри в один из самых важных центров русской эмиграции в Европе».

В целом можно утверждать, что Италия начала XX века представляла для политэмигрантов надежное убежище, где они могли не бояться насильственной репатриации.

В этом смысле интерес представляет семейный склеп Бакуниных-Гамбуцци на самом большом неаполитанском городском кладбище Поджореале, в котором покоится Антонина Ксаверьевна Бакунина (урожденная Квятковская), дочь проживавшего в Томске обедневшего польского дворянина, которая в восемнадцатилетнем возрасте обвенчалась с находившимся в сибирской ссылке знаменитым революционером-народником Михаилом Александровичем Бакуниным. С 1840 года они жили за границей, и там с согласия мужа А.К. Бакунина состояла в постоянной связи с его соратником неаполитанским адвокатом Карло Гамбуцци, от которого (как говорят) у нее родилось трое детей.

Сам М.А. Бакунин, как известно, постоянно занимался революционной борьбой, сидел в тюрьмах и умер в Берне (Швейцария) в 1876 году. После его смерти А.К. Бакунина вышла замуж за Карло Гамбуцци.

Рядом с матерью на кладбище Поджореале покоится и Мария Михайловна Бакунина, ее дочь, умершая в 1960 году.

Отметим также, что климат той же Лигурийской Ривьеры благоприятствовал лечению туберкулеза, который всегда был типичным «профзаболеванием» русских и не только русских революционеров. Заметим, что в Италии было много курортных лечебниц, одна из которых, например, была в 1909 году организована женой Г.В. Плеханова Р.М. Плехановой, имевшей степень доктора медицины. Она же была одним из главных учредителей Общества помощи больным эмигрантам в Сан-Ремо, а ее возвращение в Россию после Февральской революции привело к ликвидации созданного ею санатория.

Зимний сезон 1913–1914 годов стал последним и для Русского дома в Мерано. Он опустел, чтобы уже в начале 20-х годов XX века заполниться новой категорией россиян – не курортниками, а беженцами.

Еще раз отметим, что с лечением в Италии была связана маятниковая миграция представителей высших кругов российского общества.

Некоторые так и умирали на итальянской территории. В частности, в августе 1914 года в Марина-ди-Пиза (Тоскана) умер выпускник Михайловской артиллерийской академии генерал Федор Константинович Альбедиль. В 1905 году он был произведен в генералы от артиллерии и тут же уволен со службы по болезни. Местом для лечения он выбрал Италию, где стал членом «Кружка поощрения молодых русских художников» в Риме. Генерал похоронен на кладбище Тестаччо в Риме. Он покоится рядом со своей женой Еленой Петровной Альбедиль (урожденной Молчановской), умершей в Риме в сентябре 1907 года.

• Третий этап

Третий этап начался в 1913 году, когда по случаю 300-летия дома Романовых в России была объявлена амнистия, в результате которой многие «итальянские» эмигранты (Максим Горький, А.В. Амфитеатров и другие) вернулись на родину.

С другой стороны, экономические соображения стали на этом этапе одним из мотивов новой волны отъезжающих из России известных деятелей культуры. Поначалу это была маятниковая миграция: музыканты, художники и артисты подолгу жили за рубежом, но возвращались с гастролей на родину. Потом их пребывание за пределами России становилось все продолжительнее, а заключаемые контракты все выгоднее. Начавшаяся Первая мировая война не только застала многих из них вне России, но и воспрепятствовала возврату.

Продолжительная работа за рубежом со всеми вытекающими из этого моральными и материальными последствиями создала для многих деятелей культуры возможность обрести смысл жизни и признание.

В качестве примера можно привести судьбу Евгении Федоровны Борисенко, умершей в Риме в 1970 году и известной как балерина Ия Русская, которая вышла замуж за Альдо Борелли, руководителя школы балета при театре «Ла Скала» в Милане, основателя и руководителя Национальной академии балета в Риме, что просто не могло не сказаться на ее карьере.

Кстати сказать, браки с итальянцами уже на этом этапе помогли многим русским оказаться в Италии. Так, например, княжна Маргарита Павловна Енгалычева, дочь варшавского генерал-губернатора князя П.Н. Енгалычева, уехала в Италию, выйдя замуж за Джованни Лерда-Оль-берг, почетного гражданина Рима, доктора юриспруденции и начальника отдела Министерства народного образования Италии. Она умерла в Риме в 1976 году.

• Четвертый этап

Четвертый (самый массовый) этап можно назвать «контрреволюционным» или «белым». Огромная волна эмиграции после событий 1917 года, которую составили люди, не принявшие советской власти и всех событий, связанных с ее установлением, привела к тому, что численность русских за рубежом достигла почти двух с половиной миллионов человек. Эта эмиграция возникла де-факто как следствие почти пятилетней войны (1917–1922) и де-юре – как следствие ленинского указа от 15 декабря 1921 года, незаконно и бесчеловечно лишившего гражданства всех русских, оказавшихся за границей в результате этой войны.

Конечно, в качестве объединяющей страны русская эмиграция избрала Францию, но и в Италии число беженцев из России измерялось отнюдь не десятками человек. Здесь, в частности, оказались князь В.Ю. Голицын, князь А.М. Волконский, князь Ф.Ф. Юсупов, бывший минский губернатор князь В.А. Друцкой-Соколинский, бывший петроградский предводитель дворянства С.М. Сомов, контр-адмирал Л.Л. Иванов, генералы Н.А. Врангель, М.М. Кантакузен, В.И. Ромейко-Гурко, И.П. Астахов и многие другие.

Впрочем, как отмечает исследователь русской эмиграции Антонелло Вентури, «после революции 1917 года все значительные попытки эмиграции в Италии организоваться как-либо политически в итоге потерпели крах». Это, кстати, отличает «итальянскую» эмиграцию от эмиграции в других европейских странах. Причины этого Антонелло Вентури видит в «политико-культурной замкнутости Италии», а также в углублении кризиса в стране, приведшего в 1922 году к победе фашизма.

Русская эмиграция в Италии в этот период была воспринята неоднозначно. Дело в том, что после окончания Первой мировой войны в стране бушевал экономический кризис, росла безработица, было много своих беженцев. Одним словом, своих проблем было предостаточно. Русским же всегда казалось, что жизнь в такой прекрасной стране, как Италия, должна быть красивой и достаточно дешевой, Италию они любили, итальянская культура никогда не была им чужда, и около 15–20 тысяч наших беженцев оказались там. Но буквально через год их численность сократилась до пяти тысяч, а потом она продолжила уменьшаться. Таким образом, Италия не стала центром русской эмиграции, как это произошло в других странах. Отсутствие рабочих мест просто выталкивало русских беженцев из этой страны.

Кроме того, проблемами русских беженцев в Италии практически никто не занимался. Каких-то общественных организаций для этого было создано мало, а те, которые создавались, как правило, через какое-то время прекращали свою деятельность.

Итальянскому правительству тоже было не до проблем эмигрантов из России. Еще до прихода к власти Муссолини оно относилось к русским беженцам подозрительно, считая их питательной средой для большевистской пропаганды. При фашистском режиме, то есть с 1922 года, эта подозрительность только усилилась. Выходцев из России стали заносить в полицейские сводки, при этом итальянской бюрократии было непросто разобраться в сложной мозаике эмиграции. В полицейских документах всех именовали «советские» (sovietici), включая ярых антисоветчиков и участников Гражданской войны со стороны белых. В соответствии с подобной линией Министерство внутренних дел Италии выпустило в 1933 году особый циркуляр, где задачей ставилось «наблюдение за советскими гражданами и подозрительными иностранцами». В нем обращалось внимание на «особую опасность» русских и обязывался «строгий контроль над советскими». Наблюдение за благонадежностью «советских» было поручено дирекции Общественной безопасности (Direzione della Pubblica Sicurezza).

Если же говорить об отношении русских эмигрантов к Муссолини и к фашистской Италии, то этот вопрос не такой простой. Очень много наших эмигрантов в этот период поддерживало Муссолини, так как им казалось, что фашизм является орудием борьбы с большевиками.

Именно по вышеназванным причинам Италия во многом оказалась неким «перевалочным пунктом» для эмигрантов, многие из которых потом перебрались в ту же

Францию, Швейцарию и другие соседние страны, а также в Америку, как Южную (в особенности в Аргентину), так и Северную. Чтобы проиллюстрировать это, приведем следующие цифры: если в 1921 году в Италии насчитывалось примерно 15 тысяч эмигрантов из России, то в конце 1920-х годов их было зарегистрировано лишь 1145 человек. Весьма показательный в этом смысле факт: Андриан Харкевич, регент флорентийской церкви в те годы, в своем неизданном «Дневнике многих лет» иронически называл новых прихожан своего храма «прохожанами».

• Пятый этап

Пятый этап начался после Второй мировой войны и был связан с невозвращением на родину бывших военнопленных и перемещенных лиц. Заметим, что в Италии насчитывалось несколько лагерей, в которых содержались русские: под Римом, под Римини, под Пизой, на островах Липари и т. д. Только с декабря 1944 года по апрель 1947 года американцами и англичанами было выдано из этих лагерей более сорока тысяч советских граждан. Многие из них, понимая, что их ждет на родине, бежали, но в Италии из них почти никто не остался.

В лагере под Римини имела место настоящая кровавая трагедия. Дело в том, что там, уже зная, что их будут выдавать в Советский Союз, узники оказали активное сопротивление и даже попытались отбирать у английских солдат оружие. В результате те пошли в штыковую атаку, несколько человек были убиты, но все равно русские были погружены и доставлены в советскую зону оккупации.

Вторая история, характеризующая положение русской эмиграции в Италии в это время, – это случай на островах Липари в Средиземном море. Там с аргентинских кораблей были насильственно сняты русские эмигранты, уже получившие аргентинские паспорта, и их выдали в Советский Союз. Случился огромный международный скандал, к которому подключились и журнал «Таймс» в Нью-Йорке, и многие эмигрантские политические организации, и тогдашний президент Аргентины Хуан Перон.

Князь Ф.Ф. Юсупов-младший, оказавшийся в эмиграции, в своих «Мемуарах» пишет:

«С тех пор как Гитлер официально объявил себя врагом коммунизма, большинство русских эмигрантов посчитали было его своим союзником, однако договор, заключенный в 1939 году Германией и Советской Россией, все иллюзии развеял. Эмигрантская печать политику нацистов резко осудила.

Мобилизация повлекла за собой закрытие многих предприятий, где работали русские. Полку безработных в русской колонии прибыло…

В апреле 1945 года, когда окончилась война, более двух миллионов советских военнопленных, так сказать «освобожденных», узнали на практике, что плен – значит самоубийство.

Нам было безумно жаль их – нам, но не миру. Мир долго оставался в неведении. Вопрос о пленных замалчивался. Только в 1952 году рассказал обо всем «Ю.С. Ньюс энд Уорлд Рипорт», независимый вашингтонский еженедельник. Объясняя отказ США отослать на родину корейских военнопленных, напомнил он об «одном из самых мрачных эпизодов самой кровавой в истории войны». Дам слово автору статьи:

«По окончании войны союзники обнаружили, что в плену или на службе у немцев было более двух миллионов русских. Так, на стороне нацистов сражалась целая армия под командованием генерала Андрея Власова, бывшего защитника Москвы. Взяты были союзниками сотни тысяч, многие отправлены в Англию, даже в Штаты. Вернуться на родину не желал почти никто.

Тем не менее участь «освобожденных» была решена по указке свыше вскоре после Ялтинской конференции. Согласно этой указке, «все русские военнопленные, освобожденные в контролируемой союзным командованием зоне, подлежали передаче советским властям в возможно кратчайшие сроки».

Таким образом, массовое возвращение пленных началось в мае 1945 года. Длилось оно год. За это время сотни тысяч русских пытались уклониться, десятки тысяч кончали с собой в пути. Американцам, ведавшим отправкой, пришлось силой загонять людей на трап. Одного офицера за отказ судили.

Русские, взятые в плен на юге Европы, были отправлены в австрийский город Линц, откуда репатриированы. По дороге почти тысяча выбросилась из окон вагонов в Альпах на мосту над ущельем близ австрийской границы. Погибли все. Многие покончили с собой уже в Линце. Утонуть в Драве было лучше, чем вернуться в Совдепию.

Семь следующих пунктов передачи военнопленных были: Дахау, Пассау, Кемптен, Платтлинг, Бад-Айблинг, Санкт-Вейдель и Марбург. Массовые самоубийства во всех семи. В основном вешались. Иногда от советских властей прятались в местных церквях. По рассказам очевидцев-американцев, советские солдаты всякий раз вытаскивали их оттуда и, перед тем как посадить на грузовики, били дубинками».

А ведь помимо военнопленных были еще женщины, которых во время войны угнали на работы в Германию, где они знакомились с итальянскими военными, влюблялись и перебирались в Италию. В Турине, кстати сказать, до сих пор живет несколько женщин, переживших войну и попавших в Италию именно таким образом. Сейчас они уже в очень почтенном возрасте и говорят по-русски с сильным акцентом.

Кроме того, во время Второй мировой войны Италия стала прибежищем нескольких десятков тысяч казаков и членов их семей, ушедших из СССР вместе с отступавшими немецкими войсками. Эти люди даже образовали в районе Толмеццо в Северной Италии некое подобие автономной казачьей области с сетью своих учебных заведений, мастерских и магазинов.

Согласно рапорту генерал-майора Т.И. Доманова, к 27 апреля 1945 года численность казаков в Северной Италии составила 31 630 человек. Кроме того, в Карнии было размещено около пяти тысяч кавказцев под командованием генерала Султан-Гирея Клыча. Видимо, исходя из этого, некоторые итальянские ученые считают, что казаков было 40 тысяч, а вместе с мирными жителями – до 60 тысяч человек.

Как бы то ни было, в апреле-мае 1945 года под давлением итальянских партизан, среди которых, кстати, тоже было немало беглых русских военнопленных, казаки эвакуировались в соседнюю Австрию.

В беспорядке и суматохе послевоенного времени многие эмигранты из СССР потом переселились из Италии в США и Латинскую Америку. В результате, согласно официальным данным, в началу 1960-х годов число проживающих в Италии русских уменьшилось до нескольких десятков человек.

• Шестой этап

Шестой этап, уже совсем не массовый, – это исход из СССР инакомыслящих в 1970–1991 годах. В 1974 году, например, в Италию эмигрировал литературовед и правозащитник Ю.В. Мальцев, а в 1976 году – Е.А. Вагин, один из основателей ленинградской подпольной группы «Всероссийский социально-христианский союз освобождения народа», осужденный в 1967 году за «измену Родине» на восемь лет.

В этот период попасть в Италию можно было и путем брака с гражданином или гражданкой этой страны, хотя тогда это были единичные случаи. Наиболее известным «советско-итальянским» союзом является брак И.А. Бродского и итальянки Марии Соццани, оформленный в сентябре 1990 года.

• Седьмой этап

Седьмой этап – это русскоязычные граждане, уехавшие из стран бывшего СССР в постсоветский период. В это время начала процветать экономическая эмиграция: многие надеялись найти в Италии хорошую работу. Одновременно с этим начало ужесточаться итальянское иммиграционное право, и получение разрешения на работу стало нелегким делом.

В результате русские, живущие сейчас в Италии, – это в большинстве своем женщины, вышедшие замуж за итальянцев, и очень небольшое число научных работников и специалистов, приехавших учиться в аспирантуре. Российская трудовая эмиграция в Италии практически отсутствует, зато есть массовая трудовая эмиграция так называемых «русских» из Украины и Молдавии: это в основном женщины, ухаживающие за стариками, домашняя прислуга, садовники, рабочие на стройках и дорожные рабочие.

Седьмой этап был отмечен и волной прибытия в Италию так называемых «новых русских», то есть деловых людей, сумевших заработать «быстрые» деньги. Именно они составили большинство из тех, кто купил себе шикарные виллы на Лигурийской Ривьере и на Сардинии, а также прекрасные квартиры в самых дорогих кварталах Рима и Венеции. В частности, по данным итальянской прессы, сырьевой магнат А.Б. Усманов купил себе дом на Коста-Смеральда (Изумрудном берегу) за 35 миллионов евро. Здесь же, на Сардинии, обосновался и Р.В. Тарико, владелец холдинга «Русский стандарт», который купил у супруги Сильвио Берлускони виллу «Минерва» за 15 миллионов евро. Рядом купили себе недвижимость президент «Альфа-банка» П.О. Авен и глава «Базового элемента» О.В. Дерипаска.

Р.А. Абрамович предпочел купить себе очень дорогой дом из восемнадцати комнат в окрестностях Рима, а также виллу «Бовер» (у Михаэля Шумахера) в Дезенцано за 8 миллионов евро. Знаменитый гонщик продал ее из-за того, что там не было площадки для вертолета. Владелец клуба «Челси» развернул большое строительство – бассейн, домики для прислуги и, конечно, высокая ограда. По мнению журналистов, вилла вместе с обустройством обошлась ему в 20 миллионов евро.

Р.А. Абрамович хотел купить и виллу «Фелтринелли» в Сало на озере Гарда, но его опередил президент ЗАО «Ренова» В.Ф. Вексельберг, предложив бывшему хозяину 40 миллионов евро. Эта вилла знаменита тем, что когда-то здесь жил Бенито Муссолини с любовницей, в 70-е годы обитал основатель террористических «Красных бригад», а в последние годы это был роскошный отель с номерами в три тысячи евро за ночь.

Часть вторая

Глава первая

«Флорентиец» граф Бутурлин

Граф Дмитрий Бутурлин, известный библиофил и эрудит, по моим сведениям, стал первым русским человеком, переехавшим «на постоянку», выражаясь современным жаргоном, в Италию в 1816 году, сразу после Наполеоновских войн. Обосновался во Флоренции со всем своим семейством. И его семья растворилась в итальянском мире, потомки его приняли католичество.

М.Г. Талалай

Граф Дмитрий Петрович Бутурлин действительно стал первым русским человеком, переехавшим жить в Италию.

Этот удивительный человек, известный библиофил и один из наиболее эрудированных людей своего времени, внук генерал-фельдмаршала Александра Борисовича Бутурлина, родился в 1763 году от брака графа Петра Александровича Бутурлина с графиней Марией Романовной Воронцовой.

Александр Борисович Бутурлин был в молодости денщиком у самого Петра Великого, а потом стал фаворитом императрицы Елизаветы Петровны. Будучи главнокомандующим русской армией во время знаменитой Семилетней войны 1756–1763 годов он брал Берлин и за военные успехи был пожалован графским титулом, а также получил чин генерал-фельдмаршала.

Восприемницей от купели Дмитрия Бутурлина была императрица Екатерина II, пожаловавшая ему при самом крещении чин сержанта гвардии.

Примерно в 1765 году П.А. Бутурлин был назначен российским посланником в Испанию. В связи с тем, что его жена к тому времени уже умерла, ребенок поступил на воспитание к холостяку-дяде, графу Александру Романовичу Воронцову, известному своими обширными познаниями и независимым образом мыслей (впоследствии государственному канцлеру).

От дяди молодой Д.П. Бутурлин поступил в Петербургский кадетский корпус.

По окончании курса Д.П. Бутурлин был определен адъютантом к князю Г.А. Потемкину и мог бы сделать блестящую военную карьеру, но, питая нелюбовь к военной службе, перешел через несколько недель на службу в Коллегию иностранных дел, а скоро и совсем вышел в отставку.

* * *

В 1793 году граф женился на своей троюродной сестре, графине Анне Артемьевне Воронцовой, и после этого поселился в Москве.

Вскоре Д.П. Бутурлин, чей особняк стоял на берегу Яузы, стал известен всей Москве. Племянник знаменитой Е.Р. Воронцовой-Дашковой, внук генерал-фельдмаршала А.Б. Бутурлина, он и сам по себе был человеком для своего времени уникальным. Хотя его крестной матерью была сама императрица, он всегда находился в некоторой оппозиции ко двору. Среди друзей Бутурлиных были семьи декабристов Муравьевых и Чернышева. В довольно раннем возрасте Д.П. Бутурлин вышел в отставку, обидевшись на Екатерину II, не пустившую его во Францию в разгар революции. В дальнейшем он так и не служил, и хотя числился одно время директором Эрмитажа, никогда не посещал дворца. Он имел много выгодных предложений по службе, но отказывался от всех, дорожа своей свободой и возможностью заниматься любимым делом.

Любимым делом Д.П. Бутурлина было составление его знаменитой библиотеки (она состояла из 40 тысяч томов).

Московская библиотека графа вместе с оранжереями, музеем и садом находились в Немецкой слободе, на берегу реки Яузы. Один из английских путешественников по имени Эдвард Кларк утверждал, что «библиотека, ботанический сад и музей графа Бутурлина являются достопримечательностью не только России, но и всей Европы».

Вся просвещенная Москва конца XVIII века знала этот особняк в Немецкой слободе. Здесь хранились книги, вышедшие на заре книгопечатания, в XV–XVI веках. В библиотеке Д.П. Бутурлина было собрано почти все, что издавалось с 1470 года. Там были редчайшее собрание Библий, собственноручная переписка Генриха IV с его министром Сюлли и многое-многое другое.

При этом Д.П. Бутурлин был не только собирателем и хранителем, но и своего рода библиографом этого уникального книжного собрания. Современников поражала феноменальная память графа. Вся Москва ездила к нему за самыми разнообразными справками, и он всегда мог ответить, в каком томе его библиотеки можно найти нужную информацию.

Следует отметить, что в Немецкой слободе «допожарной» Москвы обитали видные представители образованного русского дворянства того времени: Куракины, Воронцовы, Нарышкины, Демидовы. Среди современников Д.П. Бутурлина славилась домашняя библиотека крупного книголюба и ученого Алексея Ивановича Мусина-Пушкина – первого издателя «Слова о полку Игореве» и «Русской правды». Также высоко ценилась библиотека, собранная дядей А.С. Пушкина Василием Львовичем.

* * *

В мае 1803 года граф был назначен на пост чрезвычайного посланника при папском дворе, но еще до его отъезда из России последовал внезапный разрыв дипломатических отношений между Петербургом и Римом.

В 1809 году Д.П. Бутурлину было предложено занять пост начальника русской миссии в Штутгарте, но он отклонил это предложение. Позже, в 1810 году, он был назначен директором императорского Эрмитажа, где и числился до 1817 года, не принимая, впрочем, в действительности никакого участия в управлении музеем.

Считается, что вся библиотека Д.П. Бутурлина погибла при пожаре Москвы в 1812 году (якобы сохранились лишь пять тысяч томов), однако обилие встречающихся книг с экслибрисами графа, явно происходящих из этой библиотеки, заставляет думать, что в значительной степени она пострадала от расхищения.

По возвращении в Москву Д.П. Бутурлину была предложена компенсация за ущерб, который он понес вследствие пожара, однако граф отказался от нее, справедливо полагая, что есть куда более нуждающиеся в деньгах люди.

Легенда гласит, что на пепелище своей уникальной библиотеки Д.П. Бутурлин сказал:

– Бог дал, Бог и взял.

* * *

Тем не менее драматические события 1812 года сильно подорвали здоровье Д.П. Бутурлина, и врачи порекомендовали ему перебраться на юг. Это было весьма кстати, и в августе 1817 года граф, страдавший тяжелой астматической болезнью, уехал во Флоренцию, задавшись целью хотя бы частично восстановить свое любимое книжное детище.

Приехав во Флоренцию, Бутурлины сначала жили в снятом ими палаццо Гвичардини, по соседству с огромным дворцом Питти, резиденцией Великого герцога Тосканского. В 1824 году они переехали в собственный четырехэтажный палаццо, купленный Д.П. Бутурлиным. Это был старинный дворец Монтаути-Никколини на Виа деи Серви, построенный в 1550 году знаменитым зодчим флорентийского Возрождения Доменико ди Баччо д’Аньоло.

В этом дворце, вскоре переименованном горожанами в палаццо Бутурлин, граф провел остаток своей жизни.

В Италии Бутурлины освоились очень быстро, и Дмитрий Петрович прожил здесь еще двенадцать лет. Дом Бутурлиных во Флоренции всегда оставался хлебосольным и открытым как для итальянцев, так и для соотечественников. Хозяева очень любили русских художников, живших во Флоренции. Завсегдатаями дома стали О.А. Кипренский, К.П. Брюллов, С.Ф. Щедрин. Портреты Бутурлиных, написанные ими, хранятся ныне в частных собраниях Италии.

* * *

Семейству Бутурлиных принадлежит устройство в 1818 году первой постоянной православной церкви во Флоренции. Она имела статус домовой и в первое время обслуживалась греческим иереем из Ливорно. Первым же русским священником во Флоренции стал иеромонах, впоследствии архиепископ, отец Иринарх (Попов). Отца Иринарха пригласила в Италию представительница другого видного русского семейства, княгиня Голицына-Терци, жившая в Бергамо, и долгое время он являлся единственным русским иереем на Апеннинском полуострове. Его приглашали служить в разные города, а с 1827 года он стал священником церкви российского посольства в Риме.

Церковь Бутурлиных сперва помещалась в снятом ими палаццо Гвичардини, а в 1824 году она переместилась в палаццо Монтаути-Никколини на Виа деи Серви. Храм часто посещали жившие в Италии россияне и путешественники. Здесь пела в хоре княгиня Елизавета Михайловна Хитрово, урожденная княжна Голенищева-Кутузова, жена русского посланника во Флоренции Николая Федоровича Хитрово, и все присутствующие отмечали ее редкой красоты и силы сопрано. Известно также, что в церкви Бутурлиных в 1819 году на литургии присутствовал брат императора Александра, Великий князь Михаил Павлович, в память о чем была водружена мраморная доска с надписью на латыни. К сожалению, от убранства храма следов не сохранилось: потомки Д.П. Бутурлина приняли католичество, а его дворец в 1918 году был продан.

* * *

Но все же главные усилия Д.П. Бутурлина в Италии были посвящены его любимому занятию: составлению второй библиотеки. В этой флорентийской библиотеке особенно богат был отдел итальянских книг и книг об Италии. Здесь, например, находилась «Божественная комедия» Данте – пергаментная рукопись XVI века, принадлежавшая семейству Маллестини, с собственноручными, как полагают, правками Данте.

Умер Д.П. Бутурлин 7 ноября 1829 года во Флоренции в звании русского сенатора и имея чин тайного советника. Он был похоронен в православной церкви в Ливорно.

После смерти графа дворец на Виа деи Серви, «в коем имел пребывание свое покойный», его наследники оценили в 260 тысяч рублей ассигнациями. Стоимость всего находившегося во Флоренции недвижимого и движимого имущества Д.П. Бутурлина составляла огромную сумму -670 тысяч рублей ассигнациями.

Вторая библиотека графа, собранная им уже во Флоренции и насчитывавшая более 33 тысяч томов, была впоследствии распродана его наследниками с публичного торга в Париже за общую сумму, превышающую 300 тысяч франков.

* * *

Впоследствии Бутурлины, которые стали первыми русскими, фактически эмигрировавшими в Италию, растворились в итальянском мире. Так, например, Петр, старший сын Д.П. Бутурлина, принял в Италии католичество. Мария, старшая дочь Д.П. Бутурлина, вышла замуж за тосканского графа Диньи, средняя дочь Елизавета – за ломбардского маркиза Соммарина, а младшая дочь Елена – за ломбардского князя Видониа Сорреджиано.

И сейчас во Флоренции живут двое Бутурлиных. Они с гордостью носят эту фамилию, хотя, по нашим понятиям, не имеют права – их мама была Бутурлина, а отец – англичанин Янг. Они называют себя Бутурлины-Янги и при этом сильно проникнуты былой славой своего семейства.

Бутурлины породнились чуть ли не со всей итальянской знатью. В частности, маркиз Роберто Антинори, представитель знатного рода, владевшего знаменитыми винодельческими заводами «Кьянти», также является одним из потомков русского библиофила Д.П. Бутурлина. Его отцом был Джованни Франческо Антинори, а матерью – Анна Бутурлина, умершая в 1967 году.

Глава вторая

Экстравагантные Демидовы, они же князья Сан-Донато

Демидовы, ставшие в Италии князьями Сан-Донато, не могли не поразить воображение жителей Апеннинского полуострова. Сказочное богатство, меценатство, благотворительность, страстные увлечения, наполео-номания, взлеты и падения – все это внесло огромный вклад в сотворение мифа о «русских принцах», щедрых, артистичных и слегка сумасбродных.

Пьетро Каррола

В XIX веке, пожалуй, самой знаменитой русской семьей в Италии была семья Демидовых, получивших в Тоскане княжеский титул Сан-Донато. Это была очень богатая и весьма экстравагантная семья, приехавшая в Италию немного позднее Бутурлиных. В ней выделялся Анатолий Николаевич Демидов, младший сын Николая Никитича Демидова, русского посланника во Флоренции.

* * *

Впрочем, и Николай Никитич Демидов достоин того, чтобы сказать о нем несколько слов. Он родился в 1773 году и наследовал от отца восемь заводов. В шестнадцать лет он служил адъютантом при князе ГА. Потемкине, в восемнадцать – уже был подполковником, приближенным ко двору императрицы. За свой счет он построил фрегат для Черноморского флота. Одновременно он продолжал горнозаводческое дело своих предков.

С 1810 года Н.Н. Демидов принял должность посланника во Флоренции. В 1812 году на свои средства он сформировал и содержал целый полк, а в 1813 году подарил Московскому университету богатейшее собрание минералов, чучел животных и птиц – целую коллекцию (взамен сгоревшей в 1812 году), положившую начало университетскому музею естественной истории. В том же году он построил в Петербурге четыре чугунных моста.

В 1815 году Н.Н. Демидов уехал в Париж, но парижский климат оказался неподходящим для его слабого здоровья, и вскоре он перебрался в Рим, где снял для своей семьи и многочисленных домочадцев палаццо Рупсоли. Стендаль, который жил в те же годы в Риме, познакомился с Н.Н. Демидовым и даже бывал у него. В своих «Прогулках по Риму» знаменитый французский писатель отозвался о Николае Никитиче как о человеке оригинальном, «богатом благотворителе, на счет которого кормилось много сотен бедняков и устраивались два приятных празднества в неделю».

В своем палаццо Рупсоли Н.Н. Демидов содержал труппу комедиантов, которым поручил играть один водевиль. По несчастному совпадению один из персонажей водевиля назывался Сен-Леоном. Папой Львом XII это было воспринято как намек на Его Святейшество, и он приказал русскому миллионеру покинуть Рим, что явно не пошло на пользу городу, так как Н.Н. Демидов в это время задумал за свой счет осуществить грандиозный план раскопок Римского форума.

В 1819 году Н.Н. Демидов переехал из Рима в Великое герцогство Тосканское. Он жил в Лукке, Пизе и, наконец, с 1822 года – в столице герцогства Флоренции.

Живя с тех пор почти постоянно во Флоренции, он, однако, не забывал заботиться о своих заводах, принимал меры к улучшению фабричной промышленности в России, развел в Крыму виноградные, тутовые и оливковые деревья. В 1819 году он пожертвовал на инвалидов 100 тысяч рублей, в 1824 году (по случаю наводнения в Петербурге) передал беднейшим жителям 50 тысяч рублей. Кроме того, на деньги Н.Н. Демидова в Петербурге в 20-е годы было открыто училище архитектуры, живописи и ваяния. Копии мировых шедевров для него он заказывал в Ватиканском музее.

Интересовался Н.Н. Демидов и сельским хозяйством. Из Франции он вывез лозы шампанского и бордоского винограда (он собирался выращивать его в своих крымских поместьях), из Испании – новую породу овец-мериносов.

Очень помогла Н.Н. Демидову в его начинаниях и выгодная женитьба на баронессе Елизавете Александровне Строгановой – наследнице громадных богатств знаменитого российского рода.

* * *

По свидетельству современника, в безмятежной Флоренции, «привыкшей принимать посольства и знаменитых путешественников», личность Н.Н. Демидова, «любителя любой изысканности и музыкального французского театра», произвела огромное впечатление. В те годы во Флоренции жило несколько богатых русских семей (Хитрово, Бутурлины, Орловы), но содержать в доме целую театральную труппу оказалось под силу только Н.Н. Демидову. Два раза в неделю он приглашал на французские спектакли местных русских аристократов. При этом его самого, тяжело больного, разбитого параличом, «перевозили из комнаты в комнату на креслах с колесами».

Н.Н. Демидов составил богатейшую картинную галерею, которую он собирал всю жизнь. В ней были полотна знаменитых итальянцев (Перуджино, Тициана и Тинторетто), испанцев (Веласкеса и Мурильо), французов (Пуссена и Делакруа), художников фламандской и голландской школ… Она была размещена в трех городах – во Флоренции, в Петербурге и в Нижнем Тагиле. Современники считали, что Н.Н. Демидов владел одним из самых богатых частных собраний в мире.

Граф Д.П. Бутурлин с некоторой иронией сообщал, что Николай Никитич зажил во Флоренции «владетельным князьком второй руки». А еще граф писал о Н.Н. Демидове:

«Нанимаемый им палаццо Серристори у моста Делле Грацие представлял собой пеструю смесь публичного музея с обстановкой русского вельможи прошлого века. Тут были французские секретари, итальянские конторщики, приживалки, воспитанницы. Сверх сего штата постоянно проживали у него бездомные игроки и паразиты… Здесь находилась и выставка малахитовых и других ценных вещей, а в саду – коллекция попугаев. Оба эти отделения были доступны флорентийским зевакам».

* * *

Н.Н. Демидов жил как князь. А потом он решил и впрямь стать князем. При наличии денег и необходимых знакомств это не составило труда. В 1825 году близ Флоренции он приобрел часть древнего аббатства Сан-Донато и отстроил там роскошный дворец. Потом он купил у своего промотавшегося приятеля титул князя Сан-Донато за два миллиона рублей (на это, кстати, Николай I сказал: «Пусть он там только и остается князем»), В Сан-Донато Н.Н. Демидов завел свою собственную гвардию в три тысячи человек, одел ее в особую форму. Между Флоренцией и Сан-Донато он пустил дилижансы для всех желающих посмотреть на сибирскую роскошь, перенесенную в Италию.

Заметим, что местная итальянская прислуга боялась и уважала Н.Н. Демидова, но втайне считала, что дух Святого Донато рано или поздно отомстит еретику, приехавшему с севера, за осквернение святыни. Что касается монахов, то они возненавидели нового соседа и многие годы использовали любые возможности, чтобы выбивать из русского миллионера все новые и новые деньги. Неукротимые служители культа вредили Н.Н. Демидову и другими способами, они обливали по ночам его роскошные сады и клумбы химическими веществами, после чего все растения гибли. «Движение сопротивления» закончилось для них потерей монастыря.

* * *

По примеру Д.П. Бутурлина Н.Н. Демидов в 1822 году также устроил свою домовую церковь. На первом этапе флорентийской жизни Демидовых, то есть до покупки Сан-Донато, они жили в палаццо Серристори, у стен которого впоследствии был установлен памятник Н.Н. Демидову. Церковь помещалась не в самом дворце, а в небольшом наемном помещении у моста Делле Грацие. Когда же Демидовы переехали в Сан-Донато, они выстроили там новый храм.

Первый постоянный священник Никольского храма в Сан-Донато, отец Платон Травлинский, приехал в 1857 году. С этого времени демидовский храм стал центром духовной жизни русских тосканцев[1].

А вообще палаццо Серристори находился в квартале Сан-Никола за рекой Арно. Квартал этот был бедный, и Н.Н. Демидов развил и здесь бурную благотворительную деятельность. Ее размах поражал флорентийцев. Он основал и содержал до конца жизни приют для престарелых, аптеку, бесплатную начальную школу на 160 мальчиков из бедных семей. Для того чтобы школа не прекратила своего существования и после его смерти, он сдал в аренду городским властям два флигеля, примыкающих к палаццо Серристори с условием, что арендная плата пойдет на содержание школы.

* * *

После смерти Н.Н. Демидова благодарные флорентийцы в 1871 году поставили ему большой мраморный памятник. Памятник установлен на средства города, и стоит он вблизи демидовского приюта, на выходящей на набережную Арно уютной площади. Его поставил скульптор Лоренцо Бартолини. Н.Н. Демидов в центре композиции изображен в виде римского сенатора, обнимающего своего сына. Женская фигура, сидящая с лавровым венком у ног сенатора, символизирует Признательность населения Флоренции. По углам постамента – четыре статуи-аллегории: Природа, Искусство, Милосердие и… Сибирь – источник несметных богатств Демидовых (Сибирь единственная целиком одетая и в шляпе – образ холода).

Площадь, на которой стоит памятник, сейчас называется Piazza Demidoff (площадь Демидова). Это закономерно – здесь стоит палаццо, где он жил, тут же – школа, им основанная. Кстати сказать, для русского во Флоренции весьма патриотично назначать встречу не «у Давида», а «у Демидова».

Н.Н. Демидов умер в 1828 году. Своим двум сыновьям от брака с Е.А. Строгановой, умершей в 1818 году, Павлу и Анатолию (дочь Александра и сын Николай умерли в 1800 году) Н.Н. Демидов оставил наследство вдвое больше полученного им от своего отца.

* * *

Анатолий Николаевич Демидов родился в 1812 году во Флоренции.

В молодости он служил в Министерстве иностранных дел и состоял при русском посольстве сначала в Париже, затем в Риме и в Вене. После смерти отца он проживал почти постоянно близ Флоренции в своей роскошной вилле Сан-Донато, что страшно злило Николая I, всегда испытывавшего к нему живую антипатию.

Унаследовав от отца колоссальное богатство, чистый годовой доход с которого доходил до двух миллионов рублей в год, А.Н. Демидов в 1835 году основал во Флоренции несколько шелкопрядилен для обеспечения работой бедняков, которые, однако, к 1840 году прекратили свое существование, поглотив огромное состояние.

Собрание замечательных произведений живописи, ваяния, бронзы и разных других редкостей, доставшееся ему от отца, было так велико, что для размещения его в 1833 году в Санкт-Петербурге было заложено специальное здание на Васильевском острове.

А.Н. Демидов, по примеру отца, также был щедр на крупные пожертвования: он пожертвовал 500 тысяч рублей на устройство в Санкт-Петербурге дома призрения для трудящихся; вместе с братом Павлом Николаевичем он пожертвовал капитал, на который в Санкт-Петербурге же была устроена детская больница; при Академии наук в Санкт-Петербурге он учредил премию в пять тысяч рублей за лучшее произведение на русском языке; в 1853 году выслал из Парижа две тысячи рублей на украшение церкви Демидовского лицея в Ярославле; пожертвовал в библиотеку лицея все свои издания и несколько других ценных французских книг; щедро покровительствовал ученым и художникам (между прочим, знаменитая картина «Последний день Помпеи» была написана К.П. Брюлловым по заказу Анатолия Николаевича). Заинтересованный в развитии горного дела в России, А.Н. Демидов в 1837 году снарядил за свой счет (она обошлась богачу-меценату примерно в 500 тысяч франков) научную экспедицию для изучения южной России и Крыма. В этой замечательной по своим важным результатам экспедиции приняло участие 22 человека, в том числе несколько выдающихся ученых и художников, во главе со знаменитым парижским профессором Фредериком Ле Пле.

Будучи страстным бонапартистом, А.Н. Демидов разыскивал по всей Европе всевозможные реликвии, связанные с Наполеоном, и даже учредил на острове Эльба первый из музеев, посвященных императору, купив там резиденцию Сан-Мартино, где тот жил в ссылке. Сейчас этот музей подарен Эльбе.

В этом своем увлечении А.Н. Демидов дошел до того, что даже женился на племяннице Наполеона Матильде Бонапарт, графине де Монфор. Она родилась в Триесте в 1820 году и была дочерью Жерома Бонапарта, младшего брата Наполеона и бывшего короля Вестфалии. Мамой Матильды была родная племянница императрицы Марии Федоровны, матери императора Николая I.

Свадьба А.Н. Демидова и принцессы Матильды Бонапарт имела место 1 ноября 1840 года, и она долгое время находилась в центре внимания флорентийского общества. Дело в том, что двадцатилетняя девушка была дамой весьма экстравагантной. Она воспитывалась в Риме и Флоренции и была известна своим вольным поведением, причем страсть к запретным ощущениям часто влекла ее к весьма сомнительным приключениям.

Несколько лет их совместной жизни были весьма бурными, и когда А.Н. Демидов избил свою супругу хлыстом, та обратилась с жалобой к императору Николаю I с требованием развода. Развод был разрешен в 1846 году при условии выплаты «достойной представительнице рода Бонапартов» огромной пенсии – примерно 200 тысяч франков в год. Отметим, что после развода Матильда прожила еще почти шестьдесят лет, и все это время она получала

положенную пенсию с нижнетагильских заводов Демидовых. При этом, уехав в Париж, она прихватила с собой бриллианты, которые считались ее приданым, выданным ее отцом. На самом деле денег у бывшего короля не было, и он продал эти бриллианты А.Н. Демидову за миллион франков накануне свадьбы дочери. Вернуть их назад не получилось.

Матильда со своим любовником Эмильеном де Неверкерком обосновалась в Париже и открыла там литературный салон. Впоследствии Матильда стала любовницей своего кузена Луи-Наполеона Бонапарта, и вполне возможно, что золото нижнетагильских заводов помогло тому стать императором Наполеоном III.

Но А.Н. Демидов не унывал. С женщинами у него проблем не было (среди его дам сердца называют герцогиню Валентину де Дино, Марию Калержи, Эрнестину Дюверже, а также Фанни де Ларошфуко, которая даже якобы родила от него сына. Денег у него тоже было предостаточно, и он еще успел прославиться поддержкой искусств во Флоренции, где Демидовыми был основан музей и картинная галерея.

Унаследовав от отца страсть к коллекционированию, А.Н. Демидов создал собственную художественную коллекцию. Перестроенное им имение Сан-Донато он украсил полотнами Александра Декана, Поля Делароша, Эжена Делакруа, Ивана Айвазовского, Ричарда Бонингтона и других художников, смотреть на которые «съезжалась вся великосветская Италия».

Умер А.Н. Демидов в Париже в апреле 1870 года.

* * *

Старший брат А.Н. Демидова, Павел Николаевич Демидов, родившийся в 1798 году, скончался в 1840 году. После смерти Анатолия Николаевича имение Сан-Донато, княжеский титул и меценатские традиции семейства унаследовал его племянник Павел Павлович Демидов, родившийся в 1839 году. Двумя годами позже он купил бывшее имение рода Медичи «Виллу Пратолино», построенную еще в середине XVI века по проекту архитектора и скульптора Бернардо Буонталенти. Приведя ее в порядок, он поселился там, а имение Сан-Донато продал, распродав и значительную часть фамильной коллекции.

Этот человек окончил юридический факультет Петербургского университета, служил при министерствах иностранных и внутренних дел, потом стал киевским городским головой и егермейстером царского двора, служил в посольствах в Париже и Вене. Из своих личных средств он пожертвовал на пенсии, стипендии и другие пособия в России более миллиона рублей. За заслуги государь российский утвердил за ним титул князя Сан-Донато.

Одно из благодеяний П.П. Демидова увековечено на фасаде кафедрального собора Флоренции. Глядя на сверкающую на солнце бело-зеленую громаду Санта-Мария-дель-Фьоре, трудно представить, что относительно недавно ее фасад был из необработанного камня: в Средневековье у горожан не хватило средств на достройку собора. В середине XIX века отцы города призвали всех состоятельных флорентийцев к пожертвованиям на новый, мраморный фасад. Больше всех выделил П.П. Демидов, за что и увидел потом свой герб на самом почетном месте – справа от главного входа. Кстати, княжеский герб вместе с титулом итальянские Демидовы получили из рук местных правителей, поэтому в нем соединилось уральское кайло и геральдическая лилия Флоренции.

П.П. Демидов умер в 1885 году.

* * *

После смерти Павла Павловича «Вилла Пратолино» была унаследована его женой Еленой Петровной (урожденной княжной Трубецкой). Распорядителем хозяйства стал старший сын Елим Павлович Демидов, родившийся в 1868 году. В декабре 1891 года ему было разрешено пользоваться пожалованным отцу титулом князя Сан-Донато, но лишь в пределах Итальянского королевства.

Последняя итальянская Демидова – Мария Павловна (в замужестве Абамелек-Лазарева) – скончалась в 1955 году бездетной. Она была щедрой благотворительницей, так как сохранила капиталы своей семьи. Ее переписка сохранилась и находится в городском архиве Флоренции. В этой переписке есть целые списки обездоленных русских в разных городах Италии, которым она давала деньги. Все свое имущество она оставила племяннику – князю Павлу Карагеоргиевичу Югославскому. Тот в 1969 году продал «Виллу Пратолино» со всем ее убранством и демидовскими фамильными реликвиями на аукционе «Сотбис», и после разных перипетий оно нашло своего нынешнего хозяина – Флорентийскую провинцию, то есть районную администрацию.

«Виллу Пратолино» и парк площадью 155 гектаров новые хозяева решили превратить в общественный парк-музей «Вилла Демидофф». Он и появился на высоких холмах Болонской дороги, в десяти километрах от Флоренции. На огромной территории парка находится множество памятников разных эпох. П.П. Демидов сохранил и даже отреставрировал старые постройки еще времен Медичи. Одновременно в центре парка он установил памятник своему деду Н.Н. Демидову. Это – копия работы Лоренцо Бартолини, а оригинал находится во Флоренции, рядом с палаццо Серристори.

Несколько лет назад итальянскую общественность взволновало громко объявленное намерение российского правительства вернуть свою зарубежную собственность. В кем-то составленных совершенно абсурдных списках значилась и «Вилла Демидофф». После этого осторожные итальянцы, дабы не тревожить аппетиты России, постановили «Виллу Демидофф» переименовать в «Виллу Медичи». Впрочем, все во Флоренции продолжают называть ее по-старому.

Глава третья

Итальянский триумф и петербургская трагедия Карла Брюллова

Ни одного города на свете не любил Брюллов так, как Рим, ни в одном не чувствовал он себя столько дома, сколько в нем.

В.В. Стасов

Начнем с факта – великий русский художник Карл Павлович Брюллов умер в 1852 году в Италии, в курортном местечке Манциано, а потом тело художника было перевезено в Рим и погребено на кладбище Тестаччо.

Карл Брюллов родился в 1799 году в Санкт-Петербурге в семье академика, известного резчика по дереву и гравера, предками которого были французы-гугеноты по фамилии Брюлло.

С 1809 по 1821 год Карл занимался живописью в Академии художеств, был учеником Андрея Ивановича Иванова, отца автора знаменитого «Явления Христа народу». Будучи блестящим студентом, он получил золотую медаль по классу исторической живописи.

В 1822 году Карл был откомандирован в Италию на средства Общества поощрения художников. Надо сказать, что в это время живописцы из России нередко отправлялись в Италию, чтобы оттачивать там свое мастерство. В Российской академии художеств это называлось «для дальнейшего совершенствования в искусстве». Многие из очарованных Италией русских художников оставались в тех краях на долгие годы. Так, например, плодотворно работали в Италии Федор Матвеев, Сильвестр Щедрин, Федор Бруни, Петр Басин, Александр Иванов, Николай Ге и многие другие.

В 1822 году Общество поощрения художников, обратившее внимание на талант молодого художника, предложило Карлу поехать в Италию на четыре года с ежегодной стипендией в пять тысяч рублей. Он согласился при условии, что вместе с ним на средства общества в Италию будет направлен и его брат Александр (будущий архитектор, автор проекта Пулковской обсерватории и Михайловского театра в Петербурге). Получив на то разрешение, братья выехали в дальний путь в августе 1822 года. Перед отъездом император Александр I в знак монаршей милости (а формально потому, что Общество поощрения художников по уставу могло покровительствовать только отечественным талантам) разрешил им русифицировать свою фамилию, добавив в конце букву «в». Так Карл и Александр Брюлло стали Брюлловыми.

В итоге путешествие растянулось на двенадцать лет. Братья посетили Ригу, Берлин, Дрезден, Мюнхен, Венецию, Падую, Верону и Болонью (в каждом городе они делали остановки, знакомились с местными достопримечательностями и экспозициями картинных галерей, о чем Общество поощрения художников обязывало своих стипендиатов писать подробные отчеты), а потом, в начале мая 1823 года, обосновались в Риме, где в то время находилась целая колония русских художников, изучавших классическое искусство Италии. Со многими русскими «римлянами» Карл Брюллов встретился как со своими добрыми знакомыми, ибо знал их по совместной учебе в Петербургской академии художеств; другие быстро стали его друзьями, покорившись обаянию общительного новичка и сразу распознав в нем редкое живописное дарование и вполне зрелое, несмотря на молодость, мастерство.

* * *

В Риме братья Брюлловы поселились в доме, где жили многие художники, в районе нынешней улицы Систина, неподалеку от дворца Квиринале. Карл Брюллов быстро сумел стать душой общества не только среди русских «артистов» (так тогда называли художников и скульпторов), но и среди более широкого круга русской дворянской и разночинской интеллигенции, оказавшейся по тем или иным причинам на берегах Тибра.

В основном русские художники жили в «артистических» кварталах Рима вокруг площади Испании, и в обед все сходились в недорогом трактире «Лепре» («Заяц»), чрезвычайно популярном у художников-иностранцев, а вечером встречались в «Кафе Греко», своеобразном интернациональном клубе людей искусства, обитавших в Риме.

О своем жилище Карл писал отцу:

«В моей мастерской находятся: Аполлон Бельведерский, Венера Медицейская, Меркурий Ватиканский, торс Белъведерский, нога Геркулеса [правая] и голова Аякса. Какое приятное и полезное общество!»

А Александр дополнял описание брата:

«Из нашего дома можно видеть древний Рим, где Колизей, хотя разрушенный, но прекрасный, заставляет забывать все окружающее, чтобы смотреть на него. Наш дом разделен от папского только одной стеной и маленьким переулком, посему мы можем видеть очень хорошо папский сад, где деревья, покрытые апельсинами, и трава гораздо зеленее, нежели летом, заставляют нас забывать, что уже январь месяц».

Рассказывал Карл отцу и о своих занятиях:

«Папенька! Если хотите знать, где я с десяти часов утра по шесть часов вечера, посмотрите на эстамп Рима, который у нас висел: там увидите маленький купольчик собора Святого Петра, первый дом по правую руку или по левую – это называется Ватикан».

Именно в Ватикане Карл Брюллов оттачивал мастерство, копируя фрески великих мастеров, ради чего, собственно, он и был отправлен в Италию. Сам он был убежден: чтобы создать что-то достойное, надо «пережевать четыреста лет успехов живописи». И он их без устали «пережевывал», делая бесчисленные копии с картин художников Возрождения, этюды с натуры и внимательно изучая богатейшее классическое наследие Рима. В свободное время брал уроки ваяния у знаменитого датского скульптора Бертеля Торвальдсена, жившего поблизости.

Знание немецкого и французского языков, а также быстрые успехи в итальянском, на котором Карл Брюллов вскоре мог свободно изъясняться и даже писать, способствовали тому, что в отличие от многих других русских художников он установил тесные связи с итальянскими скульпторами Чинчиннато Баруцци и Иньяцио Фумагалли, с римским археологом и востоковедом Микеланджело Ланчи, ведущими артистами «Ла Скала» и других итальянских театров. Со многих из них Брюллов написал замечательные портреты.

Руководил русскими художниками в Риме Винченцо Камуччини, итальянский живописец академического направления, господствовавшего в это время и в официальном русском искусстве.

По правилам в качестве отчетной работы Карл Брюллов должен был сделать копию с какого-нибудь классического произведения. По инициативе русского посольства в Риме ему досталась «Афинская школа», фреска великого Рафаэля из папского дворца в Ватикане. Помимо этого художник делал много портретов и постепенно начал приобретать известность, а с нею – и немногочисленные пока заказы.

Через некоторое время Карл Брюллов отправил в Петербург на одобрение Общества поощрения художников свою первую работу, которая называлась «Итальянское утро»: на ней молодая женщина, приспустив блузу, умывалась у фонтана на фоне яркой южной зелени, пронизанной лучами солнца. Эта картина датирована 1823 годом. За ней последовали многочисленные жанровые картины: знаменитый «Итальянский полдень», «Прерванное свидание», «Лаццарони на берегу», «Монахини монастыря Святого Сердца в Риме, поющие у органа» и многие другие работы.

Глядя на эти работы, можно утверждать, что по-настоящему жить и радоваться жизни Карл Брюллов начал именно в Италии. И это было весьма характерно: стоило русскому художнику XIX века уехать в Италию, так он, забыв про засушенные академические конструкции, сразу обретал свежесть кисти и изящество манеры. Вот и итальянские жанровые работы Карла Брюллова словно были специально созданы для того, чтобы увлечь зрителя своей яркой красотой или чтобы играть роль украшения, например, гостиной или будуара.

* * *

В 1828 году Карл Брюллов порвал с Обществом поощрения художников из-за нерегулярной высылки ему положенной стипендии. После этого художнику необходимо было зарабатывать себе на жизнь, и он начал делать это, выполняя частные заказы. Более того, тут же выяснилось, что частные заказы могут приносить очень хорошие деньги, а также позволяют художнику чувствовать себя «вольным артистом». Сейчас это покажется удивительным, но в этом смысле Карл Брюллов был в России своего рода первооткрывателем.

Одной из первых больших работ на заказ стала для Карла Брюллова картина с историческим сюжетом «Последний день Помпеи». Ее заказал уже известный нам миллионер Анатолий Николаевич Демидов, живший в Италии. Он организовал художнику поездку в Помпеи, чтобы сделать на месте ряд эскизов, и заключил с ним контракт, обязывавший завершить полотно к концу 1830 года. Но сроки постоянно переносились. В результате самое, пожалуй, значительное полотно Карла Брюллова, созданное им в итальянский период творчества, было закончено лишь в 1833 году.

Кто-то считает, что сюжет картины был избран Карлом Брюлловым под влиянием брата Александра, усиленно изучавшего развалины Помпеи. Кому-то, например А.И. Герцену, кажется, что в решении художника обратиться именно к этой исторической теме лежало бессознательное отражение мыслей и чувств художника, вызванных поражением восстания декабристов в России. В конечном итоге все это не так важно. По-настоящему важно то, что появление этого полотна вызвало бурный восторг как в Италии, так и в России.

Картина с триумфом выставлялась на художественной выставке в Милане, и там поклонники художника носили его на руках по улицам. Потом она была выставлена в Лувре. Карла Брюллова избрали профессором первой степени Флорентийской академии художеств. Академии художеств Милана, Болоньи и Пармы избрали русского живописца своим почетным членом. Щедрый А.Н. Демидов, заплатив за «Последний день Помпеи» 40 тысяч франков, преподнес ее в дар Российскому императорскому дому, и ее автор получил орден Святой Анны 3-й степени. Николай I поместил картину в императорский Эрмитаж, а затем подарил Академии художеств (в настоящее время она находится в собрании Русского музея Санкт-Петербурга).

По свидетельству Григория Григорьевича Гагарина, сына князя Г.И. Гагарина, занимавшего в 1827–1832 годах пост русского посланника в Риме, успех картины «Последний день Помпеи» «был, можно сказать, единственный, какой когда-либо встречается в жизни художников. Это великое произведение вызвало в Италии безграничный энтузиазм. Города, где картина была выставлена, устраивали художнику торжественные приемы; ему посвящали стихотворения, его носили по улицам с музыкой, цветами и факелами… Везде его принимали с почетом как общеизвестного, торжествующего гения, всеми понятого и оцененного».

Вообще князь Г.И. Гагарин любил Карла Брюллова как сына, покровительствовал ему и не раз буквально спасал его в трудных ситуациях. Однажды, например, некая француженка Демулен, одна из юных поклонниц живописца, в порыве страсти не нашла ничего лучше, как нанять карету и ринуться на берег Тибра. Там она, расплатившись с кучером, сняв шляпку и шаль, бросилась в реку. В воспоминаниях Г.Г. Гагарина можно прочитать:

«Это происшествие наделало в Риме много шума. Чтобы извлечь Брюллова из того затруднительного положения, в какое он попал по собственной вине, мои родители предложили ему уехать вместе с нами на некоторое время за город. Он понял, что отдых среди чудной природы, совмещенный с правильной жизнью в семье, пользующейся общим уважением, может благотворно повлиять на его потрясенную душу и что новая жизнь поможет ему восстановить себя в общественном мнении, и принял наше предложение».

Гибель несчастной девицы Демулен в самом деле повергла Карла Брюллова в состояние депрессии. Князь Гагарин, чтобы оберечь художника от хандры и сплетен, увез его в имение Гротта-Феррата, и там он стал постепенно залечивать свое горе чтением и работой.

И вот в эту-то тихую сельскую жизнь, словно мятежный вихрь, вдруг ворвалась Юлия Самойлова.

* * *

Прекрасная Жюли, графиня Юлия Павловна Самойлова, «итальянское солнце» Брюллова. Она была аристократкой, дочерью генерал-лейтенанта Павла Петровича Палена и Марии Павловны Скавронской, а последняя была дочерью графа Скавронского, русского посланника в Неаполитанском королевстве, а тот был сыном простого лифляндского крестьянина Мартына Скавронского, которому посчастливилось оказаться племянником Марты Скавронской, более известной как русская императрица Екатерина I.

Юлия родилась в 1803 году, а уже через год ее родители развелись. В результате девочка осталась на попечении своей бабушки Екатерины Васильевны Скавронской, которая после смерти супруга вторично вышла замуж (причем по большой любви) за графа Юлия Помпеевича Питту.

На самом деле этого человека звали Джулио Ренато Литта-Висконти-Арезе. Он родился в 1763 году в Милане и по своему происхождению принадлежал к одному из самых знатных итальянских родов, который вел свое начало от миланского графского рода Висконти, связанного близкими узами родства с герцогским семейством Франческо Сфорца, столь знаменитым в истории как Милана, так и всей Италии. С семнадцати лет он был записан в рыцари Мальтийского ордена, в девятнадцать начал военную службу. В 1789 году граф прибыл в Санкт-Петербург и поступил на русскую службу в чине капитана 1 – го ранга с пожалованием генерал-майорской степени (26-летний миланец стал тогда самым молодым генералом в Российской империи).

Влюбившись в Екатерину Васильевну Скавронскую, граф умудрился вступить с ней в брак, вопреки орденским правилам, свято хранившим обет безбрачия. Для этого сам император Павел I посылал письмо папе римскому с прошением, и тот дал свое высочайшее согласие.

Граф Литта владел несметными богатствами, а законных наследников у него не было. И вот этот человек после смерти жены в 1825 году удочерил Юлию, окружив ее отцовской любовью. Что касается «отцовской любви» миланца, то существует даже версия, что у него был роман с дочерью Екатерины Васильевны Скавронской, ибо многие современники утверждали, что внешнее сходство ее дочери Юлии и Юлия Помпеевича было несомненно.

Когда Юлия в 20-х годах XIX века переехала жить в Италию, граф писал ей нежные письма, в которых рассказывал о себе и о петербургских новостях. Она не раз предлагала ему переехать в Милан, на что тот отвечал, что он не может жить в Италии и только в России чувствует себя способным служить и быть полезным.

В январе 1839 года старый граф умер. На церемонии отпевания присутствовал сам император Николай I, а похоронили его в Царском Селе, рядом с местной католической церковью. Практически все свое состояние он завещал своей любимой Юлии, и та стала обладательницей просто огромных богатств. У нее теперь были дворцы в Италии, во Франции и в России, доставшиеся ей в наследство и от графа Литта, и от графа Скавронского. В этой связи интересен следующий факт: ныне в собрании Государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге находится знаменитая работа Леонардо да Винчи «Мадонна Литта», некогда принадлежавшая миланским герцогам Висконти, а затем роду Литта. Эта картина была в числе сокровищ, перешедших по наследству к Юлии Самойловой, а потом, в 1865 году, шедевр выкупил для Эрмитажа император Александр II.

Юлии Павловне в это время было уже 35 лет. В 1825 году она вышла замуж за богатого и весьма незаурядного человека – гвардейского офицера графа Николая Александровича Самойлова. Тот был молод, весел и красив, с ним знался сам А.С. Пушкин. К сожалению, Юлия оказалась всего лишь избранницей матери полковника, а не его собственным сердечным выбором. Говорят, что зеленое сукно игорных столов привлекало его гораздо более, чем красота жены… Короче говоря, уже в 1827 году (граф Самойлов к тому времени стал полковником) они расстались «по взаимному соглашению». Детей у них не было; как говорится, и за то спасибо.

К.Д. Крюгер в своей книге «Замечательные женщины XIX столетия» пишет:

«В 30-е годы XIX столетия в обществе, под влиянием идей романтизма, возник новый тип великосветской женщины, свободной, дерзкой, блестящей. Таких дам называли «львицами». Они зачитывались романами Жорж Санд, курили, пренебрегали условностями и нередко имели очень бурную личную жизнь».

Графиня Юлия Павловна Самойлова полностью соответствовала этой характеристике: независимая, образованная, прекрасно разбирающаяся в искусстве, музыке и литературе, она прислушивалась лишь к голосу своего сердца и делала только то, что оно подсказывало ей. Она привыкла обо всем иметь свое собственное мнение и не стеснялась его свободно выражать.

Царственной осанкой, необычным оливковым тоном кожи, звонким голосом и свободной манерой разговора она покоряла многие мужские сердца, и сама при этом увлекалась беспрестанно.

Никто не знает, с какого момента они полюбили друг друга. Одни говорят, что это произошло в Риме, на приеме у княгини Зинаиды Александровны Волконской, другие – что «бесценный друг Бришка» (так графиня многие годы называла Карла Брюллова в своих письмах к нему) уже рисовал в ее присутствии эскизы к картине «Последний день

Помпеи». Утверждается даже, что лицо графини Самойловой узнается сразу в нескольких женских образах этой картины: испуганная девушка, молодая мать, укрывающая младенца, погибшая женщина в центре изображения…

Она сама никогда не могла дать точного ответа, но знала, что с самой первой их встречи стала будто «приворожена» к нему навсегда.

Как бы то ни было, настал день, когда графиня Юлия Павловна Самойлова уже более не мыслила ни одного дня без своего «милого Бришки». Судя по письмам, это было страстное чувство. Она писала ему:

«Мой дружка Бришка, люблю тебя более, чем изъяснить умею, обнимаю тебя и до гроба буду душевно тебе привержена».

Карл отвечал ей горячей взаимностью. В ней его привлекало все: и красота, и щедрость, и теплая, солнечная доброта, которая исходила вовсе не от ума, а от глубин тонко чувствующего сердца. Они были удивительно похожи душами, сердцами, восприятием мира. Они всегда понимали друг друга с полуслова, не посягали на свободу друг друга, и не было между ними ни секрета, ни тайны, ни пошлой ревности. Они все могли без ложного стеснения рассказать друг другу, могли весело посмеяться над самими собою. Они всегда и все прощали друг другу.

* * *

Однажды графиня Самойлова заказала Карлу Брюллову портрет своих воспитанниц Джованнины и Амацилии Пачини. Так появилась знаменитая «Всадница», грандиозное полотно, создание которого проходило на фоне расцвета их отношений.

Амацилия Пачини была дочерью итальянского композитора Джованни Пачини, умершего в 1867 году друга Юлии Павловны. О Джованнине известно мало. Существует даже версия, что ее настоящее имя было Джован-нина Кармина Бертолотти, и она была дочерью Клементины Перри, сестры второго мужа графини.

Фактически обе девочки были приемными дочерьми Юлии Павловны Самойловой, которых она очень любила и пыталась то счастливо выдать замуж, то показать мир и свою северную Родину – Россию, к которой графиня была очень привязана. К сожалению, Амацилия Пачини (маленькая девочка в розовом на балконе старинной виллы Кампо – один из персонажей бессмертной «Всадницы» Карла Брюллова), окончившая свои дни в одном из итальянских монастырей, после двух неудачных замужеств и нескольких лет вдовства, не смогла удержаться от того, чтобы не начать судиться с приемной мамой за часть дома, принадлежавшего ей наравне с сестрой Джованниной, не то по праву наследования, не то по договору удочерения (эта весьма запутанная история непонятна до конца и в наши дни). Ее скандальность добавила немало седых волос графине, но до конца своих дней она продолжала навещать Амацилию, писать ей письма и всячески поддерживать.

* * *

Карл Брюллов и Юлия Самойлова так и не стали супругами. При их характерах тихая семейная жизнь все равно была бы невозможна. Любя друг друга, но не давая друг другу никаких обязательств, они шли по жизни каждый своим путем, при этом многие годы оставаясь друг для друга дорогими людьми.

В жизни Карла Брюллова началась черная полоса, которая привела к все учащающимся приступам нервной меланхолии. Этому способствовали тяжелейшие обстоятельства: смерть родителей и брата Павла.

В 1836 году художник был вынужден вернуться в Россию. К этому его подвигло предписание Николая I о возвращении в Петербург для вступления на должность профессора Академии художеств. Карл Брюллов не решился ослушаться – остаться в Италии эмигрантом было бы слишком демонстративным шагом. Тем не менее он ехал в Петербург скрепя сердце, боясь сурового климата и неволи.

Петербургская пора стала для Карла Брюллова самой трудной и драматичной в жизни. Он часто говорил о том, что не чувствует в себе педагога. Эта роль была слишком обременительна для него. К сожалению для себя, художник не обнаружил в новой академии, где были упразднены младшие классы, того мастерства учеников, которое было для него само собой разумеющимся и обязательным.

Петербургский период жизни Карла Брюллова продолжался по апрель 1849 года. Он кое-как преподавал в академии, выполнял заказы по росписи Исаакиевского собора, писал большую картину «Осада Пскова» (она так и осталась неоконченной), но ни одна из этих работ не приносила ему удовлетворения. Художник Михаил Железнов, бывший его очень близким другом и учеником, пишет в своих воспоминаниях:

«Как жаль, что государь вытребовал Брюллова в Петербург! Заняв место в нашей Академии художеств, Брюллов попал в придворно-чиновнический круг, то есть именно в ту среду, в которой он по своему характеру, по своему воспитанию и привычке не умел и не мог жить… Он чувствовал себя несчастным, когда ему приходилось работать в присутствии царской фамилии».

* * *

А еще в 1839 году Карл Брюллов крайне неудачно женился, и это стало его большой и скрытой от посторонних глаз трагедией. «Избранницей» художника стала выдающаяся пианистка, ученица Фредерика Шопена, Эмилия Тимм, дочь рижского бургомистра.

В самом расцвете наивной юности, нежная, как весенний ландыш, она показалась усталому мастеру именно той единственной, которая, может быть, удалит из его сердца давнюю страсть к чересчур пылкой, излишне переменчивой, вечно неудовлетворенной Юлии Самойловой. Карл Павлович (а ему уже исполнилось сорок лет) всегда подпадал под сильное влияние музыки, а тут… Тут изящная Эмилия Тимм увлекла его игрою на рояле и своим пением, причем ее почтенный отец искусно подыгрывал дочери на скрипке.

Нет, Брюллов не кинулся на колени, не стал клясться в вечной любви; прежде всего он был художник, и потому выразил свои чувства созданием портрета прекрасной Эмили (сейчас он хранится в Третьяковской галерее).

Свадьба состоялась 27 января 1839 года. Тарас Шевченко, бывший тому свидетелем, вспоминает:

«В продолжение обряда Карл Павлович стоял, глубоко задумавшись; он ни разу не взглянул на свою прекрасную невесту».

Затем началась семейная жизнь, вполне добропорядочная, и казалось, что Карл Брюллов вполне доволен сделанным выбором.

К несчастью, жить вместе долго они не смогли, и причиной тому стал жестокий и деспотичный отец талантливой девушки. Своей властью над Эмилией он принудил ее даже после венчания с Карлом Брюлловым жить под «родительским кровом». Тогда эта прихоть показалась художнику странной – он был достаточно состоятельным, чтобы позволить себе собственный дом. Но Эмилии тоже хотелось жить вместе с отцом, и новоявленный супруг не стал возражать. Об истинной причине такой привязанности девушки к отчему дому Карл Павлович не догадывался до тех пор, пока не застал свою молодую жену в постели с… тестем. Законный супруг не смирился с «подобным адом» и, насилуя самого себя, по повелению императора Николая I написал шефу жандармов графу А.Х. Бенкендорфу позорное объяснение:

«Я влюбился страстно. Родители невесты, в особенности отец, тотчас составили план женить меня на ней… Девушка так искусно играла роль влюбленной, что я не подозревал обмана».

В результате он сумел получить через два месяца после венчания разрешение на полный развод, что было по тем временам совершенно уникальным случаем. Художник предпочел иметь ад в собственной одинокой душе, и он обрел его, этот молчаливый ад, взамен разрушенной навсегда веры в гармонию.

К счастью, бракоразводный процесс закончился довольно быстро, однако сплетни о семейных делах художника не утихали. Более того, у бывшего тестя хватило наглости требовать у Брюллова пожизненной пенсии для себя и дочери. Суд, естественно, не удовлетворил это прошение, но пришлось снова вытаскивать на свет омерзительные подробности всей этой истории.

Графиня Самойлова, конечно же, вскоре узнала горькую историю брака своего «милого Бришки», но никому не говорила о ней, боялась растерзать и свое и чужое сердце чересчур тягостным повествованием.

* * *

Вскоре Карл Брюллов и Юлия Самойлова снова встретились, когда она в 1842 году ненадолго приехала в Россию для похорон своего официального супруга, графа Самойлова.

Карл и Юлия были очень рады встрече, памятью о которой навсегда останется «Портрет графини Ю.П. Самойловой, удаляющейся с бала». Но вскоре графиня вернулась в Италию, возобновив образ жизни блестящей хозяйки салона искусств, литературы и музыки. Она общалась с композиторами Россини, Беллини, Доницетти, русскими литераторами и художниками, жившими в то время в Италии. Многим помогала. Ей принадлежала знаменитая вилла «Джулия» на озере Комо в окрестностях Милана. Карл и Юлия больше не виделись.

В сорок три года графиня Самойлова безумно влюбилась в молодого оперного певца Перри и вышла за него замуж. К несчастью, обожаемый муж умер от чахотки в том же 1846 году. Она отпела его в соборе Сан-Марко в Венеции, увезла тело в Париж и похоронила на кладбище Пер-Лашез.

После этого она осталась во Франции, утратила русское подданство, графский титул и почти все из своего огромного состояния. Но в ее характере было снова выйти замуж в 60 лет, чтобы вернуть себе графский титул. Это произошло в 1863 году, и ее мужем стал французский дипломат граф Шарль де Морне, но тот оставил супругу через год после венчания, объяснив это полным несходством характеров. Таким образом, Юлия Павловна так и закончила свои дни под прежней фамилией – Самойлова.

Состояние Юлии Павловны совершенно истощилось. Конечно, она не голодала, однако вынуждена была продать свои портреты, написанные Карлом Брюлловым. При этом многие из ее прежних «подопечных» теперь совсем забыли ее.

Юлия Павловна Самойлова умерла в Париже 14 марта 1875 года в возрасте семидесяти двух лет и была похоронена на кладбище Пер-Лашез в одном склепе со своим вторым мужем.

* * *

В Петербурге здоровье Карла Брюллова сильно пошатнулось. Во время работы над росписями плафона Исаакиевского собора он сильно простудился, и когда его состояние совсем ухудшилось, врачи рекомендовали ему сменить климат.

С тяжелыми мыслями в 1849 году он покинул Россию и поехал лечиться на испанский остров Мадейра. Курс лечения, который художник провел на острове, практически результатов никаких не дал, и в июне 1850 года он возвратился в Рим, ибо, как говорил Владимир Васильевич Стасов, тогдашний секретарь промышленника и мецената А.Н. Демидова, «ни одного города на свете не любил Брюллов так, как Рим, ни в одном не чувствовал он себя столько дома, сколько в нем».

В Италии Карл Брюллов поселился в семье своего друга Анджело Титтони, соратника Гарибальди, видного участника революционного движения и полковника национальной гвардии.

Художник пожаловался другу на ревматические боли, одолевшие его после росписей в Петербурге Исаакиевского собора. Анджело пригласил живописца в свой загородный дом в Манциано, заметив, что там, в нескольких километрах, в Стильяно, есть серно-йодистые источники, известные еще с античных времен, хорошо помогающие от ревматизма. Но кто знал, как вредны они для нездорового сердца…

Карл Брюллов поселился на верхнем этаже. День его был забит до предела. Он ездил на источники. Бродил по окрестностям. Много писал. Временами наезжал в Рим и часами простаивал в Сикстинской капелле перед «Страшным судом» Микеланджело.

В эти годы Брюлловым были созданы портреты членов семьи Титтони: так, Анджело изображен в образе Брута, а его дочь Джульетта – в образе Жанны д’Арк (портреты хранятся в Риме, в собрании семьи Титтони). В Москве, в Третьяковской галерее, находится один из самых талантливых портретов кисти Брюллова – изображение итальянского археолога, профессора Микеланджело Ланчи, а побывав во Флоренции, в галерее знаменитого музея «Палаццо Питти» можно увидеть картину Брюллова «Портрет А.Н. Демидова, князя Сан-Донато».

Художник скончался 11 (23) июня 1852 года в доме Анджело Титтони под Римом. Умер он после внезапного жестокого приступа.

Через три дня русский посланник в Риме направил в Санкт-Петербург срочную депешу:

«С искренним сожалением имею честь уведомить о кончине знаменитого нашего художника, профессора живописи К.П. Брюллова, последовавшей 11(23) сего июня, в местечке Манциано, в тридцати милях от Рима, куда он недавно отправился для пользования тамошними минеральными водами, коими с успехом пользовался и в прошлом году Хотя с самого прибытия его в Рим, в 1850 году, господин Брюллов более или менее страдал давнишней болезнью сердца (род аневризма), но не менее того кончина его была так скоропостижна, что он был в тот день сутра на ногах, обедал по обыкновению, как вдруг сделался с ним припадок удушья, и часа через три он испустил дух, в совершенной памяти, прежде нежели прибыл доктор, за коим послали в ближний город. По распоряжению Миссии тело было перевезено в Рим и сего дня похоронено».

Похоронили Карла Брюллова под высокими кипарисами на римском кладбище Тестаччо. Найти могилу легко – прямо у центрального входа стоит стрелка-указатель, да и местные рабочие с готовностью подведут к ней. На мраморном надгробии выбит горельефный портрет художника, скопированный с известного бюста работы И.П. Витали. На оборотной стороне памятника можно увидеть рельефное изображение медали, которой награждались лучшие выпускники Академии художеств, с надписью «Достойному».

Получается, графиня Юлия Павловна Самойлова пережила своего гениального возлюбленного на долгие двадцать три года.

Глава четвертая

Невозвращенец Пимен Орлов

Традиция стажировки русских художников в Италии была заложена еще Петром Великим… Средства на такие поездки тратились немалые, и государство было заинтересовано в том, чтобы они расходовались по назначению. Уж больно велик был для русских юношей соблазн, оказавшись «в радостном плену» итальянской жизни, загулять.

Л.А. Маркина

Безусловно, блестящее прошлое Италии, родоначальницы европейской цивилизации, ее удивительный климат и уникальные памятники – все это вместе взятое не могло не привлекать художников из разных стран. Именно поэтому Рим издавна считался своеобразной «Академией Европы». Здесь было чему поучиться, здесь шло творческое общение мастеров различных школ и направлений. Русские подключились к этому процессу позднее других, но именно они, особенно в первой половине XIX века, проявили себя наиболее ярко и самобытно.

Традиция стажировки русских художников в Италии была заложена при царе-реформаторе Петре Великом, когда в 1716 году туда были направлены братья Иван и Роман Никитины. За три года они освоили язык, побывали в Венеции и Риме, учились во Флоренции у профессора местной академии Томазо Реди. Во второй половине XVIII века пансионерами академии были художники А.П. Лосенко и П.И. Соколов, скульптор Ф.И. Шубин. В 1773 году в Венецию был послан обучаться театрально-декорационной живописи талантливый юноша Федор Алексеев.

Государство, тратя на подобные поездки немалые средства (командированные получали немалые стипендии, называвшиеся пансионами), было заинтересовано в том, чтобы они расходовались по назначению. Поэтому русские пансионеры находились под неусыпным надзором российских послов, а также специально выделенных для этой цели чиновников, обязывавших пансионеров регулярно писать подробные отчеты на родину.

В Венеции функцию такого наблюдателя исполнял маркиз Павел Маруцци, в Риме – академик И.Ф. Рейфенштейн, советник Гессен-Кассельского двора и почетный член Петербургской академии художеств. Русские пансионеры были обязаны ежегодно предоставлять не только отчеты о занятиях и путешествиях, но и этюды, эскизы и уже законченные произведения, которые экспонировались на академических выставках в Петербурге.

После революционных событий XVIII века и во времена Наполеоновских войн институт «пансионерства» в Петербургской академии художеств был отменен. Выпускник академии Орест Кипренский смог отправиться в Италию лишь в 1816 году, получив пансион от императрицы Елизаветы Алексеевны. Во Флоренции Кипренский получил общественное признание, был избран членом Флорентийской академии художеств и удостоен высокой чести – предложения первым из русских художников написать автопортрет для галереи Уффици, которую украшают изображения Рафаэля, Тициана, Рембрандта, Рубенса и многих других корифеев. «Увенчанный лаврами Европы» и поставивший «имя русское в ряду классических живописцев», как позднее отозвался о нем Александр Иванов, Кипренский воплотил в этом автопортрете романтический идеал художника-творца.

Положение с «пансионерством» изменилось с назначением в 1817 году президентом Петербургской академии художеств А.Н. Оленина. Энергично и решительно он принялся наводить в ней порядок. Возобновились заграничные поездки русских художников. А.Н. Оленин выделил трех выпускников, достойных представлять «три знатнейших художества» в Италии: живописца С.Ф. Щедрина, скульптора С.И. Гальберга и архитектора В.А. Глинку. К ним присоединился художник В.А. Сазонов, вольноотпущенный графа В.А. Румянцева, который отправлялся на средства покровителя.

За эти годы произошли серьезные изменения в правилах о «пансионерстве», усовершенствовалась система стажировок. Все попавшие в Италию были воспитанниками Петербургской академии художеств, удостоенными золотой медали за дипломную программу. Каждый из пансионеров получал 400 червонцев на дорогу, а затем – по 300 червонцев годовых. Исторические живописцы и скульпторы посылались сроком на шесть лет, пейзажисты, жанристы, баталисты – на три года.

В 1819–1830 годах заграничным пансионером академии был живописец П.В. Басин. В 1838 году вторично приехал в Италию «профессор второй степени» Ф.А. Бруни для завершения грандиозного полотна «Медный змий». Одновременно совершенствовали там свое мастерство академик А.В. Тыранов и художник-дилетант И.С. Шаповаленко, получивший в 1836 году вольную от своего полтавского помещика П.Н. Капниста.

С возникновением в 1820 году Общества поощрения художников появился еще один канал, по которому можно было получить стипендию и возможность стажироваться в Италии. Главной своей целью Общество поощрения художников провозгласило «помогать художникам, оказывающим дарование». Первыми пансионерами общества, как мы уже знаем, стали братья Александр и Карл Брюлловы. Они жили и работали в Риме. Здесь же в 1841 году создал своего «Медного змия» Ф.А. Бруни, в 1858 году «Явление Христа народу» А.А. Иванов.

В первой половине XIX века принято говорить о двух наиболее интересных периодах в жизни колонии русских художников в Риме. Первый сложился в 20-30-е годы, когда его идейным вдохновителем был Карл Брюллов. Второй, укладывающийся во временные рамки 40-50-х годов, проходит под определяющим влиянием А.А. Иванова. Точное число русских художников, в то время находившихся в Риме, назвать сложно. Вот только неполный перечень русских талантов, стажировавшихся здесь: художники А.А. Иванов, К.К. Каневский, М.И. Лебедев, А.Т. Марков, Т.А. Нефф, С.Ф. Федоров, гравер Ф.И. Иордан, архитекторы А.М. Горностаев, А.Т. Дурнов, Н.Е. Ефимов, И.Е. Ефимов, Р.И. Кузьмин.

Русские мастера, попавшие в безмятежную атмосферу Италии из Академии художеств, где царили строгие педагоги и рутина обучения, наслаждались непривычной свободой. Скромные средства стипендий обеспечивали молодым людям вполне безбедное существование, а соблазнов в Риме было множество. Н.В. Гоголь в письме к другу детства А.С. Данилевскому от 13 мая 1838 года писал:

«Что делают русские питторы, ты знаешь сам. К двенадцати и двум часам в Лепре, потом Кафе Греко, потом на Монте-Пинчи, потом в Bongout, потом опять в Лепре, потом на бильярд».

С 1840 года правительство России учредило в Риме должность «начальника над русскими художниками», назначив на эту должность Павла Ивановича Кривцова, который исполнял обязанности старшего секретаря при российском посольстве. Осенью 1841 года состоялось его официальное представление.

В одном из своих отчетов в Петербург П.И. Кривцов писал, что хотя он не может похвастаться «поведением наших художников», все же его взаимоотношения с творческими людьми пребывают в «той степени доверенной, без которой никакому начальнику не возможно обойтись». Главной целью в «усовершенствовании» этих «сношений» Павел Иванович считал завоевание доверия со стороны своих подопечных. Он подчеркивал необходимость достигнуть уверенности в сердцах пансионеров в «справедливой защите и вспомоществовании» начальника.

Вице-президент академии Ф.П. Толстой стремился лучше узнать жизнь русских художников в Риме и помочь им. Он много времени проводил в мастерских, изучал их произведения, помогал советами и пытался улучшить их материальное положение, для чего послал в Петербург прошение о выдаче новых ассигнований. Деятельность Ф.П. Толстого в Риме была самоотверженной защитой интересов русского искусства.

* * *

Не все русские художники-пансионеры возвращались обратно в Россию. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть списки похороненных на римском кладбище Тестаччо: здесь и художник Константин Васильевич Григорович, умерший в 1855 году, и художник Иван Григорьевич Давыдов, умерший в 1856 году, и художник Михаил Тарасович Марков, умерший в 1835 году, и художник Петр Степанович Петровский, умерший в 1842 году, и скульптор Петр Андреевич Ставассер, умерший в 1850 году, и архитектор Михаил Антонович Томаринский, умерший в 1841 году, и многие другие. Все они были пансионерами Императорской академии художеств.

Очень интересна в этом смысле судьба русского художника Пимена Никитича Орлова, приехавшего в Италию при содействии Общества поощрения художников в 1841 году.

Этот уникальный в своем роде человек, сын мельника с хутора Малохвощеватый Острогожского уезда Воронежской губернии, родился в 1812 году и с раннего детства чувствовал влечение к занятиям живописью. Однако его родители никак не сочувствовали его склонностям, а посему он ушел из дому и начал переходить учеником от одного художника к другому. Получив таким образом кое-какое знакомство с профессией странствующего художника, он пустился сам разъезжать по Малороссии и писать для помещиков образа и портреты, а иногда даже (лишь бы хорошо платили) красить крыши и полы.

Таким нехитрым способом Пимен Орлов добился некоторых успехов в искусстве, а потом случайно познакомившийся с ним уездный предводитель дворянства К.С. Гладкий счел полезным отправить его в Петербург для определения в Императорскую академию художеств, куда, после долгих усилий, он и поступил вольноприходящим учеником в 1834 году.

В Петербурге его главным наставником стал знаменитый художник К.П. Брюллов.

В 1837 году Пимен Орлов получил звание свободного художника, а через четыре года при содействии Общества поощрения художников он отправился в Италию.

Поселившись в Риме, Пимен Орлов, находясь в стесненном материальном положении, не посещал, как многие его соотечественники, трактир «Лепре» и «Кафе Греко», а почти все свое время отдавал рисованию портретов на заказ, ради заработка. Вскоре он составил себе репутацию прекрасного портретиста. Дальше – больше: Пимен Орлов завоевал известность благодаря своим многочисленным картинам, выполненным в итальянском варианте бытового классицизма с его преувеличенной «красивостью» в изображении персонажей и окружающей обстановки. Клиентам это очень нравилось…

Казалось бы, жизнь наладилась и стала приносить художнику все то, о чем он еще совсем недавно не мог и мечтать. И вдруг в 1849 году всем пансионерам, в том числе и Пимену Орлову, было велено вернуться в Россию. Это в его планы никак не входило, и он, отговариваясь болезнью глаз и желанием окончить картины из итальянской жизни, уже начатые им, ухитрился выхлопотать себе продолжение своего пребывания в Италии.

Оставшись в стране своей мечты, Пимен Орлов приобрел еще большую известность своими картинами на сюжеты из итальянского народного быта. Об изображенном на этих картинах можно судить по их названиям: «Осенний праздник», «Молодая римлянка у фонтана», «Итальянское утро», «Сцена во время римского карнавала» и т. д. Почти все свои картины Пимен Орлов выставлял в Риме, а посему был хорошо известен самой взыскательной итальянской публике. Картины Пимена Орлова пользовались большим спросом и на родине, поэтому он очень щепетильно относился к тому, чтобы они вовремя доставлялись в Петербург.

В 1857 году Пимен Орлов, так и оставшийся до конца своей жизни в Италии, был возведен в звание академика портретной живописи Императорской академии художеств. Умер художник в октябре 1865 года. Он был похоронен на римском кладбище Тестаччо, но могила его не сохранилась (прах был перенесен в общую могилу у Аврелиевой стены).

Глава пятая

Художники Сведомские: между Италией и Россией

Рим и Сведомские в моих воспоминаниях нераздельны. Они знали Рим и говорили по-итальянски, как кровные римляне.

В.М. Васнецов

Дворянская усадьба Сведомских, ныне памятник истории и культуры областного значения, располагается в селе Завод Михайловский Чайковского района Пермской области.

Основанием имения стали два винокуренных завода, построенных в первой половине XIX века Михаилом Гавриловичем Сведомским – титулярным советником Пермского губернского правления, кавалером ордена Святого Валентина 4-й степени.

В 1826 году Михаил Гаврилович купил лесные угодья, находившиеся рядом, обосновался здесь и построил церковь во имя Архангела Михаила. Имение наследовал его племянник, лесничий Александр Павлович Сведомский, отец будущих художников Александра и Павла Сведомских.

Братья родились в Петербурге (Александр – в 1848 году, Павел – в 1849 году), однако их детские и отроческие годы прошли в родовом имении «Михайловский завод». Потом они учились в Дюссельдорфской академии, а после нее – в Мюнхене у мастера портретной и жанровой живописи Михая Мункачи.

* * *

Получив классическое образование, братья оказались в Риме, который тогда считался идеальным местом для творчества.

Исследователь творчества братьев Сведомских искусствовед Марина Моретти пишет:

«Эти «беспечные россияне», как их называл в своих воспоминаниях Михаил Нестеров, каждый год проводили зимние месяцы в Риме, работая над историческими и жанровыми картинами в собственной мастерской на виа Маргутта и посещая знаменитое «Кафе Греко», где собиралось международное общество, временно или постоянно пребывающее в Вечном городе».

С 1875 года художники окончательно поселились в Риме, но ежегодно летом приезжали поработать в свое имение «Михайловский завод», где у них была мастерская. Именно поэтому братьев Сведомских называют «перелетными птицами», и, кстати сказать, судьбы их произведений повторили жизненные перипетии своих творцов, «разлетевшись» по разным странам и музеям.

Пик творчества братьев приходится на 1880-1890-е годы.

О римской жизни Сведомских вспоминают многие. Так, например, художник В.М. Васнецов пишет:

«В Риме в то время жили добрейшие и милейшие художники Сведомские. И около них ютилась вся колония русских художников».

То же подтверждает и художник Н.А. Прахов, сын первого в России профессора истории искусств, неоднократно бывавший у Сведомских в Риме:

«Мастерская и их квартиры были открыты для всех любителей искусств, и многие бездомные художники и соотечественники находили приют и деликатную помощь в трудную минуту жизни».

Они буквально спасли от смерти польского художника Вильгельма Котарбинского, ухаживая за ним во время болезни. В какое-то время с ними общался М.А. Врубель; братья находили для него работу. Художник-акварелист Ф.П. Рейман отмечал, что в Риме по зимам «бывает интересно у Сведомских», по свидетельству публициста и критика В.Л. Дедлова, мастерская в Риме, где всегда много спорили об искусстве, была своего рода «очагом искусства». На многих фотографиях из архива наследника художников Этторе Ребекки – Сведомские в мастерской, среди начатых и оконченных холстов, в окружении художников. В.Л. Дедлов отмечал «фантастическое убранство мастерской, похожей на оранжерею, так как стена и потолок были стеклянные. На стенах – картины, этюды, драпировки красивых материй, старинное оружие, характерные костюмы, полки с художественной посудой».

* * *

Несмотря на «связанность неразлучными узами крепкой любви и товарищеской дружбы», братья Сведомские были совершенными антиподами – как внешне, так и творчески.

Павел Александрович Сведомский родился в Санкт-Петербурге в июне 1849 года. Он очень много работал, о нем чаще писали. Его брат Александр (он был ровно на девять месяцев старше) не мог сконцентрироваться, он был постоянно чем-то увлечен – то фотографией, то шахматами. В результате он находился как бы «в тени» младшего брата.

Сейчас крайне трудно составить представление о творчестве братьев, так как нет даже сколько-нибудь приблизительного перечня их произведений. Особенно это касается картин, находящихся в зарубежных, в том числе частных собраниях. Неизвестно, например, где находится одна из лучших картин Павла Сведомского «Сцена из времен французской революции. 1789 год», которая имела большой успех на выставке в Париже.

Отметим, что в той же Италии работы братьев Сведомских покупали охотно, а вот в России интерес к художникам «постбрюлловского» поколения стал проявляться лишь в последние годы. Это и понятно, в период торжества критического реализма такие художники просто не могли чувствовать себя комфортно на родине, где их называли «эпигонами романтизма». Пытаясь понять причины, почему творчество Сведомских так хорошо известно в Италии, В.Л. Дедлов размышляет:

«Пожалуй, по складу таланта Сведомский больше иностранец, но есть и еще причина. Конечно, он не реалист в русском смысле, а художник независимый, а это у нас не способствует популярности. Затем, он не «передвижник», а член академических выставок. Академистов же у нас принято валить в одну кучу официальных, казенных живописцев».

Но даже весьма приблизительный перечень работ Павла Сведомского, составленный по известным источникам, говорит о сюжетном разнообразии, характеризующем его творчество. У него есть и большие исторические полотна («Школа невольниц», «Юлия, дочь Августа, в ссылке», «Сократу дверей Ксантиппы»), и работы «итальянского жанра» («Две римлянки с бубном и флейтой»), и чисто российские сюжеты («Бедная невеста», «Юродивый», «Вечер»), и портреты (портрет Анны Кутуковой-Сведомской, жены Александра Сведомского, и А.Н. Веселовского, ученого, историка литературы).

Картина 1882 года «Медуза» была куплена Павлом Михайловичем Третьяковым, и при жизни коллекционера находилась в экспозиции галереи. А в 1879 году Павел Сведомский получил серебряные медали Императорской академии художеств за картины «Москва горит» и «Дочь Камелии». В 1889 году он был удостоен золотой медали на Всемирной выставке в Париже за картину «1793 год. Жакерия».

Некоторые работы художника остались неоконченными. Близкий друг Сведомских Д.В. Шебардин оставил интересные замечания о том, как он работал. Например, задумав «Казнь Ермака», Павел Сведомский специально ездил в Екатеринбург и Тобольск, рисовал в музеях татарские костюмы и оружие, что-то собирал у населения, приобретал и делал сам множество снимков.

* * *

Особое значение в творчестве братьев Сведомских занимают росписи в соборе Святого Владимира в Киеве.

На эту работу их «подбил» Н.А. Прахов. Произошло это в римском «Кафе Греко», где любили собираться художники. Именно Прахов привез братьев в Киев. По воспоминаниям художника М.В. Нестерова, в Киев братья поехали вместе, так как они были «немыслимы порознь», настолько немыслимы, что, когда Александр женился, в России говорили, что «Сведомские женились».

Собор был задуман как храм-памятник русской истории, прежде всего истории православия. В течение десяти лет, с 1886 по 1896 год, братья Сведомские в Риме готовили эскизы. В Киеве работали вместе с М.В. Нестеровым, В.М. Васнецовым, М.А. Врубелем и В.А. Котарбинским. М.В. Нестеров потом вспоминал, что Киев в те годы «стал как бы центром художественной жизни России».

В соборе Павел Сведомский расписывал боковые – северную и южную – части собора, Александр помогал ему. Темы, которые были предложены Сведомским, – исторические, из земной жизни Христа. Эскизы и этюды к росписям находятся во многих коллекциях, в том числе Пермской галерее, а также в итальянском собрании Этторе Ребекки.

* * *

Александр Сведомский, родившийся в Санкт-Петербурге в сентябре 1848 года, не был так известен, как Павел. При этом ни по жанрам, ни по сюжетам, ни в технике живописи – ни в чем он на него не походил. Известные сегодня его произведения – это в основном пейзажи с элементами жанра. В работах Александра Сведомского всегда присутствует человек. Так, например, фигурка женщины, изображенной на террасе барского дома в Михайловском, вносит в пейзаж особую эмоциональную ноту. Есть у него и работы античной тематики. Например, «Улица в Помпеях» 1882 года – это реконструкция не только древней архитектуры, навеянная археологическими раскопками, но и жизни в античную эпоху. Эта картина сразу же была куплена П.М. Третьяковым. А в 1887 году меценат приобрел для своего собрания картину Александра Сведомского «На берегу Тибра».

В Италии находятся многочисленные итальянские пейзажи художника. На всех из них присутствуют люди. Например, в картине «На дворе гостиницы в Риме» запечатлен один из неприметных уголков Рима с группой людей, сидящих за столиками, гуляющими дамами, фигуркой девочки у фонтана.

* * *

Павел Александрович Сведомский умер в Швейцарии в сентябре 1904 года. Его брат, Александр Александрович Сведомский, умер в Риме в июне 1911 года. Оба они похоронены на римском кладбище Тестаччо. Весьма символичным выглядит тот факт, что покоятся неразлучные братья в одной могиле.

Ближайшие родственники Сведомских похоронены в Сан-Ремо, где находилась одна из самых больших на Лигурийском побережье колоний русских. Здесь была русская баня, русская пекарня, русская аптека. В Сан-Ремо вспоминали о русских курортных сезонах, которые в свое время открыла императрица Мария Александровна. Но это было в «другой жизни».

А после революции сюда двинулись неустроенные эмигранты. На старом кладбище Фоне, основанном в 1838 году, в Сан-Ремо нашли упокоение известные русские люди: граф Александр Александрович Мусин-Пушкин, графиня Александра Андреевна Олсуфьева, Любовь Павловна Гриценко-Бакст, дочь мецената П.М. Третьякова, вдова художника Н.Н. Гриценко, а в 1903–1909 годах жена художника Л.С. Бакста, и многие другие.

Спустя сто лет после своего основания Фоче переполнилось могилами, и муниципалитет Сан-Ремо учредил новое кладбище в пригороде Армеа. Работы по его устройству начались в 1946 году, а первые захоронения произошли в августе 1949 года. Здесь покоятся граф Андрей Андреевич Олсуфьев, умерший в 1967 году, графиня Анна Апраксина (урожденная княжна Баратова), умершая в 1953 году, и многие другие.

На кладбище в Армеа похоронены Анна Николаевна Кутукова-Сведомская, ее сестра Александра Николаевна Кутукова, умершая в Сан-Ремо в 1951 году, и дочь – Анна Александровна Мануэль-Джизмонди (урожденная Сведомская), умершая в 1973 году.

Анна Николаевна Кутукова-Сведомская пробовала себя в музыке, написала два романа. Она была вдвое моложе мужа и проживала в Риме с 1896 года вместе с сестрой Александрой (в замужестве Мартыновой), драматической актрисой.

Ее дочь, Анна Александровна (в семье ее звали Нитой), родившаяся в 1898 году, была красивой женщиной и талантливой художницей. В России ее имя совершенно неизвестно, и лишь серьезным любителям искусства она знакома как модель «Портрета Ниты Сведомской», написанного в 1916 году А.В. Лентуловым. Портрет был показан на выставке «Бубнового валета» того же года, в настоящее время он хранится в Вологодской картинной галерее.

Анна училась живописи, ваянию и зодчеству. По словам Марины Моретти, «она сызмальства росла в богемной итало-русской атмосфере».

После смерти отца и начала Первой мировой войны две Анны, мать и дочь, решили вернуться в Россию. Александра Николаевна ехать с ними отказалась и осталась в Италии.

Возвращение в Россию в то время не могло принести двум женщинам счастья. Началась революция, потом Гражданская война. Имение Сведомских и их дачи в Крыму были национализированы, началась беспросветная жизнь в нищете и без всяких надежд на возвращение старых порядков. К счастью, двум Аннам все же удалось в 1919 году бежать из Крыма на английском крейсере «Мальборо», пришедшем за вдовствующей императрицей Марией Федоровной, матерью последнего российского императора, и оставшимися в живых членами династии Романовых.

Естественно, поначалу эмигрантки обосновались в Риме. Они поселились на виа Маргутта в бывшей мастерской братьев Сведомских. Однако уже через год они перебрались на Лигурийское побережье, и в 1924 году осели в Сан-Ремо.

* * *

В 1925 году Анна Николаевна Кутукова-Сведомская умерла, а ее дочь в 1927 году вышла замуж за адвоката Паоло Мануэль-Джизмонди, принадлежавшего к древнему дворянскому роду. В следующем году на свет появился их единственный сын Микеле (Миша) Джизмонди.

Он стал адвокатом и археологом, женился на красивейшей женщине из старинного итальянского рода Клеопатре Пизани (кстати, ее немалая заслуга состоит в том, что произведения и архив Сведомских остались неразрозненными). Сам Микеле унаследовал художественные наклонности матери и всегда гордился своими русскими корнями, ревниво оберегая сохранившиеся картины братьев Сведомских и своей матери. Он скончался 17 апреля 2001 года.

Его мать умерла в 1973 году. Будучи художницей, она участвовала во многих выставках в Генуе и Сан-Ремо, написала портреты мужа и сына, много натюрмортов, создала несколько скульптур. По мнению искусствоведов, живопись Анны Сведомской-Джизмонди отличается эмоциональной чистотой и строгостью, изяществом рисунка. В ее работах присутствует мягкая стилизация примитивизма. О последних годах ее жизни искусствовед Марина Моретти пишет так:

«Русская дама вела в Сан-Ремо размеренный образ жизни, имела массу мелких привычек, как, например, полуденная игра в карты. Она бережно поддерживала отношения с соотечественниками, которых тогда еще оставалось немало на Лигурийском курорте, и славилась знанием этикета и европейских языков».

Детей у Микеле Джизмонди не было, но у его супруги, красавицы Клеопатры Пизани был взрослый сын – Этторе Ребекки. Став наследником отца, Этторе Ребекки начал разбирать богатый семейный архив и обнаружил огромное количество фотографий и рисунков из российской жизни конца XIX – начала XX века. Это были реликвии, оставшиеся от Александра Сведомского. Кроме того, ему достались 48 живописных работ братьев Сведомских.

Почувствовав личную ответственность за наследие русских художников, Этторе Ребекки обратился в Министерство культуры России с просьбой направить в Сан-Ремо российского искусствоведа, который смог бы оценить значимость архивов.

В результате осенью 2003 года в Италии побывала Н.В. Казаринова, заместитель директора Пермской художественной галереи, давно занимавшаяся творчеством братьев Сведомских. В Италии Нина Васильевна познакомилась с коллекцией и получила предварительное согласие на организацию выставки произведений Сведомских в Перми.

В июле 2005 года Этторе Ребекки с супругой Кларой Негри и дочерью Стефанией Брагироли побывал в Перми. Кульминацией их визита стало посещение выставки в Пермской государственной художественной галерее «Очарованные Италией: Павел и Александр Сведомские и русские художники второй половины XIX века», на которой были представлены произведения братьев и художников их круга из собраний Пермской художественной галереи, Государственной Третьяковской галереи, а также документы, книги, архивы из собрания господина Ребекки.

Глава шестая

Люба Достоевская из Больцано

Быть может, Рим полон тенями древних римлян, первых христиан, художников времен Возрождения и итальянцев прошлого столетия, что так доблестно погибали в борьбе за единство Италии. Все эти тени не могут оторваться от любимого города. Они по-прежнему владеют Римом, и мы, иностранцы, попадаем в плен к этим теням и не в силах отвести от них свои мысли.

Л.Ф. Достоевская

Из известных русских людей, живших и умерших в Италии, без всякого сомнения, следует рассказать и о Любе Достоевской, дочери великого писателя Федора Михайловича Достоевского.

Она умерла 10 ноября 1926 года в Италии. За несколько дней до смерти ее посетил консул Чехословакии, который тогда очень помог Любе.

Сравнительно недавно было обнаружено письмо, в котором он писал:

«Я должен признать, что дочка всемирно известного писателя умирает в нищете».

Федор, сын писателя, при таких же обстоятельствах умер в Москве. Ему было шестьдесят лет, а ей – пятьдесят семь.

Люба всегда хотела быть писательницей. «Почему все говорят о моем папе и никто не говорит обо мне?» – спрашивала она. Пытаясь стать писательницей, Люба на этом и оказалась сломлена, увидев, что написанные ею книги мало кто читает. Это была страшная трагедия для нее. Может быть, именно по этой причине она покинула Россию и умерла на чужбине…

* * *

В феврале 1867 года Ф.М. Достоевский женился на Анне Григорьевне Сниткиной, двадцатилетней стенографистке, которой он диктовал роман «Игрок».

Анна Григорьевна родилась в 1846 году в Санкт-Петербурге в семье мелкого чиновника Григория Ивановича Сниткина. С детства она зачитывалась произведениями Ф.М. Достоевского. Окончив стенографические курсы, с октября 1866 года в качестве стенографистки-переписчицы ей довелось участвовать в подготовке к печати романа «Игрок». Для нее и это было огромной радостью, но настоящим счастьем стала их последовавшая вскоре женитьба.

Новый роман Федора Михайловича «Преступление и наказание» был закончен и оплачен очень хорошо, но чтобы эти деньги у него не отобрали кредиторы, писатель вместе с новой женой уехал за границу.

За границей они провели в постоянной нужде и скитаниях четыре года, прожив их в Дрездене, Бадене, Женеве и Флоренции.

Эта поездка отражена в дневнике, который в 1867 году начала вести А.Г. Сниткина-Достоевская. По пути в Германию супруги остановились на несколько дней в Вильно. На здании, расположенном на том месте, где находилась гостиница, в которой останавливались Достоевские, в декабре 2006 года была открыта мемориальная табличка (автор – скульптор Ромуальдас Квинтас).

Направившись на юг, в Швейцарию, Достоевские заехали в Баден, где сперва Федор Михайлович выиграл на рулетке четыре тысячи франков, но не мог остановиться и проиграл все, что с ним было, не исключая своего платья и вещей жены. Почти год они жили в Женеве, где писатель отчаянно работал, и иногда нуждались в самом необходимом.

В марте 1868 года у них родилась первая дочь Софья, но уже в мае, в возрасте трех месяцев, ребенок умер, к неописуемому отчаянию родителей.

* * *

14 (26) сентября 1869 года в Дрездене, куда за два месяца до этого Ф.М. Достоевский с женой приехали из Флоренции, у них родилась дочь Люба.

Писатель тут же сообщил своему другу А.Н. Майкову:

«Три дня тому родилась у меня дочь, Любовь. Все обошлось превосходно, и ребенок большой, здоровый и красавица. Мы с Аней счастливы».

Через несколько месяцев после рождения дочери счастливый Федор Михайлович написал своей племяннице С.А. Ивановой:

«Не могу вам выразить, как я ее люблю… Девочка здоровая, веселая, развитая не по летам (то есть не по месяцам), все поет со мной, когда я запою, и все смеется; довольно тихий некапризный ребенок. На меня похожа до смешного, до малейших черт».

Анна Григорьевна, горячо любимая, добрая и умная жена, обустроила жизнь писателя, взяла на себя все экономические вопросы его деятельности, ас 1871 года Достоевский навсегда бросил рулетку.

Лишь в июле 1871 года, после того как удалось частично уплатить долги кредиторам, Ф.М. Достоевский вернулся на родину и снова прочно обосновался в Петербурге. Отсюда он обычно выезжал летом в Новгородскую губернию, в Старую Руссу, и несколько раз ездил для лечения в Германию на курорт Эмс.

По возвращении супругов в Петербург у них родились сыновья Федор (в июле 1871 года) и Алексей (в августе 1875 года). К несчастью, Алексей умер 16 мая 1878 года.

Анна Григорьевна вела все дела мужа с издателями и типографиями, сама издавала его сочинения. Кстати сказать, ей посвящен последний роман писателя «Братья Карамазовы».

В 1881 году, в год смерти Ф.М. Достоевского, Анне Григорьевне исполнилось тридцать пять лет. Вторично замуж она уже не выходила. После смерти писателя она собирала его рукописи, письма, документы, фотографии и организовала в 1906 году комнату, посвященную Федору Михайловичу, в Историческом музее в Москве. С 1929 года ее коллекция перешла в московский Музей-квартиру Ф.М. Достоевского.

Анна Григорьевна составила и издала в 1906 году «Библиографический указатель сочинений и произведений искусств, относящихся к жизни и деятельности Ф.М. Достоевского» и каталог «Музей памяти Ф.М. Достоевского в императорском Российском историческом музее имени Александра III в Москве, 1846–1903 гг.». Ее книги «Дневник А.Г. Достоевской, 1867 год» (опубликована в 1923 году) и «Воспоминания А.Г. Достоевской» (опубликована в 1925 году) являются важным источником для биографии писателя.

Умерла Анна Григорьевна в Ялте в голодном военном 1918 году. Через пятьдесят лет, в 1968 году, ее прах был перенесен в Александро-Невскую лавру и захоронен рядом с могилой мужа.

* * *

Когда умер Ф.М. Достоевский, Любе было одиннадцать лет.

Похороны отца, вылившиеся в грандиозное мероприятие, весьма сильно подействовали на ребенка. В конце концов это не лучшим образом сказалось на ее характере.

По воспоминаниям современников, Любовь Федоровна была заносчива, высокомерна да и просто неуживчива. Она не помогала матери в увековечивании славы Ф.М. Достоевского, создавая свой образ дочери знаменитого писателя, а потом и вовсе разъехалась с Анной Григорьевной.

Ее попытки писать вылились в сборник рассказов «Больные девушки» (1911), романы «Эмигрантка» (1912) и «Адвокатка» (1913), не встретившие большого признания.

Конечно же, Любовь Федоровна считала это несправедливым, но ей было особенно сложно, ведь все вокруг вольно или невольно сравнивали ее творчество с творчеством ее великого отца.

В романе «Эмигрантка» речь идет о некоей Ирине Мстинской, оказавшейся на чужбине. Роман этот лишен особых изысков, но его просто невозможно не считать автобиографическим, и в этом состоит его главная ценность. От имени своей героини Любовь Федоровна дает нам интереснейшие описания Италии и впечатления о ней русской девушки-эмигрантки. Вот, например, какое она дает описание Рима:

«Сначала средневековая часть города поглотила Ирину. Целыми днями бродила она по лабиринту узких грязных улиц, без тротуаров, где люди, лошади, ослы, трамваи и велосипедисты двигались общей массой посреди мостовой. Жутко и мрачно становилось у нее на душе при виде отвратительных домов, не жилищ, а, вернее, логовищ, в которых до сих пор живут римские бедняки. Каким контрастом представлялись ей рядом с этими логовищами соседние роскошные палаццо с чудесными дворами, с мраморной колоннадой и внутренними садиками, заросшими пальмами и апельсинными деревьями. Но и палаццо, несмотря на всю роскошь, давили ей сердце. Ирине вспомнилась вся жестокая и несправедливая жизнь Средних веков. Она понимала теперь эту жестокость: в этих мрачных переулках, в этих угрюмых дворцах, куда никогда не заглядывало солнце, нельзя было мыслить честно и правильно. Ясным стало для Ирины, почему человечество, покончив со средневековым режимом, тотчас после Французской революции, поспешило уйти из этого лабиринта кривых и смрадных переулков и придумало новый тип городов с широкими, залитыми солнцем улицами.

Лишь одни пьяццы с их восхитительными фонтанами освещали и радовали эти мрачные кварталы. Здесь лучше всего можно было наблюдать римскую толпу, неприглядную, лишенную своих живописных национальных костюмов, но столь своеобразную, столь интересную!»

А вот еще одно, не менее эмоциональное и спорное:

«Пансион, в котором поселилась Ирина, был переполнен, как и все вообще римские пансионы, старыми девушками всех национальностей. Какой-то таинственный ветер гонит их со всех концов света в Вечный город. Едут они, мечтая найти в нем мир и душевное спокойствие, и почти всегда его находят. Оно и немудрено: Рим – не город, а живописное, позолоченное солнечными лучами заката кладбище. На людей живых и деятельных Рим производит тяжелое впечатление; но людям, пропустившим жизнь мимо себя, это кладбище дорого и мило. Живя в других городах, эти отжившие люди чувствуют себя чуждыми лихорадочному движению вперед – оно их сердит и смущает. В Риме же нельзя думать ни о будущем, ни о настоящем. Мысли все время витают в прошлом, и люди интересуются лишь теми, что давно истлели в своих могилах».

А вот весьма интересное рассуждение о том, как менялось в начале XX века отношение людей к России:

«Русские люди представлялись ей богатырями и рыцарями, всегда готовыми сражаться за правду и христианскую веру, за всех обиженных и гонимых. Когда началась японская война, она с искренним удивлением спрашивала себя, как могли эти жалкие обезьяны объявить войну таким богатырям; даже жалела японцев за подобное безумие. Можно, поэтому, представить себе ее отчаянье, ее страданья при первых же наших неудачах!

Никого из близких не было у Ирины на войне, но каждое наше поражение оплакивалось ею, как собственное несчастье.

Поглощенная своим горем, она не придала значения ни русской революции, ни новым реформам. Как все страстно верующие люди, Ирина бросилась в другую крайность – в презрение к России.

Все стало ей постылым в родной стране. Не верила она больше никому: ни народу, ни интеллигенции. Все это были жалкие трусы, ограниченные, ленивые, необразованные.

Ирина стала чаще ездить за границу. Там, наоборот, все казалось ей прекрасным.

Она хвалила германского Бауэра за его трудолюбие, швейцарцев – за их порядок, французов – за гениальность.

Прежде, пробыв заграницей три месяца, Ирина чувствовала тоску по родине и, приезжая на границу, готова была обнять и расцеловать носильщика за его добродушное, славянское лицо.

Теперь она возвращалась домой с досадой, бранила русские порядки, с отвращением смотрела на скучные бесконечные поля, что уныло мелькали перед окнами сонно движущегося поезда, на всю заснувшую природу и жизнь».

В данном случае речь идет о героине романа Л.Ф. Достоевской, но в принципе так могла рассуждать любая русская девушка, оказавшаяся после революции перед выбором – оставаться в кардинально изменившейся России или уезжать в эмиграцию.

* * *

Работая над романом «Эмигрантка», Любовь Федоровна уже не раз жила за границей. А в 1913 году, после очередного выезда на лечение, она осталась там навсегда.

В эмиграции Л.Ф. Достоевская жила литературным трудом. С прекращением переписки с матерью после ее смерти летом 1918 года биографы дочери писателя почти потеряли ее след в Европе.

Известно лишь, что в 1921 году она присутствовала на торжестве по поводу 100-летнего юбилея Ф.М. Достоевского в немецком городе Эмс. В те дни она заявила прессе: «Если столетие со дня рождения Достоевского не может праздноваться в России, я хотела бы, чтобы это произошло в Европе; ведь уже давно Достоевский стал универсальным писателем, одним из тех светочей, которые освещают путь человечеству».

В Германии же Л.Ф. Достоевская написала и опубликовала (сначала на немецком, а позже и на других европейских языках) главный труд своей жизни: «Dostoejewski geschildert von seiner Tochter» (Miinchen, 1920). На русском языке эта книга вышла в России под названием «Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской» в 1922 году, но в сильно сокращенном варианте.

Эта книга содержит немало фактических неточностей и спорных утверждений, но, как записки очевидца, является достаточно ценным источником для исследователей творчества великого писателя.

В своей книге Любовь Федоровна довольно подробно описывает жизнь своих родителей за границей. Наибольший интерес для нас, естественно, представляют строки, посвященные Италии.

Л.Ф. Достоевская пишет:

«Прибыв в Италию, мои родители прежде всего остановились в Милане. Мой отец хотел снова увидеть знаменитый собор, который произвел на него глубокое впечатление во время его первого путешествия в Европу. Он осмотрел все детали его, пришел в восторг от его фасада, хотел даже взобраться на крышу для того, чтобы полюбоваться видом, простиравшимся далеко по Ломбардской равнине. С началом осенних дождей мои родители уехали в Флоренцию и устроились там на зиму. У них не было там знакомых, и они были предоставлены друг другу в течение нескольких месяцев…

Во Флоренции мой отец был очень занят: он писал свой роман «Идиот», начатый им в Женеве. Мать помогала ему, записывая стенографически сцены, которые он диктовал ей. Но все-таки она боялась мешать ему в часы, когда он сосредоточивался, и поставила себе задачу подробно изучить Флоренцию с ее прекрасными храмами и чудными художественными коллекциями. Она привыкла назначать мужу место встречи у какой-нибудь знаменитой картины, и когда Достоевский переставал писать, он встречался с нею в палаццо Питти. Мой отец не любил изучать картинные галереи с Бедекером[2] в руках; при первом же посещении он избирал несколько нравившихся ему картин и приходил часто любоваться ими, не интересуясь остальными. Долго стоял он перед своими любимыми картинами и излагал своей жене мысли, которые они возбуждали в нем. Затем они гуляли по городу, вдоль Арно. По дороге к дому мои родители делали круг для того, чтобы взглянуть на двери баптистерий, которыми восхищался мой отец. Если стояла хорошая погода, то они отправлялись на прогулку в Кашины или в сад Боболи. Розы, цветущие там в январе, произвели сильное впечатление на их северную фантазию. Мои родители привыкли в это время года видеть покрытые снегом реки, покрытые снегом улицы и закутанных в шубы людей. Цветы в январе казались им непостижимым явлением. Мой отец говорит о розах в саду Боболи в своих письмах к друзьям, а моя мать в своих воспоминаниях.

Весною моя мать снова почувствовала себя беременной. Отец был очень счастлив, когда узнал об этом; рождение маленькой Сони лишь усилило в нем жажду отцовских радостей. Так как климат Флоренции оказался полезным для моей матери, то мои родители предполагали первоначально провести еще один год в Италии. Но по мере приближения момента разрешения от бремени моей матери их план менялся. В гостиницах и меблированных квартирах Флоренции в то время не существовало нынешней многоязычной прислуги, одинаково скверно говорящей на всех языках. Скромная прислуга Флоренции того времени довольствовалась тем, что говорила хорошо по-итальянски. Моя мать скоро научилась кое-как болтать на этом языке и служила переводчицей моему отцу. Всецело занятый своим романом, он не мог изучать итальянский язык. И теперь, когда она вынуждена будет вскоре слечь и, быть может, даже заболеть серьезно, моя мать думала о том, как справится ее муж среди итальянской прислуги и сиделок. Отец также думал об этом и заявил жене, что предпочел бы провести зиму в стране, язык которой он знает. К этому времени Достоевский стал интересоваться славянским вопросом, который позже столь сильно занял его, и он предложил моей матери отправиться в Прагу, где он хотел ближе изучить чехов. Мои родители покинули Флоренцию в конце лета. Для того, чтобы не утомлять мою мать, они совершали лишь короткие дневные переезды, останавливались в Венеции, Триесте и Вене».

* * *

Личная жизнь Л.Ф. Достоевской не сложилась: ни мужа, ни детей у нее не было.

Последние два года своей жизни дочь писателя провела в Италии. Она переехала туда из Ниццы с целью продолжения лечения. По ее словам, во всем было «виновато ужасное беженское существование с подачками из разных благотворительных учреждений». В своем последнем письме в Россию, датированном 1926 годом, она просила племянника Андрея «отслужить панихиду о своей бабушке и дедушке Достоевских».

В последнее время она жила в местечке Гриес, теперь входящем в городскую черту Больцано. Благодаря поддержке заграничных литературных обществ она могла жить в хороших санаториях и, по указанию докторов, менять местности, так как была больна белокровием. В Гриесе она и умерла 10 ноября 1926 года в частной клинике известного доктора Ресслера.

В архиве тамошней православной церкви сохранилась метрическая книга прихода за 1926 год, в которой в графе об умерших крупным, «торжественным» почерком сделана запись:

«10 ноября н. ст. (28 октября ст. ст.) скончалась в городе Больцано Gries Любовь Федоровна Достоевская, дочь русского писателя Ф.М. Достоевского».

Русскую общественность о кончине дочери великого писателя известила эмигрантская газета «Возрождение», выходившая в Париже. Скромная похоронная процессия проводила Л.Ф. Достоевскую в последний путь. Ее погребли на небольшом местном кладбище Ольтризарко, которое во второй половине 50-х годов прошлого века было упразднено. При этом надгробие Л.Ф. Достоевской перенесли на центральное городское кладбище. Как написала местная газета, «здесь в новой достойной могиле упокоилась Эме Достоевская (так, на французский лад, она называла себя за границей. – С.Н.), великой заслугой которой является распространение бессмертных произведений ее отца». По прошествии времени надгробие было отреставрировано по почину и при содействии известного деятеля русской культуры в эмиграции барона Эдуарда Фальц-Фейна (дальнего родственника Л.Ф. Достоевской).

* * *

В 2019 году исполнилось 150 лет со дня рождения Любови Федоровны Достоевской, которая значительную часть своей жизни прожила в Европе и умерла в Италии.

В своих «Мемуарах» она показала себя истинной дочерью великого отца, написав пророческие слова:

«Ужасная гроза разразилась над Россией и разрушила всю нашу европейскую цивилизацию. После несчастной войны вспыхнула революция, которую давно предсказал Достоевский; трещина между нашими крестьянами и нашей интеллигенцией, все увеличивавшаяся в течение двух столетий, наконец стала пропастью. Наша одурманенная европейскими утопиями интеллигенция устремилась на Запад, тогда как народ наш, верный преданиям предков, обратился к Востоку. Русские интеллигенты, нигилисты и анархисты намеревались насадить в нашей стране европейский атеизм, тогда как наши глубоко религиозные крестьяне хотели остаться верными Христу. Результат этой борьбы развертывается перед нашими глазами».

Глава седьмая

Венценосные скитальцы

Будучи председателем Русского собрания в Риме, помещавшегося тогда в бывшей студии Кановы на виа Колоннетте, князь Романовский собирал деньги и средства для помощи беженцам, организовал бесплатную столовую. В эти годы он сделал бесконечно много добра, когда в разбитой и обнищавшей Италии оказалось немало беженцев.

Н.Н. Рутыч-Рутченко

В земле Италии покоится целый ряд представителей Российского императорского рода Романовых, и самым, пожалуй, известным из них является Его Императорское Высочество князь Сергей Георгиевич Романовский.

Как известно, Романовские – это специальный княжеский статус, разработанный для морганатического потомства Романовых, которым можно было обладать при условии получения дозволения на свой брак у главы династии. Такой статус получил, например, сын Великого князя Андрея Владимировича Романова от брака с балериной Матильдой Кшесинской, потомки Великого князя Дмитрия Павловича Романова от брака с американкой Одри Эмери и т. д.

Сергей Георгиевич был пасынком Великого князя Николая Николаевича Романова (младшего), первого сына Великого князя Николая Николаевича (старшего) и внука императора Николая I. Дело в том, что Николай Николаевич (младший) в 1907 году женился на Анастасии Николаевне (Стане Петрович-Негош), третьей дочери короля Николы I Черногорского, бывшей жене Георгия Максимилиановича де Богарне, князя Романовского и 6-го герцога Лейхтенбергского[3]. Их брак был счастливым, но детей у них не было. Зато у Анастасии Николаевны от первого брака имелись сын Сергей и дочь Елена.

Сергей Георгиевич родился в 1890 году в Петергофе и был военным моряком. В 1911 году он окончил Морской корпус, был участником Первой мировой войны, состоял при главнокомандующем Черноморским флотом адмирале А.А. Эбергарде. Уже в ноябре 1914 года ему довелось впервые понюхать пороха, а в 1916 году, командуя отрядом быстроходных катеров, С.Г. Романовский прикрывал десантную операцию, закончившуюся взятием Трапезунда. В результате в 1915–1916 годах князь был награжден двумя боевыми орденами и получил чин старшего лейтенанта.

* * *

Вдовствующая императрица Мария Федоровна жила в 1917 году в Киеве, где ее и застала революция. Она поехала в Ставку, в Могилев, повидаться со своим сыном государем Николаем II (он правил с 1894 года до отречения в 1917 году) и простилась с ним, увы, навсегда. Затем вдовствующая императрица уехала на Южный берег Крыма и поселилась в имении Ай-Тодор у Великого князя Александра Михайловича, сына Великого князя Михаила Николаевича и близкого друга Николая II, и Великой княгини Ксении Александровны. Там же жили и сыновья последних: князья Андрей, Федор, Никита, Дмитрий, Ростислав и Василий Александровичи. Их дочь княгиня Ирина Александровна со своим мужем князем Феликсом Феликсовичем Юсуповым и с их малолетней дочерью Ириной жили тоже в Крыму, по соседству от Ай-Тодора, в их имении Кореиз.

Затем, в 1918 году, вдовствующая императрица Мария Федоровна, Великий князь Александр Михайлович, Великая княгиня Ксения Александровна и их сыновья подверглись домашнему аресту, были переведены в Дюльбер, имение Великого князя Петра Николаевича, который тоже был там арестован со своей семьей.

Там же, в Дюльбере, который находился вблизи Ай-Тодора, были арестованы Великий князь Николай Николаевич со своей супругой Великой княгиней Анастасией Николаевной (Станой) и ее сыном князем Сергеем Георгиевичем Романовским, герцогом Лейхтенбергским.

Все они находились под большевистской стражей и не были убиты лишь благодаря преданности, уму и ловкости начальника охраны севастопольского моряка Задорожного, который, когда приехал грузовик с солдатами, потребовавшими выдачи «царских лиц», не выполнил их требований и заявил, что откроет огонь, если солдаты попытаются прибегнуть к силе.

Когда опасность миновала, вдовствующая императрица Мария Федоровна переехала в имение Великого князя Георгия Михайловича Харакс, рядом с Ай-Тодо-ром. Ее охранял конвой из белых офицеров. Великая княгиня Ксения Александровна с семьей вернулась к себе в Ай-Тодор. Великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича с их семействами в Дюльбере также охраняли белые офицеры.

Весной 1919 года, когда большевики подходили к Крыму, английский король предоставил в распоряжение Марии Федоровны крейсер «Мальборо», чтобы та могла уехать из России. Но императрица согласилась на это лишь при условии, что и все, кому угрожала в Крыму опасность, тоже будут эвакуированы. Союзники прислали за ними свои корабли, и таким образом лишь благодаря Марии Федоровне они были спасены.

Крейсер «Мальборо» вышел из Ялты 13 апреля 1919 года.

Князь Ф.Ф. Юсупов, плывший на этом же корабле, вспоминает:

«Эмигранты смотрели с палубы «Мальборо», как исчезает крымский берег, последние пяди родной земли, которую пришлось им покинуть. Одна и та же тревога, одна и та же мысль мучила их: когда возвращенье?.. Луч солнца, прорвавшись в тучах, осветил на миг побережье, усеянное белыми точечками, в которых всяк пытался различить свое жилище, бросаемое, быть может, навеки. Очертания гор таяли. Вскоре все исчезло. Осталось вокруг бескрайнее море.

На борту броненосца народу была тьма. Пожилые пассажиры занимали каюты. Кто помоложе устраивались в гамаках, на диванах и прочих случайных ложах. Спали где придется, многие просто на полу.

С горем пополам разместились все. Корабельная жизнь скоро наладилась. Главным занятием стала еда. После долгого-долгого вынужденного поста мы вдруг почувствовали, как оголодали. Никогда еще английская кухня не казалось столь изысканной! А белого хлеба мы и вкус-то забыли! Трехразового питания едва ли хватало утолить голод. Ели мы постоянно. Наша прожорливость не на шутку перепугала капитана. И то сказать: в два-три дня исчезали месячные припасы…

В первый вечер молодежь собралась в коридоре. Расселись на баулах и саквояжах. По просьбе друзей я взял гитару и запел цыганские песни. Открылась дверь, из каюты вышла императрица Мария Федоровна. Кивком она просила меня продолжать, села на чей-то чемодан и стала слушать. Глянув на нее, я увидел, что глаза ее полны слез.

Впереди над Босфором сияло солнце в ослепительно синем небе. Позади – черные грозовые тучи опускались на горизонт, как завеса на прошлое».

Великие князья Николай Николаевич и Петр Николаевич с семействами дошли с императрицей Марией Федоровной на крейсере «Мальборо» до Принкипо, а там пересели на корабль «Лорд Нельсон» и высадились в Генуе. Они жили в Италии, затем переехали на юг Франции, в Антиб. Из Антиба Великий князь Николай Николаевич и Великая княгиня Анастасия Николаевна переехали под Париж, в Шуаньи.

* * *

А вот князь Сергей Георгиевич Романовский, сын Великой княгини Анастасии Николаевны, вернулся из Италии в Добровольческую армию и стал единственным представителем своей фамилии, сражавшимся в рядах белой армии (по некоторым версиям, он и не покидал Крым, что выглядит при тогдашних обстоятельствах почти невероятно).

Как бы то ни было, в 1919 году князь воевал в отряде кораблей под командованием капитана 1-го ранга В.В. Бубнова. Во время обороны Крымских перешейков зимой 1920 года С.Г. Романовский, как офицер связи от флота, был прикомандирован к штабу 2-го корпуса генерала Я.А. Слащова. В июле того же года он был отправлен бароном П.Н. Врангелем к своему отчиму Великому князю Николаю Николаевичу (младшему), проживавшему тогда в Италии. Произошло это в связи с обнаружением в Севастополе заговора молодых офицеров-монархистов, желавших поставить во главе армии вместо П.Н. Врангеля Великого князя Николая Николаевича, а временно, до его приезда, его пасынка Сергея Георгиевича. Барон Врангель решительно поставил крест на этом деле, отправив молодых офицеров на фронт и написав Великому князю, чтобы тот оставил С.Г. Романовского у себя.

Биограф С.Г. Романовского А.С. Кручинин пишет об этом так:

«Приняв 22 марта 1920 года у генерала Деникина главное командование вооруженными силами

Юга России, барон П.Н. Врангель уже 28-го произвел старшего лейтенанта князя Романовского в капитаны 2-го ранга, однако вскоре склонился к мысли об изъятии его из состава слащовского штаба, а затем – и к высылке из Крыма. Рассказ об этом, содержащийся в записках Врангеля, не может не оставлять ощущения какой-то недоговоренности и лукавства. «Днем 1 июня я получил сообщение, что в Севастополе среди офицеров флота обнаружен «монархический заговор», и что значительное число офицеров арестовано», – пишет он, так формулируя цели «заговорщиков»: «Вместо меня, будто бы, во главе армии станет Великий князь Николай Николаевич, а временно, до его приезда, пасынок его герцог Сергей Георгиевич Лейхтенбергский». Далее, однако, выясняется, что удаление князя из окружения Слащова было предрешено еще 22 мая: считая, что якобы царившие в штабе слащовского корпуса «разгул и интриги» «не могли быть полезны юноше» [ «юноша» был обстрелянным моряком тридцати лет от роду, которого сам главнокомандующий недавно произвел в штаб-офицерский чин), Врангель «решил отправить его к отчиму», написав Великому князю письмо с просьбой «в интересах молодого человека оставить его при себе».

Так С.Г. Романовский оказался в Константинополе, а потом в Италии, рядом с матерью и отчимом (те, правда, в 1922 году переехали во Францию).

* * *

В эмиграции С.Г. Романовский проживал в Риме. Он жил в небольшой квартире на виа Панама и вел весьма скромный образ жизни, во многом связанный с живописью (он сам неплохо писал, и его работы даже экспонировались на эмигрантских выставках).

Кроме того, в Риме князь возглавлял Русское собрание, помогавшее в узком «мирке легенд о великом прошлом России» эмигрантам-россиянам всех племен и наречий создавать общий язык и глубокое взаимное понимание между старейшими из «старых» и новейшими из «новых» российских изгоев. Будучи по матери двоюродным братом короля Умберто II, правившего в 1946 году, князь имел возможность сразу после Второй мировой войны помогать многим русским, которым грозила насильственная репатриация. Кухня Русского собрания, находившегося в бывшей студии скульптора Антонио Кановы на виа Колоннетте, отпускала для русских эмигрантов, попавших в беду, по 150–200 дешевых до смешного и совсем бесплатных обедов в день.

Также после Второй мировой войны С.Г. Романовский одно время состоял почетным председателем Русского национального объединения (РНО), созданного главным редактором журнала «Часовой» капитаном В.В. Ореховым.

Надо сказать, что в отличие от других государств, где оказались представители русской эмиграции, в Италии было очень мало периодических эмигрантских изданий. В Риме издавался «Русский клич» – наиболее известное периодическое издание. «Русский клич» выходил под эгидой Русского собрания, председателем которого был князь С.Г. Романовский, поэтому у них кое-какие деньги были. Там участвовали наиболее известные русские эмигранты, жившие в Италии. Один из очевидцев вспоминает:

«Самым ярким моментом единения, слитности «новых» и «старых» римлян был Сергиев день 1946 года – именины князя С.Г. Романовского… Была и официальная часть с адресами, поздравлениями и подарками, был и большой концерт с исключительно русской программой, а потом вечеринка потекла сама собой, как будто не в Риме, а где-то на Волге или Днепре, где «студентов семья собиралась дружней»… Пели много, но вопреки эмигрантским традициям неизбежная в зарубежных собраниях «тоска по Родине» не прозвучала ни в одной ноте. И не могла прозвучать: на час, на два, но сама Родина была здесь, с нами».

Скончался С.Г. Романовский в Риме 16 декабря 1974 года. Там он и похоронен на кладбище Тестаччо в общей могиле. По этому поводу А.С. Кручинин пишет:

«В последнем обстоятельстве можно увидеть определенную символику, ибо этот человек, высоким положением как бы выделенный из общего ряда, вознесенный к ступеням императорского трона, в годы смуты и последовавшего изгнания всегда стремился быть в гуще событий, в одном строю с теми, кто боролся за честь погибавшей России, чем и создал своему имени особенное, неповторимое обаяние».

* * *

Также на кладбище Тестаччо в Риме похоронены Его Императорское Высочество князь Роман Петрович Романов (троюродный брат и крестник Николая II), умерший в Риме в октябре 1978 года, и его морганатическая жена Прасковья Дмитриевна (урожденная графиня Шереметева), умершая в декабре 1980 года.

Роман Петрович, родившийся в 1896 году, был сыном Великого князя Петра Николаевича Романова, сына Великого князя Николая Николаевича (старшего), и черногорской принцессы Милицы.

У них было два сына: Николай (1922 года рождения) и Дмитрий (1926 года рождения).

Николай Романович Романов, праправнук по прямой линии императора Николая I, родившийся в 1922 году во французском Антибе, учился в Риме.

В 1942 году он отверг предложение фашистского правительства стать королем оккупированной итальянцами Черногории. После войны жил в Италии и Швейцарии.

В 1952 году Н.Р. Романов женился в Каннах на итальянской графине Свеве делла Герардеска, родившейся в 1930 году во Флоренции. От этого брака в период с 1952 по 1961 год у них родилось три дочери: Наталья, Елизавета и Татьяна. Все они вышли замуж за итальянцев (Наталья – за Джузеппе Консоло, Елизавета – за Мауро Боначини, Татьяна – сначала за Джамбаттиста Алессандри, а потом за Джанкарло Тиротти). Все они имеют детей, в том числе и сыновей, но род Романовых на них закончился.

Сам же Н.Р. Романов в 1989 году возглавил Ассоциацию князей дома Романовых, созданную в 1973 году.

Его брат Дмитрий Романович Романов также родился во Франции.

В 1936 году он вместе с родителями переехал в Италию, где королевой была Елена, родная сестра Милицы Черногорской, приходившаяся соответственно его отцу родной теткой. Незадолго до освобождения Рима союзниками скрывался, так как немцы решили арестовать всех родственников итальянского короля. После референдума в Италии о монархии вслед за отрекшимся итальянским королем и его супругой Д.Р. Романов уехал в Египет. Там он работал на автомобильном заводе «Форд» в Александрии механиком, потом продавцом автомобилей. После свержения короля Фарука и начала гонений на европейцев он уехал из Египта и вернулся в Италию, где работал секретарем шефа судовой компании. Потом он переехал в Копенгаген, где более тридцати лет проработал в банковской сфере, дослужившись до поста директора одного из коммерческих банков.

В июле 1998 года Д.Р. Романов присутствовал на похоронах останков Николая II и его семьи в Санкт-Петербурге.

Глава восьмая

Зинаида Волконская, Ирен Голицына и другие представители самых знатных аристократических родов

Состав русских эмигрантов в Италии по сравнению с другими странами был довольно специфичным – среди них преобладали представители русской аристократической среды.

С. В. Волков

Русский некрополь в Италии, несомненно, является самым аристократическим. Он не велик – не более ста семейств, но не менее половины из них относятся к самым известным и титулованным фамилиям старых дворянских родов и высших кругов чиновничества.

* * *

Одним из самых известных и самых древних является княжеский род Волконских, происходящий от святого князя Михаила Всеволодовича Черниговского, умершего в 1246 году, младший сын которого Юрий получил в удел Тарусу. Правнуки Юрия переселились в Алексинский уезд, где приобрели вотчины на берегах реки Волкони (Волхонки), и от имени ее стали называться князьями Волконскими.

Многие из Волконских в разное время и по разным причинам вынуждены были эмигрировать из России, в том числе и в Италию. В частности, 18 октября 1934 года в Риме умер князь Александр Михайлович Волконский, сын сенатора М.С. Волконского и внук героя Отечественной войны 1812 года и декабриста генерала С.Г. Волконского.

Этот человек родился в 1866 году в Санкт-Петербурге. Он окончил юридический факультет Петербургского университета, потом служил в лейб-гвардии Кавалергардском полку. В 1895 году в составе русского чрезвычайного посольства он находился в Персии, а через два года был командирован в Пекин, после чего составил секретную записку «О необходимости усиления нашего стратегического положения на Дальнем Востоке», в которой говорилось о близости и неизбежности военного столкновения с Японией и о неготовности к нему России.

В 1901 году он стал капитаном, старшим адъютантом штаба 5-й пехотной дивизии, с 1902 по 1905 год служил в Главном штабе: был помощником делопроизводителя генерал-квартирмейстерской части, помощником столоначальника и столоначальником, занимавшимся военной статистикой иностранных государств, то есть выполнявшим функции аналитика военной разведки.

С февраля 1908 года А.М. Волконский был военным агентом России в Италии, изучавшим состояние вооруженных сил этой страны. С апреля 1908 года он стал полковником Генерального штаба. Как военный разведчик он отличился тем, что смог получить чертежи экспериментальных пулеметов «Перино» и «Ревелли» (последний был принят в серийное производство и находился на вооружении итальянской армии во время двух мировых войн).

В 1912 году, находясь в отпуске в Петербурге, во время празднования столетней годовщины Отечественной войны 1812 года, А.М. Волконский демонстративно отказался поддержать торжественный адрес на имя Николая II, в котором монарх был назван «самодержавным». За этот поступок он был подвергнут критике в монархической прессе, кроме того, ему было предложено подать рапорт об отставке, что князь и сделал. В том же 1912 году он был уволен в отставку «за болезнью, с мундиром и пенсией».

В 1915–1917 годах А.М. Волконский временно исполнял обязанности русского военного атташе в Риме. После прихода к власти большевиков он остался в эмиграции, занимаясь публицистикой, направленной против украинского национального движения.

В 1930 году этот удивительный человек официально принял католичество и 6 июня того же года был рукоположен в священники. В том же году он участвовал в съезде русского католического духовенства в Риме, по поручению которого написал сохраняющий свое значение до сих пор историко-догматический труд «Католичество и Священное Предание Востока». После этого А.М. Волконский являлся сотрудником комиссии Pro Russia, преподавателем русского и других славянских языков в Папском Восточном институте. Умер он в Риме в 1934 году и был похоронен на римском кладбище Верано (могила не сохранилась).

Также в Риме в октябре 1924 года умерла жена А.М. Волконского княгиня Евгения Петровна Волконская (урожденная Васильчикова).

В декабре 1909 года в Риме скончался и князь Михаил Сергеевич Волконский, отец А.М. Волконского, сенатор, член Государственного совета и обер-гофмаршал Высочайшего двора. Он был похоронен на знаменитом кладбище Тестаччо в Риме, но позже его прах якобы перевезли в имение, где некогда проживал его родственник по линии жены граф А.Х. Бенкендорф (точное место его захоронения под Таллинном не установлено).

В 1862 году в Риме умерла строгой подвижницей католицизма еще одна представительница рода Волконских – княгиня Зинаида Александровна Волконская, дочь князя А.М. Белосельского и В.Я. Татищевой.

Она родилась в 1792 году в Турине в семье князей Белосельских, чей род шел от самого Рюрика. Отец ее, российский посланник в Сардинии, был тонким знатоком древнеримского и европейского искусства и дал любимой дочери блестящее воспитание. С шести лет она бойко разговаривала по-французски и по-итальянски, позже освоила английский, а к двенадцати годам неплохо знала древнегреческий и латынь. Ее учили философии, истории живописи и литературе.

Вернувшись в Россию и выйдя в 1813 году замуж за князя Никиту Григорьевича Волконского, она сначала жила в Петербурге, где по сану и богатству мужа, а также по своему уму и по красоте занимала высокое положение при дворе.

В России З.А. Волконская предалась изучению родной старины, но в Петербурге ее научные стремления возбудили в высшем обществе лишь насмешки, и потому она в конце 1824 года переехала в Москву. Здесь княгиня стала центром всего, что было образованного и даровитого в русской жизни, и сама принялась за изучение родного языка, который до того мало знала, а также за изучение отечественной литературы и отечественных древностей: ее интересовали песни, обычаи, народные легенды. Ее постоянными собеседниками были В.А. Жуковский, А.С. Пушкин и юный Дмитрий Веневитинов. А.С. Пушкин, в частности, называл ее «царицей муз и красоты».

Князь Н.Г. Волконский, родной брат генерала-декабриста С.Г. Волконского и личный адъютант Александра I, был на одиннадцать лет старше своей красавицы-жены, про которую чего только не говорили, в том числе и то, что она – роковая женщина, по милости которой было разбито столько сердец… И правда, ею восхищался даже сам император.

Приемы княгини в доме на Тверской разительно отличались от тех, которыми славилась московская знать. У З.А. Волконской не танцевали и не играли в карты. На ее приемах музицировали, устраивали литературные чтения и домашние спектакли.

Так уж получилось, что князь Н.Г. Волконский прочно обосновался в своем петербургском дворце, а княгиня предпочитала Москву, и это породило новые сплетни. Но они быстро стихли. В самом деле, служебные обязанности удерживали князя в Петербурге, и он просто не мог пренебрегать ими ради московского салона супруги. Более того, княгиня никогда не переходила черту, за которой из объекта досужих толков она могла бы превратиться в героиню скандала.

Но время шло, и в светских сплетнях имя З.А. Волконской все чаще и чаще стало звучать рядом с именем графа Миньято Риччи, происходившего родом из Флоренции.

Он и его жена Екатерина Петровна (урожденная Лунина) прекрасно пели и стали частыми гостями княгини. А потом графиня Риччи перестала бывать в особняке на Тверской, и княгиня Волконская приняла это как должное. Почему бы?

Граф Миньято Риччи был строен, темноволос, у него были черные жгучие глаза и бархатный бас. Екатерина Лунина, дочь заслуженного генерала, одна из самых богатых московских невест, познакомилась с ним в Италии.

Лунины много раз и подолгу жили за границей, и Екатерина, обладавшая выдающимися музыкальными способностями, имела возможность обучаться в Филармонической академии в Болонье, где она даже была удостоена высшей награды того времени – лаврового венка.

Замуж за графа Миньято Риччи она вышла в Риме. По одним данным, это произошло в 1817 году, по другим – в 1820-м. Граф был родовит, но беден, и родные Екатерины (семья Луниных принадлежала к богатому русскому дворянству, и их состояние оценивалось в два миллиона рублей) не пришли в восторг от такого жениха. К тому же в свете говорили, что красавец Риччи «десятью, если не более, годами моложе своей жены». На самом деле он был моложе Екатерины на пять лет.

Они обвенчались тайно, и генерал-лейтенанту П.М. Лунину пришлось принять в семью нищего тосканского графа. После свадебного путешествия молодые обосновались в Москве, и новоиспеченная графиня Риччи ездила по городу с визитами: ей не терпелось похвастаться красавцем мужем. В дом на Тверской она нанесла один из первых визитов: З.А. Волконская входила в число ее подруг. Но теперь графиня Риччи не показывалась в салоне княгини Волконской, а ее муж по-прежнему был в числе здешних завсегдатаев…

Когда в воздухе запахло настоящим скандалом, княгиня З.А. Волконская покинула Россию и переехала в Рим, где и прожила остаток своей жизни. Граф Риччи осенью 1828 года развелся с женой и также уехал в Рим.

По Москве тут же пошли слухи, что разлучницей была не кто иная, как З.А. Волконская, отъезд которой в Италию лишь «подлил масла в огонь». Княгиня уехала в Рим не одна, а с сестрой и сыном. Любитель светских скандалов А.С. Пушкин написал тогда П.А. Вяземскому:

«Я отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды (Дай ей бог ни дна, ни покрышки, то есть ни Италии, ни графа Риччи!)».

Такой вот комментарий…

Как всегда бывает в подобных случаях, никто не взялся категорически отрицать или удостоверить факты. Бесспорно одно: близость Миньято Риччи к дому З.А. Волконской продолжалась всю жизнь, о чем свидетельствуют многочисленные письма княгини и близких к ней лиц.

А князь Н.Г. Волконский разводиться не захотел… Он слишком любил свою красавицу жену. В результате Никита Григорьевич отправился вслед за ней и остаток жизни прожил рядом с Зинаидой и ее графом.

Московский особняк З.А. Волконской, на котором красовался герб князей Белосельских, после ее отъезда много раз менял хозяев, пока в девяностые годы XIX века его не купил миллионер Григорий Григорьевич Елисеев (ныне этот дом хорошо известен как Елисеевский магазин на Тверской).

В Италии З.А. Волконская также содержала салон, принимала художников и писателей, щедро помогала католической церкви, и ее состояние быстро таяло. Ее официальный муж князь Н.Г. Волконский умер в 1844 году. Княгиня пережила его на восемнадцать лет. Она умерла в семидесятилетием возрасте от простуды. По слухам, однажды зимой во время прогулки она сняла теплое пальто и отдала его нищенке.

Сын З.А. Волконской князь Александр Никитич Волконский, тайный советник и дипломат, также умер в Риме в 1878 году.

* * *

В Италию эмигрировало немало представителей знаменитого княжеского рода Голицыных. В частности, здесь в Риме в октябре 1957 года умерла княгиня Нина Петровна Голицына (урожденная Ковальджи), первая жена драгунского полковника князя Бориса Львовича Голицына. Их дочерью была легенда мировой моды Ирина Борисовна (Ирен) Голицына, умершая в Риме в 2006 году.

Основателем этой ветви Голицыных был князь Сергей Федорович, родившийся в 1749 году и бывший флигель-адъютантом императрицы Екатерины II. Сергей Федорович был женат на родной племяннице князя Потемкина-Таврического княжне Варваре Васильевне Энгельгардт. Среди их десяти сыновей был Григорий Сергеевич Голицын, родившийся в 1779 году, тайный советник, генерал-адъютант, управляющий военной канцелярией императора Павла I. В числе его детей был Лев Григорьевич Голицын, родившийся в 1804 году. Его сын Лев Львович Голицын, родившийся в 1841 году, и был отцом князя Бориса Львовича Голицына, родившегося в 1878 году.

В истории моды XX века в основном гремят имена западных мастеров – Шанель, Сен-Лоран, Гальяно, Лагерфельд, Версаче. Однако у нас в стране мало кто знает, что среди именитых мэтров высокой моды свое не самое последнее место занимает и русская княгиня Голицына.

Она родилась в Тифлисе в 1916 году, как раз накануне революции. Отец Ирины был кадровым офицером и служил под командованием П.Н. Врангеля. В разгар революционных потрясений его семья вынуждена была эмигрировать в Италию. Мать и дочь приплыли в Константинополь, но к тому моменту Италия уже не принимала русских эмигрантов. Итальянский консул, знавший Нину Петровну по Тифлису, буквально подсунул их документы среди прочих бумаг, и разрешение на въезд в страну было подписано.

Сам полковник Б.Л. Голицын на некоторое время затерялся на дорогах Гражданской войны, и приехавшая в Италию жена с полуторагодовалой дочкой на руках уже и не мечтала увидеть его вновь. Освободившись из лагеря для военнопленных в Польше, Б.Л. Голицын смог воссоединиться с семьей в Риме лишь в 1922 году, но счастья в семью это не принесло: Борис Львович вскоре оставил Италию, перебрался в Париж и там вновь женился (он умер в Каннах 30 апреля 1958 года).

Однако фамилия Голицыных ко многому обязывала. Оставшись одна, мать Ирины начала работать преподавательницей музыки и иностранных языков, прилагая все усилия, чтобы дать дочери блестящее образование. Так Ирина Голицына в совершенстве овладела русским, английским, итальянским и французским языками, получила дипломы Кембриджа и Сорбонны.

В середине 1930-х годов жизнь в Италии была непредсказуемой, особенно для русских эмигрантов. Чтобы обрести самостоятельность, Ирина Голицына устроилась на работу в кино: она переводила фильмы с английского на итальянский. Тогда-то она и познакомилась с самыми яркими звездами итальянского кино, которые потом стали ее первыми клиентами и сделали ей неплохую рекламу.

Дворянское происхождение, врожденный вкус, прекрасное образование и новый круг общения – все это привило молодой княгине любовь к изяществу и элегантности. С другой стороны, существование в статусе русских эмигрантов не давало достаточно средств для покупки каких-то особых нарядов. В результате девушка начала сама придумывать фасоны, комбинировать доступные ей ткани и аксессуары. В конце концов стало ясно, что это и есть ее настоящее призвание, хотя поначалу она готовилась стать дипломатом, так как именно такая карьера, как ей казалось, даст ей возможность повидать мир. Для этого она даже окончила факультет политических наук. Но тут в ее жизнь вмешался его величество случай: как-то раз ее пригласили на бал, и там она познакомилась с сестрами Фонтана, которых тогда еще никто не знал и которые делали лишь первые шаги в мире высокой моды. Они предложили Голицыной стать их помощницей. Девушка, не раздумывая, согласилась и поступила на работу в маленькое швейное ателье на виа Эмилиа.

Очень скоро весть об элегантности и оригинальности моделей сестер Фонтана распространилась по итальянской столице, и постепенно мир богемы, а затем и вся римская аристократия начали одеваться именно здесь.

Ирина Голицына с интересом проработала в ателье сестер Фонтана несколько лет. Она изучала портновское искусство и моду, где ее кумирами были французские модельеры Кристиан Диор и Кристобаль Баленсиага. Это, кстати, и стало поводом для разрыва с сестрами Фонтана, которые были заядлыми поклонницами итальянского стиля.

Уже завоевав определенную известность, Ирина Голицына ушла из фирмы сестер Фонтана и открыла собственное дело, которое постепенно превратилось в разветвленную сеть и завоевало огромную популярность, причем не только в Италии. Так в 40-х годах был основан Дом высокой моды Irene Galitzine.

Организовать все Ирине Голицыной помогли друзья и ее будущий муж Сильвиу Медичи де Менезеш, представитель крупной португальской аристократии, родившийся в Бразилии. Их свадьба состоялась в 1949 году, а до этого княгине пришлось отправиться в Париж изучать французскую моду, очаровавшую ее элегантностью и фантазией. Во французской столице она накупила кучу платьев от Dior и Balensiaga, причем не только для того, чтобы пополнить собственный гардероб вещами любимых кутюрье. Вернувшись в Рим, она долго изучала тонкости отделок, швы и ткани.

Так же внимательно Ирина Голицына готовилась к демонстрации своей первой полноценной коллекции «Вся Италия», имевшей место в 1959 году. Как она сама потом говорила, в ней был воплощен приветливый и шутливый характер темпераментных итальянцев.

А вот уже всемирную известность Ирина Голицына приобрела в 1960 году, когда ее Дом высокой моды выпустил коллекцию брючных шелковых костюмов, которые главный редактор американского журнала Vogue легендарная Диана Вриланд окрестила «дворцовой пижамой» (palazzo pajama).

Как говорится, наутро после первого показа Ирина Голицына проснулась знаменитой, а ее брючные костюмы стали любимым нарядом самых знаменитых и красивых женщин того времени. Как ни удивительно, но история появления «дворцовой пижамы» опять-таки случайна. Обычно Ирина и ее муж проводили отпуск на острове Капри, где дамы носили комплекты от Эмилио Пуччи и походили в них на учениц частного колледжа. Ирина Голицына не стала мириться с этим и сшила сама себе несколько шелковых костюмов. Ими заинтересовались не только подруги, но и профессионалы. А сегодня несколько образцов этих ее изделий хранится в Метрополитен-музее в Нью-Йорке, в Музее костюма в Петербурге и Музее Виктории и Альберта в Лондоне.

В 1960 году Ирина Голицына была включена международным жюри в список самых элегантных модельеров, куда вошли также Коко Шанель и Симонетта Фабиани. Ее римская квартира была обустроена на итальянский манер, но повсюду были расставлены фотографии знаменитых русских, по преимуществу августейших особ. Было видно, что эта женщина, вращаясь в высших итальянских кругах, осталась русской не только по фамилии, но всем своим существом.

С тех пор княгиня Голицына представила на суд взыскательной публики немало новых коллекций. Общим в них было одно – классическая элегантность и сохранившийся навсегда дух аристократизма в сочетании с итальянским темпераментом и славянской пластичностью. Так Ирина Голицына стала родоначальницей новой линии моды.

В 1962 году итальянская пресса назвала ее «Дизайнером года». Она одевала Грету Гарбо, Софи Лорен, Элизабет Тейлор, Одри Хепберн, Клаудию Кардинале и многих других звезд, устраивала закрытые показы моды в Белом доме и дружила с Жаклин Кеннеди. Последняя, например, надела ее черное платье с кружевной вуалью во время визита в Ватикан.

Ирина Голицына не раз путешествовала на яхте Аристотеля Онассиса «Кристина». Роман миллиардера с Марией Каллас начинался на ее глазах. Другая история любви – между Элизабет Тейлор и Ричардом Бартоном – также развивалась у нее на глазах, и происходила она в Риме во время съемок фильма «Клеопатра». «Когда Элизабет хотела остаться одна с Бартоном, она отправляла мужа покупать себе платья, – рассказывала княгиня, – поэтому мы вечно находили Эдди Фишера у нас в ателье и под конец уже не знали, что ему предложить».

Гораздо позднее, в 1988 году, имея за плечами колоссальный опыт, международные награды и славу, Ирина Борисовна Голицына осуществила свою главную мечту – она приехала в Россию, и сделала это триумфально, устроив ряд показов, имевших огромный успех. В 1996 году она открыла свой фирменный магазин в Москве.

Княгиня И.Б. Голицына прожила жизнь, похожую на интереснейший роман, в котором переплеталась политика и красота, талант и слава. Она умерла в своем доме в Риме на восемьдесят девятом году жизни. Произошло это 21 октября 2006 года.

Также в Риме умерли ее мать Нина Петровна Голицына (в 1957 году), бабушка София Ивановна Ковальджи (в 1930 году) и муж Сильвиу Медичи де Менезеш (в 1989 году).

* * *

Пожалуй, самым знаменитым представителем княжеского рода Щербатовых из числа эмигрировавших в Италию является князь Сергей Александрович Щербатов, художник, меценат и коллекционер (умер в 1962 году в Риме). Его предком по материнской линии был сподвижник Петра I Ф.М. Апраксин, по отцовской линии – историк М.М. Щербатов.

Князь С.А. Щербатов занимался живописью, учился у Л.О. Пастернака и И.Э. Грабаря. В 1902–1903 годах он устроил в Петербурге постоянно действующий художественный салон «Современное искусство». В подготовке выставки участвовала группа художников, среди которых одно из первых мест принадлежало И.Э. Грабарю, но выставка не оправдала в полной мере ожиданий устроителей. В дальнейшем в салоне устраивались и другие выставки, в том числе художников К.А. Сомова, Н.К. Рериха, японских графиков, французского ювелира и мастера художественного стекла Рене Лалика.

Князь С.А. Щербатов владел крупным художественным собранием, которое состояло как из лично им собранных коллекций, так и доставшихся ему по наследству. Фамильное собрание включало мебель, ковры, канделябры, фарфор, графику и картины. Особую историко-художественную ценность имела портретная галерея, представлявшая в произведениях западноевропейских и отечественных мастеров род Щербатовых начиная с петровских времен.

В русской части собрания были представлены лучшие работы художников «серебряного века». Одним из первых в России он открыл японских мастеров. Западноевропейские художники были представлены картинами XVII–XVIII веков, за исключением «Кельнерши», шедевра Огюста Ренуара, а также статуй работы Аристида Майоля.

Основу собрания икон составляли произведения новгородской школы.

В 1913 году в Москве под наблюдением С.А. Щербатова на Новинском бульваре возвели оригинальный особняк-музей, за который архитектор А.И. Таманов получил первую премию Академии художеств. Здание было предназначено для задуманного князем музея частных коллекций.

С.А. Щербатову удалось выполнить первую часть своего плана: построить оригинальное здание и превратить свою квартиру в музей. В дальнейшем он собирался завещать свой дом городу Москве, который должен был бы со временем называться «Городским музеем частных собраний».

В этом доме на Новинском бульваре В.А. Серов работал над своим последним произведением – портретом княгини Полины Ивановны Щербатовой, жены Сергея Александровича. Это произведение ныне хранится в Третьяковской галерее.

В 1917 году, вскоре после революции, С.А. Щербатов эмигрировал. Сначала он жил во Франции, затем переехал в Италию. В годы жизни за рубежом он написал мемуары, в которых воссоздал многие интереснейшие страницы художественной жизни Москвы первых десятилетий XX века. Его коллекция в России стала государственной собственностью и была в значительной степени разрознена и продана за границу (в том числе Ренуар). Многие произведения безвозвратно пропали.

Рядом с С.А. Щербатовым на римском кладбище Тестаччо покоится его жена княгиня Полина Ивановна Щербатова (урожденная Розанова), умершая в 1966 году, а также их дочь и внук.

* * *

Много умерло в Италии и представителей славного рода Шереметевых. Так, например, в ноябре 1943 года в Риме скончался граф Дмитрий Сергеевич Шереметев, полковник лейб-гвардии Кавалергардского полка, флигель-адъютант императора Николая II, эмигрировавший в 1918 году. В Италии в 1926–1929 годах он был председателем Союза русских дворян в эмиграции.

Вместе с ним на римском кладбище Тестаччо покоится его жена Ирина Илларионовна (урожденная Воронцова-Дашкова), дочь министра императорского двора и наместника на Кавказе графа И.И. Воронцова-Дашкова, умершая в январе 1959 года, а также сын Сергей Дмитриевич Шереметев, умерший в 1972 году.

Интересно отметить, что родная сестра Ирины Илларионовны Софья Воронцова-Дашкова была замужем за уже известным нам Елимом Павловичем Демидовым, князем Сан-Донато.

Также в Риме в марте 1966 года скончалась графиня Елена Феофиловна Шереметева (урожденная баронесса Мейендорф). Ровно через два года в Риме же скончался военный губернатор Львова в 1916–1917 годах Сергей Владимирович Шереметев-Строганов, сын В.А. Шереметева и М.Г. Шереметевой, урожденной графини Строгановой, что стало для него поводом именоваться (без каких-либо законных на то оснований) в эмиграции двойной фамилией. В январе 1976 года в Риме скончался граф Павел Петрович Шереметев, родившийся в Санкт-Петербурге в 1912 году.

* * *

В Риме на кладбище Тестаччо похоронено немало других представителей самых известных русских аристократических фамилий. Здесь, например, покоится Светлейшая княжна Елена Константиновна Горчакова. Она умерла в 1948 году в Сант-Анелло близ Сорренто (Кампания).

Здесь же покоятся княжна Мария Викторовна Барятинская, председательница «Кружка поощрения молодых русских художников» в Риме, умершая в Риме в 1942 году, и ее сестра, художница княжна Ольга Викторовна Барятинская, умершая в Риме в 1932 году. Их мать, княгиня София Николаевна Барятинская (урожденная Каханова), также умерла в Риме в 1938 году (возможно, она захоронена в могилу своих дочерей). Муж последней, князь Виктор Иванович Барятинский, отставной капитан 1 – го ранга и шталмейстер Высочайшего двора, умер в Риме в мае 1904 года (его тело было отправлено в Россию для предания земле в Курской губернии).

В 1912 году в Риме умер чиновник Министерства внутренних дел князь Виктор Николаевич Гагарин. Вместе с ним на кладбище Тестаччо похоронены его жена, княгиня Мария Андреевна Гагарина (урожденная баронесса Будберг), умершая в 1917 году, а также их дочери, княжна Мария Викторовна Гагарина, умершая в 1924 году, княжна София Викторовна Гагарина, умершая в 1966 году, и княжна Александра Викторовна Гагарина (по мужу Эпифани), умершая в 1930 году. Мужем последней был римлянин Уго Эпифани, умерший в 1949 году.

В апреле 1943 года в Риме умер князь Владимир Андреевич Друцкой-Соколинский, бывший минский гражданский губернатор, статский советник и камергер Высочайшего двора. Вместе с ним на кладбище Тестаччо похоронены его мать, княгиня Мария Николаевна Друцкая-Соколинская (урожденная Протасова), умершая в Риме в 1956 году, а также жена, княгиня Лидия Андреевна Друцкая-Соколинская (урожденная Ширкевич), умершая в Брюсселе в 1972 году.

Здесь же покоится умершая в марте 1835 года княжна Прасковья Петровна Вяземская, дочь известного поэта и литературного критика Петра Андреевича Вяземского.

Глава девятая

Белая гвардия

Когда весной 1919 года красные подошли к Крыму, поняли мы, что это конец… Весть о близком отъезде императрицы и Великого князя Николая разлетелась со скоростью света и вызвала колоссальную панику. Люди просились также уехать. Но один военный корабль не мог вместить тысячи и тысячи граждан, бежавших от большевистской пули.

Ф.Ф. Юсупов-младший

Волна массовой эмиграции, последовавшая вслед за революцией и Гражданской войной, разными путями привела в Италию большое количество офицеров белой армии. В их числе можно назвать генерал-лейтенантов князя М.М. Кантакузена и барона А.И. Сталь фон Гольштейна, генерал-майоров В.Т. Матвеева, К.Т. Калиновского, В.А. Подымова, Н.Е. Курлова и К.М. фон Вольфа, полковников князя А.М. Волконского и графа Д.С. Шереметева, капитанов 1-го ранга О.А. Щербачева и Д.В. фон Дена и других.

Многие из них потом перебрались в другие страны, но и на территории Италии сейчас похоронено немало представителей Белой гвардии. В их числе можно назвать генерал-майоров И.П. Астахова, Н.А. Врангеля, Н.П. Ферзена и П.П. Богаевского, контр-адмирала Л.Л. Иванова и некоторых других. Но, пожалуй, самыми известными русскими военачальниками, жившими после революции и умершими в Италии, являются генерал-лейтенант и командующий Московским военным округом князь Феликс Феликсович Юсупов и генерал от кавалерии и активный масон Василий Иосифович Ромейко-Гурко.

* * *

Князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, праправнук М.И. Кутузова и внук прусского короля, родился в Петербурге в 1856 году.

Его отец – Феликс Николаевич Эльстон, родившийся в 1820 году, по слухам, был внебрачным сыном Фридриха Вильгельма IV Прусского. Женившись на Елене Сергеевне Сумароковой, единственной дочери графа Сумарокова, он получил право именоваться графом Сумароковым-Эльстоном (от этого брака родилось семь детей, в том числе сын Феликс).

Феликс Феликсович учился в Пажеском корпусе (не окончил), в 1876 году выдержал офицерский экзамен при Чугуевском пехотном юнкерском училище, стал корнетом, а потом был выпущен в Одесский уланский полк. В 1877–1878 годах он был участником войны с Турцией, в 1879 году был прикомандирован к Кавалергардскому полку.

В 1882 году он женился на княжне Зинаиде Николаевне Юсуповой, дочери князя Николая Борисовича Юсупова, именуемого в родословии «младшим» (в отличие от легендарного деда, князя Николая Борисовича Юсупова, ставшего одним из самых заметных персонажей в истории Российской империи в период от Екатерины Великой до Николая I)[4].

Князь Н.Б. Юсупов-младший долгое время жил в Европе, где он выполнял дипломатические поручения императора. По возвращении в Россию он женился на графине Татьяне Александровне Рибопьер. У четы Юсуповых родились красавицы дочери Зинаида и Татьяна.

Николай Борисович сделал блестящую придворную и статскую карьеру. Свободное время он отдавал музицированию и композиции, обладая незаурядным дарованием в этой области искусства. Н.Б. Юсупов состоял почетным членом Парижской консерватории, Римской музыкальной академии, Мюнхенского художественного общества, много средств направлял на благотворительность и меценатство, особенно после кончины своей супруги и младшей дочери Татьяны.

Дочь князя Н.Б. Юсупова-младшего Зинаида, родившаяся в 1861 году, своей редкой красотой и потрясающими душевными качествами выделялась из плеяды знаменитых красавиц знатного сословия.

Зинаида Николаевна и природой, и судьбой была одарена чрезвычайно щедро. Она была хорошо образованна, привыкла к обществу людей науки, культуры, неплохо разбиралась в философии. К наследнице фантастических богатств предков сватались представители знатнейших родов Европы, но ее избранником стал простой граф Ф.Ф. Сумароков-Эльстон. Отец Зинаиды был в ужасе, но дочке перечить не решился.

После смерти отца, последовавшей в 1891 году, Зинаида Николаевна стала единственной представительницей рода, и граф Ф.Ф. Сумароков-Эльстон получил разрешение именоваться князем Юсуповым, графом Сумароковым-Эльстоном. При этом император Александр III, удовлетворяя эту просьбу, постановил, что титул князя Юсупова в дальнейшем должен переходить только к старшему из сыновей.

Но судьба распорядилась иначе – князем Юсуповым стал младший из сыновей Зинаиды Николаевны и Феликса Феликсовича, причем прославленный убийца Г.Е. Распутина оказался последним в роду – у него была только дочь и внучка.

* * *

Судьба, можно сказать, не благоволила красавице Зинаиде Николаевне. Двое ее детей умерли в младенчестве, а старший сын Николай, родившийся в 1883 году, погиб на дуэли из-за какой-то пустой особы.

Николай и Феликс, родившийся четырьмя годами позже брата, оба окончили Оксфордский университет. Николай накануне своего 26-летия полюбил женщину, Марию Мантейфель (урожденную Гейден), муж которой, граф Арвид Мантейфель, вызвал его на дуэль и… убил. Дуэль состоялась в Петербурге на Крестовском острове в июне 1908 года, в имении князей Белосельских-Белозерских. Николай оба раза выстрелил в воздух… Погребен был князь Николай Феликсович Юсупов в подмосковном Архангельском, а княжеский титул перешел к его младшему брату Феликсу.

Потрясенные родители, похоронив старшего сына, построили в Архангельском храм-усыпальницу, где должны были находить последний приют князья Юсуповы. Храм возводил известный московский зодчий Р.И. Клейн, но грянула революция, и храм так никогда и не принял под свои своды ни одного захоронения…

После гибели старшего сына Зинаида Николаевна почти полностью посвятила себя благотворительности. Она оказывала материальную помощь приютам и женским гимназиям, школам, церквям и столовым для голодающих. В 1883 году она выделяла пожертвования для семей черногорцев. В архиве Юсуповых сохранилась ее переписка с Великой княгиней Елизаветой Федоровной, внучкой английской королевы Виктории и старшей сестрой императрицы Александры Федоровны, также известной благотворительницей.

За свою патриотическую деятельность Зинаида Николаевна была награждена дипломами и благодарственными письмами многих обществ и учреждений, в том числе «Общества ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III», Российского общества Красного Креста и Елизаветинского благотворительного общества. Зинаида Николаевна была членом комитета по устройству музея изящных искусств в Москве и пожертвовала пятьдесят тысяч рублей на сооружение Римского зала, который когда-то носил ее имя.

* * *

А тем временем Феликс Феликсович благодаря женитьбе на последней представительнице рода Юсуповых стал не только самым богатым, но и одним из самых знатных дворян в России. Он имел более 250 тысяч десятин[5]земли в семнадцати имениях, пять заводов, доходные дома, дворцы и прочее, прочее, прочее.

Еще в 1886 году он был простым адъютантом московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича, а в 1898 году он уже стал полковником, в 1904 году – командиром Кавалергардского полка, в 1905 году – генерал-майором, с октября 1908 года по декабрь 1911 года – командиром 2-й бригады 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. В 1915 году он стал командующим Московским военным округом и главноначальствующим над Москвой.

Черной страницей его правления в Москве стали майские беспорядки 1915 года. В канцелярию московского генерал-губернатора тогда хлынул поток писем от владельцев предприятий и частных лиц с просьбами компенсировать причиненный материальный ущерб, составивший довольно солидную сумму.

В связи с этими событиями 29 мая 1915 года в Москве был введен комендантский час (с десяти часов вечера и до пяти часов утра жителям без специальных пропусков запрещалось появляться на улицах). Ф.Ф. Юсупов принимал меры, исключавшие возможность повышения цен на продукты первой необходимости, налагавшие запрет на изготовление и реализацию алкогольных напитков и спиртосодержащих препаратов.

Осенью 1915 года в связи с поражением царских войск на фронте, тяжелым материальным положением населения и роспуском Государственной думы обстановка в Москве еще более накалилась, и даже произошли кровопролитные стычки рабочих с полицией. 10 сентября 1915 года в Москве было объявлено военное положение. В этих условиях потребовалась более жесткая рука, и Ф.Ф. Юсупов был «отчислен от занимаемой должности по прошению». При этом ему в мае 1916 года был присвоен чин генерал-лейтенанта.

* * *

Судьба младшего сына Феликса, его поступки, эпатирующие общество, и его репутация легкомысленного повесы очень беспокоили Феликса Феликсовича и Зинаиду Николаевну.

Феликс с детства слыл необычным мальчиком. Он был удивительно красив, обладал великолепным голосом, окончил Пажеский корпус и престижный Оксфордский университет. А еще в юные годы он любил наряжаться в женские платья и слыл бисексуалом. Говорят, что одно время он даже выступал, переодевшись певичкой, в одном модном ресторане. Кто-то из родственников якобы узнал его по фамильным драгоценностям, и произошел грандиозный семейный скандал.

Во время войны Ф.Ф. Юсупов-младший не был призван на военную службу. Оставаясь в Петрограде, он продолжил ковать себе славу прожигателя жизни.

Желание сына остепениться и вступить в брак было воспринято родителями с огромной радостью. Княжна императорской крови Ирина Александровна была блестящей партией для потомка знатного рода Юсуповых. Родители новобрачной – Великий князь Александр Михайлович Романов (внук императора Николая I) и Великая княгиня Ксения Александровна (дочь императора Александра III) содействовали заключению этого брака.

А 21 марта 1915 года в старинном петербургском доме на Мойке родилась Ирина Феликсовна Юсупова. Крестными родителями девочки стали император Николай II и вдовствующая императрица Мария Федоровна. Новорожденная княжна стала последним отпрыском рода Юсуповых, появившимся на свет на русской земле.

* * *

Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова, умная, обаятельная и честная женщина, относилась к числу открытых противников Григория Распутина. По этой причине императрица удалила ее из круга своих близких знакомых, несмотря на то что они приятельствовали много лет.

А 17 декабря 1916 года Феликс Юсупов-младший вместе со своим приятелем Великим князем Дмитрием Павловичем и черносотенцем Владимиром Пуришкевичем избавил Россию от «ненавистного старца» Григория Распутина. Императрица требовала расстрелять Феликса, но царь отправил его в ссылку в имение Ракитное Курской губернии под негласный надзор полиции.

В конце марта 1917 года семья вернулась в Петроград, и вскоре обе четы Юсуповых – старшая и младшая – покинули тревожную столицу, чтобы найти убежище в своих крымских имениях.

О Юсуповском дворце в Крыму, в местечке Кореиз, хотелось бы сказать особо. Первоначально дворец и имение принадлежали Анне Сергеевне Голицыной (урожденной Всеволжской). Она назвала свое имение «Новый Свет». В начале 1880 года Ф.Ф. Юсупов-старший приобрел имение, а с 1909 года семья начала заниматься его реконструкцией, в которой Ф.Ф. Юсупов-младший принимал самое деятельное участие. Под влиянием архитектора Н.П. Краснова – автора проекта летней царской резиденции в Ливадии – дворец приобрел черты неоромантического стиля с элементами итальянского Ренессанса. Из Венеции были завезены терракотовые и мраморные львы (один из элементов фамильного герба Юсуповых), которых поставили во всех уголках поместья, были созданы многочисленные фонтаны, которые подпитывались горными ручьями.

Бурные события 1917 года почти не коснулись дворца. О его существовании в советское время знали лишь особо посвященные, принадлежавшие к партийной элите. Прославился дворец в 1945 году, когда во время Ялтинской конференции глав СССР, США и Англии стал резиденцией советской делегации во главе с И.В. Сталиным.

* * *

В 1917–1918 годах большая семья Юсуповых жила в Крыму, а в апреле 1919 года, когда приблизились войска красных, вместе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной и оставшимися в живых членами династии Романовых на английском крейсере «Мальборо» она покинула Родину.

Из Крыма за границу бежали Ф.Ф. Юсупов-старший, его жена Зинаида Николаевна, Ф.Ф. Юсупов-младший, его жена Ирина Александровна и их четырехлетняя дочь. Надеялись, что временно, оказалось – навсегда.

Начались долгие годы изгнания, как впоследствии напишет Ф.Ф. Юсупов, «перипетии и терзания нашей жизни на чужой земле».

Из Крыма Юсуповы отплыли на Мальту, где стараниями британских властей крымским беженцам приготовили жилье. После Мальты Зинаида Николаевна и Ф.Ф. Юсупов-старший обосновались в Риме. Ирина Александровна и Ф.Ф. Юсупов-младший поселились сначала в Лондоне (для продолжения путешествия Феликсу Феликсовичу пришлось заложить Иринино брильянтовое колье), а потом перебрались в Париж.

О жизни русских эмигрантов в Италии Ф.Ф. Юсупов-младший в своих «Мемуарах» пишет так:

«В Риме, как и везде, положение большей части наших соотечественников было тяжелейшее. Моя мать собиралась организовать дом помощи беженцам по примеру нашего в Лондоне. Трудности возникли те же, то есть в основном денежные. Средств, какие могли собрать мы в Риме, не хватило бы. Надо было создавать в других городах комитеты по сбору пожертвований с дальнейшей отправкой в центр в Рим.

Взяв в помощники Федора, я отправился по итальянским городам, где надеялся на добрый прием. Таким он и был, особенно в Катанье. Тамошние жители не забыли еще самоотверженность русских моряков во время землетрясения, разрушившего Мессину в 1908 году».

В семье Юсуповых постоянно шли споры по поводу дальнейшего обустройства. Ф.Ф. Юсупов-старший надеялся вернуться в Россию. Зинаида Николаевна с сыном разубеждали его. В результате, когда пришло известие о полном и окончательном разгроме белых в Крыму, родители с внучкой остались в итальянской столице, где Зинаида Николаевна возглавила центральный комитет помощи русским беженцам.

Ф.Ф. Юсупов-младший вспоминает:

«Двери на родину для нас закрылись. Предстояло выбрать наконец место жительства. К русским повсюду относились враждебно. В изгнании это видеть было еще тяжелей. Личные связи и симпатии ничего не меняли. Белой армии более не существовало… Эмигранты большей частью ехали во Францию».

От былой роскоши очень скоро не осталось и следа. Ф.Ф. Юсупов-младший вел себя и за границей как русский барин. Он никогда не умел считать деньги и, хотя за границу он приехал не с пустыми руками, очень скоро все потратил.

В своих «Мемуарах» он пишет:

«Наше финансовое положение ухудшалось день ото дня. Американец, снимавший у нас виллу на Женевском озере, пожелал купить ее, матушка согласилась. Но дом был давно уж заложен, так что получили мы за него всего ничего. Остатки драгоценностей находились у ростовщиков или в Мон-де-Пьете, а квитанции от них-у кредиторов в качестве гарантии. В наличии одни долги да угроза потерять последние заложенные украшенья, а заодно и жемчужину «Перегрину», единственную, которую матушка любила и носила. Она считала ее талисманом и о том, чтобы продать ее, и слышать не хотела. Уже и сдача ее в залог вызвала скандал».

Его верный слуга Гриша, зная этот недостаток барина, прятал его деньги и хранил, а в результате под старость Феликс Феликсович «стал жить на сбережения своего верного Гриши».

Феликс Феликсович Юсупов-старший умер в Риме летом 1928 года, без мучений, до последней минуты сохранив ясность ума. Его похоронили на местном кладбище Тестаччо. После этого Зинаида Николаевна Юсупова переехала к сыну в Париж. Там она и скончалась 24 ноября 1939 года. Ее последнее пристанище – русское кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Место это поэтическое: березы и вокруг – бескрайние пшеничные поля. Почти как в России…

В 1938 году княжна Ирина Феликсовна Юсупова, дочь Ф.Ф. Юсупова-младшего, вышла замуж за графа Николая

Дмитриевича Шереметева, который был на одиннадцать лет старше ее и некоторое время работал в Париже водителем такси. Молодожены обосновались в Риме, где жили родители графа. Там в 1942 году родилась их дочь Ксения.

Граф Н.Д. Шереметев умер в феврале 1979 года, а его жена – в августе 1983 года.

Примерно за год до рождения внучки Юсуповы купили скромный домик на улице Пьер Герен в центре Парижа. Здесь они обустроили себе небольшое уютное жилище, которым до сей поры владеет Ксения Николаевна Юсупова-Шереметева.

В начале 1950-х годов Ф.Ф. Юсупов-младший взялся за написание воспоминаний. Его первая книга «Конец Распутина» была опубликована еще в 1927 году. Теперь же он написал еще два тома «Перед изгнанием» и «В изгнании».

Воспоминания были изданы в Париже в 1952 году. В них Ф.Ф. Юсупов-младший писал:

«Покидая родину 13 апреля 1919 года, мы знали, что изгнание будет не меньшим из испытаний, но кто из нас мог предвидеть, что спустя тридцать два года ему все еще не будет видно конца».

Они так и не дождались конца изгнания: князь Феликс Феликсович умер 27 сентября 1967 года в возрасте 80 лет, княгиня Ирина Александровна – 26 февраля 1970 года в возрасте 74 лет. Они также обрели упокоение на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

* * *

Их внучка Ксения впервые посетила родину предков лишь в 1991 году. В 2000 году указом президента Российской Федерации Ксении Николаевне Юсуповой-Шереметевой (в замужестве – К.Н. Сфири) было предоставлено российское гражданство.

В интервью, посвященном этому событию, она сказала:

– Я безумно люблю Россию, мой родной Петербург, который считаю самым красивым городом на земле, чувствую себя частичкой своей родины. Мои родители никогда не отказывались от русского гражданства и не хотели принимать иностранное. Они так и умерли. А я получила греческое подданство, лишь когда вышла замуж за грека. Именно поэтому я и решила стать теперь гражданкой России, обратилась в посольство с просьбой выдать мне российский паспорт. В посольстве мне неожиданно сказали, что со мной хочет встретиться новый президент Владимир Путин. Что ж, я бы с удовольствием с ним познакомилась…

И их встреча состоялась в 2005 году во время проходившего в Москве Всемирного конгресса соотечественников, проживающих за рубежом. Эту встречу показывали по телевидению, и было видно, как Ксения Николаевна передала президенту какой-то конверт. В.В. Путин слегка растерялся от неожиданности, но конверт взял и машинально опустил его в карман пиджака.

В то время Ксения Николаевна жила в Афинах, где вышла замуж за грека Илиаса Сфири, а в конверте оказалась просьба о наследстве. Ксения Николаевна рассуждала так: живет она скромно (пенсия мужа – единственный источник их существования), а по юсуповской линии она осталась одна, и никаких других наследников больше нигде нет, так почему бы не попробовать вернуть себе хотя бы часть того, что было незаконно отобрано у ее богатейших предков в 1917 году…

Увы, просьба графини так и осталась без ответа.

* * *

Василий Иосифович Ромейко-Гурко родился в 1864 году и был сыном генерал-фельдмаршала И.В. Гурко. Он воспитывался в Пажеском корпусе; впоследствии окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Службу будущий генерал начал в лейб-гвардии Гродненском гусарском полку, где дослужился до командира эскадрона, затем состоял офицером для поручений и обер-офицером при командующем Варшавским военным округом. Во время Англо-бурской войны в 1899–1900 годах он состоял военным агентом при войсках буров. В 1900–1901 годах он служил в канцелярии Военно-ученого комитета, а в апреле – ноябре 1901 года был военным агентом в Берлине.

С февраля 1904 года В.И. Ромейко-Гурко исполнял обязанности штаб-офицера для поручений при генерал-квартирмейстере Маньчжурской армии. С марта 1905 года он командовал бригадой Урало-Забайкальской сводной казачьей дивизии, а с апреля 1906 года – бригадой 4-й кавалерийской дивизии.

В 1906–1911 годах он был председателем Военноисторической комиссии по описанию Русско-японской войны, активно сотрудничал с тогдашним председателем думской комиссии государственной обороны А.И. Гучковым. С марта 1911 года генерал командовал 1-й кавалерийской дивизией.

С этой дивизией В.И. Ромейко-Гурко вступил в Первую мировую войну, где действовал в Восточной Пруссии в составе армии генерала П.К. Ренненкампфа.

В начале Первой мировой войны В.И. Ромейко-Гурко был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Командуя 6-м армейским корпусом, он своими активными действиями вынудил германскую армию остановить наступление. В январе 1915 года, несмотря на возражения В.И. Ромейко-Гурко, не желавшего ненужной гибели войск, штаб фронта настоял на операции, в которой 6-й корпус потерял около 40 тысяч человек, не добившись значительных успехов. В конце мая – начале июня 1915 года генерал провел две операции на Днестре, в ходе которых расстроил два австро-венгерских корпуса и взял в плен свыше 13 тысяч солдат и офицеров противника. За эти действия В.И. Ромейко-Гурко был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени, а в августе 1916 года он возглавил Особую армию, созданную на базе группы генерала В.М. Безобразова, в которую входили войска гвардии, 1-й и 30-й армейские корпуса, а также 5-й кавалерийский корпус. В сентябре армия была передана в состав Юго-Западного фронта, и на нее генералом А.А. Брусиловым было возложено нанесение главного удара на Ковель. Однако намеченное наступление было сорвано ударом германской группировки генерала фон Марвица, а потом из-за нехватки боеприпасов операция вообще была остановлена. Армия В.И. Ромейко-Гурко понесла очень большие потери.

После этого во время отпуска по болезни генерала М.В. Алексеева, с 11 ноября 1916 года до 17 февраля 1917 года, В.И. Ромейко-Гурко исполнял обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего. На этом посту генерал проявил властный характер (в отличие от мягкого Алексеева) и активно противостоял попыткам союзников ускорить русское наступление. Он провел реорганизацию армии, состоявшую в том, что полки четырехбатальонного состава сведены в трехбатальонные, а из освободившихся четвертых батальонов были сформированы третьи дивизии корпусов.

В ноябре-декабре 1916 года тяжелые бои шли только на Румынском фронте на позициях 9-й и 4-й армий. На всем остальном фронте было относительно спокойно. При планировании кампании 1917 года В.И. Ромейко-Гурко разработал план, предусматривавший перенос стратегического решения на Румынский фронт и Балканы. При этом на Северном, Западном и Юго-Западном фронтах он хотел отказаться от масштабных операций. Однако, являясь лишь исполняющим обязанности начальника штаба, генерал не смог настоять на исполнении разработанного им плана, и прибывший в феврале М.В. Алексеев коренным образом изменил его.

После Февральской революции В.И. Ромейко-Гурко некоторое время командовал войсками Западного фронта, но потом, после обнародования в приказе по армии и флоту Декларации прав военнослужащих, он подал Верховному главнокомандующему и министру-председателю Временного правительства рапорт, что «снимает с себя всякую ответственность за благополучное ведение дела». За это указом Временного правительства от 22 мая 1917 года он был смещен с должности с запрещением назначать его на пост выше командира дивизии.

В июле 1917 года генерал был арестован и заключен в Петропавловскую крепость, но вскоре его освободили. Но в сентябре 1917 года по решению правительства он был выслан через Архангельск за границу, а 14 октября уволен со службы. В Белом движении эмигрировавший генерал участия не принимал. Он жил в Италии, занимал пост председателя Союза инвалидов и писал «Мемуары».

Скончался генерал от кавалерии В.И. Ромейко-Гурко в Риме в феврале 1937 года.

Его брат, Дмитрий Иосифович Ромейко-Гурко, тоже был боевым генералом и тоже вынужден был эмигрировать из России. Он умер в августе 1945 года в Париже.

* * *

Также в Риме, в ноябре 1935 года, умер генерал-майор Иван Петрович Астахов.

Он родился в 1863 году в станице Михайловская Хоперского округа Области Войска Донского. В 1883 году он стал хорунжим в Донской артиллерии. После окончания Александровского военного училища он был произведен в полковники и в 1907 году командовал 7-й Донской казачьей батареей. В 1914 году И.П. Астахов выступил на фронт Первой мировой войны во главе 6-го Донского казачьего артиллерийского дивизиона. На войне он стал георгиевским кавалером (за бой в районе Ситно 18 августа 1914 года, во время которого благодаря умелому руководству им огнем казачьих батарей была разгромлена австрийская бригада и взяты многочисленные пленные). В 1916 году И.П. Астахова произвели в генерал-майоры и назначили командиром 38-й артиллерийской бригады. В июне 1917 года он был избран Большим войсковым кругом на должность начальника Донской артиллерии.

В 1918 году генерал был участником Степного похода, операции «Отряда вольных донских казаков», то есть формирований, не покинувших Донскую область после ухода Добровольческой армии генерала Л.Г. Корнилова на Кубань. В этом походе И.П. Астахов сохранил кадры донских артиллеристов и во время Общедонского восстания в апреле 1918 года начал формирование партизанских артиллерийских частей. При атамане П.Н. Краснове в мае 1918 года он вышел в отставку из-за разногласий с ним.

С 1920 года генерал находился в эмиграции. Осев в Италии вместе с женой А.П. Астаховой и сыном П.И. Астаховым, он стал почетным членом Союза донских артиллеристов.

Его сын, Петр Иванович Астахов, родившийся в 1895 году, также умер в Риме – в январе 1933 года. Он был войсковым старшиной Войска Донского (майором), командиром легкого бронепоезда «Атаман Богаевский».

Александра Петровна Астахова (урожденная Суворова) умерла в Риме в июне 1926 года.

Вся семья Астаховых похоронена на римском кладбище Тестаччо. Родители: И.П. Астахов и А.П. Астахова – похоронены рядом с сыном.

* * *

Также в Риме на кладбище Тестаччо похоронен контр-адмирал Леонид Леонтьевич Иванов, умерший в декабре 1940 года.

Он родился в 1875 году, окончил Морской кадетский корпус. Во время Русско-японской войны он участвовал на крейсере «Диана» в обороне Порт-Артура, а потом вместе с крейсером сумел прорваться к Сайгону. В 1905 году он стал флагманским артиллерийским офицером Штаба начальника Отдельного отряда судов охраны вод Уссурийского края. В 1909–1911 годах он командовал миноносцем «Сметливый», в 1911 году – эсминцем «Мощный», в 1911–1914 годах – эсминцем «Эмир Бухарский».

В 1915–1916 годах Л.Л. Иванов командовал на Балтике линкором «Севастополь», а потом был начальником бригады крейсеров Черного моря. В июле 1917 года он был произведен в контр-адмиралы.

Во время Гражданской войны Л.Л. Иванов воевал на стороне белых, командовал флотилией Северного Ледовитого океана. После Гражданской войны он находился в эмиграции и после длительных скитаний осел в Италии.

В одной могиле с ним похоронена вдова контр-адмирала Мария Сесеновна Иванова (урожденная Говалова), умершая в Риме в декабре 1952 года.

* * *

В 1927 году в Италии скончался барон Николай Александрович Врангель, родившийся в Стрельне под Санкт-Петербургом в семье дипломата А.Е. Врангеля, в 1897–1906 годах посланника России в Саксонии.

Интересно отметить, что дед Н.А. Врангеля Егор Ермолаевич был женат на Дарье Александровне фон Траубенберг, правнучке А.П. Ганнибала, троюродной сестре А.С. Пушкина.

Кстати сказать, знаменитый «Черный барон» Петр Николаевич Врангель, один из вождей Белого движения, был родственником Н.А. Врангеля: их отцы Николай и Александр были родными братьями, сыновьями Егора Ермолаевича Врангеля.

После окончания Александровского лицея Н.А. Врангель служил в лейб-гвардии Конном полку, дослужился до полковника, был адъютантом Великого князя Михаила Александровича, командовал Иркутским гусарским полком, был произведен в генерал-майоры.

После революции Н.А. Врангель находился в эмиграции. Жизнь его оборвалась в Риме (по некоторым данным, он покончил жизнь самоубийством).

* * *

Помимо вышеназванных военачальников в Риме скончались георгиевские кавалеры генерал-лейтенант Александр Алексеевич Карнеев (в 1940 году) и генерал-майор Павел Павлович Богаевский (в 1961 году). Последний похоронен на кладбище Тестаччо вместе с женой – Евгенией Михайловной Богаевской (умерла в 1979 году).

В городе Бари скончались генерал от инфантерии Леопольд Фридрихович фон дер Бринкен (в 1925 году) и генерал-майор Владимир Тимофеевич Матвеев (в 1924 году).

30 апреля 1945 года во время отступления в Австрию был убит на дороге на Вилла-Сантино донской генерал-майор Федор Васильевич Дьяконов, присоединившийся к находившемуся в Италии Казачьему стану.

Глава десятая

В.А. Сумбатов: «В струях Тибра мне видятся волны Невы»

Сумбатов – оригинальный и подлинный поэт. С одной стороны, он связан с традициями русской эмигрантской лирики, с другой – стремится преодолеть в образах, темах, концепциях эти традиции и возродить формы поэзии мысли.

Стефано Гардзонио

Вслед за представителями аристократии и военными в 20-е годы XX века за границу уехало множество деятелей культуры России – философов, ученых, художников, писателей и поэтов. В частности, в Италию перебрался поэт, переводчик и художник князь Василий Александрович Сумбатов.

Князь Василий Александрович Сумбатов (в некоторых источниках он ошибочно назван Василием Алексеевичем), потомок древнего грузинского рода, родился в 1893 году в Санкт-Петербурге. Свое образование он начал в Пажеском корпусе, но после смерти отца покинул это заведение, переехал в Москву к тетке и продолжил ученье в Дворянском пансионе.

Как только началась война, князь В.А. Сумбатов пошел добровольцем на фронт. С 1914 года он находился в действующей армии и был отмечен боевыми наградами (орденом Михаила Архангела и Георгиевским крестом). На войне он был ранен и отправлен в госпиталь в Царском Селе. По выздоровлении он был командирован в свой родной Пажеский корпус для прохождения офицерских курсов. Окончив курсы, В.А. Сумбатов вновь вернулся на фронт, в Елизаветградский полк, и его снова ранило, на этот раз очень тяжело. После этого ранения князь долго лежал в госпитале в Киеве.

В Москву В.А. Сумбатов вернулся уже в самый разгар революции, и никого из своих там не нашел. Вскоре он женился на дочери директора 4-й мужской гимназии. Ее звали Елена.

Боевому офицеру, представителю княжеского рода нечего было делать в большевистской России, и в 1919 году Сумбатовы эмигрировали в Италию, и это спасло им жизнь.

* * *

Сначала они обосновались в Риме, где прожили ровно сорок лет.

В 1920-е годы семья Сумбатовых очень нуждалась. Князь зарабатывал тем, что делал художественные миниатюры. Потом он выиграл конкурс на право работы миниатюристом в Ватикане и стал оформлять папские грамоты. Но когда его работодатели узнали, что он не исповедует католичество, они потребовали, чтобы он срочно изменил вероисповедание. Несмотря на то что работа в Ватикане была хорошо оплачиваемой, а семья остро нуждалась, князь наотрез отказался исполнить предъявленные условия и сохранял приверженность православию до последнего часа.

Долгие годы В.А. Сумбатов старался выживать в Италии искусством: он играл в разных исторических фильмах, которые ставились в Риме между двумя мировыми войнами, где ему давали роли русских офицеров, был консультантом по военным формам, когда ставились фильмы из русской жизни, рисовал костюмы для театра и кино. Когда становилось совсем трудно, князь подрабатывал, служа в русском книжном магазине.

Именно в эмиграции В.А. Сумбатову удалось существенно улучшить уровень своего поэтического искусства.

Начнем с того, что он много занимался переводами итальянских, немецких и английских поэтов. Ему особенно нравились сонеты (он и сам, безусловно, был мастером этой формы). Известен, в частности, его перевод сонета Микеланджело Буонарроти, выполненный в 1928–1929 годах:

Преодолев житейское волненье,

Моя ладья к той пристани пришла,

Где счет ведут делам добра и зла,

Где смертных ждут награда и мученье.

Я понял все: искусству поклоненье,

И славы блеск, и пошлой страсти мгла,

И все, к чему мечта меня влекла, —

Все было бред, обман и заблужденье…

Переводил В.А. Сумбатов и других поэтов: Джакомо Леопарди, Джозуэ Кардуччи, Джованни Пасколи, Габриэле д’Аннунцио, Перси Биши Шелли и других.

Писал князь и свои стихи (он начал это делать с двенадцати лет). Его первый поэтический сборник «Стихотворения», включавший стихотворения различных жанров и тематики, написанные им в отрочестве, вышел в свет в Мюнхене в 1922 году.

Известный писатель и журналист А.М. Ренников (Селитренников), эмигрировавший в 1920 году, писал, что в этой книге «вылилась бесконечная тоска по покинутой, страдающей родине, духовная боль о ее муках, молитвы о ее возрождении и мечты неясные, но дорогие сердцу о ее прошлом, утраченном ею довольстве и покое». Далее он отмечал, что «автор – любящий Россию русский человек, который всегда, в каком бы чудном краю он ни был, будет думать о родной, русской земле».

В первом сборнике В.А. Сумбатова много стихов исторического и гражданского стиля, например, есть поэма «Без Христа», посвященная революции, где очень видно, что поэт одно время находился под влиянием Александра Блока. Вслед за Блоком В.А. Сумбатов стремился передать дух эпохи, ее нравственно-психологическое состояние, настроения воюющих людей, грубое самодовольство новых хозяев жизни, а также споры на религиозные темы, которым сопутствует расправа над священником, пришедшим помолиться над телами убитых офицеров.

…Ведь вчера Христа распяли…

Мало в этом мне печали!

Мне Евангелье не суй!

Сам Христос твой был буржуй,

Жил всегда на всем готовом…

Он своих учений словом

И запрятал весь народ

Под владычество господ!

Уж свобода, так свобода!

Бог – отрава для народа,

И с твоим, гляди, Христом

Вновь очутишься рабом!..

Профессор Пизанского университета, председатель Итальянского общества славистов Стефано Гардзонио пишет:

«По содержанию поэма – это и есть ответ-отзыв Блоку, что подтверждает и само ее название, которое прямо противостоит блоковскому заключительному двустишию: «В белом венчике из роз ⁄ – Впереди – Иисус Христос».

К сожалению, стихи В.А. Сумбатова мало известны в России, а ведь они полны подлинных переживаний вынужденного покинуть родину человека, полны чувств и выполнены мастерски. Путь, выбранный Россией, В.А. Сумбатов считает трагедией, трагедией мучительной, но неизбежной. Поэт пишет:

«Мать-родина есть [для меня) совокупность всех русских людей с их мыслями, словами и делами; нет человека, который не грешил бы, значит, и совокупность людей не безгрешна. А мешать веру и любовь с кровью – это специфически-русская черта, красной нитью проходящая через всю русскую историю до наших дней. Сколько преступлений было совершено, сколько крови пролито во имя любви к ближним, во имя чистой веры!»

* * *

Не имел особого успеха первый поэтический сборник В.А. Сумбатова и за рубежом. А потом началась война и стало не до стихов. Во время Второй мировой войны, кстати, Сумбатовы принимали участие в деятельности римского подполья, помогали вызволять из лагерей русских заключенных и размещать их в Италии, однако об этой стороне их деятельности мало кому известно (недаром же говорят, что знаменитость – это человек, который всю жизнь кладет на то, чтобы добиться известности, а князю В.А. Сумбатову это было совершенно чуждо).

* * *

Второй поэтический сборник В.А. Сумбатова «Стихотворения» вышел в Милане уже в 1957 году. В нем немало стихотворений, посвященных христианским праздникам и событиям: «Апрель», «Вербная суббота», «Великим постом».

Критик и поэт Юрий Трубецкой написал об этом сумбатовском сборнике:

«Читая его стихи, невольно вспоминаешь таких поэтов, как Фет, даже Случевский. Иногда поэтов пушкинской поры».

Стефано Гардзонио развивает эту мысль:

«Его творчество глубоко пронизано русской поэзией XIX века от Пушкина до Лермонтова и Тютчева… Одновременно в стихах Сумбатова явно различимы отзвуки поэзии модернизма – от музыкального стиха Константина Бальмонта, не без некоторой присущей ему шаблонности, до поэзии Александра Блока».

В 1959 году Сумбатовы переехали из Рима к старшей дочери в Больцано, а затем переселились в Ливорно. Там, в провинции, В.А. Сумбатов работал над своим самым интересным и трогательным (последним) поэтическим сборником, который называется «Прозрачная тьма». Он вышел в свет в Ливорно в 1969 году. Отметим, что название этого сборника возникло не случайно. Дело в том, что после тяжелого ранения князь был, по сути, инвалидом и видел лишь одним глазом. В 1964 году, после неудачной операции на единственном зрячем глазу, он почти полностью ослеп, но зато, как любят говорить литературоведы, это обострило его внутреннее художественное видение.

Стихи для сборника «Прозрачная тьма», В.А. Сумбатов писать уже не мог, он диктовал их жене.

Яснее вижу в темноте

Все, что когда-то видел в свете,

Но впечатления не те

Теперь дают картины эти.

Как будто был я близорук,

И мне теперь очки надели, —

Все так отчетливо вокруг,

Все так, как есть на самом деле,

И даже больше, – суть идей

И чувств теперь я глубже вижу,

Кого любил – люблю сильней

И никого не ненавижу.

Стефано Гардзонио пишет:

«Представители русской эмиграции, с одной стороны, готовились или просто надеялись возвратиться на родину, а с другой – они стремились ассимилироваться, интегрироваться в культуру принимавшей их страны».

Удавалось это не всем и не всегда.

Князь В.А. Сумбатов, русский поэт, сохранил глубоко в душе любовь к родине («Ты со мной неотступно всегда и везде…»). Тема изгнания и ностальгии по родине, особенно под конец жизни, не оставляла его, о чем говорят его стихотворения:

В струях Тибра мне видятся волны Невы,

Петербургских дворцов отраженья,

В дальних звонах я благовест слышу Москвы,

Переливы церковного пенья…

Или вот еще:

Легко сказать: Бодрись!

Легко сказать: Забудь!

А если круто вниз

Сорвался жизни путь?

А если я – изгой?

А если я – один?

А если я грозой

Снесен с родных вершин?

Ведь нет подняться сил,

Ведь сломано крыло,

Ведь я не позабыл,

Как наверху светло!

Умер В.А. Сумбатов 6 июля 1977 года в так и не ставшем ему родным Ливорно. Стихотворение «Памяти поэта», написанное незадолго до смерти, стало неким подведением итогов целого поколения русских людей, писавших по-русски далеко от России. Вот имена лишь немногих из них: Вячеслав Иванов (умер в Риме в 1949 году), Георгий Эристов (умер в Милане в 1977 году), Михаил Лопатто (умер во Флоренции в 1981 году)…

Вынесли гроб отпетого,

Зароют в землю потом…

Жил-был поэт – и нет его,

И вянут цветы под крестом…

Книжка стихов останется

И долго еще будет жить, —

К ней от могилы тянется

Бессмертия хрупкая нить.

Глава одиннадцатая

Две итальянские эмиграции Александра Амфитеатрова

После бегства из Петрограда вместе с семьей в августе 1921 года Амфитеатров сразу начал хлопотать о получении итальянской визы, не представляя себе, что, вопреки всякому ожиданию, его вторая итальянская эмиграция окажется не «раем», а скорее «чистилищем».

Эльда Гарэтто

Александр Валентинович Амфитеатров родился в Калуге в 1862 году. Его отец, Валентин Николаевич, был протоиереем, настоятелем Архангельского собора Московского Кремля, а мать, Елизавета Ивановна (урожденная Чупрова), – дворянкой, сестрой профессора-экономиста А.И. Чупрова.

В 1885 году А.В. Амфитеатров окончил юридический факультет Московского университета. При этом с 1882 года он сотрудничал с юмористическими журналами «Будильник» и «Осколки», где познакомился с А.П. Чеховым, а также с газетой «Русские ведомости». Кроме того, он выступал как оперный певец (баритон) и даже был зачислен в труппу Мариинского театра. Некоторое время он учился пению в Италии, а после возвращения из Италии пел два сезона в Тифлисе и Казани.

В 1889 году А.В. Амфитеатров оставил оперную карьеру, полностью посвятив себя литературе и журналистике. С 1891 года он жил в Москве, где в течение семи лет был сотрудником газеты А.С. Суворина «Новое время».

За несколько лет им были опубликованы романы «Людмила Верховская», «Жар-цвет» и сборник рассказов «Психопаты».

В 1899 году вместе с популярным журналистом В.М. Дорошевичем он создал газету «Россия», где выступал с литературно-критическими статьями, имевшими огромный успех.

* * *

Первую жену А.В. Амфитеатрова звали Александра Николаевна Левицкая. Она тоже была оперной певицей, причем на четыре года старше по возрасту. От этого брака у них родился сын Владимир, ставший известным писателем и журналистом В.А. Амфитеатровым-Кадашевым, автором книг «Колоритные фигуры нашей дурацкой эпохи», «Записки 1917 года», «Белый Юг (Записи о Белом тыле)», «Записки контрреволюционера» и других.

В 1902 году второй женой А.В. Амфитеатрова стала актриса Иллария Владимировна Соколова. Она уже была на тринадцать лет младше мужа. От этого брака родилось трое сыновей: в 1901 году – Даниил, в 1907 году – Максим и Роман.

В том же 1902 году А.В. Амфитеатров за критическое отношение к самодержавию (а точнее, за фельетон «Господа Обмановы», в котором высмеивалась правящая династия) был сослан в Минусинск, а затем в Вологду. Газета «Россия» при этом была закрыта. Находясь в ссылке, он под разными псевдонимами печатался в «Санкт-Петербургских ведомостях», «Русском слове» и других газетах.

По возвращении из ссылки он некоторое время работал в только что возникшей газете «Русь», но вскоре за очередную серию статей ему вновь была запрещена литературная деятельность, и он опять был выслан в Вологду.

В 1904 году, в «дни свободы», семейство Амфитеатровых эмигрировало во Францию, где в 1906–1907 годах Александр Валентинович издавал журнал «Красное знамя».

* * *

В начале 1907 года Амфитеатров принял решение прервать свою деятельность в Париже и переехать в Италию. При этом он намеревался полностью посвятить себя литературной работе.

В Италии он сначала обосновался на востоке Лигурийского побережья: в Кави-ди-Лаванья, потом в Феццано, недалеко от порта Специя. Там он продолжил сотрудничество с русскими изданиями: был корреспондентом «Русского слова» и других газет, редактировал журнал «Современник».

Живя в Италии, он постоянно общался с революционером Германом Лопатиным, часто виделся и переписывался с Максимом Горьким, что дало повод журналисту В.А. Поссе назвать Горького и Амфитеатрова «Герценом и Огаревым русской эмиграции».

Однако главным занятием Амфитеатрова в период первой итальянской эмиграции стала работа над многотомными историческими романами. Написал он их немало: «Восьмидесятники» (1907), «Девятидесятники» (1910–1911), «Закат старого века» (1910), «Дрогнувшая ночь» (1914) и т. д. Все эти романы он предполагал объединить в хронику о судьбах русского общества под общим заглавием «Концы и начала». За натурализм критики называли Амфитеатрова «маленьким русским Золя». Но больше всего ему удавались шаржированные образы реально существовавших лиц, которые были легко узнаваемы читателями.

К 1911 году книги Амфитеатрова занимали в России второе место после сочинений феминистки Анастасии Вербицкой, самой издаваемой и популярной писательницы в период реакции, наступившей после революции 1905 года. При этом, в отличие от «бульварщины» Вербицкой, все отмечали язык романов Амфитеатрова. В частности, писатель-эмигрант И.С. Шмелев характеризовал его так: «живой, с русской улицы, с ярмарки, из трактира, из гостиных, из «подполья», из канцелярий, от трущоб».

Но и Амфитеатров не был чужд проблем женской эмансипации. Его романы «Марья Лусьева за границей» (1910), «Дочь Виктории Павловны» (1914–1915), затрагивавшие эту тему, вызывали упреки критиков в легковесности и торопливости. Например, известный критик А.А. Измайлов охарактеризовал это творчество писателя следующим образом: «Бегом через жизнь, не давая ее углубленной трактовки».

В своих литературно-критических работах Амфитеатров создал выразительные портреты Льва Толстого, Максима Горького, Леонида Андреева и других известных людей.

Что касается политических взглядов Амфитеатрова в это время, то тут можно утверждать, что ясной политической программы у него не было.

В октябре 1910 года Амфитеатров написал писателю Н.А. Рубакину:

«Политически я стою вне партий, ибо смолоду не научился партийным дисциплинам, а близко к пятидесяти годам влезать в корсет этот и совсем уж узко. Из действующих партий наиболее сочувствую и близко стою к социалистам-революционерам. Считаю себя, если хотите, не записанным эсером. Но в хороших отношениях и со всеми другими левыми партиями, борющимися с монархизмом. Главная моя антипатия – октябризм и пошлые кадетские маскарады-компромиссы».

Однако стоило начаться Первой мировой войне, как писатель занял, по его словам, «яро-патриотическую позицию и в качестве корреспондента «Русского слова» в Риме горячо отстаивал русское дело».

* * *

В 1916 году Амфитеатров вернулся на родину и стал сотрудничать с газетами «Русская воля» (в ней он возглавил отдел публицистики), «Петербургский листок», с журналами «Бич», «Нива», «Огонек» и другими. Продолжал он работать и над серией романов под общим названием «Сумерки божков», в которую предполагалось включить двенадцать томов, «изображающих ликвидацию русского XIX века в веке XX». Неплохие заработки давали и переводы с итальянского, в том числе литературные адаптации пьес итальянских авторов.

Все изменилось в 1917 году. Уже в феврале за публикацию в газете «Русская воля» серии статей, высмеивающих министра внутренних дел А.Д. Протопопова, Амфитеатров был выслан в Иркутск, «ввиду вредной его деятельности». Однако благодаря Февральской революции он не доехал до места назначения и вернулся в Петроград.

Октябрь Амфитеатров встретил крайне отрицательно, определив большевистскую революцию как «лавину ужасов и мерзостей».

В конце 1917 года Амфитеатров редактировал газету Совета союза казачьих войск «Вольность», в 1917–1918 годах печатал статьи, направленные против большевиков, в газетах «Петроградский Голос», «Петроградское Эхо» и «Новые Ведомости». С ликвидацией свободной печати он стал преподавать литературу в Педагогическом институте, в женской гимназии, переводил с итальянского для издательства «Всемирная литература».

Написал Амфитеатров и несколько пьес, в том числе «Аввакум» и «Василий Буслаев». Оценивая последнюю, Александр Блок писал:

«Все изрядно упрятано в литературу, сглажено, как у Ал. Толстого (или Римского-Корсакова), отчего эта самая русская мордобойная «правда» выходит немного слащавой, книжной, даже… газетной.

Есть, однако, и живые слова и та сочность, которая свойственна Амфитеатрову всегда».

Максим Горький похвалил драму:

«Хорошая вещь. Я полагаю – лучшее из всего когда-нибудь сочиненного Амфитеатровым».

При этом, проживая в революционном Петрограде, Амфитеатров трижды подвергался арестам и допросам в ЧК. Так больше продолжаться не могло, и в августе 1921 года, не дожидаясь самого худшего, он бежал с семьей на лодке из Петрограда в Финляндию.

* * *

С ноября 1921 года по весну 1922 года Амфитеатров жил в Праге. За это время он успел опубликовать в одной рижской газете открытое письмо Ленину, в котором констатировал исчезновение «грани между идейным коммунизмом и коммунизмом криминальным» и обвинил вождя мирового пролетариата в том, что для осуществления «самых соблазнительных лозунгов» он избрал «противоестественный путь, путь крови и насилия».

Считая Италию своей духовной родиной, из Праги Амфитеатров переехал в Италию, где у него оставался дом в Леванто и много хороших знакомых. Так началась его вторая итальянская эмиграция. К сожалению, она оказалась для Амфитеатрова не раем, а, скорее, чистилищем: его дом отберут кредиторы, жить придется в бедности, не говоря уж о тяжелом заболевании его сына Романа.

В Леванто Амфитеатров жил до самой смерти. Активно участвуя в жизни русского зарубежья, он сотрудничал в берлинских, парижских и шанхайских изданиях, был постоянным сотрудником парижской газеты «Возрождение», поддерживал монархическую организацию «Братство русской правды».

Написанные в это время исторические хроники «Сестры» (Берлин, 1922–1923) и «Гнездо» (Прага, 1922) продолжили и развили его ранние произведения, однако манера письма писателя приобрела некий философский характер.

Продолжая работу над исторической хроникой «Концы и начала», Амфитеатров создал роман «Вчерашние предки», пятую часть повествования, доведенного до начала XX века. К сожалению, намерение Амфитеатрова охватить период до Октябрьской революции не осуществилось.

В последние годы жизни Амфитеатров выступал с воспоминаниями о театральных деятелях, этюдами о писателях и актерах. Он читал лекции в Миланском филологическом обществе, и все это легло в основу его книги «Литература в изгнании» (Белград, 1929).

Связи с итальянской культурной средой, установленные Амфитеатровым в годы первой эмиграции, сейчас углубились и расширились. Известно, например, что он активно общался с романистом Риккардо Баккелли, написавшим в 1927 году книгу о жизни Михаила Бакунина в Италии. Знал он и почти всех редакторов крупнейших итальянских газет и журналов.

Помощником Амфитеатрова в издательском деле был Ринальдо Петрович Кюфферле, писатель и переводчик русского происхождения (он умер в Милане в 1955 году). Много сил у Амфитеатрова в последние годы жизни занимала работа итальянского юбилейного Пушкинского комитета (он был призван способствовать «печатанию в итальянских газетах статей о Пушкине и, в день смерти великого писателя, организации в крупных итальянских центрах торжественных собраний»), а также формирование русской библиотеки в Милане.

Умер Александр Валентинович Амфитеатров 26 февраля 1938 года в ставшем ему почти родным Леванто.

* * *

Иллария Владимировна Амфитеатрова умерла в Италии в 1949 году.

Их сыновья примкнули к итальянскому фашистскому движению. Собственно, и самому Амфитеатрову с его антибольшевистским мировоззрением были близки декларации и политика Муссолини. Он даже открыто признавался: «Я убежденный сторонник фашизма и большой поклонник Муссолини».

Даниил Амфитеатров, например, с 1922 года состоял в личной охране Муссолини.

Его мать, ученица самого Римского-Корсакова, начала заниматься с ним музыкой, когда Даниилу было шесть лет. В 1914 году он поступил в класс Отторино Респиги в Королевской консерватории Санта-Чечилия, но получить диплом ему удалось лишь в 1924 году после повторной эмиграции семьи. Сразу после этого он занял место пианиста, органиста и помощника хормейстера в оркестре Санта-Чечилия, в том же году оркестр под руководством Бернардино Молинари исполнил раннее произведение Даниила Амфитеатрова «Поэма моря».

В 1920-1930-е годы Даниил Амфитеатров занимал посты художественного руководителя отделений итальянского радио в Генуе, Триесте и Турине, много дирижировал концертами и оперными постановками, а в 1934 году дебютировал как кинокомпозитор.

В 1939 году он уехал в США и стал работать композитором в фильмах кинокомпании «Метро-Голдвин-Майер».

На протяжении последующего двадцатилетия Даниил Амфитеатров написал музыку к более чем пятидесяти фильмам ведущих голливудских студий. Он даже дважды (в 1946 и 1948 годах) был номинирован на премию «Оскар» (в том числе за музыку к фильму Уолта Диснея «Песня Юга»).

Умер Даниил Амфитеатров в Риме 7 июня 1983 года.

Средний сын, Максим Амфитеатров, стал известным виолончелистом, а с Романом вышла проблема – он был тяжело болен психически.

Была у Александра Валентиновича Амфитеатрова и внебрачная дочь Сабина, родившаяся в 1911 году. Историю этого ребенка рассказывает в своих «Воспоминаниях» Августа Филипповна Даманская (урожденная Вейсман), журналистка, мемуаристка и переводчица, хорошо знавшая Амфитеатрова. Она пишет:

«Амфитеатровы, уезжая нелегальным путем из Петербурга, оставили Сабину у преданной им горничной Глаши, которая была замужем за вечно пьяным сапожником-сербом. Сапожник эту брошенную Амфитеатровыми девочку пожалел. Сабина была дочерью не Илларии Владимировны, а их итальянской горничной Лауры, которая поехала за ними в Россию и свою связь с Амфитеатровым должна была скрывать. Красивая, наглая, смелая, она, влюбившись в русского шофера, вышла за него замуж, оказалась умелой портнихой и своим заработком выручала нередко и Амфитеатровых… Девочка не знала, что Лаура ее мать, считала, что у нее две «мамочки» – одна мамочка Иллария Владимировна, другая мамочка Глаша, у которой и оставили ее Амфитеатровы, пообещав скоро приехать за нею».

Глава двенадцатая

«Итальянские» дочь и внучка Льва Толстого

Но и на чужбине Татьяна Львовна помнила о своем долге перед родиной, перед отцом. Она написала биографию молодого Толстого, издала сборник писем отца, антологию его малоизвестных публицистических выступлений, а также подготовила отдельные сборники его художественных произведений.

А.И. Шифман

13 августа 1996 года в Риме на девяносто первом году жизни скончалась Татьяна Михайловна Альбертини (урожденная Сухотина-Толстая), родная внучка великого русского писателя Льва Николаевича Толстого. Она была вдовой преуспевающего юриста Леонардо Джузеппе Альбертини, умершего в 1980 году на пятидесятом году их брака.

Татьяна Михайловна родилась в Ясной Поляне в ноябре 1905 года. Ее мать, Татьяна Львовна Сухотина (урожденная графиня Толстая), была вторым ребенком в семье Толстых. Появилась на свет она в 1864 году, в то время, когда Л.Н. Толстой работал над романом «Война и мир» и в его семье царили мир и благополучие. Танечка росла в атмосфере любви и счастья. Еще ребенком она нежно, по-матерински заботилась о братьях и сестрах. Заметив это, Лев Николаевич написал своей родственнице, что из Танечки выйдет прекрасная женщина и мать. И действительно, несмотря на малый возраст, она умела, как никто другой, примирять родителей, когда в семье возникали конфликты.

В детстве у Тани обнаружилось пристрастие к рисованию, и когда Толстые переехали жить в Москву, она поступила в Училище живописи, ваяния и зодчества. Наставниками ее в разное время были И.Е. Репин, И.М. Прянишников и Н.Н. Ге.

Сочувствуя взглядам Льва Николаевича, она помогала ему во многих делах: переписывала рукописи, отвечала на письма, хлопотала за осужденных. В графском доме, где было предостаточно всевозможной прислуги, Таня под влиянием отца приучилась сама обслуживать себя и выполнять любую работу по дому. С детства познакомилась она и с тяжелым крестьянским трудом.

В тридцать пять лет Татьяна Львовна вышла замуж за человека, которого любила, притом взаимно, уже давно. Михаил Сергеевич Сухотин, тульский помещик, новосильский уездный предводитель дворянства, действительный статский советник, а позднее депутат 1-й Государственной думы, был на четырнадцать лет старшее ее. К тому времени он был вдовцом с шестью детьми на руках (его первая жена Мария Михайловна, урожденная баронесса Боде, умерла в 1897 году).

Замужество дочери не слишком обрадовало родителей, не пожелавших даже присутствовать на венчании. Графиня Софья Андреевна (урожденная Берс), жена Л.Н. Толстого, записала тогда в своем дневнике:

«Лев Николаевич так рыдал, как будто прощался со всем, что у него было самого дорогого в жизни».

Однако, несмотря на все опасения и тревоги, брак оказался счастливым. У Татьяны Львовны сложились прекрасные отношения не только с мужем, но и с его детьми от первого брака, а у Льва Николаевича – с зятем.

* * *

Если судить по «Дневнику» Татьяны Львовны Сухотиной-Толстой, в Италии она первый раз оказалась в 1902 году. Там 31 декабря она «родила днем двух мертвых мальчиков, которые похоронены в Риме под именами Sergio и Michele».

В 1905 году Татьяна Львовна родила долгожданную дочь Таню.

Новый 1911 год они встречали в Риме, в пансионе «Альбини» на виа Пьеро-Луиджи да Палестрина, а с 31 января по 13 февраля 1912 года жили в отеле «Бостон» на виа Ломбардиа. В своем «Дневнике» Татьяна Львовна пишет об этом периоде своей жизни:

«Таня меня все больше трогает и привязывает к себе своим добрым сердцем. Если можно доброте учиться, то несомненно я от нее учусь. Сегодня после завтрака я пришла с Таней с гулянья; няни не было дома, а мне надо было написать два спешных письма… Л тут Тане молоко греть, раздевать и т. п. Я и стала ворчать на няню, что она не пришла. Надо было видеть, как этот маленький человечек страдал. «Нет, маменька, ты уж ее не брани…» Потом она очень обрадовалась тому, что нашла няне оправдание. «Ведь когда мы с тобой ушли, няня еще не пришла с завтрака, так что она не могла тебе сказать, что она уйдет…» И я ее послушалась и няню не упрекнула…

Таня очень мала для своего возраста – весу в ней 19 кило, – но очень развита. Она знает счет, умеет часы смотреть, знает дни, недели, месяцы. По-английски знает 130 слов».

Летом 1914 года, почти сразу после начала Первой мировой войны, скончался Михаил Сергеевич Сухотин. С его смертью жизнь Татьяны Львовны резко изменилась. Дети М.С. Сухотина от первого брака к тому времени были уже взрослыми и не нуждались в ее опеке. Вместе с дочерью она переехала жить к матери в Ясную Поляну.

* * *

В Ясной Поляне Татьяну Львовну Сухотину-Толстую застал февраль 1917 года. С надеждой, хотя и робкой, встретила она известия о событиях в Петрограде. К сожалению, надежды эти разрушились еще до наступления октября. Но дочь великого русского писателя не позволяла себе впадать в отчаяние. С 1917 по 1925 год, то есть до самого отъезда из России, особенно проявился ее мужественный характер, ее толстовская закваска. Она сама возделывала огород, плела из веревок обувь, вязала платки на продажу, зарабатывала на хлеб для себя и своих близких. Вместе с матерью, сестрой Александрой Львовной и братом Сергеем Львовичем она среди всеобщей разрухи и неустроенности занималась созданием музеев Л.Н. Толстого.

Но семья Толстых была не в состоянии самостоятельно поддерживать порядок в Ясной Поляне. По их просьбе в 1919 году управление имением взяло на себя «Просветительское общество «Ясная Поляна» в память Толстого», созданное в Туле в 1917 году.

Хранителем яснополянского дома была назначена младшая дочь Толстых Александра Львовна, которая к тому времени уже прошла сестрою милосердия по фронтам Первой мировой войны и даже имела боевые награды. Однако в 1919 году она жила преимущественно в Москве, где в неотапливаемом помещении Румянцевского музея, голодная и больная, занималась разбором рукописей отца и подготовкой их к печати.

В том же 1919 году Александра Львовна оказалась под следствием по делу «Тактического центра», подпольного политического объединения контрреволюционных сил, возникшего в Москве в апреле 1919 года для координации борьбы против советской власти. Руководителями «Тактического центра» среди прочих были князь С.Е. Трубецкой (от «Национального центра»), С.М. Леонтьев (от «Совета общественных деятелей») и С.П. Мельгунов (от «Союза возрождения России»). «Тактический центр» действовал в тесном контакте с А.И. Деникиным, А.В. Колчаком и Н.Н. Юденичем, военными подпольными антисоветскими группами и иностранными интервентами. Особая военная комиссия «Тактического центра» готовила план контрреволюционного мятежа в Москве и захвата Кремля при подходе к столице деникинских войск.

Вина Александры Львовны Толстой заключалась в том, что она была знакома с некоторыми членами «Тактического центра» и несколько раз предоставляла им для собраний, в которых никакого участия не принимала, свою квартиру в Мерзляковском переулке. В итоге она дважды подверглась аресту, а в августе 1920 года Верховный трибунал ВЦИК приговорил ее к заключению в концентрационном лагере сроком на три года.

Ясная Поляна осталась на попечении Татьяны Львовны Сухотиной-Толстой, которая 14 декабря 1919 года заняла вместо арестованной сестры должность хранителя. Однако эта должность не давала достаточно прав, чтобы обеспечить сохранность усадьбы, и 13 января 1920 года Татьяна Львовна была назначена комиссаром-хранителем.

Одновременно с работой в Ясной Поляне Татьяна Львовна принимала участие в создании музеев Л.Н. Толстого в Москве. В частности, в 1923 году она была назначена заведующей Толстовским музеем на Пречистенке, а в 1924 году, после его объединения с домом Толстых в Хамовниках, он стала его директором.

В этот период еще более раскрылись незаурядные способности Татьяны Львовны. К этому времени относится ее близкое знакомство с А.В. Луначарским, К.С. Станиславским, В.И. Немировичем-Данченко, В.И. Качаловым, М.В. Нестеровым, И.Э. Грабарем и другими деятелями культуры, помогавшими ей в музейной работе.

Когда вернувшаяся из заключения Александра Львовна вновь стала хранителем усадьбы в Ясной Поляне, Татьяна Львовна переехала жить в Москву. Там она открыла школу живописи и рисования, в которой сама и преподавала. Находила она время и для литературной работы. В 1923 году вышла в свет ее книга «Друзья и гости Ясной Поляны».

Гражданская война, разгром имений, тяжелый быт, работа в музеях, школа живописи… Казалось бы, достаточно. Но Татьяна Львовна постоянно была занята заботами о родных, знакомых и незнакомых людях. На свои скудные средства она собирала и отправляла посылки, обивала пороги кабинетов, чтобы выхлопотать для кого-то пенсию, жилье, паек, работу…

Многие вопросы ей удавалось решить благодаря тому, что она была дочерью Льва Толстого (кстати, именно в эти годы она стала подписываться двойной фамилией: Сухотина-Толстая). Имя великого писателя, однако, не всегда помогало защитить других, да и самих детей Толстого оно не всегда защищало, и им пришлось испытать на себе все тяготы и невзгоды того бурного времени.

* * *

27 марта 1925 года Татьяна Львовна Сухотина-Толстая вместе с дочерью уехала из России. Путь ее лежал сначала в Прагу, а затем во Францию, куда она была командирована А.В. Луначарским для чтения лекций о Л.Н. Толстом.

Живя за рубежом, Татьяна Львовна общалась со многими деятелями русской и мировой культуры, видевшими в ней продолжательницу дела отца. Среди них были Илья Репин, Иван Бунин, Федор Шаляпин, Александр Куприн, Марина Цветаева, Ромен Роллан, Андре Моруа и многие другие. В Музее Л.Н. Толстого хранятся письма к ней, из которых видно, как велико было всеобщее уважение к дочери писателя.

В 1928 году Татьяна Львовна возглавила за рубежом празднование столетия со дня рождения Л.Н. Толстого. По этому поводу, а также в связи с выходом в свет ее книги об уходе и смерти отца она получила много писем из России и от своих соотечественников за границей. Ф.И. Шаляпин писал ей:

«Как ярко оживают в памяти моей Хамовники!

Какое великое наслаждение испытал я петь Льву Николаевичу! Как горжусь я этой великой для меня минутой в моей жизни!»

М.И. Цветаева прислала ей книгу своих стихов «в знак внимания и симпатии». С большой теплотой многократно писал Татьяне Львовне и И.А. Бунин:

«Целую Ваши ручки с большой любовью и родственностью: ведь вы, Толстые, истинно как родные были мне всю жизнь».

В 1930 году ее дочь Таня вышла замуж за итальянца, известного римского юриста и общественного деятеля Леонардо Джузеппе Альбертини. После этого Татьяна Львовна вслед за дочерью переехала жить в Рим.

Последующие годы Татьяна Львовна провела в Риме. Привязанная к дочери и внукам, Татьяна Львовна Сухотина-Толстая навсегда осталась в Италии, но всеми силами души тянулась в Россию, в родную Ясную Поляну. В одном из писем к брату, Сергею Львовичу, она в 1935 году с грустью писала:

«Я часто думаю, как странно, что я никогда уже Ясной не увижу. А как бы вдруг я себя почувствовала дома, легко, тепло, спокойно в своей комнате над девичьей или с корзинкой в Абрамовской посадке за подберезовиками. Иногда попадался бы толстый белый гриб с седой шапочкой; земляника запоздалая на жидких стеблях в тени берез, серые крутобокие сыроежки… Видно, «где родился, там и сгодился».

В последние годы жизни она сильно болела, и в ее «Дневнике» есть такая запись:

«Четвертый день в больнице. Сильные мигрени и полный отказ кишок что-нибудь варить привели меня в отчаяние, и я решила в последний раз подвергнуться всяким анализам, чтобы узнать, в чем дело. Вылечить меня нельзя. Но я хочу знать, в чем дело, и тогда легче остерегаться. А впрочем! Собственно, это моя слабость меня привела сюда. Больше ничего. Мне шестьдесят восемь лет. Пора переходить на умирание.

Как жизнь пролетела. Я все собиралась начинать жить, что-то делать. Мне все казалось, что я должна и могу что-то сделать очень большое: написать что-то замечательное, сделаться великим портретистом, иметь большое и решающее влияние на человеческие души в смысле уничтожения насилия, войны и торжества любви людей между собой. Я чувствовала и продолжаю чувствовать в себе все эти силы и возможности. Но всегда была и есть как бы тонкая стенка, которая мешает вырваться наружу этим стремлениям. Кажется, стоит только ее сломать, как из меня польется могучий поток духовных сил».

Рентгеновский снимок показал большой круглый камень у нее в желчном пузыре. Оперировать в ее годы было рискованно, и она решила доживать с камнем во внутренностях. Вот только эта время от времени простреливающая острая боль… Что это? Рак? Доктора молчали, но разве они что-то могут знать точно?

В своем «Дневнике» она написала:

«Странно, если я серьезно больна. Я так сознанием далека от смерти. Я хотела бы, чтобы это сознание пришло. Я совершенно убежденно говорю себе: «Ты больна, тебе шестьдесят восемь лет. Много ли ты можешь прожить еще? При очень счастливых обстоятельствах десять лет. Но скорее два года… Труд мой кончился. Началась болезнь. Ну что же? Я не жалуюсь.

Я прожила невероятно, незаслуженно счастливую и интересную жизнь. И удачливую. И так продолжается.

Самое большое мое счастье теперь – это Таня. И пусть она знает, если эти строки попадут ей в руки, что я это счастье ценила и ценю каждую минуту моей жизни. Я никогда не умею ей этого показать. Не умею показать ей своей огромной любви и благодарности за всю незаслуженную любовь, ту заботу, которую она мне показывает.

Большую нежность чувствую к крошке Луиджи.

Но это другое».

Леонардо Джузеппе Альбертини, после стольких испытаний, обеспечил ей очень хорошую жизнь. Он стал ей больше, чем родной сын, и она была благодарна ему за все. Она написала и ему:

«Но за что я тебе особенно благодарна и люблю тебя – за Танино счастье. Помнишь, как ты сказал мне, прося Таниной руки: «Обещаю вам, что Таня будет счастлива». И свое слово ты сдержал. Спасибо тебе за это! При настоящей большой любви совершенно не важно, что ты иногда бываешь резковат и ворчишь немного».

Скончалась Татьяна Львовна Сухотина-Толстая в Риме в сентябре 1950 года в возрасте неполных восьмидесяти шести лет. Похоронили ее на римском кладбище Тестаччо, рядом с могилой ее пасынка, Федора Михайловича Сухотина, умершего от чахотки в Риме в 1921 году.

* * *

В Париже в 1939 году умер Сергей Михайлович Сухотин, другой сын М.С. Сухотина от первого брака и один из участников заговора против Григория Распутина. Кстати сказать, его женой была Софья Андреевна Толстая, дочь графа Андрея Львовича Толстого и внучка Л.Н. Толстого.

Что касается Татьяны Михайловны Альбертини (урожденной Сухотиной-Толстой), то она, как мы уже говорили, родилась в 1905 году в Ясной Поляне. Произошло это на том же кожаном диване, на котором родился сам Л.Н. Толстой и его дети. Когда умер Лев Николаевич, ей было всего пять лет.

В 1914 году, после смерти мужа, Татьяна Львовна Сухотина-Толстая с дочерью стала жить с Софьей Андреевной Толстой. Внучка подружилась с бабушкой и стала для нее настоящим утешением в последние годы. Через всю жизнь пронесла Татьяна Михайловна уважение и любовь к Софье Андреевне. Вспоминая о ней, Татьяна Михайловна писала:

«После смерти отца моя мать решила вернуться в Ясную Поляну. Мои отношения с бабушкой сразу сделались очень близкими и нежными. Она много мною занималась – учила меня французскому и немецкому языкам, а также музыке и рисованию. Учила она меня и другому, более важному: быть доброй, справедливой, любить природу, особенно Ясную Поляну… Мы ежедневно совершали с бабушкой длинные прогулки и много разговаривали. Она мне рассказывала о прошлом и часто при этом плакала. Наша любимая прогулка была – идти в лес, на могилу дедушки. Весной мы приносили туда первые цветы, летом – букеты роз, пионов, ландышей, осенью – ветки золотых и красных листьев, а зимой украшали могилу еловыми ветками».

В ноябре 1919 года Софьи Андреевны Толстой не стало. Перед смертью она написала внучке:

«Совсем особенно отношусь к тебе, моя дорогая, горячо любимая, милая внучка моя Танюшка. Ты сделала жизнь мою особенно радостной и счастливой. Прощай, моя голубушка! Будь счастлива, благодарю тебя за твою любовь и ласку. Не забывай любящую тебя бабушку С. Толстую».

Весной 1925 года Татьяна Михайловна вместе с матерью уехала из России. Татьяна Львовна, как мы уже знаем, была командирована за границу для чтения лекций о Л.Н. Толстом. Ни она, ни ее дочь тогда и не предполагали, что покидают Родину навсегда.

Оказавшись вдали от России, Татьяна Львовна не раз с теплым чувством вспоминала свой родной «дом на Кропоткинской». 20 июня 1925 года она писала своему брату Сергею Львовичу из Парижа:

«Ни одного часа в дне не проходит, чтобы я не думала о вас всех и о моем милом музее».

Об этом же писала и ее двадцатилетняя дочь Татьяна, до этого также работавшая в музее:

«У нас сейчас мрачно. На меня напала такая тоска по Москве, вроде как в первые дни… Мы с большой любовью говорим об улице Кропоткина».

17 июня 1925 года Татьяна Львовна написала брату:

«Я всей душой против того, чтобы сделать Таню эмигранткой, это положение очень тяжелое и как до поездки сюда, так и теперь, я считаю своим долгом жить в России и не отрывать от нее Таню».

Но жизнь распорядилась иначе. Татьяна Михайловна, с детства любившая театр и мечтавшая стать актрисой, была принята в профессиональную театральную труппу. Татьяна Михайловна вспоминает то время:

«Роли у меня были маленькие, я была молода. Однако это было чудесное время в моей жизни. Я часто с тоской вспоминаю запах кулис, товарищество актеров и моих друзей по сцене. Во время пребывания с театром в Италии я познакомилась с моим будущим мужем».

26 сентября 1930 года Татьяна Львовна сообщила в Москву брату:

«Таня выходит замуж за итальянца, которого она любит уже полтора года. Зовут его Леонардо Альбертина, ему двадцать семь лет, он доктор прав, а занимается хозяйством в Римской компании… Жить они будут в Риме или под Римом. Мои новые родственники хотят, чтобы я ни в чем не нуждалась, и только просят о том, чтобы я выражала свои желания. Они очень милые и порядочные люди. Единственное обстоятельство, которое будет для Тани тяжело, – это именно их обеспеченное положение… Наша трудовая жизнь была очень хороша. Мы видели много доброты и помощи, и сами помогали, чем могли. Никогда не завидовали никому и не мечтали о богатстве. Конечно, бывали минуты, когда было тяжело, когда мечтали об отдыхе и о том, чтобы вздохнуть от материальных забот, но я все же скажу, что я об этом времени жалею».

Леонардо Джузеппе Альбертини, родившийся в 1903 году, был очень богат. Их с Татьяной Михайловной свадьба состоялась 8 октября 1930 года. Молодожены поселились в Риме, неподалеку от парка «Вилла Боргезе», где высокие сосны, как признавалась Татьяна Михайловна, ей «напоминали яснополянский пейзаж». От этого брака у них родилось четверо детей: сын Луиджи (в 1931 году), а также дочери Анна (в 1934 году), Марта (в 1937 году) и Кристина (в 1948 году).

Графиня Татьяна Львовна Сухотина-Толстая умерла в Риме в сентябре 1950 года. Последние ее слова были обращены к дочери, она еле слышно прошептала: «Моя радость».

Леонардо Джузеппе Альбертини умер в Риме 17 октября 1980 года. Татьяна Михайловна по приглашению Министерства культуры СССР неоднократно приезжала на родину (в 1975 году с сыном Луиджи, в 1977 году с дочерью Кристиной, в 1979 году с дочерью Мартой, в 1982 году со взрослыми внуками). Она написала предисловие к «Дневникам» своей бабушки Софьи Андреевны Толстой, передала в фонд Государственного музея Л.Н. Толстого в Москве ряд ценнейших материалов.

Глава тринадцатая

Сергей Дягилев: смерть в любимой Венеции

Он любил греться под ласковым итальянским солнышком, устроившись за столиком кафе «Флориан» на площади Святого Марка, и чувствовал себя там как дома.

Владимир Федоровский

И опять начнем с факта – Сергей Павлович Дягилев умер в Венеции 19 августа 1929 года. Умер неожиданно для близких ему людей и ценителей его таланта. Ему было пятьдесят семь лет.

Будущий основатель «Русских сезонов» родился в 1872 году в Новгородской губернии, в семье кадрового военного, потомственного дворянина и кавалергарда. Его отец, Павел Павлович Дягилев, рано овдовел (Евгения Николаевна Дягилева после рождения сына заболела и скончалась), и Сергея воспитывала мачеха Елена Валерьяновна, дочь литератора В.А. Панаева. В раннем детстве он жил в Санкт-Петербурге, потом в Перми, где его отец, ставший к тому времени полковником, получил место начальника местного воинского гарнизона.

В 1890 году, после окончания пермской гимназии, Сергей Дягилев вернулся в Петербург и поступил на юридический факультет университета. Параллельно с этим он учился музыке у Н.А. Римского-Корсакова в Петербургской консерватории.

В 1896 году Сергей Дягилев окончил университет, но, вместо того чтобы заниматься юриспруденцией, начал карьеру деятеля искусства. Спустя несколько лет после получения диплома совместно с А.Н. Бенуа он создал объединение «Мир искусства», редактировал одноименный журнал и сам писал искусствоведческие статьи. Кроме того, он стал организовывать выставки, вызывавшие широкий резонанс: в 1897 году – выставку английских и немецких акварелистов, затем выставку скандинавских художников, затем выставку русских и финских художников, к которой Дягилеву удалось привлечь таких художников, как М.А. Врубель, В.А. Серов, И.И. Левитан и другие. В 1906 году он организовал выставку русского искусства в Осеннем салоне в Париже с участием А.Н. Бенуа, И.Э. Грабаря, Ф.А. Малявина, И.Е. Репина, В.А. Серова и других.

В 1899 году князь С.М. Волконский, ставший директором Императорских театров, назначил Дягилева чиновником по особым поручениям и доверил ему редактирование «Ежегодника Императорских театров». В сезон 1900–1901 годов князь Волконский возложил на Дягилева постановку балета Лео Делиба «Сильвия». Дягилев привлек к постановке художников группы «Мир искусства», но дело по какой-то причине сорвалось. Разразился страшный скандал, Дягилев отказался подчиняться распоряжениям взбешенного князя Волконского, демонстративно прекратил редактирование «Ежегодника», и дело кончилось его увольнением.

В чем была истинная причина этого увольнения? На этот вопрос разные люди отвечают по-разному. Самая распространенная версия – царской фамилии не понравилась открытая связь Дягилева с восходящей звездой балета Вацлавом Нижинским. А вот родственник и приятель Дягилева композитор Николай Набоков (двоюродный брат знаменитого писателя) считает, что поводом дягилевского изгнания стала его ссора с придворной фавориткой балериной Матильдой Кшесинской[6], которую он якобы не сделал солисткой.

Как бы то ни было, Дягилев был уволен. Без всякого сомнения, это неожиданное крушение карьеры сильно повлияло на его решение перенести свою деятельность за границу. С 1907 года он начал организовывать ежегодные зарубежные выступления артистов из России, получившие название «Русские сезоны». В 1907 году, например, в рамках «сезонов» были проведены вступления музыкантов – «Исторические русские концерты». В них участвовали Н.А. Римский-Корсаков, С.В. Рахманинов, Ф.И. Шаляпин и многие другие известные люди. В 1908 году состоялись сезоны русской оперы, в 1909 году – оперно-балетные выступления. Балетные сезоны затем продолжались до 1913 года. Для гастролей балета Дягилев пригласил ряд знаменитых артистов, в том числе М.М. Фокина, А.П. Павлову, В.Ф. Нижинского, Т.П. Карсавину и других. С этой труппой он гастролировал в Лондоне, Риме, а также в США. В оформлении балетов участвовали выдающиеся художники, входившие в «Мир искусства», в частности А.Н. Бенуа, Л.С. Бакст, А.Я. Головин, Н.К. Рерих, Н.С. Гончарова.

В 1911 году Дягилев организовал балетную труппу «Русский балет Дягилева». Труппа начала выступления в 1913 году и просуществовала вплоть до 1929 года, то есть до смерти ее организатора.

* * *

Интересное отступление: в «Русском балете» русские должны были преобладать по определению. Вацлав Нижинский, Анна Павлова, Тамара Карсавина танцевали еще на Императорской сцене. Но шло время, балету нужны были новые имена, а их все труднее было получить из России, переживавшей не самые подходящие для развития балета времена. Одним из последних «российских подарков» балету был Жорж Баланчин (Георгий Мелитонович Баланчивадзе, сын известного грузинского композитора), сбежавший из Советской России в голодном 1922 году.

В результате Дягилев брал артистов балета, не глядя на их национальную принадлежность, лишь бы они соответствовали уровню его высочайших требований. В балете появлялись новые солисты – Соколова, Долин, Маркова, Лукин (последний, правда, был просто артистом балета, зато позднее стал известным дирижером и композитором). Но все четверо были чистокровными англичанами, и им умышленно были даны русские имена. Так Хильда Маннинге стала Лидией Соколовой, Патрик Хили-Кэй – Антоном Долиным, Лилиан Элис Маркс – Алисией Марковой, а Лейтон Лукас – Лукиным.

Все они, находясь в компании Дягилева, волей-неволей осваивали русский язык. Сам Дягилев кроме русского великолепно владел французским и знал английский. Последний, по общему признанию, он не любил, но когда Патрик Хили-Нэй (будущий Антон Долин) приехал из Лондона в Париж, не владея ни французским, ни русским, Дягилев разговаривал с ним исключительно по-английски.

Был ли Дягилев бизнесменом? Нет, Дягилев не делал деньги на балете, то есть бизнесменом в прямом смысле этого слова он точно не был. Все его предприятия, начиная с журнала «Мир искусства», держались исключительно на помощи меценатов.

Известен, например, случай, когда актеры отказывались начинать спектакль из-за того, что Дягилев не выплатил им всю зарплату, но на помощь ему тогда пришла великая Коко Шанель. После короткого знакомства в Венеции она нанесла ему визит в парижской гостинице и вручила чек на круглую сумму. С тех пор он не стеснялся обращаться к ней за помощью, и она стала его близким другом. Как-то раз одна принцесса дала Дягилеву семьдесят пять тысяч. Дягилев рассказал об этом Коко Шанель.

– Конечно, она же знаменитая американская дама, а я – всего-навсего французская модельерша, – ответила Коко. – Вот вам двести тысяч.

Также среди основных меценатов Дягилева были маркиза де Рипон (ее муж был членом попечительского совета «Ковент-Гардена», крупнейшего оперного театра в Англии), графиня Элизабет де Греффюль (в 1910 году она смогла убедить Отто Кана, председателя правления «Метрополитен-опера», в важности сотрудничества с Дягилевым), а также другие почитатели искусства.

Затраты Дягилева были очень велики – музыка к балетам специально заказывалась известным композиторам, декорации и костюмы делались по эскизам больших художников, в балетах участвовали танцоры высшего класса. Всем нужно было платить, очень много платить. Дягилев искал деньги, где только мог, постоянно балансируя на грани финансового краха. Самому ему, по словам его подруги Миси Серт, нужно было только несколько тысяч франков в конце сезона, чтобы провести лето в любимой Венеции.

Вот что рассказывает о Дягилеве Серж Лифарь:

«Он тратил миллионы и миллионы на своих артистов и практически ничего на себя. У него было два костюма, один серый и один синий, пиджак для приемов, полный вечерний комплект, летнее пальто и тяжелое зимнее пальто, изъеденное молью. Вот то, что он называл своим багажом, богатством, заработанным за жизнь, и умер он бедняком».

* * *

Сам Дягилев, как известно, никогда не танцевал. Он был грузен и малоподвижен, вальяжен и импозантен, словно барин. За седую прядь в темных волосах его прозвали Шиншиллой, но во времена именно его царствования произошла важная перемена – мужчины в балете из простой «подпорки» для прекрасных танцовщиц превратились не просто в нечто самостоятельное, но составили славу русского танца, о котором заговорили в Европе как о чуде. Именно Дягилев вписал в историю имена Вацлава Нижинского, Сержа Лифаря, Леонида Мясина. Именно он, как сказочник Ганс Христиан Андерсен, силой своей фантазии создавший из гадкого утенка прекрасного лебедя, раскрывал грани таланта людей, которым посчастливилось работать с ним. Талант, как известно, – это дар Божий, но Дягилев, без сомнения, был совершенно феноменальным открывателем и проводником этого дара.

Когда Дягилев родился, слова «продюсер» еще не существовало, когда он умер – оно еще не вошло в обиход. Но, по сути, Дягилев был первым русским продюсером. Он был антрепренером, импресарио, гениальным воплотителем чужих идей, славившимся жестокостью деспота и капризами барина-крепостника. Это, правда, не принесло ему больших денег, но зато навсегда прославило в веках его имя. А его «Русские сезоны» кардинальным образом повлияли на формирование художественного вкуса, стиля и моды первой четверти XX века.

К сожалению, Дягилева у нас в стране очень долго старательно обходили стороной, а если где и упоминали, то лишь вскользь. Книги о нем выходили в Европе, в Америке, везде, но только не в России. Подобная немилость к Дягилеву вполне понятна: человеком он был, как бы это сказать помягче, достаточно специфическим. К тому же еще с дореволюционных времен он жил за пределами нашей страны, а артистическую элиту, группировавшуюся вокруг него, составляли иностранцы или русские эмигранты. Фактически вся деятельность Дягилева протекала по ту сторону «железного занавеса» и никак не пересекалась с реальной действительностью Страны Советов.

* * *

Дягилев любил бывать в Венеции. В 1929 году он приехал в этот город отдохнуть после тяжелого года работы, после утомительного, но богатого впечатлениями путешествия со своим новым протеже, юным композитором Игорем Маркевичем. Так уж получилось, но именно в Венеции он нашел свой последний приют…

Будучи человеком суеверным и очень мнительным (он боялся кошек, перебегавших ему дорогу, боялся пройти под лестницей и т. п.), Дягилев в свое время получил от одной гадалки предсказание о смерти «на воде». Это предсказание чрезвычайно обеспокоило его, и он начал испытывать панический страх перед водной стихией. Даже короткое перемещение через водное пространство становилось для него пыткой. Правда, в Америке он все же побывал. О десятидневном морском путешествии Дягилева Серж Лифарь, не будучи очевидцем, но основываясь на свидетельствах и фотографиях, говорил как о настоящей трагедии – тот сидел на палубе и без перерыва пил виски. Обычно не употреблявший алкоголя, тут он опрокидывал рюмку за рюмкой, капризничал, лил слезы при малейшей качке, вставал на колени и внезапно, словно обезумев, начинал молиться.

Неужели в Венеции в самом деле сбылось предсказание гадалки о смерти «на воде»? Венеция, как всем хорошо известно, – это город на сваях, стоящий «по колено в воде». Но Дягилев почему-то Венеции не боялся, напротив, этот город он боготворил. Поражает, что даже понятие итальянского Ренессанса в представлении Дягилева связывалось вовсе не с Флоренцией, что было бы естественно, а именно с Венецией. Во всяком случае, юному и непросвещенному Леониду Мясину в качестве художников, определивших эпоху Возрождения, он называл трех венецианцев – Тициана, Веронезе и Тинторетто.

Это может показаться странным, но мы точно не знаем, от какой конкретно болезни умер Дягилев. В книгах о нем содержится несколько самых разных диагнозов: удар, сменившийся коматозным состоянием, заражение крови, диабет… На теле у него было обнаружено много гнойных нарывов. Возможно, что современная медицина, исходя из нетрадиционной сексуальной ориентации Дягилева, диагностировала бы у него наличие СПИДа. А вот итальянский доктор, к которому он обратился по приезде в Венецию, нашел у него радикулит. Конечно, можно отнести этот диагноз на счет его профессиональной некомпетентности, но ведь и врачи-немцы говорили Дягилеву о ревматизме.

Ирина Чайковская в своей статье «Загадки Дягилева» пишет:

«Все как один мемуаристы вспоминают Дягилева в конце его «последнего сезона» очень больным и уставшим. Но никто из «вспоминателей», да и сам Дягилев, до последнего дня строивший планы на будущее, даже не думал, что смерть уже стоит у его изголовья».

* * *

Сезон «Русского балета» 1929 года оказался последним и для балета, и для Дягилева. В мае – июле его детище, как всегда триумфально, прогремело в Париже, Берлине и Лондоне. Все видевшие маэстро в это время говорят, что он был чрезвычайно утомлен и выглядел совсем больным.

Вот отрывки из некоторых воспоминаний.

Мария Рамберт, английская балерина и преподаватель танцев:

«В последний раз я увидела его на вечере в Лондоне… Я знала, что к тому времени он был очень болен.

Я не знала, был ли то диабет, хотя и помню, что за ланчем у Флорри Сент-Джуст она сказала: «Вы не должны есть этого». Он сказал: «Не имеет значения, не имеет значения». Он не обращал внимания на эту очень опасную болезнь. И я увидела на вечере, что он сильно изменился. Все следы власти покинули его лицо, остались только беспомощность и доброта. И он говорил со мной с такой откровенностью, какой я не знала за ним прежде. Он действительно был добрый и хороший. Я сказала: «Сергей Павлович, вы должны следить за собой. Вы нуждаетесь в длительном отдыхе». Ну, вы знаете, что потом случилось».

Леон Войцеховский, польский танцовщик и балетмейстер:

«Моя последняя встреча с ним была по-настоящему трагичной. Это было в Париже после представления. Дягилев пригласил всех, кто танцевал в тот вечер, и было очень весело. Но я заметил, что он много пил. Мы все пили, но было необычно видеть его пьющим в таких количествах… Он ел все то, что никогда не ел, например, блины со сметаной. Он их никогда не ел. Ему говорили, чтобы он не ел, но он абсолютно ничего не замечал. Он был очень добр к нам в этот вечер, я помню. Мы попрощались с ним, потому что собирались на каникулы. Потом мы были на каникулах на Сент-Максиме и прочитали в газетах, что Дягилев умер в Венеции. Это было ужасно. Мы действительно не могли поверить в то, что он умер».

Британский танцовщик и хореограф Антон Долин (Патрик Хили-Кэй):

«Он был больной человек в течение последнего года своей жизни, увы. Ему было сказано врачами не пить много шампанского, не есть сладкого, у него был диабет, а он не слушал. Он наслаждался хорошей едой. Кто не наслаждается хорошей едой, дайте на того посмотреть! Но если бы он чуть больше уделял себе внимания, возможно, он бы прожил еще несколько лет…

В Лондоне кончился сезон, все собрались на сцене, и Дягилев пришел со всеми проститься, все пожелали ему хороших каникул. Он нуждался в хорошем лечении. К сожалению, он не лечился, он поехал в Венецию, где и умер, как мы все знаем, 19 августа 1929 года».

Мися Серт (Мария-София Годебска), большой друг и покровительница Дягилева:

«Сезон «Русского балета» в Лондоне подходил к концу, когда пришла телеграмма от Дягилева. Он просил, чтобы я как можно скорее приехала к нему. Я застала его полумертвым от усталости… При виде бедного Сержа, который, спускаясь по лестнице, опирался на плечо маленького Игоря Маркевича, глубокая тревога охватила меня. Лицо Дягилева искажала боль. Скверный фурункул внизу живота не заживал. Врачи настаивали, чтобы он поехал отдыхать и серьезно лечиться. Но Серж в это время был занят только Маркевичем и решил повезти его в Байройт послушать «Тристана и Изольду».

Кстати, а что это за «маленький Игорь Маркевич», которого мы уже упоминали и ради которого Дягилев готов был жертвовать своим сильно пошатнувшимся здоровьем?

* * *

Игоря Маркевича называют французским композитором, но родился он в 1912 году в семье киевских евреев.

В годовалом возрасте он был увезен в Париж. Впервые на неординарные музыкальные способности Маркевича обратил внимание знаменитый французский пианист и дирижер Альфред Корто. Когда талантливому мальчику исполнилось семнадцать, произошла его встреча с Дягилевым, перевернувшая его судьбу.

По заказу Дягилева Маркевич написал балет и концерт для фортепиано с оркестром. Дягилев ввел молодого музыканта в мир европейского искусства. Вскоре Маркевич уже мог похвастаться дружбой с такими людьми, как Жан Кокто, Игорь Стравинский, Пабло Пикассо и Коко Шанель.

Дягилев влюбился в Игоря Маркевича и не скрывал своей привязанности.

Ирина Чайковская пишет:

«В его поведении было что-то от монархов, чьи любовные связи становились общественно значимыми и играли не последнюю роль в общественно-политической жизни государства. Продолжая параллель, можно сравнить Дягилева с Екатериной II. Безмужняя императрица выбирала себе в фавориты людей неординарных. Под ее наблюдением, влиянием, руководством вознесенные над прочими и наделенные ограниченной только самой императрицей властью, они совершали порой нечто фантастическое. Григорий Орлов и Григорий Потемкин, генерал Ермолов вошли в историю России не только как фавориты императрицы, но как полновесные исторические деятели. Нечто похожее происходило с людьми, попадавшими в сферу дягилевского притяжения. Вацлав Нижинский и Леонид Мясин стали выдающимися хореографами только благодаря Дягилеву, с его подачи, под его крылом. Оба в конце концов вышли из-под его влияния, оба женились и обзавелись своими семьями, нанеся Дягилеву каждый в свое время глубокие душевные раны (и опять можно вспомнить похожие концовки в отношениях Екатерины и Орлова, Екатерины и Потемкина)».

Любопытно, что юный Игорь Маркевич, как считают, очень напоминал молодого Леонида Мясина, разрыв с которым для Дягилева был очень тяжел.

Напомним, что Леонид Федорович Мясин родился в 1895 году в Москве, учился в московском Императорском балетном училище ив 1914 году вступил в балетную труппу Дягилева. Вскоре тот предложил Мясину пост хореографа в «Русском балете». Мясин поставил несколько балетов и в результате приобрел мировую известность. Однако в 1921 году он женился на американской балерине Вере Савиной (настоящая фамилия – Кларк), и это привело его к разрыву с Дягилевым[7].

Ситуация с Маркевичем, по-видимому, осложнялась тем, что он был чужд каких-либо нетрадиционных сексуальных пристрастий. В результате Дягилев вынужден был «страдать на расстоянии».

Ирина Чайковская пишет:

«Как всегда случалось с Сергеем Павловичем, полюбив, он начинал развивать «объект», образовывать, помогать таланту выйти наружу. В свое время он буквально вынудил Мясина, танцовщика и артиста, стать хореографом. Тот вспоминает, что, в очередной раз бродя с Дягилевым по галерее Уффици, они остановились перед «Благовещением» Симона Мартини, и вдруг патрон огорошил его вопросом, сможет ли он поставить балет. Первой реакцией Мясина было – нет, не смогу. Но тут взгляд его упал на картину, где Мария сомневается, верит и не верит в свое предназначение, – что-то в нем перевернулось, и он сказал неожиданно для самого себя: «Я думаю, что смогу поставить не один, а сто балетов для вас». Так началась стремительная карьера Мясина хореографа. С Маркевичем Дягилев затеял нечто похожее».

А вот что рассказывает Мися Серт, прекрасно разбиравшаяся в психологии Дягилева:

«Семнадцатилетний Игорь был его последним открытием. Со всем энтузиазмом и страстью, которые вкладывал в такого рода вещи, Серж решил сделать из него знаменитость. Он уже организовал в Лондоне концерт, на котором исполнялся только что законченный концерт для фортепьяно Маркевича. Потом был устроен грандиозный прием в «Ковент-Гарден», чтобы представить молодого композитора всем влиятельным лицам столицы. Все это имело внушительный успех, и теперь Серж мечтал только о том, чтобы повезти его в Германию. «Тристан» был одним из самых любимых произведений Дягилева. Он хотел, чтобы Маркевич услышал его в Байройте, на священной земле Вагнера. Никакие доводы не могли убедить его отложить это паломничество».

* * *

Итак, несмотря на запреты врачей, рекомендовавших серьезно заняться лечением, Дягилев из Лондона отправился с Игорем Маркевичем в путешествие в Баден-Баден, затем в Зальцбург и Мюнхен. 1 августа в Мюнхене последний раз в своей жизни Дягилев слушал оперу «Тристан и Изольда», признанную вершину творчества Рихарда Вагнера. Сидя рядом со своим возлюбленным, упиваясь божественной музыкой, он переживал тот же восторг, который когда-то испытывал с другими, столь же юными и одаренными.

Конечно же, речь в первую очередь идет о Вацлаве Нижинском.

Дягилеву для осуществления его великих замыслов нужен был именно такой танцовщик. К тому же он влюбился в это летающее чудо с экзотической внешностью. А Нижинскому, нежному и мягкому, необходим был покровитель, подобный Дягилеву, в котором соединились бульдожья хватка, сумасшедшее тщеславие и потрясающее понимание театра. Этот союз перевернул весь балет XX века. Как следствие, гениальный танцовщик (возможно, самый великий танцор, когда-либо живший на земле) очень быстро попал под магнетическое влияние личности Дягилева и его художественных идей.

Все знают, что именно Дягилев, его мощная творческая, интеллектуальная и финансовая поддержка, подарили миру Вацлава Нижинского. Но ближе к 1913 году отношения между ними – и сексуальные, и творческие – надломились. Дело в том, что в быту Нижинский позволял себе такие вольности, которые утонченный аристократ Дягилев пережить не мог: он, например, посещал проституток. Когда Дягилев стал искать Нижинскому замену, тот начал закатывать сцены.

И вот в этот момент на горизонте и появилась молодая голубоглазая блондинка. Ее упрямству и целеустремленности можно было позавидовать. Это была дочь известной в Венгрии драматической актрисы Эмилии Маркуш, обеспеченная и весьма самоуверенная Ромола де Пульски. Ей приглянулся Нижинский, и она решила его заполучить, прекрасно понимая, кто настоящий хозяин этого сокровища. Действительно, если очень хочется, то почему бы и нет? При этом Ромола повела себя так хитро, что даже ревнивое око Дягилева не смогло ничего заподозрить. Узнав, что она дочь известной актрисы и, кроме того, не только не претендует на жалованье, но и согласна сама оплачивать свои выступления, Дягилев согласился дать ей место танцовщицы на время гастролей по Южной Америке.

Сам Дягилев в Америку не поехал. Он, как мы уже знаем, панически боялся воды и в последний момент отказался подниматься на палубу корабля. Ромола была вне себя от радости. Это был ее шанс. Двадцать один день в океане и без Дягилева…

10 сентября 1913 года в Буэнос-Айресе Вацлав Нижинский и Ромола де Пульски сочетались браком в католической церкви Сан-Мигель. Нижинский был рад, что сумел вырваться из рук своего покровителя и получить свободу. По всей видимости, ему в тот момент хотелось иметь жену и детей, и Ромола дала ему все это. Нижинский любил ее, и все было весьма и весьма трогательно, особенно в самом начале. Одного не могла дать Ромола – танца, без которого Нижинский не мог жить. Оторвав мужа от Дягилева, Ромола отлучила его от подлинного искусства. И тогда все рухнуло…

После гастролей чета Нижинских отправилась в Петербург, но по дороге остановились в Будапеште у матери Ромолы. Именно там Нижинский получил телеграмму: «Господин Дягилев больше не нуждается в вашей дальнейшей службе».

Так Нижинский был вынужден покинуть труппу. В 1914 году он организовал собственную антрепризу, выступал в театре «Палас» в Лондоне, но особого успеха это предприятие не имело. Гений танца не обладал способностями продюсера. Это был конец головокружительной карьеры Нижинского, повлекший за собой нервный срыв и начало душевной болезни артиста.

По странной прихоти судьбы, в 1936 году дочь Вацлава Нижинского Кира, родившаяся в 1914 году, выйдет замуж за последнюю любовь Дягилева – Игоря Маркевича. Впрочем, этот брак будет продолжаться недолго, и почти сразу после развода Игорь Маркевич женится второй раз – на итальянской княгине Топазии Каэтани. С ней и с сыном Олегом Маркевич в начале 40-х годов переедет в Италию, где в 1946 году примет итальянское гражданство и будет жить то во Флоренции, то в своем швейцарском замке, занимаясь музыкой, литературой и собирая предметы роскоши.

* * *

Но вернемся к главной теме нашего рассказа. В Германии и Австрии вместе с Игорем Маркевичем Дягилев осматривал музеи, слушал оперы. Во все время путешествия он казался веселым и счастливым. Он, казалось, совершенно забыл про болезни и перестал принимать прописанное ему врачом новое чудодейственное лекарство – инсулин.

По свидетельству самого Игоря Маркевича, Дягилев не просто хотел сделать из него знаменитость, он был тем «агентом-провокатором», который сумел пробудить в юноше творческие силы. Друг Дягилева итальянский композитор Витторио Риети, живший в то время в Париже, помог Игорю с инструментовкой, сам маэстро подсказывал неопытному сочинителю, где должен вступать оркестр, а где должно играть одно фортепиано.

В поездке по Германии, последовавшей за триумфальным выступлением в Лондоне, где Игорь играл свой фортепианный концерт, и громким приемом у королевских особ, Дягилев водил своего юного друга по местам, знакомым ему с юности. «Тристана и Изольду» они слушали в Театре принца-регента, и Игорь заметил, что в антракте Дягилев не смог сдержать рыданий. Сорок лет назад, таким же семнадцатилетним юношей, как его теперешний спутник, слушал он эту оперу со своим кузеном Димой Философовым[8]…

Дима был близкий друг, сотрудник, советчик, любимый человек. С ним и с его ближайшими друзьями театральным художником Александром Бенуа и музыкантом Вальтером Нувелем (они все вместе учились в университете) бывший пермский провинциал, быстро завоевавший столицу, затеял свой необыкновенный художественный журнал «Мир искусства». Было это ровно тридцать лет назад… Кстати, незадолго до поездки с Игорем Маркевичем Дягилев виделся с Вальтером Нувелем в Лондоне, обедал с ним.

– Когда же мы теперь увидимся? – спросил на прощание Дягилев.

– Никогда, – шутливо ответил друг юности. Шутка шуткой, а прозвучало зловеще…

* * *

В Венецию Дягилев поехал один.

Врачи не разрешали ему ехать в этот город, чей сырой климат был вреден для его здоровья. Но, расставшись, как ему казалось, ненадолго с Маркевичем, он все же приехал в Венецию. Словно для того, чтобы оправдать предсказание гадалки о смерти «на воде».

Дягилев, повторимся, ибо это важно, любил этот город. Для него Венеция не она, а он – роскошный юноша, пленивший его своей красотой. Дягилев не мог жить без гниющего дурмана многочисленных узких каналов и плывущих по ним, как волшебные видения, кривоносых черных гондол. Здесь он превращался в дожа-венецианца и, сидя на площади Сан-Марко, самой радостной площади мира, словно приглашал друзей и знакомых вместе с ним восхититься своей Венецией.

Там он поселился в хорошо знакомом по предыдущим посещениям «Гранд-отеле» в комнате с видом на залив. Он не знал, что этот отель станет последним его земным прибежищем. Он прибыл в Венецию вечером 8 августа 1929 года. Ему оставалось жить всего одиннадцать дней.

Дни эти проходили по-разному. Вначале он даже пытался вставать с постели, вечер следующего дня провел на площади Сан-Марко. Его сопровождал молодой танцовщик Серж Лифарь.

* * *

Серж Лифарь (настоящее имя и отчество – Сергей Михайлович) вошел в историю балетного театра не только как выдающийся танцовщик, известный хореограф и руководитель балетной труппы Парижской оперы, но и как преданный любовник Дягилева. Лифарь мирился с деспотизмом «шефа», умел быть терпеливым и не рассориться, не убежать от него, как некоторые другие протеже Сергея Павловича. И даже когда их интимные отношения закончились и Дягилев начал дарить свое внимание другим юношам, Лифарь это покорно стерпел, сохранив верность Дягилеву до конца его дней. А после смерти любовника и наставника он станет едва ли не главным по части того, что имело отношение к имени и художественному наследию Сергея Павловича Дягилева.

Они встретились в начале 1923 года в Париже – пятидесятилетний Сергей Дягилев и восемнадцатилетний Сережа Лифарь. Лифарь, убежавший из Советской России, мечтал о карьере танцовщика, о свободе, ради чего он и оставил родину, родных, первую любовь, и надеялся в «Русском балете» Дягилева занять достойное положение. Но, конечно, он и вообразить не мог, какие отношения вскоре установятся у него с хозяином «Русского балета».

По воспоминаниям современников, Лифарь был изумительно красив и восхищал редкой природной музыкальностью. К тому же он буквально зажигал всех своей энергией. Его обожали и артисты, и зрители. Знаменитый поэт-символист Поль Валери назвал Лифаря «поэтом движения».

Все произошло не сразу. Какое-то время Лифарь, одновременно боготворя и безумно боясь Дягилева, делал все возможное, чтобы держаться подальше от Сергея Павловича и его окружения. Но в июне 1923 года, когда труппа давала в Версале торжественный спектакль «Людовик XIV», уже после представления, Лифарь, набравшись храбрости, подошел к Дягилеву и попросил у него на память программу версальского спектакля. На это Дягилев, который, по всей видимости, уже имел определенные виды на молодого артиста, сказал:

– Прекрасно, Лифарь, зайдите ко мне завтра, я вам дам программу.

Однако Лифарь к Дягилеву не пришел. Впоследствии Сергей Павлович часто вспоминал этот эпизод, говоря:

– Почему ты не пришел за программой?! Все было бы иначе, и ты не потерял бы напрасно год!

А Лифарь, видя, что Дягилев ищет встречи с ним, пристально следил за каждым его шагом, продолжал прятаться от него, чем приводил Дягилева в бешенство. Как-то раздраженный упрямством Лифаря Дягилев резко высказался на этот счет, заключив гневную речь словами:

– О нем заботятся, им интересуются, а он нос воротит. Ну и черт с вами – очень вы нужны мне, подумаешь!

На другой день после этого разговора Дягилев уехал в Париж, а вернулся с очередным фаворитом, юным танцовщиком Антоном Долиным. И демонстративно прекратил какие-либо попытки заманить Лифаря в свою постель. Но, по всей видимости, он был слишком увлечен этим молодым человеком, сопротивление которого только еще более притягивало и раздражало. В результате Дягилев стал постоянно придираться к Лифарю, доводя его чуть ли не до слез.

Трудно сказать, понимал ли тогда Лифарь, чего добивается Дягилев, но, похоже, догадывался. Ведь все в труппе знали о гомосексуальных наклонностях «шефа», да и сам Сергей Павлович всегда жил со своими любовниками открыто, никого не боясь и не стесняясь.

Однажды Лифарь отправился на концерт Игоря Стравинского, где неожиданно встретился с Дягилевым. И совершенно неожиданно Сергей Павлович из раздраженного и недовольного хозяина вдруг опять превратился в задушевного старшего друга. Он обрушил на Сержа потоки ласковых слов, и этот странный разговор привел молодого человека в полное смятение. Он вспомнил все, что говорилось в труппе о фаворитах Дягилева. «Неужели и я для Сергея Павловича его будущий фаворит, неужели он и меня готовит для этого? – спрашивал себя Лифарь и твердо решил: – Нет, все что угодно, только не это – я никогда не стану фаворитом!»

Позже Лифарь вспоминал:

«Дягилев забросал меня целым потоком ласковых слов: тут были и «цветочек», и «ягодка», и «мой милый, хороший мальчик»…

И все это Сергей Павлович говорил так нежно, так хорошо, такмило, просто, что у меня радостно и признательно забилось сердце от первой ласки в моей жизни (кроме ласки матери), и чьей ласки?

Дягилева, великого Дягилева, моего бога, моего божества!..»

И конечно, Серж Лифарь стал дягилевским фаворитом. Если маэстро кого-то или что-то хотел, он не отступался никогда, мог вцепиться волчьей хваткой.

Жить и работать с Дягилевым было чрезвычайно трудно. Он часто бывал груб и отличался патологической ревностью (Лифарь даже называл его «Отеллушка»), не позволяя своим любимцам общаться ни с женщинами, ни с мужчинами, включая собственных друзей. Он требовал безоговорочного подчинения всегда и во всем, причем это касалось не только творческих проблем. Стоило, например, Лифарю не надеть подаренную ему Дягилевым шляпу, как тот на него публично накричал:

– Что? Она тебе не идет? Ты хочешь сказать, что у меня нет вкуса, что я не знаю своего ремесла? Вон с глаз моих, негодный щенок!

Однако следует отдать ему должное: он давал своим фаворитам (читай – любовникам) роли, за которые в любой балетной труппе идет жесточайшая борьба. Того же Лифаря Дягилев отправил совершенствоваться танцам в Италию, причем не к кому-нибудь, а к лучшему педагогу Энрико Чекетти. Но и на расстоянии он не забывал о юноше, забрасывал его нежными письмами, а потом и сам приехал к нему. В результате в Италии, в Милане, они пережили то, что у молодоженов называется медовым месяцем. В Италии им было так хорошо, так уютно вдвоем, что у Лифаря от счастья замирало сердце.

Владимир Федоровский в своей книге «Сергей Дягилев, или Закулисная история русского балета» пишет:

«Дягилев и его молодой друг в Милане были счастливы. Лифарь был душой и телом предан маэстро, который полностью занимал его мысли, настолько танцовщик был заворожен исключительной личностью наставника».

Потом они провели несколько дней в Венеции.

Об этой поездке Владимир Федоровский пишет:

«Они сошли с поезда в тот волшебный миг, когда свет менялся, превращая явственные цвета дневной живописи в подчеркнуто определенные, чуть ли не резкие очертания, свойственные гравюре.

Дягилев, впервые обратившись к Лифарю на «ты», произнес слова, которые вскоре войдут в анналы великих историй любви XX века: «Хочешь взять фиакр или гондолу?»

Разумеется, молодой человек без колебаний выбрал гондолу. И Дягилев, мастер любовных недомолвок, рассмеялся… Высоко в небе кружила пара молодых орлов. Обе хищные птицы какое-то время летели рядом, согласно взмахивая крыльями, затем вместе развернулись и опустились на верхушку дерева.

Любуясь этим двойным символом мощи, свободы и зоркости, Сергей Лифарь спрашивал себя, должен ли он видеть в нем счастливое предзнаменование. Молодость и страсть, жившая в нем, вели его к славе.

Это было 20 августа 1924 года. «Глубокая синева отражалась в черной поверхности Большого канала, едва приметно плескавшегося», – рассказывает Лифарь в своих воспоминаниях. В воздухе веяло той мирной, чистой и созерцательной мягкостью, которая часто свойственна великим свиданиям. Все казалось юноше пленительным, и прежде всего – сам Дягилев, который превратился «в гордого и счастливого венецианского дожа».

Они провели в Венеции пять дней, и все это время с лица «адвоката» «Русского балета» не сходила счастливая улыбка. Он любил греться под ласковым итальянским солнышком, устроившись за столиком кафе «Флориан» на площади Святого Марка, и чувствовал себя там как дома. Из суеверия он никогда не позволял своему любимцу проходить между двумя колоннами на Пьяццетте».

После Венеции они приехали в Падую. Лифарь вспоминает:

«Здесь, в Падуе, завершилось мое перерождение красотой и искусством, здесь, в городе святого Антония, был заключен мой вечный союз с Дягилевым».

С этого момента Лифарь начал жить исключительно танцем и Сергеем Павловичем.

Что это была за жизнь? Можно только догадываться, но, похоже, в ней перемешались и ревность Дягилева, и его отеческая забота о Лифаре, и капризы стареющего маэстро, и его стремление довести своего юного друга до совершенства. На страницах книги «Дягилев и с Дягилевым» Лифарь пишет:

«Часто в минуты приливов нежности – таких минут было особенно много в 1925 и 1926 годах, когда казалось, что наша дружба бесконечна, когда из нас обоих никто не думал ни о смерти, ни о горе, ни о конце дружбы, когда казалось, что мир был создан для нас и только для нас, – мой Котушка [так ласково называл Лифарь Дягилева), мой громадный и нежный Котушка, останавливая не только движение, но и движение дыхания и мысли восклицал: «Сережа, ты рожден для меня, для нашей встречи!»

Однако как бы ни хотелось Лифарю оставаться единственным дягилевским возлюбленным, за это право столь же настойчиво, как и он, боролся и другой приближенный Дягилева – Борис Кохно.

Владимир Федоровский пишет:

«Дягилевуехал в Монте-Карло, а Лифарь – в Париж, где вся труппа должна была собраться в начале сентября.

Но, когда 31 августа руководитель «Русского балета», в свою очередь, вернулся в столицу в сопровождении друзей – Антона Долина и Бориса Кохно, – Лифарь сразу почувствовал, что между ним и его возлюбленным вырастает «живая стена». С разговорами с глазу на глаз было покончено. И вот, после проведенных в Италии сладостных мгновений, он оказался погруженным в еще более мучительное одиночество, чем то, которое испытывал в Турине.

Пробудился демон ревности…

Между Лифарем и Борисом Кохно началось жестокое соперничество. В самом деле, последний был не только личным секретарем руководителя «Русского балета», но и влиятельным его помощником, почти что серым кардиналом. Этот умный и красивый, хитрый и энергичный человек сумел обвести Дягилева вокруг пальца и совершенно не хотел, чтобы конкурент уничтожил его влияние. И потому старался отстранить Лифаря или по крайней мере удерживать его на расстоянии».

К тому же незадолго до смерти у Дягилева появился новый и последний друг, семнадцатилетний Игорь Маркевич. И Лифарю уже не стало места рядом с Дягилевым. И все же именно Серж Лифарь будет в 1929 году рядом с умирающим в Венеции Дягилевым. Борис Кохно, которого Дягилев сделал своим секретарем и дал возможность выступать автором либретто его балетов, приедет позже, уже в разгар болезни.

* * *

Состояние здоровья Дягилева все ухудшалось, его странная болезнь одолевала и наводила на самые печальные мысли. Лежа в постели, маэстро вспоминал, что любил в этой жизни, рассказывал Сержу Лифарю о щемящих душу пейзажах Левитана, о Шестой симфонии Чайковского, напевал своим сильным, но неприятным и негибким голосом мелодии из «Тристана и Изольды».

Дягилев, казалось, не понимал, что умирает. Вернее, он этого так и не понял. Самое страшное произошло слишком быстро. С 12 августа температура начала неумолимо расти и к следующему дню достигла 39 градусов. В эти два дня Дягилев послал Борису Кохно телеграмму:

«Болен. Срочно приезжай».

Приезд Кохно вселил в Дягилева надежду. 17 августа, войдя в пронизанный венецианским солнцем дягилевский номер, Борис увидел друга улыбающимся и веселым.

– Теперь ты приехал и все будет хорошо, – прошептал маэстро.

Ему оставалось еще два дня жизни. Приезд Кохно дал умирающему иллюзию возвращения всего прежнего – здоровья, творчества, планов на будущее.

Борис Кохно вошел в жизнь Дягилева в тот самый момент, когда Леонид Мясин, танцовщик, хореограф и сильнейшая дягилевская привязанность, его покинул. Приход Кохно поразительно напоминал явление самого Мясина за семь лет до этого. Мясин пришел в московский отель «Метрополь» по вызову Дягилева, подбиравшего танцовщиков для «Русского балета» в Париже. Кохно не имел к балету никакого отношения. Это был литературно одаренный семнадцатилетний юноша, бежавший с матерью от ужасов революции, и его единственным багажом на причале в Константинополе были поэтические книги, вещь в эмиграции практически бесполезная. В Париже он явился к Дягилеву в его гостиничный номер в надежде хоть как-то устроиться в этой бесперспективной, почти безнадежной изгнаннической жизни. Договориться о работе удалось на удивление быстро. Когда же Борис осторожно спросил о своих будущих обязанностях, Дягилев ответил ему по-французски:

– Стать необходимым.

Борис все понял правильно и стал необходимым. Он помогал Дягилеву в организаторских делах, писал либретто для балетов, короче, находился в орбите «шефа», был «своим» человеком.

Такой же «своей» была Мися Серт, которую Дягилев вызвал телеграммой, когда его состояние стало совсем угрожающим.

* * *

Красавица Мизия, или просто Мися, как все называли ее на русский лад, родилась в 1872 году в Санкт-Петербурге под именем Мария-София Годебска, а в историю вошла как Мися Серт, любимая модель Огюста Ренуара, муза Игоря Стравинского, героиня Марселя Пруста и Жана Кокто.

В России она оказалась случайно. Ее мать, Эжени-Софи-Леопольдин Сервэ, планировала рожать в Брюсселе, но, получив анонимное письмо о том, что ее супруг, скульптор Сиприен Годебски, прекрасно проводит время в России, в имении князей Юсуповых, решила отправиться к мужу и лично узнать, что происходит. Путешествие по занесенной снегом России стало для находящейся на девятом месяце беременности женщины роковым: в первый же день своего прибытия в Царское Село она умерла во время родов.

Поначалу Мисю, родившуюся в России, но проведшую в этой стране всего несколько дней и никогда не говорившую по-русски, воспитывала бабушка, владелица огромного поместья под Брюсселем, одна из ближайших подруг бельгийской королевы. На ее старинной вилле всегда было множество гостей; семь роялей, расположенных в бальных залах, не умолкали, казалось, ни на минуту. Неудивительно, что нотной грамотой Мися овладела намного раньше, чем азбукой.

В один из дней она была удостоена чести сыграть самому Ференцу Листу. Великий композитор тогда посадил очаровательное дитя себе на колени и попросил сыграть Бетховена. Это было так мило, и все вокруг громко аплодировали.

Чуть повзрослев, она сбежала в Лондон. Говорили, что в английскую столицу девушка уехала со своим любовником, который был на сорок лет ее старше.

Как бы то ни было, через два месяца в Париж вернулась уже совсем другая Мися – взрослая, независимая, знающая себе цену. Средства на жизнь она зарабатывала себе сама, давая уроки музыки Бенкендорфам – семье русского посланника в Париже.

А вскоре вышла замуж за своего кузена Тоде Натансона, журналиста, владеющего на паях с братом журналом «Ревю бланш». Кстати сказать, триста тысяч франков, полученных от бабки в качестве приданого, Мися истратила за один день, оставив их в лучшем магазине. Слова «шопинг» тогда не существовало, но, похоже, процесс этот захватил определенную категорию женщин с появлением первых торговых лавок и первых денег.

Поначалу семейная жизнь Миси складывалась как нельзя лучше. В загородном имении супругов каждые выходные собиралось интересное общество, ведь «Ревю бланш» был одним из самых популярных среди парижской богемы изданий. Излюбленным развлечением Миси было устроиться в тени деревьев с книгой, в то время как великий Тулуз-Лотрек кисточками щекотал ее голые пятки, рисуя на них «невидимые пейзажи».

Но вскоре у Тоде Натансона начались финансовые проблемы. Для того чтобы поправить ситуацию, он нашел инвестора – владельца самой популярной на тот момент во Франции газеты «Матен» Альфреда Эдвардса…

А в феврале 1905 года Альфред Эдвардс и Мися сыграли свадьбу, и с тех пор главным занятием новоявленного супруга, бывшего на шестнадцать лет старше Миси, стала покупка вееров и драгоценных камней для своей молодой жены.

Несмотря на то что она никогда не любила Альфреда («Во время занятий любовью с ним я составляла меню завтрашнего обеда», – призналась как-то Мися подругам), красивая жизнь ей была явно по вкусу. Супруги владели огромной квартирой в Париже, на улице Риволи, что прямо напротив сада Тюильри и Лувра, и одними из первых обзавелись роскошной яхтой.

Благодаря деньгам и влиянию мужа дом Миси быстро стал одним из самых популярных в Париже. Марсель Пруст писал ей письма, а она даже не распечатывала их, знаменитый летчик Ролан Гаррос, чьим именем сейчас назван самый престижный в мире теннисный турнир на грунтовых кортах, брал ее с собой в полет над Парижем, Пабло Пикассо предлагал стать свидетельницей на его свадьбе с русской балериной Ольгой Хохловой, Огюст Ренуар лично приезжал, чтобы написать ее портрет.

Казалось бы, вот оно – счастье… но вскоре Мися уже была увлечена испанским художником Хосе Марией Сертом, за которого она вышла замуж. Кроме того, в ее жизни появился «безумный русский» Сергей Дягилев, с которым Мися познакомилась в 1908 году во время премьерного показа «Бориса Годунова» в парижской «Опера». Спектакль так потряс Мисю, что она скупила все нераспроданные билеты, чтобы у Дягилева сложилось полное впечатление финансового успеха.

Их дружба продолжалась больше двадцати лет. Дягилев говорил, что Мися Серт (к тому времени у мадам была уже эта фамилия) – единственная женщина, на которой он мог бы жениться. Мися знала все нюансы личной жизни своего друга. В 1913 году, оказавшись в Венеции в номере Дягилева, она стала свидетельницей того, как он узнал о женитьбе Вацлава Нижинского, своего главного любимца.

Дягилев пригласил Мисю к себе, чтобы послушать исполнение «Волшебной лавки» на музыку Джоаккино Россини. Серт пришла с зонтиком, который во время ее игры на рояле Дягилев то открывал, то закрывал. Закончив игру, она попросила Сергея Павловича оставить вещь в покое:

– Разве вы не знаете, что это дурная примета – открывать зонт в комнате?

Суеверный Дягилев стал белым как мел и отбросил зонт. И вот именно в этот момент раздался стук в дверь: принесли телеграмму с известием о женитьбе Нижинского. Через несколько мгновений вся гостиничная мебель была разрушена. И только Мисе Серт оказалось под силу успокоить взбешенного Дяга (так друзья называли между собой Сергея Павловича).

Не раз деньги Миси выручали «Русские сезоны» от неминуемого, как казалось, краха. Например, именно благодаря четырем тысячам франков, которые она подарила

Дягилеву, состоялась премьера балета «Петрушка». Без этой суммы служащие «Гранд-опера» отказывались выдавать русским артистам костюмы.

С другой стороны, знакомство с Дягилевым дало Мисе возможность связать себя с «Русским балетом», в делах которого, творческих и прочих, она принимала неутомимое участие, являясь как бы его «некоронованной королевой». В чем это выражалось? Очень просто – Мися платила за все. Кстати сказать, на ее средства Сергея Павловича и похоронили. В 1929 году, словно почувствовав что-то неладное, она вместе со знаменитой Коко Шанель (та восхищалась балетом и часто ходила в театр на выступления Нижинского) приехала в Венецию.

* * *

Мися Серт приехала в Венецию 17 августа и обратила внимание на то, что, несмотря на свойственную этому времени года жару, Дягилева бил озноб, и он никак не мог согреться. На него надели сюртук – единственную теплую вещь, имевшуюся в наличии. Теплый свитер, купленный Мисей в венецианской лавке, Серж был уже не в силах надеть. Он впал в забытье. Серж Лифарь утверждает, что в бреду Дягилев разговаривал на смеси языков – французского и английского.

Температура поднималась все выше и выше. Итальянские доктора, не отходившие от Дягилева, не понимали, как объяснить происходившее.

Рядом с умирающим находились Серж Лифарь, Борис Кохно, Мися Серт и великая Коко Шанель.

В тот август последняя вместе со своим близким другом герцогом Вестминстерским и Мисей Серт совершала на яхте герцога небольшое путешествие. Зная, что Дягилев в Венеции, они решили его навестить. Состояние Дягилева их потрясло, а он пришел в восторг от того, что их видит.

Мися, уверенная, что Дягилев обречен, осталась в Венеции, а Коко Шанель продолжила задуманное путешествие.

19 августа началась агония. Температура поднялась до отметки 41 градус. Лифарь делал уколы каждые десять минут и поливал голову Дягилева одеколоном. Католический священник, вызванный Мисей, нехотя (ведь умирающий был православным) прочитал молитву об отпущении грехов. Но вот наступало утро 19 августа 1929 года. Дягилев умер с первыми солнечными лучами…

И тут у его тела разыгралась жуткая сцена. Лифарь бросился на Дягилева с одной стороны, Кохно – с другой, они начали отпихивать друг друга, между ними завязалась истерическая борьба. Это напоминало битву за эксклюзивное право на обладание тем мифом, который непременно должен был родиться одновременно с физической смертью их покровителя. Примерно то же самое, по всей видимости, должно было происходить и на острове Святой Елены, когда скончался великий Наполеон.

Мися Серт вспоминает:

«В маленькой комнате отеля, где только что умер самый большой кудесник искусства, разыгралась чисто русская сцена, какую можно встретить в романах Достоевского. Смерть Сержа стала искрой, взорвавшей давно накопившуюся ненависть, которую питали друг к другу жившие рядом с ним юноши. В тишине, полной подлинного драматизма, раздалось какое-то рычание: Кохно бросился на Лифаря, стоявшего на коленях по другую сторону кровати. Они катались по полу, раздирая, кусая друг друга, как звери. Две бешеные собаки яростно сражались за труп своего владыки. Мы с сиделкой с огромным трудом разняли их и заставили выйти из комнаты».

Владимир Федоровский пишет:

«Мися и Шанель поспешили привести врачей с яхты, но те ничего не могли понять в состоянии

Дягилева и диагностировали то обострение ревматизма, то брюшной тиф.

Ночью с 18-го на 19-е августа к больному позвали священника из православной церкви. Дягилев уже был в коме и не замечал, что происходит вокруг него. В два часа началась агония.

В это время с умирающим были двое из последних его возлюбленных: Серж Лифарь сидел у постели, поддерживая голову Дягилева, Борис Кохно тоже рядом. В ногах пристроилась Мися Серт.

На рассвете 19 августа, без четверти шесть, голова усопшего спокойно опустилась на подушки. Все было кончено. В это мгновение первые лучи солнца, брызнувшие из-за горизонта, озарили лицо покойного, по которому катились крупные слезы. Дягилеву было всего пятьдесят семь лет. Внезапно между Кохно и Лифарем вырос призрак ревности, и они, обезумев от горя, принялись оспаривать другу друга тело. Кохно набросился на Лифаря, стоявшего на коленях с другой стороны постели. Они покатились по полу, кусая друг друга, как собаки».

Отголосок описанной сцены можно найти у Лифаря:

«Я выталкивал прочь Кохно, Кохно хотел вытолкнуть меня, в результате нам обоим было сказано удалиться».

Психологически эта дикая сцена вполне объяснима – с уходом Дягилева «мальчики» лишились не только друга и «повелителя»; в некотором смысле они лишились жизненной опоры, человека, рядом с которым и благодаря которому протекала их собственная как творческая, так и личная жизнь. «Империя Дягилева» держалась на его власти, на организаторском гении и редчайшем художественном чутье своего монарха. Как и любую другую империю (история тому свидетель), ее раздирали внутренние противоречия, тайные интриги, глубоко запрятанные ревность и ненависть к фаворитам владыки. Именно поэтому, кстати, даже самые, казалось бы, великие и несокрушимые империи заканчивались со смертью своих императоров.

Мися Серт в этот момент единственная повела себя по-мужски: она бросилась к ювелиру, чтобы заложить свое бриллиантовое колье, ведь касса Дягилева, как обычно, была пуста, и взять деньги на похороны было неоткуда. По дороге она повстречала Коко Шанель, которая, предчувствуя недоброе, упросила герцога Вестминстерского повернуть яхту назад. Проблемы с похоронами были решены: Шанель взяла расходы на себя. Так в последний раз гениальная женщина выручила своего гениального друга.

Итальянский композитор Альфредо Казелла в своих «Мемуарах» свидетельствует:

«Он умер один, в гостиничном номере, бедный, каким был всегда. Он жил здесь в кредит, не имея возможности оплатить гостиницу».

Конечно, насчет того, что Дягилев умер один, итальянец не прав, но вот в остальном с ним нельзя не согласиться. Действительно, после смерти маэстро не осталось никаких денежных сбережений, и он был похоронен на средства богатых покровительниц своего искусства.

На следующий день рано утром от отеля отплыли несколько черных гондол. В одной из них находится гроб. Типично венецианская похоронная процессия уносила к траурному острову Сан-Микеле тело великого чародея русского балета. Его сопровождали Кохно и Лифарь, Мися Серт и Коко Шанель.

Владимир Федоровский пишет:

«На следующее утро в гостиницу доставили гроб. Покойного опустили туда вместе с маленьким распятием, которое вложила Дягилеву в руки Мися Серт сразу после того, как он скончался.

Тело отвезли в большой погребальной гондоле, украшенной фигурами ангелов с позолоченными крыльями, сначала в православную церковь, а потом на маленькое русское кладбище на острове Сан-Микеле. В первой из трех гондол кортежа сидели вновь объединившиеся Кохно и Лифарь.

Как и предсказала старая цыганка, смерть действительно сопровождала царя русского балета по воде…

Когда гондола прибыла на остров Сан-Микеле, Кохно и Лифарь на коленях подтащили гроб к могиле, а Лифарь чуть не бросился в яму.

Зрелище, достойное великого артиста, каким и был Дягилев».

Это может показаться странным, но в «Мемуарах» Миси Серт имя Коко Шанель не встречается ни разу. Таково было желание самой Шанель.

– Я сама напишу о себе, – сказала она.

– А тебе и писать ничего не надо, – ответила Мися. – Просто опубликуй свои бухгалтерские книги.

Коко Шанель и Мися Серт до последнего оставались самыми близкими людьми. Мися помогала Коко залечивать душевные раны после неудачных романов. А Шанель пришла Серт на помощь, когда обожаемый ею Хосе Мария увлекся грузинской художницей Русей Мдивани и попросил Мисю о разводе.

В последние годы жизни Мися увлеклась морфием. Она в открытую употребляла наркотики, делая себе уколы прямо на улице. Однажды ей даже пришлось сутки провести в полицейском участке среди проституток и бродяг, так как ее имя было обнаружено в списке торговцев наркотиками.

Конец наступил в 1950 году. Коко Шанель пыталась вытащить подругу из депрессии, отправившись с ней в санаторий в Швейцарию. Но все уже было бесполезно. В возрасте семидесяти восьми лет Миси не стало. Незадолго перед смертью она призналась подруге:

– А знаешь, жизнь все-таки не так прекрасна!

* * *

Могила Сергея Павловича Дягилева находится на кладбище острова Сан-Микеле. Рядом похоронен Игорь Стравинский, один из дягилевских «сыновей», которого маэстро отыскал, вывел на дорогу и благословил на большое плавание. Потом Стравинский рассорился с Дягилевым, они даже перестали разговаривать и общаться. Стравинскому казалось, что Дягилев на нем наживается, эксплуатируя его талант. Кто он, собственно, такой, этот Дягилев? Не композитор, не художник, не танцор. Никто! Он просто зачем-то примазывается к настоящим творцам. Его место ниже, гораздо ниже, он – антрепренер, импресарио, всего-навсего балетный менеджер. Наверное, так же думали и другие, кто, причисляя себя к истинным творцам, отказывал в этом Дягилеву.

Но вот удивительное дело – существует термин «дягилевская эпоха мирового балета», и эпоха эта признана временем наивысшего расцвета балетного искусства. Так кто же все-таки этот человек, не писавший ни музыки, ни декораций, не ставивший балетов, но вдохновлявший музыкантов, художников и хореографов, дававший им лишь творческие задания и требовавший, чтобы работа, за которую он платит, была гениально совершенной? Над этим стоит задуматься.

Знаменитый танцовщик Сергей Лифарь в книге «Дягилев и с Дягилевым» пишет:

«Он умел не только организовывать художественное творчество, соединять людей искусства, создававших неожиданное для них самих, но… сам был участником, сотрудником этого неожиданного творчества… Дягилевская печать лежит на всех произведениях, вызванных им к жизни и сплоченных им художников, создававших новую эпоху в искусстве, во всех его областях».

В самом деле, прозорливость Дягилева позволяла ему угадывать в человеке художественный талант, гениальную сущность. Своим огнем он зажигал, вызывал, поддерживал и развивал в художнике скрытое пламя, о котором тот и сам порой не догадывался. Недаром, как вспоминает Лифарь, Дягилев «любил, когда говорили, что он похож на Петра Великого». В них действительно было немало общего – и в размахе, и в парадоксальности поступков, и в горячей любви к России. Главное отличие заключалось в том, что Петр Великий проводил свои реформы в России, насаждая западноевропейскую культуру на ее территории, а Великий Дягилев хотел произвести реформы в мировой культуре, показывая силу и мощь русского искусства за границей.

Глава четырнадцатая

Русский итальянец Паоло Трубецкой

Вечером был у нас князь Трубецкой, скульптор, живущий, родившийся и воспитавшийся в Италии. Удивительный человек: необыкновенно талантливый, но совершенно первобытный. Ничего не читал, даже «Войны и мира» не знает, нигде не учился, наивный, грубоватый и весь поглощенный своим искусством.

С.А. Толстая

Талантливый русский скульптор Павел (Паоло) Петрович Трубецкой родился в 1866 году. Он был внуком губернатора Харьковской, а потом Смоленской губерний князя Петра Ивановича Трубецкого, у которого от брака с Эмилией Петровной Витгенштейн, дочерью знаменитого генерала, героя Отечественной войны 1812 года, родилось шесть детей, в том числе сын Петр, старший из всех, родившийся в 1822 году. Князь Петр Петрович, отец Паоло, был русским дипломатом. В 1863 году он приехал в Италию в качестве русского представителя во Флоренции, не зная еще, что останется здесь до конца своей жизни. В Италии женой князя стала американка Ада Винанс из Нью-Йорка, приехавшая во Флоренцию учиться пению. Ради нее князь Трубецкой разорвал свои отношения с супругой, оставшейся в России, и долго не мог туда приезжать, так как был обвинен в двоеженстве.

Нетрудно догадаться, что Паоло появился на свет в Италии, в Интре (близ озера Лаго-Маджоре), на вилле своих родителей. Также в Италии родились и его братья Пьеро и Луиджи

Детство Паоло провел на вилле родителей «Ада ди Гиффа» в Пьемонте (Северная Италия). Не получив никакого системного образования, ни общего, ни художественного, еще совсем мальчиком он стал самостоятельно заниматься скульптурой и живописью. Его мать живо интересовалась музыкой, живописью, скульптурой и литературой. Именно благодаря ей в доме Трубецких всегда царила художественная атмосфера, которая не могла не увлечь ее детей. Виллу Трубецких часто посещал известный итальянский художник Даниэле Ранцони, и он оказал известное влияние на Паоло, хотя прямым его учителем не был (некоторые биографы Паоло Трубецкого все же утверждают, что он брал уроки у Ранцони).

Как бы то ни было, в 1874 году Паоло изготовил свою первую скульптуру – голову поющего старика из воска. Эту работу похвалил скульптор Джузеппе Гранди. Затем Паоло выполнил еще одну работу, привлекшую внимание Гранди, – высек из мрамора скульптурную группу «Отдыхающие олени».

В 1877–1878 годах Паоло кое-как окончил начальную школу в Милане. Вернувшись в Интру, он по настоянию отца поступил в техническую школу и даже брал частные уроки физики и математики, но учился точным наукам молодой человек явно неохотно. При этом он не бросил своего любимого занятия и в 1882 году вылепил гипсовую скульптуру «Корова с теленком».

Тем временем отец стал подумывать о военной карьере сына. К счастью, мать настояла на том, что это никому не нужно, и в 1884 году Паоло поступил в миланскую художественную студию Эрнесто Баццаро. Несмотря на этот факт из его биографии, законченного художественного образования Паоло так и не получил, и его успехам способствовали лишь его редкая природная одаренность и сила воли.

В 1885 году Паоло Трубецкой приобрел собственную студию в Милане. А еще через год впервые участвовал в выставке в том же городе, где показал скульптуру «Лошадь». Эта его работа была замечена коллегами и критиками.

К несчастью, примерно в это же время семья Трубецких разорилась и вынуждена была продать свою виллу «Ада ди Гиффа». Теперь Паоло должен был как-то жить самостоятельно, и, начиная с 1886 года, он впал в так называемый «период нищеты». Художник переезжал с места на место, даже работал на фермах, чтобы заработать хоть какие-то деньги на жизнь и занятия искусством. Удивительно, но именно это время стало периодом его художественного становления: примерно до 1891 года главное место в его творчестве занял анимализм (Паоло обожал домашних животных). Позднее для заработка, пользуясь уже своей известностью, он начал работать и над заказными скульптурными портретами.

В 1890–1891 годах Паоло Трубецкой принял участие в конкурсах проектов памятников Гарибальди для Неаполя и Милана и Данте для Тренто. За свой проект памятника Гарибальди он получил первую премию, и о его достоинствах скульптора написал большую статью известный итальянский писатель Габриэле д’Аннунцио. За проект памятника Данте для города Тренто Паоло получил неплохую денежную премию. Этот его проект обладал многими достоинствами, но из-за чрезмерной аллегоричности был отклонен властями города, но в дальнейшем эта работа неоднократно экспонировалась на международных выставках, в том числе и в России.

* * *

В 1897 году Паоло Трубецкой приехал в Россию, на родину своего отца. Поселился он у родственников и, захваченный новыми впечатлениями, начал напряженно работать. Вскоре по приглашению князя Львова, директора

Московского училища живописи, ваяния и зодчества, он стал преподавать в этом училище скульптуру, и эта его деятельность оказала большое влияние на формирование целого ряда русских мастеров.

Бронзовая жанровая композиция «Московский извозчик» (1898) стала первым произведением Паоло Трубецкого, исполненным в России. Эта композиция, казалось бы, традиционна по сюжету. Подобные бытовые сцены не раз встречались в работах русских скульпторов Е.А. Лансере и Л.В. Позена. Но для сформировавшегося в Италии Трубецкого это стало воплощением его первых российских впечатлений – немного наивных, но подкупающе искренних.

Очень скоро появившиеся на выставках работы Паоло Трубецкого стали вызывать довольно резкую критику со стороны консервативных кругов Петербургской академии, усмотревших в его новаторском методе нарушение «классических» канонов. Но, с другой стороны, они привлекли внимание передовых представителей русской общественности и художественной интеллигенции. Так Паоло познакомился и сблизился с И.Е. Репиным, И.И. Левитаном, В.А. Серовым и Ф.И. Шаляпиным. Большая дружба связывала его и с Л.Н. Толстым, у которого тридцатилетний скульптор вызывал чувство живейшей симпатии.

Познакомившись с Л.Н. Толстым, Паоло не стал ярым поклонником его философии, но его не могли не увлечь бунтарская сила духа, темперамент и творческая энергия писателя.

По свидетельству секретаря Л.Н. Толстого В.А. Булгакова, «скульптор Паоло Трубецкой принадлежал к любимцам Льва Николаевича… Он любил его за простую открытую душу, правдивость, ненависть к светским условностям, любовь к животным, вегетарианство». Лев Николаевич охотно позировал ему и беседовал с ним в мастерской скульптора и у себя в Ясной Поляне.

В результате Паоло Трубецкой исполнил несколько карандашных и скульптурных портретов Л.Н. Толстого – одного из величайших своих современников. Бюст Л.Н. Толстого (1899) и статуэтка «Л.Н. Толстой верхом» (1900) приобрели всемирную известность.

Талант Паоло Трубецкого оказался настолько ярким и необычным, что его работы начали все чаще появляться на выставках и все больше привлекать к себе внимание. Специалисты утверждают, что портретные работы Трубецкого «отличаются почти неповторимой в своем роде психологической насыщенностью образов. Скромные статуэтки обладают столь большой выразительностью именно потому, что характер и психология человека схватывается и воплощается всей фигурой, в каждом движении, жесте, в трепетных складках одежд, линиях силуэта. Трубецкой обладал чрезвычайно острым восприятием пластики».

К числу наиболее удачных работ мастера относится скульптурное изображение И.И. Левитана (1899), которого Паоло представил сидящим в очень живой и непринужденной позе.

В 1900 году произведения П.П. Трубецкого экспонировались в Русском отделе на Всемирной выставке в Париже. За портрет Л.Н. Толстого и композицию «Московский извозчик» скульптору наряду с великим Огюстом Роденом была присуждена высшая награда – Grand Prix.

Затем последовала целая серия портретных статуэток, отличающихся одухотворенностью и неповторимой индивидуальностью характеристик: вдохновенный Ф.И. Шаляпин (1900), добродушный С.С. Боткин (1906), аристократичная Голицына (1911) ит.д. Все эти работы отличаются оригинальностью композиционных решений и художественных приемов.

* * *

В 1900–1909 годах Паоло Трубецкой работал над монументальным памятником императору Александру III.

Для начала в 1900 году он выиграл конкурс на создание памятника, в котором помимо него принимали участие такие известные скульпторы, как Роберт Романович Бах, прославившийся памятником А.С. Пушкину в Царском Селе и памятником М.И. Глинки в Москве, Владимир Александрович Беклемишев, автор статуи П.И. Чайковского в Петербургской консерватории, Александр Михайлович Опекушин, ставший академиком за бюст цесаревича Николая Александровича и статую Петра Великого, и многие другие.

Трубецкому исполнилось немногим более тридцати лет, когда он принимал участие в конкурсе на памятник императору. Конкурсная программа предусматривала, что царя изобразят сидящим на троне, но Паоло это не понравилось, и вместе с эскизом, соответствующим объявлению конкурса, он предоставил еще один эскиз, показывающий царя сидящим на коне. Этот второй проект привел в восхищение вдову императора, и, таким образом, Паоло Трубецкой получил заказ на 150 тысяч рублей.

Для работы над памятником была сооружена специальная мастерская-павильон из стекла и железа на Старо-Невском проспекте, неподалеку от Александро-Невской лавры. В подготовительной стадии Трубецким были созданы восемь небольших по размеру моделей, четыре в натуральную величину и две в масштабе самого памятника.

Скульптор отнесся к созданию памятника как к исторической миссии, выпавшей на его долю. «Как бы мог я осмелиться, – говорил он, – взяться за такой памятник, если бы не был уверен, что сделаю шедевр. Не сомневайтесь, это будет прекраснейшая статуя в мире».

Работая над памятником Александру III, Паоло Трубецкой совсем не обращал внимания на замечания членов комиссии. Тогдашний председатель Комитета министров С.Ю. Витте в своих «Воспоминаниях» сетует на «неуживчивый характер» скульптора. Трубецкой не учитывал и мнение Великого князя Владимира Александровича, усмотревшего в «модели Трубецкого карикатуру на его брата». Однако вдовствующая императрица, удовлетворенная явно выраженным портретным сходством, способствовала завершению работ над монументом.

В итоге памятник Александру III существенно отличается от многих других официальных царских монументов; скульптор был далек от идеализации, от стремления к парадности.

Поэт В.Я. Брюсов в стихотворении «Три кумира» так выразил свои впечатления от образа «стынущего над толпой» самодержца:

На коне тяжелоступном,

В землю втиснувшем упор копыт, В полусне, волненью недоступном, Недвижно, сжав узду, стоит…

Удивительно точно определил идею этого памятника художник И.Е. Репин:

«Россия, придавленная тяжестью одного из реакционнейших царей, пятится назад».

Как и во многих других произведениях, в памятнике императору ярко воплотилось творческое кредо Паоло Трубецкого, который говорил:

«Портрет не должен быть копией. В глине или на полотне я передаю идею данного человека, то общее, характерное, что вижу в нем».

Независимо от степени достоверности слов, приписываемых Паоло Трубецкому («Я не занимаюсь политикой. Я изобразил одно животное на другом»), монумент вызывает ощущение какой-то давящей силы. Художник и историк искусства Александр Бенуа отмечал, что эта особенность памятника «обусловлена не просто удачей мастера, но глубоким проникновением художника в задачу».

Паоло Трубецкой возмущался:

«Меня упрекают, что я как будто не окончил моего труда, что в нем много недоделанного. Мне думается, что этот упрек не основателен. Всякий по-своему понимает законченность данного произведения. В памятнике нет ничего классического – это совершенно идейный памятник. Отрицательное отношение ко мне со стороны публики я склонен объяснить в значительной степени известной оригинальностью, новизной… Оно тем более понятно, что петербуржцы вообще не привыкли к новому слову в этой области искусства».

А еще он жаловался брату:

«Ставят мне в упрек, толстую лошадь. Но я должен был выбрать для памятника тяжелую лошадь, считаясь с богатырской фигурой царя. Что касается вопроса, к чему стремился – к портретности или выражению известной идеи, – то в данном случае я, конечно, преследовал обе цели, ибо без портретности не может быть памятника, а без символа – произведения искусства. Я хотел в образе Александра III представить великую русскую мощь, и мне кажется, что вся фигура императора на моем памятнике воплощает мою основную мысль».

Еще до открытия монумента скульптор почувствовал недоброжелательное отношение к его работе со стороны многих членов царской фамилии и высших чиновников. Николай II хотел переместить памятник в Иркутск, «отправить его в ссылку в Сибирь, подальше от своих оскорбленных сыновьих глаз», а в столице воздвигнуть другой монумент. С.Ю. Витте вспоминает, что скульптор даже не получил своевременно приглашения на торжественное открытие памятника и приехал в Петербург позднее.

В конечном итоге памятник Александру III в 1909 году был установлен в Петербурге, на Знаменской площади. В 1937 году он был демонтирован, а ныне стоит перед Мраморным дворцом, отделом Русского музея.

* * *

В 1909 году появление памятника Александру III в Петербурге вызвало бурю споров, дискуссий, разнотолков. Все это вольно или невольно подвело итог творчеству Паоло Трубецкого в России, где скульптор создал всего около пятидесяти работ.

Явно попав в немилость к властям и лишенный возможности работать над новыми большими заказами, Паоло Трубецкой уехал за границу.

Сначала он оказался в Париже и там создал скульптурные портреты Огюста Родена, Анатоля Франса и Джакомо Пуччини. Потом, уже в Лондоне, он исполнил портрет Бернарда Шоу.

На очередном Парижском салоне работы Паоло Трубецкого были отмечены критикой, но это оказалось последним всплеском широкого интереса к творчеству скульптора. Потом вдруг пошли неблагожелательные отзывы, появились и другие высказывания в его адрес: «легкий, незрелый», «скульптор аристократической знати» и т. п.

* * *

В 1914 году Паоло Трубецкой уехал в Америку, где он собирался провести несколько месяцев, но из-за начавшейся Первой мировой войны остался до 1921 года.

Революция 1917 года застала Паоло Трубецкого в Америке. К тому времени он уже был женат на шведке Элин Сундстрем. В США скульптор имел персональные выставки в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Сан-Франциско и Детройте. Трубецкой и его жена жили в Голливуде, где Паоло построил обширную студию и купил небольшой дом. Его посещали Энрико Карузо, Мэри Пикфорд, Дуглас Фэрбенкс и Чарли Чаплин. В 1919 году по проекту Паоло Трубецкого установили памятник Данте в Сан-Франциско, а в 1920 году – памятник генералу Харрисону Грею Отису в Лос-Анджелесе.

Художник устраивал персональные выставки в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Сан-Франциско.

Вот некоторые выдержки из «Заметок» Луиджи Трубецкого, брата Паоло, относящиеся к 1920–1938 годам:

«В Филадельфии Паоло пригласили в университет провести конференцию об искусстве скульптуры. Мой брат принял приглашение. В день конференции огромная толпа брала штурмом вход в университет: бесконечная вереница машин подвозила самую избранную публику. Собрался весь интеллектуальный цвет Филадельфии. Паоло не подготовил заранее никакой речи, но ничуть не волновался, потому что знал, что говорить. Кратко представив себя, он стал восхищаться красотой природы, жизнью и пластикой живых существ, людей и животных… Именно это восхищение и уважение к жизни сделали его вегетарианцем, не принимающим участия в уничтожении невинных созданий. И тут он отставил тему искусства и всю конференцию проговорил о пользе вегетарианства. Конференция закончилась всеобщими аплодисментами…

В Детройте, где проходила персональная выставка Паоло, Художественный музей приобрел несколько его вещей. Форд пригласил его к себе на завтрак. Перед тем как сесть за стол, Форд предложил пройтись по саду при вилле и показал скворечники, развешанные на деревьях. Они должны были укрывать птичек от непогоды и служить им гнездами. Мой брат сказал: «Как же вы, человек, который так чутко заботится о животных, может уничтожать их, безжалостно поедая?»…

Несколько лет спустя Паоло прочитал в газетах, что Форд перешел на вегетарианство и даже не потребляет молока, даваемого животными, а пьет суррогат, добытый из растительных волокон…

В 1919 году он провел выставку в Сан-Франциско, откуда отправился в Лос-Анджелес. Здесь был объявлен конкурс на памятник в честь американских солдат, не вернувшихся с войны. Паоло принял в нем участие и вышел победителем. Это был крупномасштабный скульптурный ансамбль. Для работы над ним в Лос-Анджелесе не находилось подходящего помещения. Тогда он купил участок в Голливуде и построил там большую мастерскую и маленький домик».

* * *

В 1921 году Паоло Трубецкой с женой вернулся в Париж, где они поселились в мастерской на рю Пьерре в Нейи на Сене. Там он начал выставлять свои работы в Обществе изящных искусств.

В Париже в 1927 году умерла его жена, и ее смерть Паоло Трубецкой переживал так мучительно, что едва не покончил с собой.

Брат Паоло так пишет об этом периоде:

«Он прожил в Париже почти безвыездно до лета 1932 года, не считая, разумеется, ежегодных летне-осенних каникул в Палланце. И всегда работал. Доделывал статую во весь рост Венизелоса для острова Крит, снова встречался с Габриэле д’Аннунцио, позировавшим для своего портрета. Еще он сделал бюст Клемансо и статую Родена. Потом его пригласили в Милан, чтобы изваять статую Пуччини…

В 1927 году Паоло постигло большое горе: во время операции в парижской клинике скончалась его жена Элин… Мы стали бояться за него до такой степени, что друг Паоло граф Сола не отпускал его от себя ни на минуту и телеграфировал мне, чтобы я приезжал в Париж. Естественно, я выехал безотлагательно и нашел бедного Паоло вне себя от горя. Супружеская жизнь моего брата была несколько неуравновешенной: у Элин был довольно трудный, неспокойный характер, но они очень тепло относились друг к другу и после бурных ссор в их отношениях воцарялись мир и согласие. Она была довольно упорядоченной, занималась его корреспонденцией и отчасти вела дела. В конечном счете ему была нужна именно такая жена. Они прожили в браке двадцать пять лет».

В 1931 году по воле злого рока в Париже Паоло Трубецкой, которому уже было шестьдесят три года, познакомился с одной шотландской красавицей. Это была некая Рода-Мюриэль Сомервэл, писавшая под псевдонимом Гэй Дэзмонд.

Луиджи Трубецкой пишет об этом так:

«Эта особа, почуяв, что у моего брата покладистый и наивный характер, пошла на тысячи уловок, чтобы женить его на себе. Это была уже дважды разведенная искательница приключений, которая вздумала выйти замуж за моего брата ради его имени и титула. Мой брат в последний момент понял, что делает неверный шаг, и стал подумывать о том, как бы взять обратно данное слово, но авантюристка завлекла его в Лондон и закатила такую бурную сцену, да еще при участии разных лиц, что мой брат, такой положительный и добрый, сдался и женился на ней. Через несколько дней после свадьбы мадам поселилась в санатории и под тем предлогом, что ее болезнь требует полной изоляции, захлопнула двери перед носом супруга. Прождав несколько дней, мой брат вернулся в Париж, и они больше никогда не виделись».

Точные обстоятельства этого весьма странного брака неизвестны. Лишь однажды Паоло Трубецкой обмолвится: «Не желаю больше ничего о ней слышать».

* * *

В 1932 году Паоло Трубецкой вернулся в Италию и обосновался на своей вилле «Кабианко» в Палланце, что по соседству с его родной Интрой.

Среди поздних произведений мастера можно отметить обелиск-мемориал павших в Первую мировую войну в Палланце, статуи композитора Пуччини перед домом-музеем последнего (в Торре-дель-Лаго в Тоскане) и в театре «Ла Скала» в Милане.

Кроме того, Паоло Трубецкой изваял автопортрет для галереи Уффици во Флоренции, а также портрет одного из известнейших итальянских художников Джованни Сегантини.

В 1932 году Бернард Шоу проводил лето в отеле в Стрезе, на берегу Лаго-Маджоре. Они встретились с Паоло Трубецким, и тот вылепил его статуэтку.

Очевидцы рассказывают, что при прощании Б. Шоу вручил Паоло Трубецкому конверт, который тот положил в карман и забыл о нем.

Когда горничная дома чистила костюм, она обнаружила конверт и отдала скульптору. Тот распечатал его и, к своему изумлению, обнаружил там чек на сто тысяч лир. На следующий день Паоло помчался к Бернарду Шоу, чтобы сказать, что за статуэтку переплачено в четыре раза больше, и заодно вернуть разницу.

– Оставьте все себе, – возразил великий писатель. – Эта сумма не отражает ценности этого великолепного произведения, которое в действительности не имеет цены.

Примерно в это же время Паоло Трубецкой сделал бюст Бенито Муссолини, снискавший самую высокую оценку итальянских властей.

В 1934 году скульптор решил отправиться в Египет, чтобы провести там несколько выставок. Сказано – сделано. Большую часть статуй он отправил отдельно, остатки погрузил на свою «Ламбду», поехал в Геную, и на пароходе вместе с автомобилем и всем грузом сам совершил плавание. Он организовал персональную выставку в Каире, а потом в Александрии. Выставки прошли с большим успехом. Кроме того, он сделал несколько портретов знатных египтян.

В 1935 году состоялась выставка в Бергамо, в 1936 году – в Милане и еще нескольких городах.

В 1937 году Паоло Трубецкой был уже совсем болен и месяцами не вставал с постели. Он страдал анемией. Врачи советовали ему поменять тип питания, но он решительно отказывался. «Лучше умру, чем пойду против моих убеждений», – говорил он. По словам брата, «это был не очень послушный больной: он забывал принимать лекарство и выполнять предписания докторов». Он отказывался даже от уколов, в состав которых входили вытяжки из мяса животных. Доктора недоумевали, они не знали, что Паоло Трубецкой не мог предать веры в него другого великого вегетарианца – Л.Н. Толстого.

Луиджи Трубецкой пишет:

«Когда он уже не держался на ногах, то занялся живописью, написал несколько портретов, работал, сидя в кресле до последних дней… и даже когда уже не вставал с постели. Характер у Паоло был довольно властным, но у него было большое доброе сердце… Он считал, что это варварская жестокость разводить невинных, безобидных животных для того, чтобы сдирать с них шкуру и пожирать… Он называл себя адвокатом животных… Паоло неколебимо верил в бессмертие души. Рассматривал пребывание на земле как эпизод нашего существования, был уверен, что душа, освободившись от плоти, продолжает жить, наверняка, привольнее и счастливее. Он верил в Создателя вселенной, правящего миром. Верил в Бога, в его доброту и милосердие, а не верил, что Он благословляет броненосцы и пушки. Последней его скульптурной работой была статуя Спасителя, умоляющего Творца быть милосердным по отношению к человечеству, раздираемому на части темными силами».

Умер Паоло Трубецкой 12 февраля 1938 года в Палланце.

Его брат Луиджи Трубецкой, вдовец с 1921 года, после этого женится на двадцатичетырехлетней Марии Лаини, бывшей натурщице Паоло. Но ни у одного из трех сыновей князя Петра Петровича Трубецкого и Ады Винанс детей так и не было.

Похоронен Паоло Трубецкой на кладбище в Суне, в предместье Интры. Он покоится под плитой с почти стертой надписью «Paolo Troubetskoy». Могила его находится в самом центре кладбища, на перекрестке главных аллей, но она сильно заросла кустарником, а серый гранит запылился. Нет ни цветка, ни венка. Долгое время сюда приходила какая-то женщина, которая ухаживала за могилой, но потом и ее не стало. Как говорится, Sic Transit Gloria Mundi («Так проходит мирская слава»).

Кроме Паоло Трубецкого под этой же плитой нашли упокоение его мать, умершая в 1917 году, младший брат Луиджи, умерший в 1958 году, и две его жены – А. Барони, скончавшаяся в 1921 году, через несколько месяцев после бракосочетания, и М. Лаини, умершая в 1987 году. Удивительно, но Палланца, обязанная Паоло Трубецкому своей мировой славой, не позаботилась даже о цветах на его могиле. Правда, в этом городе именем Паоло Трубецкого названа одна из главных улиц (еще одна via Paolo Trubetskoy есть в Милане).

Недолго живший в России и говоривший по-русски с сильным акцентом, Паоло Трубецкой очень много сделал для русского искусства. Его глубина проникновения в образ и своеобразие изобразительной манеры оказали огромное влияние на развитие отечественной скульптуры. Паоло Трубецкой, этот русский итальянец, по праву считается представителем импрессионизма в скульптуре, снискавшим славу «первого из русских ваятелей, работающего с такой поразительной и опоэтизированной близостью к природе».

Глава пятнадцатая

Татьяна Павлова: русская звезда итальянской сцены

Татьяна Павлова стала для меня больше, чем первым режиссером, моим первым учителем… она отнеслась ко мне, как к сыну. Она стала для меня «эхом великой школы» русского театра, и благодаря ей я стал самонадеянно считать себя итальянским учеником основателей МХАТа Станиславского и Немировича-Данченко.

Витторио Де Сика

Татьяна Павловна Зейтман, известная как Татьяна Павлова, появилась на свет в городке Белопавловичи в 1893 году. Родилась она в мещанской семье и детство и юность провела на Украине. В пятнадцатилетием возрасте она бежала из дома, так как подруги убедили ее, что у нее большой талант и ей непременно нужно показаться какому-нибудь знаменитому режиссеру. В результате девочка подалась в Екатеринославль (ныне – Днепропетровск) и, замирая от страха, заявилась в местный театр, где как раз гастролировала московская труппа Павла Николаевича Орленева (Орлова), в недалеком будущем народного артиста республики, прославившегося организацией спектаклей для крестьян под открытым небом.

И вот тут-то и случилось то самое чудо, о котором мечтают все провинциалки, жаждущие актерской славы. Дело в том, что у П.Н. Орленева была гражданская жена – актриса Алла Назимова. Режиссер обожал ее, но она эмигрировала в Америку и тем самым нанесла ему глубокую душевную рану. На свое счастье, Татьяна оказалась как две капли воды похожей на бывшую приму орленевской труппы. Это и решило дело: потрясенный сходством П.Н. Орленев взял заявившуюся к нему девочку на гастроли.

Естественно, поначалу у нее ничего не получалось. Режиссер нервничал, ругался, а потом вдруг понял, что влюбился.

Биограф Татьяны Павловой М.Г. Литаврина пишет:

«Она, будто Золушка после призрачного спектакля-бала, превращалась в маркитантку стареющего рыцаря сцены и сиделку при алкоголике. Позже, случайно встретившись в Венеции с Назимовой, уже звездой американского немого кино, Павлова поймет, что никакого внешнего сходства у них не было и нет. И только горячечное воображение Орленева, подогреваемое прихлебателями, заставляло других видеть в ней миражного «двойника». Но она приняла эту ситуацию как данность и, бесконечно увлеченная в ту пору Орленевым, попыталась заменить ему Назимову во всем. Изнанка русской провинциальной сцены открылась ей во всей грязи».

П.Н. Орленев, как кипрский царь Пигмалион, начал ваять свою новую Галатею. Татьяне был придуман творческий псевдоним Павлова, и она получила свою первую роль Агнесс в пьесе по поэме Генрика Ибсена «Бранд». Главного героя играл сам маэстро. А потом начались гастроли, и режиссер уже представлял всем Татьяну как свою жену.

В этот момент в дело вмешались родители Татьяны, которым все это очень и очень не нравилось, и они вынудили дочь порвать с пользовавшимся дурной славой режиссером. Разрыв Татьяна переживала весьма болезненно.

* * *

Через несколько лет Татьяна вышла замуж за артиста оперетты черноглазого красавца-одессита Михаила Ивановича Вавича.

После 1910 года Татьяна Павлова уже играла у самых модных режиссеров того времени, и это дало ей возможность получить отличный профессиональный фундамент для дальнейшей итальянской карьеры, о которой в то время девушка не могла и мечтать. Театральный сезон 1915–1916 годов она работала в Московском драматическом театре братьев Суходольских, открытом в саду «Эрмитаж» в 1914 году. Среди сыгранных ею ролей значились Грушенька в «Братьях Карамазовых», Маргарита Готье в «Даме с камелиями» и другие.

Революционные события резко изменили судьбы артистов. Театры закрылись, а их работники разбредались кто куда. Среди многих за пределами России оказался и Михаил Вавич. Популярного певца «подобрал» эмигрировавший к тому времени московский театр-кабаре «Летучая мышь». С ним артист отправился за границу, с успехом выступая в Румынии, Германии, Италии и Америке. Там, в Америке, он и остался и с 1925 года начал сниматься в голливудских фильмах. Бесконечные съемки «съедали» много времени и сил, и артист умер от сердечного приступа в Калифорнии. В это время мужу Татьяны Павловой было всего сорок пять лет.

* * *

В 1921 году эмигрировала и сама Татьяна Павлова. Она уехала в Италию, где организовала свою труппу и работала в ней как актриса, режиссер и директор. В Италии она пропагандировала русскую драматургию, принципы актерского искусства, сложившиеся во МХАТе. На итальянском языке были поставлены пьеса А.Н. Островского «Бесприданница» (1926), спустя год – «На дне», а потом «Фальшивая монета» М. Горького.

Очень важно отметить следующий факт. Обычно иностранные актеры становятся заложниками своего акцента и играют роли только весьма специфического толка. Татьяна Павлова повела себя иначе: свою итальянскую карьеру она начала с изучения итальянского языка и вскоре говорила на нем в совершенстве. Это позволило критикам, которые поначалу встретили русскую настороженно, очень скоро начать называть ее «великой трагической актрисой в итальянском значении этого слова».

В конце 1920-х годов у нее уже был свой театр во Флоренции, куда она пригласила главным режиссером одного из создателей и руководителей Московского Художественного театра Владимира Ивановича Немировича-Данченко. И в 1930 году, когда у нас Немировича избили в прессе за постановку «Воскресения», он уехал в Италию. Там он подписал договор с труппой Татьяны Павловой.

В одном из писем режиссер писал М. Горькому:

«Пишу вам случайно из Болоньи. Я обязался в компании Татьяны Павловой поставить «Вишневый сад».

В другом письме, к своему секретарю О.С. Бокшанской, великий режиссер делится впечатлениями:

«Актеры искренне и по-хорошему увлечены «Вишневым садом»… Павлова отличная актриса, с обаянием, красивым темпераментом, лучшая актриса Италии… Играет триста дней в году, каждый день и иногда два раза в день. И при этом – директриса, то есть управляет всем делом… Компания Павловой считается лучшей в Италии. Художником в

«Вишневом саду» будет Бенуа-сын. Талантливый художник, имеющий здесь успех».

Актеры Павловой действительно «подчинялись ему, как в гипнозе», а Николай Александрович Бенуа, бывший художник-декоратор Мариинского театра, был настолько талантлив, что с 1936 года стал главным художником и заведующим художественно-постановочной частью миланского оперного театра «Ла Скала».

Газетные отчеты о премьере, состоявшейся в канун Нового 1933 года, были самые восторженные, а потом в театре Павловой состоялась еще одна премьера – «Цена жизни», пьеса В.И. Немировича-Данченко, поставленная им же.

К сожалению, как это очень часто бывает, талантливый режиссер – это не всегда талантливый антрепренер. Вокруг театра Павловой всегда «роилось» множество всяческих прохиндеев, и деньги от сборов уходили именно им. Короче говоря, выплатить В.И. Немировичу-Данченко обещанный гонорар она оказалась не в состоянии. Великий режиссер влез в долги, впал в депрессию и, страшно обидевшись, уехал в Россию.

* * *

В последующие годы Татьяна Павлова поставила еще несколько пьес, а в ее постановке «Анны Карениной» главную роль играла известная итальянская актриса Марта Абба.

В 1934 году в Италии, впервые в стране, была открыта Академия драматического искусства с режиссер-классом, руководимым Татьяной Павловой, где она первая познакомила итальянцев с принципами знаменитой «системы Станиславского».

Однако времена в Италии менялись. В октябре 1922 года «черная чума» начала поход на Рим. Уже к вечеру 30 октября, с разрешения испуганного короля Виктора Эммануила III, Бенито Муссолини закончил формировать кабинет министров. Через полгода он пообещал очистить Италию от коммунистов и масонов, а также усилить санкции против тех, кто оскорбляет религию. 31 января 1926 года он издал новый закон, дающий право правительству принимать законы без согласования с парламентом. В результате бывший сын кузнеца из деревни Предаппио обрел всю полноту исполнительной власти и не отвечал теперь ни перед кем, кроме короля.

8 мая 1936 года Муссолини провозгласил второе рождение Римской империи. При этом значение короля Виктора Эммануила III стало чисто номинальным. А 6 ноября 1937 года диктатор объявил о присоединении своей страны к «Антикоминтерновскому пакту», подписанному ранее Германией и Японией.

Как-то нужно было перестраиваться и Татьяне Павловой, и в 1938 году она вышла замуж за писателя и сценариста Нино Д’Арома, фашиста по политическим убеждениям, весьма близкого к самому Муссолини. Кстати, говорят, что Великий Дуче, в глубине души человек очень сентиментальный, в молодости тоже был очарован необыкновенной красотой актрисы Татьяны.

По этому поводу М.Г. Литаврина пишет:

«Сегодня можно встретить в Италии и критику в адрес Павловой идеологического свойства – мол, сделала карьеру, пользуясь связями мужа, литературного секретаря Муссолини И. Д’Арома. Но это – тема сложная, в каждом случае требующая учета всех конкретных обстоятельств, ведь в то время в Италии находилось немало русских, в том числе Вяч. Иванов, в архивах многих из них можно обнаружить членские билеты различных обществ с характерной символикой. А если вспомнить запутанную судьбу О. Чеховой, звезды Третьего рейха и родственницы О.Л. Книппер! Все это – тема отдельного и взвешенного исследования».

Брак с Нино Д’Арома способствовал тому, что Татьяна Павлова получила кафедру режиссуры в Королевской академии драматургического искусства, основанной в 1936 году в Риме. Из-за этого она удалилась от актерской деятельности, чтобы триумфально вернуться на сцену в 1946 году, когда великий Лукино Висконти поставил знаменитый спектакль «Стеклянный зверинец» Теннесси Уильямса. Главную роль Аманды в нем играла Татьяна Павлова. Это был один из последних ее актерских взлетов.

В 1950-е годы Татьяна Павлова много работала как режиссер в оперных театрах. Например, в прославленной «Ла Скала» она поставила «Бориса Годунова», в «Театре Комунале» во Флоренции – «Пиковую даму» и т. д. В 1960 году в Риме состоялась премьера «Сказания о невидимом граде Китеже» Римского-Корсакова.

Умерла Татьяна Павлова (Зейтман) в 1975 году.

Подводя итог ее деятельности, Клаудиа Скандура, профессор кафедры русской литературы Римского университета «Ла Сапиенса», пишет:

«Татьяна Павлова в течение своей долгой карьеры вызывала не только восторги, но и антипатию и зависть, однако никто не отрицал ни ее фундаментальной роли в драматическом итальянском театре, ни ее титула примадонны».

Глава шестнадцатая

Православный католик Вячеслав Иванов

Вновь, арок древних верный пилигрим,

В мой поздний час вечерним «Ave, Roma»

Приветствую, как свод родного дома,

Тебя, скитаний пристань, вечный Рим.

В.И. Иванов «Римские сонеты»

16 июля 1949 года в Риме умер поэт, философ, доктор филологии, профессор Ватиканского университета Вячеслав Иванович Иванов.

Этот удивительный человек родился в Москве в 1866 году. Его отец – мелкий служащий Контрольной палаты – скончался в 1871 году. Мать была дочерью сенатского чиновника; она с раннего детства привила сыну патриархальную веру в Бога и любовь к поэзии.

В московской гимназии, которую Вячеслав Иванов окончил с золотой медалью (в ней он учился с 1875 по 1884 год), продолжили формироваться его характер и гуманитарные склонности. Например, в двенадцать лет он вдруг по собственной инициативе начал заниматься древнегреческим языком. Впоследствии он будет свободно владеть многими европейскими языками, в том числе немецким, французским и итальянским.

А вот в четырнадцать лет он внезапно ощутил себя «крайним атеистом», а еще через год исчезновение детской наивной веры в Бога обернулось для мальчика духовным кризисом, который на последнем году обучения в гимназии даже вылился в попытку самоубийства.

К счастью, попытка эта была вовремя пресечена, и в 1884 году Вячеслав Иванов поступил на историко-филологический факультет Московского университета, два года учился под руководством профессора кафедры всеобщей истории Павла Гавриловича Виноградова.

В это же время он успел жениться. Его первой женой стала Дарья Михайловна Дмитриевская, сестра его одноклассника. Она была литературно увлеченным человеком, и благодаря ее участию состоялось личное знакомство Вячеслава Иванова с выдающимся русским философом, поэтом и литературным критиком Владимиром Сергеевичем Соловьевым.

В 1886 году, по рекомендации профессора П.Г. Виноградова, Вячеслав Иванов для продолжения образования вместе с женой уехал в Берлин.

Переезд за границу (до 1905 года он приезжал в Россию только на короткое время) совпал у Вячеслава Иванова с новым мировоззренческим кризисом. С одной стороны, его влекло к активной работе, а с другой – он перестал видеть в ней какой-либо этический и содержательный смысл. В Берлине в течение последующих пяти лет он занимался экономико-юридическими аспектами древнеримской истории под руководством знаменитого немецкого историка Теодора Моммзена, будущего лауреата Нобелевской премии.

После окончания курса, в 1891 году, Вячеслав Иванов даже начал готовить диссертацию о римских откупах. В это время он уже жил в Париже, а затем в Лондоне.

С 1892 года с женой и недавно родившейся дочерью он поселился сперва в Риме, а затем – во Флоренции, где он изучал памятники античной культуры. Как ни странно, именно годы пребывания за границей пробудили у него обостренный интерес к России, он начал изучать труды В.С. Соловьева и религиозного философа А.С. Хомякова. С начала 90-х годов он увлекся изучением Ницше, который, по его словам, стал «властителем наших дум и ковачом грядущего». Однако увлечение немецким философом вскоре превратилось у него во внутренний спор, в котором культу ницшеанского антихристианства и волюнтаризма Вячеслав Иванов противопоставлял вечные христианские ценности.

* * *

Следует заметить, что личная жизнь Вячеслава Иванова не была широкой столбовой дорогой ничем не подпорченного счастья. Его первый брак с Дарьей Михайловной Дмитриевской длился чуть более шести лет и разрушился в связи с его увлечением Лидией Дмитриевной Зиновьевой (по мужу – Шварсалон), сестрой Александра Дмитриевича Зиновьева, дипломата, члена Государственного совета, санкт-петербургского губернского предводителя дворянства в 1895–1904 годах, потом санкт-петербургского гражданского губернатора и шталмейстера Высочайшего двора. В жилах Лидии Дмитриевны текла голубая кровь: ее отец был родом из сербских князей, а мать, урожденная баронесса Веймарн, была шведкой по отцу, а по материнской линии примыкала к семье Ганнибала – предка А.С. Пушкина. Зиновьевы жили в роскошном особняке. Внизу всегда стоял важный швейцар, а обширный холл и широкая лестница были покрыты хорошими коврами.

Традиционно считается, что встреча Вячеслава Ивановича и Лидии Дмитриевны произошла в 1893 году. Происходит это убеждение от написанного Ольгой Александровной Шор (псевдоним – 0. Дешарт), другом семьи Ивановых:

«Лето 1893 года Лидия с детьми проводила во Флоренции. Туда, по дороге в Рим, заехал ее петербургский приятель – Иван Михайлович Греве. Увидев Лидию Дмитриевну печальной и унылой, он решил ее развлечь и чуть не насильно увез с собою, чтобы познакомить с «замечательным человеком».

Это утверждение потом было неоднократно повторено в биографических статьях о Л.Д. Зиновьевой и В.И. Иванове. На самом же деле все случилось годом позже. Это следует, например, из письма Вячеслава Иванова своей первой жене Дарье Михайловне, написанного 11 июля 1894 года из курортного городка Анцио, что примерно в часе езды от Рима. В нем Вячеслав Иванович пишет:

«Возвращаясь из кофейни, встретил Гревса с m-me Шварсалон».

Историк Иван Михайлович Греве сопровождал Лидию Дмитриевну в итальянском путешествии 1894 года. Он на самом деле познакомил свою «протеже» с Ивановым, на которого эта первая встреча произвела неизгладимое впечатление. Уже на следующий день, 12 июля, Иванов писал жене:

«Сегодня чувствую себя очень дурно и тоскливо. Буду утешаться воспоминаниями о m-me Шварсалон… Упомянутая дама, как я уже писал, интересна, хотя собственно и не красива. Ей, кажется, еще нет тридцати лет. Она блондинка. У нее довольно высокий выпуклый лоб и вздернутый нос. Характеристична вертикальная морщина над переносицей между бровями, придающая ей решительный, энергический, иногда суровый вид. Минутами она кажется хорошенькой в своей светлой шляпке и белой вуали. Все обличает в ней порывистую волю и пылкий темперамент. У нее большая свобода и непринужденность в обращении, но она очень воспитанна и держит себя безупречно. Все, что она говорит, умно, хотя Греве и утверждает, что она только неглупа. Она весьма культурна; ей очень нравится все в Италии, где она и прежде жила года два, так что свободно говорит по-итальянски.

То, что она говорит про свои впечатления и мнения, убедительно в смысле искренности. Мне она нравится. Она готовится к сцене; через год думает приехать в Милан – поучиться и дебютировать».

Бедная Дарья Михайловна. Знала бы она, что это начало конца ее супружеской жизни с Ивановым.

Указание точной даты знакомства имеет большое значение. Ведь некоторые биографы, исходя из информации О.А. Шор, утверждают, что Вячеслав Иванов и Лидия Дмитриевна, которая была замужней женщиной и матерью троих детей, прилагали «нешуточные усилия, чтобы справиться со своею страстью». Якобы от их первой встречи до марта 1895 года, когда они решились кинуться друг другу в объятия, прошло целых два года. На самом деле к моменту встречи с Ивановым Лидия Дмитриевна была женщиной фактически свободной, жившей по отдельному от мужа паспорту. Более того, между указанными событиями прошло всего восемь месяцев, а виделись будущие супруги за это время меньше недели летом и три месяца осенью, так что речь тут может идти не о медленно разгоравшемся и сдерживаемом «нешуточными усилиями» огне, а едва ли не о мгновенной вспышке страсти.

Как бы то ни было, встреча Иванова с Лидией Дмитриевной прервала привычное течение их жизни и разрушила сразу две семьи (он разорвал с женой и дочерью, и у нее тоже было трое детей от первого брака).

Замуж Лидия Дмитриевна вышла следующим образом. Чтобы продолжить образование дочери, родители пригласили в дом молодого университетского учителя-историка Константина Сергеевича Шварсалона. Он-то и сыграл в жизни своей семнадцатилетней ученицы важную роль, сумев заполнить ее душевные пустоты посвящением во все общественные движения эпохи. Она страшно ими увлеклась, поверила в альтруистический идеализм своего наставника, решила вместе с ним посвятить себя служению народу и, несмотря на отчаянное сопротивление семьи, в ноябре 1886 года вышла за него замуж. В 1887 году у них родился сын Сергей, в 1889-м – дочь Вера, в 1892-м – сын Константин. Тем не менее брак оказался несчастным. После свадьбы деятельная молодая женщина примкнула к социал-революционерам и даже сняла конспиративную квартиру, полностью отдавшись «делу» супруга. Тот же, оказавшись при деньгах и высоких связях, моментально утратил интерес к университетской карьере, революционной деятельности и мировой справедливости, которыми, впрочем, никогда всерьез и не интересовался, и предался более приятным делам – а именно стал заводить романы на стороне.

Прошло несколько лет, пока ничего не подозревавшая до поры до времени жена убедилась наконец в том, что ее обманывают. Как только это произошло, Лидия Дмитриевна тут же стала хлопотать о разводе. И надо сказать, что сохранившиеся в архиве Иванова документы свидетельствуют о том, что Константин Шварсалон вовсе не был таким законченным злодеем, каким он обычно рисуется. Он сразу же согласился на выдачу ей отдельного вида на жительство, не отрицал своей вины и был готов уладить все денежные вопросы. Фактически единственное, что он требовал, – это возможности видеться с детьми. Однако Лидия Дмитриевна была на это решительно не согласна и стала детей от него скрывать. Уже летом 1894 года, уезжая в Италию, она оставила детей под Петербургом, не сказав мужу адрес.

Потом Лидия Дмитриевна вернулась в Россию, а Иванов со своей женой перебрался во Флоренцию. В Петербурге Лидия раздумывала над словами Иванова о том, что ей нужно перестать думать о революционной борьбе, а также о том, что униженным и оскорбленным вполне можно помогать, и не будучи членом какой-либо партии. Займитесь лучше музыкой – советовал ей ее будущий муж. Она вняла его советам: продала дом, где хранилась нелегальная литература, взяла детей и отправилась во Флоренцию учиться пению.

Этому предшествовала интенсивная переписка с Ивановым.

Уже 28 июля 1894 года она написала ему:

«Мы так мало знакомы друг с другом, Вячеслав Иванович, а между тем я чувствую, точно приобрела в вас друга. Быть может, я ошибаюсь, но решаюсь поддаться своему чувству, потому что оно мне дорого. Когда я отъехала от Рима, мне показалось, точно оборвалось что-то, что должно было бы продолжаться. Я говорила вам, что люблю человечество и люблю каждого человека, и поэтому мне особенно дорого, когда я встречаю людей, с которыми имею много общего. Если бы мы с вами виделись дольше и успели или захотели бы высказать друг другу свой credo, то, быть может, с виду мы не вполне сошлись бы в нем, но в сущности, в глубине мне чуется, что мы молимся одному Богу».

19 сентября она обратилась к Иванову с просьбой:

«Простите мне мою рассеянность. Теперь узнала адрес и, кстати, могу сказать, что еду, наверное, 30 сентября н.с. Буду во Флоренции в шесть вечера. Была бы сердечно благодарна, если бы вы подыскали комнату около via Nazionale 42 у piazza Indipendenza. Не стесняйтесь решать за меня».

На следующий же день он ответил:

«Я знаю теперь, в какой местности должна быть комната, но не знаю другого важного условия: возьмете ли вы ее на месяц или будете платить, например, понедельно? Не знаю также, давать ли задаток или дождаться вас? До 30-го числа, во всяком случае, еще много времени. Очень рад, что вы приедете».

21 сентября она дала практические разъяснения:

«Все о комнате: платить, думаю, удобнее по неделям, ибо будущее в руках Неизвестного. Этаж верхний желателен, но не обязателен… Цена имеет значение ввиду того, что эти два путешествия ввели меня в долги. 5 лир, конечно, не имеют значения, но 10 за три-четыре недели, уже – да. Затем, если вам комната понравится и вы боитесь ее потерять – давайте задаток. За все буду вам глубоко благодарна. Я очень покладистый человек, а к тому еще на ваш вкус вполне полагаюсь по римскому опыту. Буду 30-го в 6.25 вечера».

27 сентября он отчитался о проделанной работе:

«Вчера и сегодня я осмотрел ряд комнат, из которых некоторые мне кажутся подходящими. Есть, например, одна светлая и спокойная комната близ piazza Indipendenza во втором этаже – ценою в 6 лир в неделю. Еще удобнее, как мне кажется, pensione Norchi – via Nazionale 36 (совсем близко от № 42); там можно иметь большую комнату за 1 франк в день, маленькую за 1/2 франка в день, полный пансион (со включением платы за комнату, но без вина и свечи) за 4 франка в день. В № 110 на via Guelfa, также вблизи от указанного вам места, есть во втором этаже комната ценой в 20 лир в месяц, но она отдается только помесячно; на той же улице в № 120 одна чистая комната стоит 7 лир в неделю, 25 лир в месяц. Есть еще не особенно привлекательный пансион почти рядом с № 42 via Nazionale, где можно найти комнату за 1 франк в день. Итак, комнат много. Окончательный выбор вы должны сделать сами. Я встречу вас в воскресенье на станции и покажу комнаты.

Моя семья вернулась. Жена очень обрадована предстоящим свиданием с вами и просит передать вам ее сердечный привет».

В дневнике Лидии Дмитриевны есть следующая запись, сделанная во Флоренции в конце сентября 1894 года:

«Я во Флоренции, в той Флоренции, в которой провела четыре года тому назад зиму. Все здесь говорит о прошлом. Я живу в уютной маленькой комнатке. Рядом со мною неразлучный друг рояль… Красота, искусство, спокойствие души в настоящем; слава, быть может, жизнь и опять-таки красота и искусство в близком будущем. Чего мне надо еще? Я провела бессонную ночь. Теперь шесть часов утра, я села писать, потому что мне стало больно почти по-прежнему. Чего мне надо? Чего мне надо? Любви, ласки. Мне надо человека сильного, прекрасного душою, умного, доброго; мне надо, чтобы он любил меня, чтобы я могла быть ему первою и единственною, и тогда я желала бы только хоть изредка в тяжелую минуту прийти к нему и положить голову на его плечо, прижаться к нему и спрятаться от жизни и… отдохнуть тихо, молча и с любовью. Безумная, ненасытная душа человеческая. Не надо мне славы, не надо свободы. Любви хочу я, любви».

В октябре 1894 года она написала:

«Флоренция принесла мне столько нового, и столько прекрасного, и столько странного. Я не знала, что в моей душе столько туго натянутых, тонких и чутких струн. Но эти струны отзываются страстью на все, и в конце концов я не понимаю, кто я и что я?

То я бессердечная, эгоистическая, гениальная кокетка, наслаждающаяся властью своею над человеком, улыбающаяся от счастья при мысли, что она владеет человеком, перед которым преклоняются люди, подобные Гревсу. Да, я горжусь и упиваюсь своею властью. Когда я улыбаюсь, он весь проникается радостью, когда я грущу, он впадает в меланхолию. Он льстит мне той самой высшей, самой сладкой лестью, лестью любви, которая сама в себя верит. Нет мысли, нет чувства во мне, которой он не мечтал бы постигнуть и разделить. Душа его – моя…

Я люблю его, положим, что я люблю его. Мы пара. Он понимает меня, я его. Говорить с ним наслаждение. Идти с ним под руку, вдвоем в тиши ночи… – что может быть поэтичнее, теплее, лучше этого. Мы чувствуем мысли друг друга, и когда мы молчим, мы также счастливы вне времени и пространства, как когда говорим… О, какое наслаждение. Вокруг нас должна быть красота и уединение. У нас есть так много о чем переговорить и передумать. Ведь по бесконечной близости, полной, жгучей, прекрасной близости мы одни во всем мире. И мы отдаемся этой близости, и мы счастливы, как Боги, и в этом упоительном счастии мы черпаем новые силы для жизни, которая скоро вновь понесет нас дальше и выше, все прекраснее и лучезарнее».

Конечно же, во Флоренции Лидия Дмитриевна стала посещать дом Ивановых. Дарья Михайловна, как это обычно бывает, была «очень обрадована» и даже не подозревала, что страсть между ее мужем и гостьей разгорелась ярким огнем. Иванов в какой-то момент осознал это и решил, что так нельзя, и даже попробовал убежать от самого себя в Рим, но через два дня вызвал к себе Лидию Дмитриевну… Он понял, что ничего поделать с собой не может и во всем покаялся Дарье Михайловне, объяснив ей, что это «демоническое наваждение» скоро пройдет и что расставаться им вовсе не нужно. Но супруга самым неожиданным образом оказалась непреклонна и потребовала развода.

Вспоминая этот тяжелый период, Иванов писал:

«Властителем моих дум все полнее и могущественнее становился Ницше. Это ницшеанство помогло мне – жестоко и ответственно, но по совести правильно – решить представший мне в 1895 году выбор между глубокою и нежною привязанностью, в которую обратилось мое влюбленное чувство к жене, и новою, всецело захватившею меня любовью, которой суждено было с тех пор, в течение всей моей жизни, только расти и духовно углубляться».

К.С. Шварсалон тоже не отказал супруге в разводе, но это было дело небыстрое. В ожидании счастливые влюбленные вынуждены были прятаться сами и прятать ее детей, которых бывший муж-учитель хотел забрать себе. В это время у них началась пора скитаний. Весной 1895 года Иванов вместе с Дарьей Михайловной поехал через Берлин в Россию улаживать свои дела по разводу, а Лидия Дмитриевна, напуганная флорентийским землетрясением, перебралась в Париж. Там они съехались в июле 1895 года, чтобы осенью снова расстаться: Иванов поехал в Петербург улаживать формальности расставания с женой, а затем в Берлин. Почти год они жили в Париже вместе – с недолгими разлуками, связанными с летним отдыхом, а также с ее визитами в Женеву к отцу.

28 апреля 1896 года у них родилась дочь Лидия, будущая известная пианистка, ученица композитора-симфониста из Болоньи Отторино Респиги.

В 1897 году они переехали в крошечный городок Аренцано близ Генуи. Там, уже весной 1899 года, и застала будущих супругов новость о благополучном завершении ее бракоразводного процесса.

* * *

В августе 1899 года в нарушение всех гражданских и церковных законов, запрещавших венчанным супругам повторный брак, они были повторно обвенчаны в греческой православной церкви в Ливорно.

Свою дочь Лидию они крестили в конце 1900 года уже в Мюнхене. Дело в том, что и венчание и крещение не могли быть совершены без нарушения законов: дочь невенчанных родителей не могла быть официально признана их ребенком. Именно поэтому летом 1899 года Иванов заплатил большие деньги за получение нового паспорта взамен «утерянного», в котором уже не было пометки о первом браке, но и с ним всяких сложностей хватало, поэтому и пришлось ехать в Баварию.

Лидия Дмитриевна была женщиной независимой, самолюбивой и вызывающе умной, но при этом доброжелательной и открытой самым разным людям, начиная от утонченного петербургского эстета и кончая простой крестьянкой из деревни. Она была человеком ярким, сильным и талантливым. Философ Н.А. Бердяев, высланный из России в 1922 году и живший во Франции, писал о ней:

«Л.Д. Зиновьева-Ганнибал была совсем иной натурой, чем Вячеслав Иванов, более дионисической, бурной, порывистой, революционной по темпераменту, стихийной, вечно толкающей вперед и ввысь».

А вот портрет Лидии Дмитриевны, данный художницей Маргаритой Сабашниковой, первой женой известного поэта Максимилиана Волошина, эмигрировавшей в Германию:

«Ее лицо походило на лицо «Сивиллы» Микеланджело. В посадке головы было что-то львиное; крепкая прямая шея, отважный взгляд, а также маленькие, плотно прилегающие уши усиливали сходство со львом. Но самым своеобразным в ней были ее краски: волосы белокурые с розовым отливом, а кожа смуглая, благодаря чему особенно выделялись белки ее серых глаз. Она происходила из рода абиссинца Ганнибала, знаменитого арапа Петра Великого».

Сам Вячеслав Иванов восторженно писал:

«Друг через друга нашли мы – каждый себя и более, чем только себя: я бы сказал, мы обрели Бога. Встреча с нею была подобна могучей весенней дионисийской грозе, после которой все во мне обновилось, расцвело и зазеленело. И не только во мне впервые раскрылся и осознал себя, вольно и уверенно, поэт, но и в ней: всю нашу совместную жизнь, полную глубоких внутренних событий, можно без преувеличений назвать для обоих порою почти непрерывного вдохновения и напряженного духовного горения».

* * *

Закончив работу над диссертацией, Вячеслав Иванов в дальнейшем все свои жизненные интересы сосредоточил на религиозно-исторической и эстетической проблематике, на понимании истории мировой культуры и движения истории как религиозно-мифологического феномена. Он работал в Афинах, посещал Египет и Палестину.

В начале века он вместе с новой женой обосновался в Женеве, где изучал санскрит.

Ранние стихотворные публикации Иванова в русских журналах «Космополис» и «Вестник Европы» остались практически незамеченными. А вот его первый сборник стихотворений «Кормчие звезды», вышедший за счет автора в Петербурге в 1903 году, критика встретила вполне благожелательно.

Одновременно Вячеслав Иванов продолжал разрабатывать свои философско-религиозные исследования, связанные с античностью. Весной 1903 года в Высшей русской школе общественных наук в Париже он читал об этом курс лекций и там познакомился с поэтом В.Я. Брюсовым, с которым у него надолго завязались дружеские отношения.

Летом 1904 года Вячеслав Иванов с женой гостили в кругу московских символистов, где поэт и философ быстро приобрел заслуженный авторитет. В Москве он познакомился с Б.Н. Бугаевым (Андреем Белым) и К.Д. Бальмонтом, а в Петербурге – с Д.С. Мережковским, З.Н. Гиппиус и А.А. Блоком. Одновременно он начал сотрудничать в московском критико-библиографическом и литературном журнале «Весы», учрежденном В.Я. Брюсовым, надеясь сделать его рупором нового религиозного теургического[9] искусства. Однако его расчеты не оправдались, что, видимо, и побудило его по возвращении в Россию выбрать местом жительства не Москву, а Петербург, в котором ярко разворачивалась общественная деятельность четы Мережковских.

В 1904 году была написана трагедия «Тантал», а в Москве вышел второй сборник лирики Иванова «Прозрачность», радостно встреченный символистами.

В июле 1905 года Ивановы окончательно переехали в Россию, сняв в Петербурге квартиру на Таврической улице, на последнем этаже в башне углового дома. С начала осени «башенные» среды Вячеслава Иванова стали одним из наиболее известных литературных салонов, в котором перебывал практически весь цвет богемно-интеллектуального Петербурга. Вместе с философами и учеными сюда приходили писатели и поэты, артисты, художники и музыканты. Часто приезжали гости из Москвы, среди них композитор Михаил Гнесин, музыкальный критик Эмилий Метнер, московские символисты Валерий Брюсов и Андрей Белый.

В 1907 году вышел третий поэтический сборник Иванова «Эрос».

* * *

А 17 октября 1907 года в Загорье, в дальнем поместье Могилевской губернии, куда чета Ивановых уехала на лето, от скарлатины умерла Лидия Дмитриевна, его жена, возлюбленная, друг и литературный единомышленник. Внезапная смерть близкого человека стала тяжелым ударом для Иванова, и вместе с тем она же явилась переломным моментом в его творчестве и духовных исканиях: он глубоко ушел в теософию и мистику.

Через много лет после смерти жены Вячеслав Иванович напишет:

«Боль смертная той смерти все жива».

Максимилиан Волошин утверждает, что Лидия Дмитриевна умерла прямо в объятиях Иванова. Такое скоро не забывается, если забывается вообще. После смерти любимой жены Иванов написал 42 сонета (столько лет было ей, когда она умерла) и 12 канцон[10] (столько лет они прожили вместе).

После кончины жены Вячеслав Иванович был неутешен в своем горе, а его старшая падчерица Вера, дочь Лидии Дмитриевны от первого брака, была так похожа на мать. Это трудно понять, но в Вере поэт видел лик покойной, ее отсвет. Каждую ночь она являлась ему в снах, беседовала с ним, давала советы. А в одно из таких посещений «завещала» ему свою дочь, сказав: «Дар мой тебе дочь моя, в ней приду». А может быть, и не «завещала». Может быть, несчастный вдовец просто чувствовал мистическую связь с умершей (известно, что он записывал связанные с ней сны и видения) и сам себя убедил в том, что именно покойная супруга велела ему жениться на ее дочери от первого брака.

В любом случае это определило выбор Иванова: в 1911 году двадцатилетняя Вера Константиновна Швар-салон стала Ивановой.

Вячеславу Ивановичу было в то время уже сорок пять. Новый брак не заслонил для него живой памяти о покойной, однако 17 июля 1912 года от этого нового брака родился сын Дмитрий.

* * *

После смерти Лидии Дмитриевны Иванов принимал активное участие в работе Петербургского религиозно-философского общества, сотрудничал в журналах «Весы», «Золотое руно», «Труды и дни», «Русская мысль» и других.

В 1910–1911 годах он преподавал историю древнегреческой литературы на Высших женских курсах, то есть в первом высшем учебном заведении для женщин (до 1869 года высшее образование в России могли получать только мужчины).

В 1913 году, после почти двухлетнего пребывания в Швейцарии и Риме, Ивановы возвратились с годовалым сыном Дмитрием в Россию и поселились в Москве.

Здесь Иванов сблизился с кругом лиц, группировавшихся вокруг издательства «Путь»: философами В.Ф. Эрном, П.А. Флоренским, С.Н. Булгаковым и литературным критиком М.0. Гершензоном. В это же время он много работал над переводами Алкея, Сафо и Петрарки.

После революции 1917 года первое время Иванов пытался сотрудничать с новой властью. В 1918–1920 годах он даже являлся председателем историко-театральной секции Наркомпроса, читал лекции, вел занятия в секциях Пролеткульта.

* * *

А 8 августа 1920 года Вера Константиновна скончалась от туберкулеза.

После ее смерти и неудачной попытки получить разрешение на выезд за границу Иванов с дочерью Лидией и сыном Дмитрием уехал на Кавказ, затем в Баку, куда он был приглашен профессором кафедры классической филологии.

В 1924 году Иванова вызывали в Москву, где он вместе с А.В. Луначарским произнес в Большом театре юбилейную речь о Пушкине.

В это время, после смерти Ленина, давление ОГПУ на общество несколько ослабело. Это обстоятельство позволило А.В. Луначарскому добиться разрешения на выезд Иванова с детьми в Италию. Был придуман и повод для этого: 28 августа 1924 года Вячеслав Иванович выехал в Рим для якобы научных изысканий. Он ими какое-то время действительно занимался, писал отчеты, его командировка продлевалась, но с ноября 1929 года поэт перешел на положение эмигранта.

* * *

По воспоминаниям дочери Лидии, по приезде в Италию Вячеслав Иванович заявил:

– Я приехал в Рим, чтобы в нем жить и умереть.

В Риме Иванов и его дочь сразу же встретились с Отторино Респиги, имя которого гремело тогда в музыкальном мире. Их отношения стали дружескими, а Лидия поступила в консерваторию Санта-Чечилия, приобрела там необходимую технику и блестяще окончила курс композиции. Продолжая занятия с Респиги на семинаре для молодых композиторов, она в то же время начала активно заниматься любимым своим инструментом, органом. Получив диплом органиста той же консерватории, она уехала в Сиену, где работала с Фердинандо Джермани в знаменитой Accademia Chigi (позже, став профессором в Санта-Чечилия, она была заместительницей Джермани во время его гастролей в Америке).

Годы учения и дружбы с Отторино Респиги оказались очень важны для композиторской деятельности молодой музыкантши. Именно в Риме она обрела творческую зрелость. Ее итальянская карьера сложилась блестяще: ее произведения исполнялись в Италии и во многих других странах, она была великолепной органисткой и вела хор в церкви. Ее товарищ Гоффредо Петрасси сказал о ней:

«В мире современной музыки она являет свой особенный облик, ее личность занимает точно очерченное своеобразное место».

А еще Лидию всегда привлекал театр. В 1962 году она написала для оперного сезона в Бергамо либретто и музыку комической оперы «La suocera rapita» («Похищение тещи»),

* * *

Вячеслав Иванович до 1936 года сохранял советское гражданство, которое не давало ему возможности устроиться на государственную службу. Он не печатался в эмигрантских журналах, стоял в стороне от общественно-политической жизни. Он жил в Италии уединенно, поддерживая общение лишь с некоторыми из русских эмигрантов, в частности с Мережковскими.

По примеру В.С. Соловьева, 17 марта 1926 года он принял католичество, не отрекаясь (по специальному, с трудом добытому разрешению) от православия.

Принятие католичества произошло в соборе Святого Петра. После этого Иванов написал французскому критику Шарлю дю Боссу:

«Я впервые почувствовал себя православным в полном смысле этого слова, обладателем священного клада, который был моим со дня моего крещения, но обладание, которым до тех пор, в течение уже многих лет, омрачалось наличием чувства какой-то неудовлетворенности, становящейся все мучительнее и мучительней от сознания, что я лишен другой половины живого того клада святости и благодати, что я дышу наподобие чахоточных одним только легким».

Фраза из процитированного письма Вячеслава Ивановича о том, что, приняв католичество, он стал еще более православным, раскрывает личность Иванова как человека необычайно толерантного к различным христианским конфессиям: именно православный католик, по его мнению, является истинным христианином. Еще в 1909 году он писал в «Русской идее»:

«Единственная сила, организующая хаос нашей души, – это свободное и всецелое признание Христа как единого начала. Без этого славянское чувство предназначенности на вселенский подвиг обращается в расовое притязание, внутренне бессильное и несостоятельное, и само грядущее объединенное славянство – в принудительно-организованный империалистический коллектив. Мы должны бояться трагической ошибки убиения личности в культе безличного народного Я».

Через год, 12 июля 1927 года, примеру Иванова последовала дочь Лидия. Она написала об этом:

«В Риме я встретилась с католическим миром.

Он для меня не был нов, и я уже в 1912 году, во время споров с Вячеславом и Эрном стала осознавать и различие, и существенное тождество между православием и католичеством. Обе Церкви святы, но мне лично стала более близкой католическая. Мне казалось, что в ней душе моей будет легче расти».

Далее жизнь Вячеслава Иванова складывалась следующим образом. В 1926–1931 годах он занимал место профессора в колледже «Карло Борромео» в Павии, а в 1934 году переехал в Рим, где и жил до конца своих дней.

В Риме Пий XII поручил Вячеславу Ивановичу кафедру русского языка и литературы и старославянского языка при Папском Восточном институте.

Обосновавшись в Риме, Иванов начал переводить и уточнять свои прежние работы. В 1932 году он издал монографию на немецком языке, посвященную Достоевскому, в 1936 году для энциклопедического словаря Джованни Треккани на итальянском языке написал статью «Символизм», затем для других итальянских изданий – статьи «Форма зиждущая и форма созижденная» (1947) и «Лермонтов» (1958).

Его поэтическое молчание прервалось созданием стихотворного цикла из 118 стихотворений «Римский дневник», с установкой на опрощение поэтики и отмеченный спокойно-просветленным приятием смерти. Цикл вошел в подготовленную Ивановым перед смертью книгу стихов «Свет вечерний», опубликованную в Оксфорде лишь в 1962 году.

В 1939 году Иванов издал написанную в 1915–1919 годах очень сложную религиозно-философскую поэму «Человек» – о единстве судеб человека и мира. Незавершенной так и осталась «Повесть о Светомире царевиче», над которой Иванов работал с начала 30-х годов.

В последние годы жизни Вячеслав Иванович вел уединенный образ жизни, встречался с философами Мартином Бубером, Жаком Маритеном, Габриэлем Марселем, из русских – наиболее часто с четой Мережковских.

* * *

Умер Вячеслав Иванович Иванов в Риме 16 июля 1949 года.

Он был похоронен в общей могиле иезуитов на римском кладбище Верано, потом его прах был перенесен на главное римское кладбище Тестаччо, где он теперь покоится рядом с художниками Карлом Брюлловым и Александром Ивановым.

В одной могиле с ним похоронены его дочь, Лидия Вячеславовна Иванова, умершая в Риме 6 июля 1985 года, и ее дядя, брат покойной Лидии Дмитриевны, Александр Дмитриевич Зиновьев, умерший в Риме в феврале 1931 года.

Вячеслав Иванович любил Рим. Рим любил Вячеслава Ивановича. В сегодняшних римских путеводителях площадь Маттеи с Фонтаном черепах названа любимым местом отдыха этого русского поэта и философа.

Глава семнадцатая

Миллионщик из народа Степан Рябушинский

Революция лишила Рябушинских родины и разбросала по миру. Эмиграция, изгнание были наиболее естественным выходом для людей с такой одиозной фамилией.

Анна Петросова

Как известно, Рябушинские – это знаменитый род купцов и предпринимателей, выходцев из деревни Ребушки, что неподалеку от города Боровска Калужской губернии, где они носили фамилию Стекольщиковы. Перебравшись в Москву, основатель династии Михаил Яковлевич, родившийся в 1786 году, выхлопотал себе новую фамилию по названию родной деревни и записался в московское купечество.

Истовый старообрядец, «хозяйственный мужик», близкий рабочему люду, переживший разорение и нашествие Наполеона, он все же смог упорным трудом накопить денег и приобрести несколько мануфактур, на которых он сам часто работал мастером. Своим наследникам он оставил капитал в два миллиона рублей – неслыханные по тем временам деньги!

Михаил Яковлевич был женат на Евфимии Степановне Скворцовой, от которой имел сыновей Павла, Ивана и Василия. После смерти основателя династии в 1858 году и смерти братьев фамильное дело, начинавшееся как текстильное и быстро ставшее многоотраслевым, перешло к Павлу Михайловичу Рябушинскому.

Павел Михайлович принимал активнейшее участие в жизни своего сословия: избирался в члены Московской городской думы, коммерческого суда и был выборным Московского биржевого общества. Большое внимание в семье уделялось и благотворительной деятельности: во время голода 1891 года Рябушинские построили на свои деньги ночлежный дом и бесплатную народную столовую, которая могла принять до тысячи человек в день.

Первым браком П.М. Рябушинский был женат на Анне Семеновне Фоминой (внучке старообрядческого священника И.М. Ястребова), от которой родилось шесть дочерей и сын, умерший во младенчестве.

В 1870 году П.М. Рябушинский женился вторым браком на Александре Степановне Овсянниковой, дочери петербургского миллионера-хлеботорговца, от которой он имел шестнадцать детей (до совершеннолетия дожили восемь сыновей и пять дочерей).

Вихрь Октябрьской революции искалечил судьбы не одной русской семьи. Вот и Рябушинские, начинавшие с нуля и всего достигшие своим трудом, процветающие и успешные, после 1917 года вдруг стали символом отечественной буржуазии, «проклятыми эксплуататорами», своего рода синонимом, так сказать, «антинародной сущности российского предпринимательства». В результате вынужденная эмиграция стала для них единственным спасением от нападок и обвинений нового режима.

Павел Михайлович, слава богу, не дожил до этого безобразия, он умер в 1899 году. А вот его детям пришлось жить в эмиграции. Так, например, во Франции умерли видный промышленник, финансист и политический деятель Павел Павлович Рябушинский (в 1924 году), литератор Владимир Павлович Рябушинский (в 1955 году) и профессор Сорбонны Дмитрий Павлович Рябушинский (в 1962 году). Их брат Николай Павлович, не имевший склонности к торгово-промышленным делам и ставший художником, умер в Ницце в 1951 году.

* * *

Степан Павлович Рябушинский, родившийся в 1874 году, эмигрировал в Италию.

После окончания Московской практической академии коммерческих наук он управлял торговой частью семейной фирмы – «Товарищества П.М. Рябушинского с сыновьями», был одним из совладельцев «Банкирского дома братьев Рябушинских», с 1912 года – членом совета, созданного на его основе Московского банка, а в 1916 году стал одним из учредителей «Товарищества Московского автомобильного завода (АМО)» (ныне это Автозавод имени Лихачева).

Вторым основателем первого московского автозавода стал его старший брат Сергей Павлович Рябушинский, который также окончил Практическую академию коммерческих наук, а еще ткацко-красильную школу в Германии, став управляющим семейной текстильной фабрикой в Вышнем Волочке.

Средства на строительство автозавода были выделены правительством после начала Первой мировой войны. Для руководства проектированием и строительством братья в 1915 году пригласили Дмитрия Дмитриевича Бондарева, ранее заведовавшего автомобильным отделом Русско-Балтийского вагонного завода. 27 февраля 1916 года был заключен генеральный договор между Главным военно-техническим управлением и «Торговым домом Рябушинские, Кузнецов и Кº» на изготовление 1500 грузовых автомобилей марки FIAT. При этом Сергей и Степан Рябушинские обязались построить завод к 7 октября 1916 года, а первые 150 полуторатонных грузовиков F-15 выпустить к марту 1917 года.

Трудности военного времени и слабость станкоинструментальной базы страны сорвали планы строительства завода в намеченные сроки. Тем не менее братья Рябушинские закупили в Италии комплекты автомобилей F-15, что обеспечило сборку 472 грузовиков в 1917 году (в 1918 году их было выпущено 779, а в 1919 году -108 штук). Однако завод до конца достроен не был. Виною тому стали Октябрьская революция и Гражданская война. Национализация недостроенного завода, имевшая место в августе 1918 года, зафиксировала экспроприацию собственности акционеров АМО. После этого недостроенное предприятие, по сути, превратилось в несколько мастерских, где ремонтировались автомобили и другая техника.

Понятное дело, что после такого поворота событий братья эмигрировали из России и стали заниматься управлением делами своих заграничных предприятий.

* * *

Степан Павлович Рябушинский кроме работы на семейных предприятиях и управления ими был еще и членом Московского автомобильного клуба и имел один из первых в России собственных автомобилей. Но помимо этого он еще был активным членом старообрядческой общины и собирал иконы. Рябушинские всегда были глубоко религиозными людьми, и вера в Бога передавалась в этой семье из поколения в поколение как наивысшая ценность. Даже в тяжелые времена, когда по указу императора Николая I, боровшегося с «раскольниками», старообрядцев не принимали в купеческую гильдию, а их детям грозила двадцатипятилетняя рекрутчина, Рябушинские остались непреклонны, в то время как многие купеческие семьи не выдержали давления и вышли из «раскола». Полное уравнение в правах с официальной церковью старообрядцы получили только в 1905 году после манифеста Николая II от 17 апреля «Об укреплении начал веротерпимости».

Итак, Степан Павлович Рябушинский вошел в историю не только как предприниматель и меценат, но и как коллекционер, собиравший иконы «старого письма» как для собственного собрания, так и для передачи в старообрядческие храмы. Одним из первых он начал реставрировать иконы и доказал их художественно-историческую значимость. Коллекция икон С.П. Рябушинского (наряду с собраниями художника И.С. Остроухова и коллекционера А.В. Морозова) считалась одной из лучших в России. Во многом благодаря Степану Павловичу началось планомерное научное изучение икон и были открыты многие шедевры иконописи. Именно он организовывал выставки иконописи, в том числе и знаменитую «юбилейную» выставку, приуроченную к 300-летию дома Романовых в 1913 году. Он даже собирался открыть в своем московском особняке на Малой Никитской улице (ныне это здание музея М. Горького, который жил в этом доме в 30-е годы), построенном в 1900–1902 годах архитектором Ф.О. Шехтелем, музей иконы. Вероятно, для этой цели предназначались комнаты на втором этаже, стены которых были обтянуты кожей.

Строительство роскошного особняка на Малой Никитской началось летом 1900 года. Улица эта в те годы выглядела весьма провинциально: невысокие деревянные или каменные дома, куры, гуляющие по булыжной мостовой… Чтобы разместить здесь городскую усадьбу с изысканным домом, внутренним двором и службами, требовался опытный архитектор, способный принимать неординарные решения. Заказ на строительство получил Федор Осипович Шехтель, считавшийся самым ярким и плодовитым мастером стиля модерн в России.

Уже к 1902 году работы по строительству были завершены, и роскошный особняк сразу же стал достопримечательностью. Главной изюминкой дома стала парадная лестница холла, выполненная в форме мраморной волны, с люстрой-медузой и зеленоватыми стенами, имитирующими морскую стихию.

* * *

После революции 1917 года Степан Павлович с женой и дочерью переехал в Милан, где основал текстильное производство.

Его собрание икон поступило в Государственный музейный фонд. Многие иконы были распроданы или просто пропали. Особняк на Малой Никитской перешел во владения города и принадлежал попеременно Наркомату по иностранным делам, Государственному издательству, психоаналитическому институту, детскому саду. За эти годы были утрачены мебель и осветительные приборы, выполненные по эскизам Ф.О. Шехтеля, разрушена вентиляционная система и разобран уникальный камин из каррарского мрамора, находившийся в столовой.

Но в 1931 году у особняка появился новый хозяин – Максим Горький, вернувшийся из Италии. Уникальные витражи, паркет из ценных пород дерева, живописные потолки, роскошные люстры, лепнина – все это не понравилось «певцу российской революции». Его отзыв об особняке поражает: «Величаво, грандиозно, улыбнуться не на что».

Тем не менее М. Горький прожил в доме Рябушинских всю оставшуюся жизнь, до 1936 года, а в мае 1965 года стараниями невестки писателя Надежды Алексеевны здесь был открыт мемориальный музей писателя.

Как видим, революция уничтожила многое из того, что сделал С.П. Рябушинский. На его великолепном доме сейчас висит мраморная доска, на которой золотыми буквами написано, что здесь жил М. Горький. На другой доске даже отмечено, что в этом доме пролетарский писатель встречался с приезжавшим в СССР Роменом Ролланом. Никаких указаний на истинного хозяина и его заслуги перед Россией нет.

Сам же Степан Павлович Рябушинский, известнейший российский предприниматель, банкир, коллекционер, один из представителей славной династии Рябушинских, свято веривший, что к пятидесятым годам XX века Россия призвана стать первой и богатейшей индустриальной державой мира, умер в далеком Милане в 1942 году.

Глава восемнадцатая

Поэтан: итальянский герой из села Катино

Больше двадцати убитых гитлеровцев и около пятидесяти пленных – таков был итог этого боя. Партизаны потеряли лишь одного человека – Федора, который ценой своей жизни добыл эту победу, по существу означавшую провал немецкого плана окружить и уничтожить партизанские отряды в долине Валле-Скривия.

С.С. Смирнов

Федор Андрианович Полетаев родился 14 мая 1909 года в деревне Катино на Рязанщине. Он был вторым ребенком в бедной крестьянской семье. Мальчик рано остался сиротой: в 1915 году, надорвавшись на кулацкой каторге, умер его отец, катинский батрак Андриан Дмитриевич Полетаев. Вместе с матерью, Марфой Даниловной, Федор теперь должен был заботиться о сестре и младшем брате.

Учился Федор в сельской церковноприходской школе, но обстоятельства рано толкнули его в жизнь взрослых, и он рано познал тяжелый крестьянский труд. Его детство, скудное радостями, проходило в постоянной нужде. В пятнадцать лет он ушел на торфоразработки, затем, обладая большой физической силой, работал кузнецом в родном Катино.

В двадцать два года Федор был призван в Красную армию. Из-за своей неординарной комплекции он мог служить лишь в артиллерии, туда и попал, в московский гарнизон. Присягу принимал на Красной площади перед парадом. В армии учился в вечерней школе, окончил четвертый и пятый классы.

После демобилизации Федор вновь вернулся в родное село и снова стал работать в колхозной кузнице. Вскоре он женился, и семья стала быстро расти: перед войной в семье Федора Андриановича и Марии Никаноровны Полетаевых было уже четверо детей.

В начале Великой Отечественной войны Федор Полетаев был снова мобилизован и направлен в артиллерийский полк 9-й Краснознаменной стрелковой дивизии.

Когда муж ушел на фронт, Мария Никаноровна осталась с четырьмя детьми и старушкой-матерью Федора. Старшей дочери Александре тогда исполнилось десять лет, но она еще в раннем детстве перенесла тяжелое мозговое заболевание и навсегда осталась глухонемой. Остальные – дочь Валентина и сыновья Николай и Михаил – были мал мала меньше.

Воевал Федор Полетаев рядовым в 28-м гвардейском артиллерийском полку, был участником битвы за Москву, летом 1942 года был переброшен на Дон. В одном из писем с фронта он писал:

«Жив, здоров. Получил от командования благодарность. Воюю достойно. Береги детей.

Твой Федор».

А потом письма с фронта приходить перестали, не было и официальных сообщений о Полетаеве. Впоследствии выяснилось, что летом 1942 года дивизия попала в окружение, после чего раненый солдат был взят в плен и оказался в концентрационном лагере под Вязьмой.

* * *

И начались два долгих года переездов из одного лагеря военнопленных в другой.

Весной 1943 года немцы стали отводить пленных подальше на запад. Наступала Советская армия. Пленные оказались сначала в Польше, потом в тюрьме югославского города Броднасаву.

В марте 1944 года на Броднасаву налетели американские бомбардировщики. Среди охранников тюрьмы началась паника, и нескольким пленным, в том числе и Федору Полетаеву, удалось бежать, но им не удалось уйти от преследования. Фашисты настигли их на станции, затащили в товарные вагоны, били прикладами и всячески издевались. Вскоре состав с русскими пленными был переправлен из Югославии в Италию, в предместье Генуи. Так в конце концов Федор Полетаев оказался в итальянской провинции Лигурия.

Летом 1944 года с помощью итальянских коммунистов Федор Полетаев бежал из концлагеря, в который его поместили, и в октябре того же года он вступил в партизанский отряд «Нино Франки» бригады «Оресте» дивизии «Пинан Чикеро».

Главный город Лигурии – Генуя – был в то время одним из центров партизанского движения на Апеннинах. Здесь против немецких оккупантов сражалось несколько бригад итальянского Сопротивления.

Итальянцы переиначили фамилию Федора Полетаева на свой лад – Поэтан. Очень дисциплинированный, исполнительный и удивительно хладнокровный русский солдат быстро завоевал глубокое уважение партизан. Смелость и богатырская сила Поэтана стали почти легендой. Его называли «Гарибальди нашей эпохи», «Русский богатырь», «Гигант Федор». Он был всеобщим любимцем партизан.

Поэтан участвовал во многих боевых операциях итальянских партизан, совершавших нападения на гитлеровцев в районе автострады Генуя – Серравалле-Скривия.

* * *

В начале 1945 года немцы решили покончить с лигурийскими партизанами и предприняли широкомасштабную карательную операцию. 2 февраля 1945 года в долине Валле-Скривия, возле городка Канталупо, партизаны вступили в бой с немецкими карателями. Группа партизан, в числе которых был Федор Полетаев, преградила дорогу противнику. Немцы, ожидая помощи, перешли к обороне, засев в стоящем неподалеку от дороги сарае. Потеря времени для партизан была равносильна поражению: к врагу с минуты на минуту могло подойти подкрепление. И вот тут во весь рост поднялась могучая фигура Федора Полетаева. Он выбежал на дорогу, ведя огонь из автомата, и громким, властным голосом приказал карателям сложить оружие. Растерявшиеся немцы стали бросать оружие и поднимать руки вверх. В этот момент один из карателей вдруг вскинул автомат и дал очередь…

Вот как рассказывает об этом в своих воспоминаниях командир партизанской группы:

«Около часа дня мы заметили, что противник направляется в нашу сторону Когда немцы приблизились достаточно близко, мы открыли огонь. Немцы залегли. Завязалась перестрелка. Тогда было решено атаковать их с более близких позиций. Мы с Федором стали продвигаться справа от дороги. Нам удалось сократить расстояние до немцев метров до двадцати. Лежа на снегу, мы неожиданно для врага открыли по нему огонь. Но противник был хорошо укрыт. У нас не было гранат. Мало было бойцов, чтобы броситься на немцев, явно превосходивших нас численностью. Пока я думал об этом, Федор вдруг выпрямился во весь свой огромный рост и с громким криком кинулся в гущу врага. Обомлев от неожиданности, те разом подняли руки. Но в этот момент Федора поразил выстрел. Он упал на спину… Немцы сдались быстро. После того как они были обезоружены, я вернулся, чтобы помочь Федору, полагая, что он только ранен. Но он был мертв».

А вот что рассказывает в своей книге «Рассказы о неизвестных героях» писатель С.С. Смирнов:

«Зимой 1945 года, пользуясь тем, что англо-американское командование во всеуслышание заявило о приостановке наступательных действий до весны, немцы сняли с фронта несколько дивизий, перебросили их в тыл и начали широкие карательные экспедиции против партизан. Партизанские отряды с боями отходили все глубже в горы, гитлеровцы сжигали по пути деревни, зверски расправлялись с мирным населением. Положение партизан в некоторых провинциях Италии стало угрожающим. В Лигурию гитлеровцы тоже стянули много войск, стараясь взять в кольцо и уничтожить основные силы партизан.

Бой, который разыгрался 2 февраля 1945 года у маленького городка Канталупо, был очень важным и в значительной степени решил исход всей карательной экспедиции врага в этом районе. На рассвете 2 февраля колонна немецких грузовиков с солдатами въехала в долину и остановилась около моста, переброшенного через ущелье. Спешившись, отряд немцев – более ста человек – боевым порядком двинулся по дороге к городку Канталупо. Враг был вовремя замечен, и партизаны поднялись по тревоге. В район Канталупо был послан отряд «Нино Франки». Около полудня на дороге у окраины Канталупо начался бой, долгий и ожесточенный. Под напором партизан немцы отступили и перешли к обороне, но изгиб дороги и глубокий снег дали им возможность занять прочную позицию и отстреливаться в ожидании подкрепления. Попытки партизан приблизиться к окопам оказывались тщетными – огонь противника был слишком плотным.

Все понимали: времени терять нельзя, к врагу может подойти помощь. И тогда впереди партизан на снегу поднялась во весь рост могучая фигура Федора. В несколько прыжков он оказался у поворота дороги, за которым залегли гитлеровцы, и, строча из автомата, громко и властно приказал врагу сдаваться в плен. Это дерзкое нападение смутило противника: немцам показалось, что их атакуют свежие силы партизан. Они прекратили огонь и один за другим стали вставать, поднимая руки. И вдруг раздалась автоматная очередь, и Федор упал на снег. Но партизаны, воодушевленные его смелостью, уже бросились вслед за ним, окончательно сломили сопротивление врага и обезоружили сдавшихся в плен солдат. Только части карателей удалось уйти. Больше двадцати убитых гитлеровцев и около пятидесяти пленных – таков был итог этого боя. Партизаны потеряли лишь одного человека – Федора, который ценой своей жизни добыл эту победу, по существу означавшую провал немецкого плана окружить и уничтожить партизанские отряды в долине Валле-Скривия. Федор был убит наповал – пуля попала ему в горло».

Боевые товарищи с почестями похоронили Федора Полетаева на кладбище в маленьком местечке Роккета, неподалеку от Канталупо, а позднее, уже после войны, его прах торжественно перенесли на генуэзское кладбище Стальено. На его могиле на мраморной плите в овале из бронзового лаврового венка помещена фотография героя в советской гимнастерке образца первых лет войны. Под фотографией золотыми буквами написано: «Золотая медаль. Федор Александр Поэтан (Федор). Канталупо, Лигурия. 2.02.1945».

* * *

25 апреля 1947 года в Генуе прошел митинг, на котором представитель итальянского правительства вручил советскому консулу бронзовую пятиконечную звезду – знак бойца Гарибальдийской партизанской бригады. Другой наградой была золотая медаль «За военную доблесть» (Medaglia d’oro al valor militare) на синей муаровой ленте. На обратной стороне золотого диска было выгравировано имя героя – Федор Александр Поэтан. Золотая медаль – это высшая и очень почетная награда итальянского Сопротивления. Достаточно сказать, что в Италии даже генерал обязан первым отдавать честь солдату, награжденному такой медалью. Эту награду имеют очень немногие, и среди них нет ни одного иностранца. Только русский солдат Федор Полетаев стал единственным иностранцем – Национальным героем Италии.

К сожалению, на родине о подвиге Федора Полетаева узнали только через пятнадцать лет, когда слово «военнопленный» перестало быть синонимом слова «предатель». Посодействовал этому писатель С.С. Смирнов, участник Великой Отечественной войны, который по найденным им фотографиям и документам доказал, что национальным героем Италии Поэтаном является не кто иной, как рязанский колхозный кузнец и советский воин – Федор Андрианович Полетаев.

Доказать это оказалось непросто. Итальянские партизаны, знавшие Поэтана, сообщили, что все его близкие боевые друзья погибли в боях. По их словам, только один из его товарищей уцелел и вернулся на родину – это был Григорий Путилин, который вступил в отряд «Нино Франки» почти одновременно с Федором Поэтаном.

Возвратившись из Италии в Москву, С.С. Смирнов в своем выступлении по телевидению о Федоре Поэтане назвал фамилию Григория Путилина, и летом 1962 года получил письмо от одного жителя Ленинграда, сообщившего ему луганский адрес Путилина.

Григорий Яковлевич Путилин сообщил С.С. Смирнову, что хорошо помнит Федора и был очевидцем его гибели, но, к сожалению, не может дать о нем никаких дополнительных сведений.

Но кропотливые поиски помогли писателю. После публикации очерка с фотографией Поэтана в журнале «Огонек», ему пришло письмо, давшее ключ к окончательной разгадке тайны героя. Забойщик шахты, расположенной в Луганской области, Николай Николаевич Петухов, просматривая журнал «Огонек», увидел фотографию со знакомым лицом. Это была фотография Федора Поэтана, которая находилась на его могиле в Генуе. Н.Н. Петухов узнал в этом портрете своего товарища по плену, по побегу и по итальянской бригаде «Оресте». Только звали его не Федор Поэтан, а Федор Полетаев.

С.С. Смирнов продолжил поиски и в Советском комитете ветеранов войны в «Именном списке безвозвратных потерь личного состава 28-го гвардейского артиллерийского полка 9-й гвардейской Краснознаменной стрелковой дивизии за период с 10 июня по 29 августа 1942 года» нашел имя красноармейца Федора Полетаева, призванного Горловским райвоенкоматом Рязанской области. Рядом было записано: «Жена – Полетаева Мария Никаноровна, Рязанская область, Горловский район, село Петрушино». А в графе «Когда и по каким причинам выбыл» значилось: «Погиб 22.05.1942 года в деревне Ленинка Харьковской области». При этом в примечании к списку говорилось, что 9-я стрелковая дивизия летом 1942 года попала в окружение под Харьковом. Она вела тяжелые бои, потеряла значительную часть солдат и офицеров, уничтожила штабные документы. Стало очевидно, что Федор Полетаев в этом бою не погиб, а попал в плен. С.С. Смирнов решил найти доказательства и этого, и ему представили еще один список, составленный после войны в Италии уполномоченным Совета министров СССР по делам репатриации. В списке погибших в Италии значился

Полетаев Федор, 1909 года рождения, а в графе «Дата смерти и место гибели» значилось: «Февраль. 1945 год. Канталупо, Лигурия».

Теперь все стало окончательно ясно. Единственный бой под Канталупо произошел в феврале 1945 года, и жертвой этого боя стал партизан, которого назвали Поэтаном, именно тот, кто в списке уполномоченного по репатриации был занесен уже под своей фамилией Полетаев.

Так благодаря упорному и неустанному труду писателя С.С. Смирнова удалось доказать, что национальный герой Италии, прах которого находится на генуэзском кладбище, и пропавший без вести солдат из рязанского села – одно и то же лицо.

В результате указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1962 года за героизм и мужество, проявленные в боях против немецко-фашистских захватчиков в составе отряда итальянских партизан в период Второй мировой войны, рядовому Советской армии Ф.А. Полетаеву посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Глава девятнадцатая

Николай Бенуа из миланского театра «Ла Скала»

Как многие русские, он был влюблен в Италию, а его страсть к опере и возможность работать в «Ла Скала» еще более усиливали эту привязанность.

Патриция Деотто

В 20-е годы прошлого столетия Италию посещали многие русские эмигранты из интеллигентской среды, а некоторые из них, в частности театральный художник Николай Александрович Бенуа, в конце концов и поселились здесь.

Николай Бенуа был сыном Александра Николаевича Бенуа, крупного российского художника, историка искусства и художественного критика, основателя объединения «Мир искусства», в 1908–1911 годах – художественного руководителя «Русских сезонов» С.П. Дягилева. Их предок Луи-Жюль Бенуа состоял в свите одного французского графа, бежавшего от Французской революции. В 1794 году он приехал в Россию, а его сын, дед Николая, Николай Леонтьевич Бенуа, стал знаменитым архитектором, немало построившим в Москве и Петербурге (в 1880–1893 годах он был председателем Петербургского общества архитекторов).

Атмосфера поклонения искусству, царившая в семье Бенуа, способствовала формированию творческих наклонностей и выявлению талантов у всех младших ее членов.

Для Николая Бенуа, родившегося в Ораниенбауме под Петербургом в апреле 1901 года, Италия не была чужой страной: с самого детства он проживал на Апеннинском полуострове, а также во Франции, куда в 1905 году его родители решили временно переехать. Кстати сказать, одной из этих причин было хрупкое здоровье маленького Коли, страдавшего от сырого петербургского климата.

Семейство Бенуа сначала жило в Бретани, потом в Версале и Париже, а в 1907 году вся семья вернулась в Петербург. Но начиная с 1908 года Италия стала любимым местом их летнего отдыха, который длился по три-четыре месяца.

Биограф Николая Бенуа Патриция Деотто пишет:

«Бенуа бронировали три вагона, загружали их чемоданами и всем необходимым для проживания за границей, и выезжали вместе с прислугой. Вначале они намеревались поселиться в Валь-д'Интельви [Ломбардия], но в те годы этот край не был еще приспособлен для приема туристов, а потому Бенуа предпочли остановиться в итальянской части Швейцарии [кантон Тиссен). Они поселились у Луганского озера и в первый год жили в пансионе в местечке Соренго, а в последующие сезоны, в 1909–1912 годах, нанимали дом Камуцци в Монтаньоле. Оттуда семья Бенуа совершала экскурсии в ближайшие районы Италии – в Саронно, Варалло, Брешию, Милан, а также и в более дальние – Венецию, Равенну, Флоренцию».

В те годы Николай Бенуа, продолжая семейную традицию, учился в основанной в 1856 году по инициативе нескольких немецких семейств, стремившихся дать детям среднее образование, носившее более прикладной характер, чем в казенных учебных заведениях того времени, знаменитой гимназии Карла Мая в Петербурге. В 1906 году директором этой гимназии был избран А.Л. Липовский, и в четырех ее этажах обучалось около 600 человек. Всего же в гимназии обучалось около 3700 петербургских юношей, и почти 1300 из них получили аттестаты этого учебного заведения. Среди выпускников было немало известных людей, в том числе губернатор Петербурга А.Д. Зиновьев, генерал от инфантерии Н.А. Епанчин, а также деятели культуры К.А. Сомов, Д.В. Философов, О.Г. Верейский, В.А. Серов и Н.Н. Рерих.

Иногда Николай Бенуа ходил на занятия М.В. Добужинского и Е.Е. Лансере в художественную мастерскую, организованную княгиней М.Д. Гагариной в 1911 году в помещении Академии художеств. Однако главными его учителями были Орест Карлович Аллегри, знаменитый художник-декоратор петербургских императорских театров, и отец, к которому он всю жизнь был нежно привязан.

* * *

В 1920–1921 годах Николай Бенуа самостоятельно оформил свой первый спектакль «Северные богатыри» Генрика Ибсена для петроградского Большого драматического театра, созданного при поддержке Максима Горького.

В 1924 году он получил визу на три месяца и уехал с женой Марией во Францию.

В Париже художник встретился с Н.Ф. Балиевым, возглавлявшим театр-кабаре «Летучая мышь» в помещении театра «Фемина» на Елисейских Полях.

Николай Федорович (настоящие имя и фамилия – Балян Мкртич Асвадурович) происходил из купеческой семьи и во время первых зарубежных гастролей МХТ в 1906 году оказал материальную поддержку театру. В том же году он вступил в МХТ как пайщик, стал секретарем В.И. Немировича-Данченко, а потом стал играть в театре эпизодические роли.

В 1912 году Н.Ф. Валиев ушел из труппы, оставшись пайщиком театра. При этом он был одним из инициаторов и участником «капустников» Художественного театра, из которых возникло кабаре артистов МХТ «Летучая мышь».

В марте 1920 года Н.Ф. Валиев с небольшой группой артистов выехал за границу и возродил свою «Летучую мышь» в Париже. Затем последовали гастроли в Испании, Англии и США.

Когда двадцатитрехлетний Николай Бенуа появился в Париже, Н.Ф. Валиев как раз искал молодых людей, прибывавших из России, чтобы получить для своего театра новую закваску, новые идеи. Он заказал Н.А. Бенуа несколько эскизов, но, когда увидел первый из них, был так поражен талантом молодого человека, что дал ему заказ на всю программу. Для Н.А. Бенуа и его жены, находившихся в очень стесненном материальном положении, это было как «манна небесная». У Н.Ф. Балиева Николай Александрович познакомился с Александром Акимовичем Саниным (настоящая фамилия – Шенберг), режиссером МХТ, который с разрешения советских властей в 1922 году покинул Москву и стал работать за границей.

Н.А. Бенуа поставил отдельные сцены у Балиева для «Летучей мыши» и получил предложение из Мадрида на постановку в Королевском театре «Бориса Годунова» с русскими солистами и испанским хором. А.А. Санин, имевший репутацию мастера массовых сцен и выдвигавший задачу превратить оперу из костюмированного концерта в музыкальный спектакль, разделял с Николаем Бенуа взгляд на оперную постановку как на театральное представление, в котором гармонично сливаются музыка и визуальный ряд.

* * *

Александр Акимович был в таком восторге от молодого сотрудника, что когда в 1925 году его пригласили в знаменитый театр «Ла Скала» для постановки «Хованщины», он предложил главному дирижеру театра Артуро Тосканини заказать Николаю Бенуа оформление спектакля.

Патриция Деотто пишет:

«Уже тогда Бенуа показал решительный характер и уверенность в себе, которую приобрел, работая долгие годы бок о бок с отцом. У него же начинающий театральный художник научился принципам и технике декорации, основанным на художественной целостности, синтетическом единстве всех элементов спектакля и точном воссоздании места и времени действия. Николай Бенуа всю жизнь придерживался новаторства, введенного С. Дягилевым и Бенуа-отцом в постановки «Русского балета».

В 1987 году Николай Бенуа написал о Дягилеве:

«Он нас научил, что красота постановки заложена в так называемом эскизе, т. е. сценическом проекте, где уже присутствуют, как в волшебной шкатулке, все нужные элементы для «создания» картины, включая поэтическую и музыкальную силу».

Эта концепция была положена в основу эскизов для балетов и костюмов «Хованщины», высоко оцененных Артуро Тосканини. При этом Николай Бенуа исполнение картин счел слабее своих эскизов. Он обратил внимание Тосканини на исчезновение из декораций основного структурного элемента, то есть стилистического единства (в эскизах присутствовавшего), и уговорил маэстро пойти на изменения. Бенуа работал двое суток, с утра до вечера, дабы исправить картины.

Дебют молодого художника в миланском театре прошел блестяще. После этой постановки началось его тесное сотрудничество с «Ла Скала» и другими итальянскими театрами. В то же время он вышел на международную арену, исполнив заказы для театра «Колон» в Буэнос-Айресе, для оперных театров Берлина и Дрездена.

В 1927–1932 годах Николай Бенуа жил в Риме, где поставил многочисленные спектакли для Королевской оперы. Там же в 1932 году родился его сын Романо.

В те годы он часто бывал в Сорренто в гостях у Максима Горького, где встречался с близкими друзьями Максимом Пешковым, сыном Горького, князем Ираклием Багратионом-Мухранским (сыном князя Георгия Багратиона-Мухранского, человеком, которого в 1942 году съезд представителей грузинских эмигрантских организаций в Риме признал законным претендентом на престол Грузии), с которым дружил всю жизнь и даже написал его портрет, художником Борисом Шаляпиным, сыном легендарного певца. В 1929 году, когда Федор Шаляпин с огромным успехом пел в «Борисе Годунове» в Римской опере, среди зрителей был его приятель Горький, специально приехавший из Сорренто; присутствовал, естественно, и Николай Бенуа, написавший эскизы для оперы.

По инициативе Максима Пешкова московские театры часто приглашали Николая Бенуа оформлять спектакли, но он предпочитал выполнять заказы для западных компаний, постоянно работая с 1932 года в «Ла Скала».

Патриция Деотто пишет:

«Бенуа ввел в итальянский оперный театр свое понимание роли театрального художника и принцип «неделимости постановки» – от декорации до костюмов, париков и ожерелий. Он обновил декоративную живопись, продолжая инновации, начатые его отцом. Тогда в «Ла Скала» и в других итальянских оперных театрах работали художники, чаще всего специализировавшиеся на рисовании определенных деталей: одни рисовали капители, другие стулья или похожую бутафорию и каждый писал по-своему, не обращая внимания на жанровое и стилистическое единство постановки. Режиссеры приглашали известных художников и скульпторов, зачастую не имевших никакого представления о постановочной живописи и технике, – по большей части их эскизы были похожи на картины, которые потом театральные специалисты должны были приспосабливать в качестве декораций.

Бенуа, введя понятие театрального художника как «постановочного строителя» (construttore scenograficoj, обратил внимание на необходимость соблюдения культуры и стиля эпохи, на связь цвета с музыкой и на гармоничное сочетание костюмов с декорацией и с музыкой. Последнее было чуждо даже такому известному костюмеру, как Карамбо (настоящее имя Луиджи Сапелли), рисовавшему замечательные костюмы, но нередко вразрез с характером постановки. Кроме того, тогда было принято брать костюмы напрокат в мастерских, где иногда даже не имелось подходящей одежды».

* * *

В 1936 году, после смерти Карамбо, Николаю Бенуа предложили пост главного художника и заведующего художественно-постановочной частью театра «Ла Скала». После этого он создал в театре пошивочную мастерскую, чтобы иметь возможность шить костюмы, подходящие к постановкам различных опер. Он также убедил дирекцию в необходимости заменить неподвижные подмостки механическими, с движущимися декорациями и мостиками, по проекту архитектора Луиджи Лоренцо Секки.

Кроме того, Николай Бенуа основал школу для учебной практики театральных художников и устраивал – впервые в Италии – выставки театральных эскизов.

Однако с конца 1935 года по начало 1936 года, перед тем как занять место директора художественно-постановочной части, Николай Бенуа пережил очень трудный период – из-за своего советского гражданства в фашистской Италии. Дело в том, что в 1924 году он легально выехал из России с советским паспортом, который сначала сохранял, так как родители жили в Ленинграде и сын боялся, что им повредит, если станет официальным эмигрантом. Позже, в 1929–1930 годах, когда родители окончательно переехали в Париж и он уже обосновался в Италии, получение так называемого нансеновского паспорта по разным причинам откладывалось: из-за бюрократических затруднений, отсутствия определенных льгот и т. д. Его отец, Александр Бенуа, в то время принял французское гражданство и уговаривал сына сделать то же самое, но тот отказывался: ему казалось, что при французском гражданстве он морально изменил бы «родине своей души».

Все те годы Николай Бенуа, живя вне СССР, продлевал визу, но в 1935 году, перед Рождественским праздником, он подпал под действие новых, принятых театральным инспекторатом мер, в силу которых обладателей «красного», то есть советского, паспорта лишали права работать, а обладателям «белого», то есть нансеновского, паспорта работать разрешалось. Полицейское управление сообщило Николаю Бенуа, что 29 декабря 1935 года срок действия его разрешения на работу и пребывания в Италии окончательно истекают.

Н.А. Бенуа был ужасно расстроен; он уже чувствовал себя полноправным итальянцем, и, кроме того, его работа в «Ла Скала» была в самом разгаре: он руководил постановками для открытия сезона (опера в четырех действиях Джузеппе Верди «Эрнани» и балет Джулио Чезаре Сонцоньо «Любовь к трем апельсинам»).

Тогда он решил просить о помощи ангела-хранителя русских в Италии Ольгу Ивановну Ресневич-Синьорелли, с которой познакомился, живя в Риме.

Эта женщина была переводчицей литовского происхождения, вышедшей замуж за итальянского врача Альдо Синьорелли. У нее была масса влиятельных знакомых, и к ней обращались многие русские эмигранты с просьбой похлопотать о выдаче итальянской визы.

Вероятно, ходатайство О.И. Ресневич-Синьорелли и успех премьеры «Эрнани» содействовали продлению визы и права на работу. Таким образом, Николай Бенуа получил еще некоторое время, чтобы попытаться получить нансеновский паспорт в Париже, где этим занимались его знакомые, и уже в Италии обменять его на итальянский паспорт. Все это было не так просто, но Николай Бенуа был готов бороться, лишь бы получить право жить в «милой» Италии.

В 1937 году вопрос был решен, и Николаю Бенуа, как было сказано выше, предложили занять престижный пост директора художественно-постановочной части театра «Ла Скала», на котором он и оставался вплоть до 1970 года, то есть тридцать с лишним лет. В его оформлении было поставлено свыше 130 спектаклей; он приглашал сотрудничать таких художников, как Джорджо де Кирико, Альберто Савиньо, Энрико Прамполини, Марио Сирони, Лучи Фонтана, Карло Карра и Феличе Казорати (последнего он ценил особенно высоко).

Николай Бенуа попытался привлечь к сотрудничеству с «Ла Скала» и талантливую дочь О.И. Ресневич-Синьорелли, Марию Синьорелли, родившуюся в 1908 году, но администрация миланского театра не всегда доверяла его предложениям, несмотря на то что у мастера был хороший нюх на таланты. Мария была известна тем, что изготовляла оригинальные куклы, а в 1947 году даже организовала в Риме кукольный театр, с которым сотрудничали самые известные итальянские художники. Когда наконец в 1949 году «Ла Скала» заказала Марии Синьорелли эскизы для «Танкред и Клоринда», она имела просто огромный успех.

Николай Бенуа продолжал работать в «Ла Скала» и как главный художник (среди многочисленных работ знаменитых послевоенных сезонов 50-60-х годов упомянем его эскизы для «Анны Болейн» Гаэтано Доницетти в постановке Лукино Висконти и в исполнении Марии Каллас).

* * *

В начале 1950-х годов Николай Бенуа неожиданно увлекся молодой многообещающей певицей, сопрано Дизма де Чекко училась пению в «Ла Скала» (впоследствии она стала его второй женой).

Дизма де Чекко была родом из Фриули, что на северо-востоке Италии. Благодаря ей Николай Бенуа открыл для себя этот край и его великолепную природу. Влюбившись в глубокое голубое небо, напоминавшее ему родное небо с вечно плывущими облаками, он увековечил его в одной из своих последних картин. Для Николая Бенуа дом в городке Кодройпо, в восьмидесяти километрах к северо-востоку от Венеции, стал прибежищем, куда он ездил отдыхать и набираться вдохновения.

Сама же Дизма де Чекко потом много лет была одной из ведущих солисток «Ла Скала».

* * *

В 1952 году умерла мать Николая Александровича, Анна Карловна Бенуа (урожденная Кинд). Ей было восемьдесят три года. На похоронах в Париже присутствовала и Дизма де Чекко. Бенуа-отец особенно тяжело переносил утрату супруги, с которой прожил почти шестьдесят лет. Николай привез его к себе в Милан, где помог ему одолеть горе, побуждая к творческой работе. Сотрудничество с многочисленными театрами, в том числе с «Ла Скала», и писание воспоминаний утешали Александра Бенуа.

Николай Бенуа попытался напечатать с помощью О.И. Ресневич-Синьорелли итальянский перевод первых двух томов «Мемуаров» отца, опубликованных издательством имени Чехова в Нью-Йорке в 1955 году. Он хотел доставить старику радость увидеть свои «Мемуары» опубликованными на «любимом итальянском языке, для читателей обожаемой им Италии», но его план не осуществился.

С О.И. Ресневич-Синьорелли он также вел переговоры об отцовском дневнике, охватывающем революционные годы. В издании дневника был заинтересован один лондонский издатель, но Мария Игнатьевна Будберг (в девичестве Закревская, по первому браку графиня Бенкендорф), легендарная женщина, которую на Западе называли «русской миледи» и «красной Матой Хари», сначала активно пытавшаяся реализовать проект, потом прервала переговоры, так как ей не понравились некоторые суровые высказывания мемуариста о Горьком.

Александр Николаевич Бенуа скончался в Париже 9 февраля 1960 года.

Тем временем сын Николая Бенуа, Романо, уже несколько лет как жил с матерью в Буэнос-Айресе. 26 декабря 1953 года он женился на аргентинке итальянского происхождения Марте, дочери предпринимателя, поставлявшего оптом яблоки в европейские страны. Романо работал некоторое время с тестем, но потом решил попробовать свои силы в качестве художника, хотя в отличие от отца и дедушки природа не наделила его особым талантом. Осенью 1954 года он переехал с женой в Рим, где поступил в училище Centro Sperimentale di cinematografia. Окончив его, он со своими друзьями, среди которых был будущий известный киносценарист Эрнесто Гастальди, поехал в Испанию снимать документальный фильм. В 1964 году казалось, что мечта Романо Бенуа стать актером сбудется: он снялся в картине «Пустота» итальянского режиссера Пьеро Виварелли, но фильм не имел успеха, и карьера Романо как киноактера закончилась.

* * *

Напротив, для Николая Бенуа 1964 год стал очень важным: спустя сорок лет он поехал в Россию с гастролями «Ла Скала» в Большом театре. Его встретили торжественно. Декорации к двум спектаклям («Трубадур» Джузеппе Верди и «Турандот» Джакомо Пуччини) были созданы художником специально для московских гастролей.

Потом на короткое время он слетал в Ленинград, чтобы встретиться с родственниками. Тогда же, в 1965 году, руководство Большого театра пригласило его принять участие в постановке оперы «Сон в летнюю ночь» Бенджамина Бриттена.

Еще пятнадцать лет спустя, в 1979 году, Николай Бенуа вновь приехал в Большой театр, чтобы вместе с режиссером Семеном Штейном и дирижером Альгисом Жюрайтисом поставить вердиевский «Бал-маскарад».

В 1970 году, по окончании сотрудничества с «Ла Скала», Николай Бенуа продолжал ставить спектакли в театрах всего мира, особенно часто в американских и японских театрах.

Николай Александрович Бенуа умер 31 марта 1988 года после продолжительной болезни, длившейся два года.

Он был похоронен в Кодройпо (Фриули), в кладбищенской церкви, под плитой с надписями на русском и итальянском языке.

Глава двадцатая

Венеция Иосифа Бродского

В Европе – в той же Италии, к примеру, – я, когда там оказываюсь, пытаюсь жить, быть, а не дефилировать как турист. И в итоге за все время моих путешествий по Италии видел я там довольно мало.

И.А. Бродский

Считается, что русских можно разделить на две категории: на тех, кто обожествляет Францию, и тех, кто без ума от Италии. Так уж сложилось, что Франция и Италия всегда были особенно притягательны для русской души. Если такое деление допустимо, то, безусловно, Иосиф Александрович Бродский относился ко второй категории. С Италией он был связан особенно. Уже в юности он читал итальянскую литературу. Но сначала в его жизни появилось итальянское кино.

Он родился в 1940 году в Ленинграде, пережил блокаду, послевоенную бедность и тесноту. В неполные шестнадцать лет, окончив семь классов и начав восьмой, он бросил школу и поступил учеником фрезеровщика на завод. Потом он загорелся идеей стать врачом и месяц проработал в больнице. Потом был истопником в котельной, матросом на маяке, рабочим в геологической экспедиции…

Где-то в восемнадцать лет он начал писать стихи, а в 1963 году в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья «Окололитературный трутень». В этой статье Иосиф Бродский клеймился за «паразитический образ жизни».

13 февраля 1964 года Бродского арестовали по обвинению в тунеядстве. Состоялся показательный суд, и поэт был приговорен к максимально возможному по закону о «тунеядстве» наказанию – к пяти годам принудительного труда в отдаленной местности. Он был сослан в Архангельскую область и поселился в деревне Норенская.

По прошествии полутора лет это наказание было отменено, но Бродский не изменил себе.

12 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР и поставили перед выбором: либо немедленная эмиграция, либо (опять же на выбор) тюрьма и психбольница.

Выбрав эмиграцию, поэт пытался максимально оттянуть день отъезда, но его торопили. В результате 4 июня 1972 года он вылетел из Ленинграда в Вену.

В Австрии Бродский остановился у жившего там английского поэта Уистена Хью Одена, которого Бродский много переводил. Именно Оден принял большое участие в судьбе Бродского, помог сделать первые шаги за границей, как-то обустроиться.

Однако свою вторую родину Бродский обрел не в Австрии, а в США, где в течение двадцати с лишним лет он работал преподавателем в американских университетах: сначала в должности приглашенного профессора на кафедре славистики Мичиганского университета (там он преподавал историю русской литературы, русской поэзии XX века, теорию стиха), а потом, с 1981 года, в Нью-Йорке. Опыта преподавания у Бродского не было никакого. До отъезда из СССР он не только никогда не преподавал и не учился в университете, но даже и среднюю школу не окончил. Получается, что все свои колоссальные энциклопедические знания он приобрел путем самообразования.

Параллельно Бродский продолжал писать, получил широкое признание в зарубежных научных и литературных кругах, был удостоен ордена Почетного легиона во Франции.

В 1986 году написанный по-английски (говорил Бродский с сильным русским акцентом, но писал на английском безупречно) сборник эссе Бродского «Less than one» («Меньше единицы») был признан лучшей литературно-критической книгой года в США, а в Англии он был признан «лучшей прозой на английском языке за последние несколько лет».

В декабре 1987 года Бродский стал лауреатом Нобелевской премии по литературе, которая была присуждена ему за «всеобъемлющее творчество, насыщенное чистотой мысли и яркостью поэзии». В Стокгольме на вопрос интервьюера, считает он себя русским или американцем, Бродский ответил: «Я еврей, русский поэт и английский эссеист».

А тем временем в СССР в 1983 году умерла мать Бродского. Немногим более года спустя умер его отец. Оба раза поэту-изгнаннику отказали во въездной визе, лишив возможности приехать на похороны родителей.

* * *

На своем пятидесятилетии, 24 мая 1990 года, Бродский заявил, что до конца жизни останется холостяком. Но так уж сложилось, что в тот же год он познакомился в Париже с Марией Соццани, молодой переводчицей, учившейся в Сорбонне. В то время Бродский читал в Сорбонне лекции. Отец Марии, Винченцо Соццани, был высокопоставленным управляющим в компании «Пирелли», а мать была русская, из аристократического рода Трубецких. Мария была исключительно красивая, умная и образованная женщина, окончила Венецианскую консерваторию, хорошо знала музыку, говорила на четырех языках. Она словно сошла с полотен великих мастеров Возрождения; сошла, чтобы войти в его, Иосифа Бродского, одинокую жизнь…

Мария написала Бродскому письмо. Потом они некоторое время переписывались. Бродский влюбился практически сразу. Потом он увез Марию в Стокгольм, и 1 сентября 1990 года они там поженились.

В июне 1993 года у них родилась дочь – Анна-Мария-Александра, названная так в честь Анны Ахматовой, а также Марии и Александра Бродских – родителей поэта. Знаменитый танцовщик Михаил Барышников, верный друг Бродского, присутствовал на крестинах.

Осень 1993 года Бродский провел с семьей на Искье, острове в Тирренском море, недалеко от Неаполя.

* * *

А в СССР тем временем началась перестройка. Там стали публиковаться литературоведческие и журналистские статьи о поэте, начали выходить его книги. Последовали приглашения на родину, но Бродский постоянно откладывал приезд: его смущала публичность такого события, возможные чествования, внимание прессы, которым явно бы сопровождался его визит. В свое время он мечтал вернуться, но это было, когда еще были живы его родители. Но ни его к ним, ни их к нему тогда не пустили. Сейчас же поэт достаточно определенно высказался о своем окончательном невозвращении:

«Я не хочу видеть, во что превратился тот город Ленинград, где я родился. Не хочу видеть вывески на английском, не хочу возвращаться в страну, в которой я жил и которой больше нет… Когда тебя выкидывают из страны – это одно, с этим приходится смириться. Но когда твое Отечество перестает существовать – это сводит сума».

Не хотел Бродский возвращаться в Россию и потому, что его друзья и так стали приезжать к нему, чтобы пообщаться. Родителей уже не было в живых, все стало другим, вот он и не хотел появляться как некая приезжая дива, когда у русских людей и без него было множество забот. Возвращения всегда трудны. К тому же, если бы действительно встал вопрос о переезде, он, скорее всего, выбрал бы Италию. Об этом они не раз говорили с женой: он получил бы работу в Перудже, в университете для иностранцев, а там было бы видно. Но это были только разговоры…

Тем не менее Мария Соццани-Бродская утверждает:

«Все это вовсе не означает, что он был безразличен или враждебен по отношению к России. Он вообще очень редко был безразличен в отношении чего бы то ни было. Он очень внимательно следил за событиями в России, прежде всего в области литературы. Получал множество писем, люди присылали ему свои стихи. Был в восторге от того, как много там поэтов, – впрочем, у многих в стихах чувствовалось его влияние, что, с одной стороны, приносило ему большое удовлетворение, а с другой – удивляло».

* * *

Бродский часто бывал в Венеции. Он обожал этот город. В последнее время он стал останавливаться там в палаццо Марчелло. Этот дворец принадлежал графу Джироламо Марчелло, представителю одного из самых видных семейств Венеции. С графом Марчелло его познакомила Мария, и они подружились. Судя по всему, Бродскому было хорошо в его дворце.

Граф Марчелло оказался очень богат. В его дворце висел портрет одного его далекого предка, но это была лишь копия, подлинник висел во Флоренции, в знаменитой галерее Уффици, поскольку автором портрета был сам Тициан. Одна из комнат на верхнем этаже дворца была расписана фресками. Граф лишь махал рукой: чепуха, всего лишь XVIII век. В библиотеке графа полки были разделены на две части: «до Наполеона» и «после Наполеона».

Одно из последних стихотворений Бродского называется «С натуры». Оно посвящено Джироламо Марчелло и его дворцу:

…Здесь, где столько

пролито семени, слез восторга

и вина, в переулке земного рая

вечером я стою, вбирая

сильно скукожившейся резиной

легких чистый, осенне-зимний,

розовый от черепичных кровель

местный воздух, которым вдоволь

не надышаться, особенно – напоследок!

пахнущий освобожденьем клеток

от времени…

Похоже, это уже не просто предчувствие смерти, это знание о ней.

Американский художник Роберт Морган, более трех десятилетий живший в Венеции и хорошо знавший Бродского, объясняет тягу поэта к Венеции следующим образом:

«Она напоминала ему Петербург. Ему нравились венецианские туманы, запах замерзших водорослей».

Бродский был северным человеком, терпеть не мог жару и старался приезжать в Венецию только зимой. В те времена по широкому каналу Джудекка ходили не только пассажирские, но и грузовые суда. Среди них часто попадались и суда под советским флагом. Каждый раз, когда

Бродский видел этот флаг, он приветствовал его неприличным жестом. Дело в том, что его всю жизнь не оставляло чувство обиды на свою бывшую родину. Ему не разрешили приехать на похороны родителей, и этот запрет вызвал у него ненависть к режиму, которую он испытывал до самой смерти.

В Италии в левых интеллектуальных кругах Бродского не любили. По этой причине он не пользовался здесь особой популярностью. Венецианский мэр – коммунист Массимо Каччари – вообще относился к Бродскому с пренебрежением. Однако все мгновенно изменилось, как только он получил Нобелевскую премию.

* * *

Венецианские темы занимают немалое место в творчестве Бродского. Достаточно прочитать такие стихотворные произведения поэта, как «Лагуна», «Венецианские строфы» и «Посвящается Джироламо Марчелло»…

Знаменитое эссе Бродского «Набережная Неисцелимых» («Fondamenta degli incurabili») также посвящено Венеции. Эссе было написано по-английски в 1989 году, и многие считают его лучшей прозаической вещью поэта. Оно написано короткими отрывками, и в каждом отрывке описывается одна картинка или одно чувство, а в целом эссе – это своеобразная мозаика впечатлений Бродского от Венеции.

В стихотворении «Лагуна» (1973) И.А. Бродский дает несколько весьма метких описаний Венеции. Вот одно из них:

Венецийских церквей, как сервизов чайных,

слышен звон в коробке из-под случайных жизней…

А вот небольшая цитата из замечательного эссе «Набережная Неисцелимых»:

«Зимой в этом городе, особенно по воскресеньям, просыпаешься под звон бесчисленных колоколов, точно за кисеей позвякивает на серебряном подносе гигантский чайный сервиз в жемчужном небе».

Стихотворение «Лагуна» стало первым стихотворением Бродского не о России или Америке. Оно о Венеции, о городе, который поэт вписал в свою биографию. А город – в себя. В этом стихотворении Венеция – это удивительный, ни на что не похожий город. Поэт называет Венецию «сырой страной», «тонущим городом», где «гондолу бьет о гнилые сваи», где «Рождество без снега, шаров и ели», где «Адриатика ночью восточным ветром канал наполняет, как ванну, с верхом»…

Шпили, колонны, резьба, лепнина

арок, мостов и дворцов; взгляни на —

верх: увидишь улыбку льва

на охваченной ветром, как платьем, башне,

несокрушимой, как злак вне пашни,

с поясом времени вместо рва.

Львы для Бродского стали знаком всего, что связано с Венецией. Он пишет:

«В этом городе львы на каждом шагу, и с годами я невольно включился в почитание этого тотема, даже поместив одного из них на обложку моей книги: то есть на то, что в моей специальности точнее всего соответствует фасаду».

И конечно же, знаменитые венецианские дворцы (палаццо) – их Бродский называет «шеренгой спящих циклопов, возлежавших в черной воде». В своем эссе о Венеции он пишет:

«По обе стороны, по колено в черной как смоль воде, стояли огромные резные сундуки темных палаццо, полные непостижимых сокровищ – скорее всего, золота, судя по желтому электрическому сиянию слабого накала, пробивавшемуся сквозь щели в ставнях. Общее впечатление было мифологическим, точнее – циклопическим».

А вот несколько ярких фрагментов из «Венецианских строф – 1», написанных Бродским в 1982 году. Здесь Венеция – это «мокрая коновязь пристани», где «скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая вразнобой тишину». «Площадь пустынна, набережные безлюдны. Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе». В Венеции Бродского «ночью делать нечего», и «под фонарем ваша тень, как дрогнувший карбонарий, отшатывается от вас». Здесь «ночью мы разговариваем с собственным эхом; оно обдает теплом». Здесь «дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры, плохо освещены», здесь «вода аплодирует, и набережная – как иней».

«Венецианские строфы – 2» также были написаны в 1982 году. И здесь Венеция предстает городом, где «сырость вползает в спальню, сводя лопатки». «Город выглядит как толчея фарфора и битого хрусталя». Здесь «ушную раковину заполняет дребезг колоколов», здесь «бредут к водопою глотнуть речную рябь стада куполов», здесь «шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки, как непарная обувь с ноги Творца».

Концовка этого стихотворения потрясает:

Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней

мелких бликов тусклый зрачок казня

за стремленье запомнить пейзаж, способный

обойтись без меня.

Восприятие Венеции как красочного карнавала, как чего-то веселого и яркого чуждо Бродскому. Он любил приезжать сюда зимой. Зимой в Венеции мало туристов, все черно-серое, и здесь можно побыть одному, самому по себе. Именно поэтому для Бродского Венеция – это город, где нет времени, это вечность, которая вполне может обойтись без любого отдельно взятого человека.

В стихотворении «Посвящается Джироламо Марчелло» (1988) также есть несколько строк о Венеции:

Набережная выглядела бесконечной

и безлюдной. Зимний, потусторонний

свет превращал дворцы в фарфоровую посуду

и население – в тех, кто к ней

не решается прикоснуться.

В эссе «Набережная Неисцелимых» Бродский пишет:

«Глаз в этом городе обретает самостоятельность, присущую слезе. С единственной разницей, что он не отделяется от тела, а полностью его себе подчиняет. Немного времени – три-четыре дня, – и тело уже считает себя только транспортным средством глаза, некоей субмариной для его то распахнутого, то сощуренного перископа…

Причина, конечно, в местной топографии, в улицах, узких, вьющихся, какугорь, приводящих тебя к камбале площади с собором посередине, который оброс ракушками святых и чьи купола сродни медузам. Куда бы ты, уходя здесь из дому, ни направился, ты заблудишься в этих длинных витках улиц и переулков, манящих узнать их насквозь, пройти до неуловимого конца, обыкновенно приводящего к воде…

На карте город похож на двух жареных рыб на одной тарелке или, может быть, на две почти сцепленные клешни омара… У него нет севера, юга, востока, запада; единственное его направление – вбок. Он окружает тебя, как мерзлые водоросли, и чем больше ты рыщешь и мечешься в поисках ориентиров, тем безнадежнее их теряешь. И желтые стрелки на перекрестках мало помогают, ибо они тоже изогнуты. В сущности, они играют роль не проводника, а водяного».

Венеция для Бродского никогда не замыкалась в ее географической и исторической реальности. Она являет для него воплощение вечности, красоты и грусти. Это те измерения, которые, как представлялось поэту, единственно подходят к Венеции и помогают понять природу этого удивительного города на воде.

Бродский любил смотреть на воду, она зачаровывала его. Для него вода всегда была эквивалентом времени («поставленное стоймя кружево венецианских фасадов есть лучшая линия, которую где-либо на земной тверди оставило время – оно же – вода»), она «снабжает красоту ее двойником».

Бродский поясняет:

«Я всегда был приверженцем мнения, что Бог или по крайней мере Его дух есть время. Может быть, это идея моего собственного производства, но теперь уже не вспомнить. В любом случае я всегда считал, что раз Дух Божий носился над водою, вода должна была его отражать. Отсюда моя слабость к воде, к ее складкам, морщинам, ряби и – раз я с Севера – к ее серости. Я просто считаю, что вода есть образ времени, и под всякий Новый год, в несколько языческом духе, стараюсь оказаться у воды, предпочтительно у моря или у океана, чтобы застать всплытие новой порции, нового стакана времени».

То, что в Венеции Бродский видел город, где он родился, – это, скорее всего, миф. Венеция лишь отдаленно напоминала ему о нем. Венеция Бродского – это совершенно другой, фантастический в своей реальности город. Он полюбил его без всякой связи с Ленинградом, полюбил таким, каков он есть, раз и навсегда…

* * *

В своей книге «Диалоги с Иосифом Бродским» Соломон Волков пишет, что Бродский любил встречать в Венеции Рождество, но это не было для него каким-то ритуалом. Бродский поясняет:

«Никаких ритуалов у меня вообще нет. Просто всякий раз, когда бывал в Венеции, я ездил туда на Рождество. Каникулы потому что. На протяжении последних девяти лет, думаю, не пропустил случая, за исключением двух раз. Оба раза я оказался в больнице. Это не ритуал, конечно же. Просто я считаю, что так и должно быть. Это мой пункт, если угодно. Новый год. Перемена года, перемена времени; время выходит из воды. Об этом неохота говорить, потому что это уж чистая метафизика».

На вопрос о том, можно ли сказать, что Венеция стала одним из миров Бродского, поэт отвечает:

«И да, и нет. Знаете, человек смотрит на себя, вольно или невольно, как на героя какого-то романа или кинофильма, где он – в кадре. И мой заскок – на заднем плане должна быть Венеция… Просто Венеция – лучшее, что на земле создано. Если существует некая идея порядка, то Венеция – наиболее естественное, осмысленное к ней приближение… Почему я говорю про Италию, что это действительно единственное место, которое можно было бы назвать раем на земле? Да потому что, живя в Италии, я понимаю: это то, каким миропорядок должен быть… И каким он, видимо, был когда-то. Может быть, в Древнем Риме».

* * *

Бродский умер во сне от инфаркта (всего на его долю выпало три инфаркта и две операции на сердце). Произошло это в Нью-Йорке, в ночь с 27 на 28 января 1996 года.

Когда Бродский умер, нужно было как-то объяснить это его маленькой дочери, и ей сказали, что папа теперь на небе. Девочка сразу уточнила: «На небе с Моцартом?»

Некогда Бродский написал:

Ни страны, ни погоста

не хочу выбирать.

На Васильевский остров

я приду умирать.

Кому-то пришло в голову назвать эти строки его завещанием, хотя написаны они были за два года до ареста и за десять лет до высылки из страны. Но так уж получилось, что Бродский действительно был похоронен на острове, но не на Васильевском, а на острове Сан-Микеле, в его любимой Венеции.

Место для захоронения выбрала его вдова Мария Соццани-Бродская. С одной стороны, Венеция – это как раз на полпути между Россией, где родился поэт, и Америкой, давшей ему приют, когда родина его изгнала. С другой стороны, он действительно очень любил этот город. Больше всех городов на свете. К тому же, по словам Марии, «похоронить его в Венеции было проще, чем в других городах», например, в ее родном Компиньяно, что неподалеку от Лукки.

* * *

П.Д. Волкова в книге об Арсении Тарковском пишет:

«Так странно пророчески оговариваются поэты. Иосиф Бродский, безмерно любивший Венецию, с грустью заметил, что никогда не будет похоронен на кладбище острова Сан-Микеле в Венеции. Но могила его именно там, где он хотел и не чаял найти вечный покой».

Много слухов ходит вокруг смерти, а особенно похорон поэта. Несколько проясняет ситуацию его близкий друг и по совместительству секретарь Илья Кутик:

«За две недели до смерти он купил себе место на кладбище. Смерти он боялся жутко, не хотел быть ни зарытым, ни сожженным, его устроило бы, если бы он оказался куда-нибудь замурованным. Так оно поначалу и получилось. Он купил место в маленькой часовенке на ужасном нью-йоркском кладбище, находящемся на границе с плохим Бродвеем. Это была его воля. После этого он оставил подробное завещание по русским и американским делам, составил список людей, которым были отправлены письма. В них Бродский просил получателя дать подписку в том, что до 2020 года он не будет рассказывать о Бродском как о человеке, не будет обсуждать в прессе его частную жизнь. О Бродском как о поэте пусть говорят сколько угодно. В России об этом факте почти никому не известно, поэтому многие из получивших то письмо и не держат данного слова.

А потом было перезахоронение в Венеции. Это вообще гоголевская история, о которой в России тоже почти никто не знает. Бродский не был ни иудеем, ни христианином по той причине, что человеку, может быть, воздается не по вере его, а по его деяниям, хотя его вдова Мария Содзани [они женились в сентябре 1990 года, а через три года у Бродского родилась дочь) хоронила его по католическому обряду. У Иосифа было для себя два определения: русский поэт и американский эссеист. И все.

Итак, о перезахоронении. Мистика началась уже в самолете: гроб в полете открылся. Надо сказать, что в Америке гробы не забивают гвоздями, их закрывают на шурупы и болты, они не открываются даже от перепадов высоты и давления. Иногда и при авиакатастрофах не открываются, а тут – ни с того ни с сего. В Венеции стали грузить гроб на катафалк, он переломился пополам. Пришлось тело перекладывать в другую домовину. Напомню, что это было год спустя после кончины. Дальше на гондолах его доставили на Остров Мертвых. Первоначальный план предполагал его погребение на русской половине кладбища, между могилами Стравинского и Дягилева. Оказалось, что это невозможно, поскольку необходимо разрешение Русской православной церкви в Венеции, а она его не дает, потому что православным он не был. Гроб в итоге стоит, стоят люди, ждут. Начались метания, шатания, разброд; часа два шли переговоры. В результате принимается решение похоронить его на евангелистской стороне. Но там нет свободных мест, в то время как на русской – сколько душе угодно. Тем не менее место нашли – в ногах у Эзры Паунда. [Замечу, что Паунда как человека и антисемита Бродский не выносил, но как поэта ценил очень высоко. Середина на половину какая-то получается. Короче, не самое лучшее место упокоения для гения.) Начали копать – прут черепа да кости, хоронить невозможно. В конце концов бедного Иосифа Александровича в новом гробу отнесли к стене, за которой воют электропилы и прочая техника, положив ему бутылку его любимого виски и пачку любимых сигарет, захоронили практически на поверхности, едва присыпав землей. Потом в головах поставили крест. Ну что ж, думаю, он вынесет и этот крест».

И еще одно обстоятельство, о котором писали только в Италии. Президент России Б.Н. Ельцин отправил на похороны Бродского огромный букет желтых роз. Михаил Барышников (говорят, что это был именно он) перенес все эти розы на могилу американского поэта Эзры Лумиса Паунда, умершего в Венеции в 1972 году. Ни одного цветка от российской власти на могиле русского поэта не осталось и нет до сих пор. Что, собственно, вполне отвечает его воле.

Роберт Морган утверждает, что Бродский не завещал похоронить себя в Венеции.

«Такого завещания не было. Единственное, чего он не хотел, – это быть похороненным в России. Ни в Петербурге, ни в другом городе. Решение о перезахоронении в Венеции приняла Мария. Она опасалась, что наступит день, когда Россия и Соединенные Штаты станут такими друзьями, что договорятся о переправке его праха на историческую родину».

При этом Бродский говорил:

«Если существует перевоплощение, я хотел бы свою следующую жизнь прожить в Венеции – быть там кошкой, чем угодно, даже крысой, но обязательно в Венеции».

Надгробие сделал хороший знакомый Бродского еще по Нью-Йорку, художник Владимир Радунский. Получилось скромное, изящное, в античном стиле надгробие с короткой надписью на лицевой стороне на русском и английском:

Иосиф Бродский

Joseph Brodsky

24 мая 1940 г. – 28 января 1996 г.

Правда, на обратной стороне есть еще одна надпись по латыни – цитата из древнеримского поэта Секста Проперция:

Letum non omnia finit

(«Со смертью все не кончается»)

Бродский в этом был убежден… Сегодня его могила стала местом паломничества. На ней оставляют цветы, листки со своими и с его стихами, иконки, монеты, сигареты, фотографии, безделушки…

* * *

Сейчас вдова Бродского всегда приезжает в Венецию в день рождения поэта – 24 мая. Она с дочерью живет в Милане, работает в издательстве и занимается Фондом Бродского. Она рассказывает:

«Незадолго до смерти Иосиф увлекся идеей основать в Риме Русскую академию по образцу академий других стран. По его замыслу такая академия дала бы русским писателям, художникам и ученым возможность проводить какое-то время в Риме и заниматься там творчеством и исследовательской работой. В 1981 году он сам прожил несколько месяцев в Американской академии в Риме, и это время оказалось для него очень плодотворным. Перед смертью Иосиф проделал большую часть работы по составлению жюри и отбору консультантов, разработал интеллектуальную основу для академии, но практических шагов сделать не успел. Этот проект мне очень дорог».

Действительно, в свое время Бродский трижды бывал в Американской академии в Риме, она его вдохновляла. Он провел в ней много времени, и результатом явились «Римские элегии». Рим – это был логичный выбор. В Риме помимо Американской академии находятся также Французская и Шведская академии. Бродский имел встречу с тогдашним мэром Рима Франческо Рутелли, который ему пообещал, что город выделит академии здание. Это было осенью 1995 года, и Бродский, по свидетельству жены, «стал как бы новым человеком, так он был счастлив». Но через несколько месяцев после смерти поэта оказалось, что здания как не было, так и нет.

Работает только Фонд стипендий памяти Иосифа Бродского – независимая некоммерческая организация, существующая за счет частных пожертвований. Целью деятельности фонда является предоставление возможности творческим людям из России стажироваться и работать в Риме.

Первым, в 2000 году, получил стипендию Тимур Кибиров, один из самых талантливых поэтов современной России. За истекшие годы поэтическую стипендию фонда получили Елена Шварц, Сергей Стратановский, Владимир Строчков и Михаил Айзенберг. Стипендиаты выбирались независимым жюри, которое, в свою очередь, было сформировано попечительским советом, состав которого определил сам Бродский незадолго до смерти.

В 2002 году было принято решение расширить деятельность фонда и учредить стипендию для художников.

Фонд зарегистрирован в США, возглавляет его Мария Соццани-Бродская. В попечительский совет фонда входят известные деятели культуры, в частности Михаил Барышников. До своей смерти в него входил Мстислав Ростропович, вместе с которым Бродский и придумал идею Русской академии в Риме.

В Италии президентом ассоциированной с фондом Associazione Joseph Brodsky является Борис Бианчери, бывший посол Италии в США, ныне президент Национального агентства печати. В эту организацию входят также писатель Роберто Калассо и историк Бенедетта Кравери.

Литература

Берти Джузеппе. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто ⁄ Пер. с ит. М., 1959.

Бочаров И.Н., Глушакова Ю.П. Карл Брюллов. Итальянские находки. М.,1984.

Бродский И.А. Набережная неисцелимых. М., 2007.

Бутурлин М.Д. Записки графа М.Д. Бутурлина. В двух томах. М., 2006.

Вентури Антонелло. Русские эмигранты-революционеры в Италии (1906–1922) ⁄ Пер. с ит. И Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006.

Волков С.В. Русская военная эмиграция в Италии // Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006.

Волков С.М. Диалоги с Иосифом Бродским. М., 1998.

Волкова П.Д. Арсений Тарковский. М., 2002.

Гардзонио Стефано. Русская эмигрантская поэзия в Италии ⁄ Пер. с ит. И Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006.

Гарэтто Эльда. А.В. Амфитеатров в Италии: новые разыскания ⁄ Пер. с ит. // Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006.

Гасперович В., Катин-Ярцев М.Ю., Талалай М.Г., Шумно А.А. Тестаччо. Некатолическое кладбище для иностранцев в Риме. Алфавитный список русских захоронений. СПб., 1999.

Гасперович В., Катин-Ярцев М.Ю., Талалай М.Г., Шумно А.А. Кладбище Тестаччо в Риме. СПб., 2000.

Достоевская Л.Ф. Эмигрантка. СПб., 1912.

Достоевская Л.Ф. Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской ⁄ Пер. с нем. Москва, Петроград, 1922.

Залесский К.А. Кто был кто в Первой мировой войне. Биографический энциклопедический словарь. М., 2003.

Иванова Л.В. Книга об отце. Воспоминания. М., 1992.

Карденас-Мала годи Е. Внучка Льва Толстого. // Русская мысль. № 4154. 1996.

Кручинин А.С. Князь Романовский, герцог Лейхтенбергский: Петербург – Крым – Италия (вехи жизненного пути члена императорской фамилии) И Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006.

Лейкинд О.Л., Махров К.В., Северюхин Д.Я. Художники русского зарубежья, 1917–1939. Биографический словарь. СПб., 1999.

Литаврина М.Г. Татьяна Павлова, русская звезда итальянской сцены // Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006.

Лифарь С.М. Дягилев и с Дягилевым. М., 2005.

Ло Гатто Этторе. Мои встречи с Россией ⁄ Пер. с ит. М., 1992.

Марабини-Цёгглер Бьянка & Талалай Михаил. Русская колония в Мерано. Больцано, 1997.

Маркина Л.А. В колонии русских пенсионеров // Шире круг. № 1(5). 2008.

Меднис Н.Е. Венеция в русской литературе. Новосибирск, 1999.

Моретти Марина. Сведомские: взгляд из Италии ⁄ Пер. с ит. // Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006.

Муратов П.П. Образы Италии. В трех томах. М., 2005.

Пушкарева Н.Л. Возникновение и формирование российской диаспоры за рубежом // Отечественная история. № 1. 1996.

Розанов В.В. Среди художников. М., 1994.

Русская эмиграция в Италии в XX веке (отв. ред. Н.П. Комолова). М., 2003.

Русские писатели XX века. Библиографический словарь. М., 1998.

Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции. Первая треть XX века. Энциклопедический биографический словарь. М., 1997.

Рутыч Н.Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России. Материалы к истории Белого движения. М., 2002.

Серт Мизия. Мизия, или «По-жирательница гениев» ⁄ Пер. с фр. М., 2001.

Смирнов С.С. Рассказы о неизвестных героях. М., 1964.

Сосницкая М.С. Скульптор Паоло Трубецкой: последние 20 лет жизни // Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006.

Сумбатов В.А. Прозрачная тьма. Собрание стихотворений. Послесловие и биографическая справка Стефано Гардзонио. М., 2006.

Сухотина-Толстая Т.П. Дневник (составитель и автор вступительной статьи Т.Н. Волкова). М., 1979.

Толстая С.А. Дневники. В двух томах. М., 1978.

Федоровский В. Сергей Дягилев, или Закулисная история русского балета ⁄ Пер. с фр. М., 2003.

Чайковская И. Загадки Дягилева // Вестник Европы. № 9. 2003.

Юсупо Ф.Ф. Князь Феликс Юсупов. Мемуары. М., 2007.

Buckle Richard. Diaghilev. New York, 1979.

Cazzola Piero. I Russi a San Remo tra Ottocento e Nove-cento. San Remo, 1990.

Drummond John. Speaking of Diaghilev. London, 1997.

Ferrand Jacques. Les families comtales de lancien empire de Russie en emigration. Montreuil, 1981–1983. 2 vols.

Ferrand Jacques. Les families princieres de lancien empire de Russie. Montreuil, 1979–1982. 3 vols.

Ferrand Jacques. Noblesse russe. Portraits. Montreuil, 1985. 4 vols.

I russi e I’ltalia (a cura di Vittorio Strada). Milano, 1995.

Lo Gatto Ettore. Russi in Italia.

Roma, 1971.

Niviere Antoine. Gli ortodossi russi. Roma, 1997.

Ruocco Danilo. Tatiana Pavlova: diva intelligente. Roma, 2000.

Tamborra Angelo. Chiesa cattolica e Ortodossia russa. Roma, 1992.

Tamborra Angelo. Esuli russi in Italia dal 1905 al 1917. Bari, 1977.

Tonini Lucia & Talalay Mikhail. La Firenze dei Russi. Firenze, 2000.

Venturi Antonello. Rivoluzionari russi in Italia. 1 91 7–1 921. Milano, 1979.

Примечания

1

В конце XIX века во Флоренции существовала и третья частная русская церковь – в доме Анны Владимировны Новицкой, урожденной графини Адлерберг. Тяжело больная, она не могла регулярно посещать службы, и ей было разрешено устроить свой домовый храм. После смерти А.В. Новицкой все церковное имущество, в первую очередь великолепный иконостас, перешло в приходский храм (в 1924 году этот иконостас был продан, и сейчас он находится в Бельгии).

Кстати сказать, русские, жившие в Италии, не всегда получали дозволение на устройство домовых храмов – даже за свой счет. Любопытен случай с князем Д.В. Друцким-Соколинским, желавшим открыть церковь в своей усадьбе в Гальчетто, близ Прато. После долгой переписки князю было решительно отказано, так как его семейная жизнь не была признана законной (его жена, графиня Лидия Закревская, в то время еще не получила официального развода со своим первым супругом).

2

Бедекер – путеводитель; справочное издание для путешественников с описанием местности, маршрутов, достопримечательностей и т. п. Назывался так по имени составителя наиболее распространенных немецких изданий такого рода.

3

Его отец – герцог Максимилиан Лейхтенбергский – был старшим сыном Эжена де Богарне и внуком императрицы Жозефины.

4

Князь Н.Б. Юсупов-старший (1751–1831) был директором императорского Эрмитажа, директором Императорских театров, стекольного и фарфорового заводов, шпалерной мануфактуры, членом Государственного совета. С его именем связан беспрецедентный факт в истории Российской империи: в качестве верховного маршала коронации Н.Б. Юсупов трижды в течение двадцати девяти лет руководил церемонией коронования трех монархов – Павла I, Александра I и Николая I.

5

Десятина – земельная мера, равная 2400 квадратным саженям (1,09 га).

6

В начале 90-х годов XIX века она была фавориткой цесаревича Николая Александровича (будущего Николая II). Их отношения прекратились после помолвки цесаревича с Алисой Гессенской. В январе 1921 года она вышла замуж за Великого князя Андрея Владимировича, от которого у нее ранее родился сын Владимир. Впоследствии Владимир Кириллович, единственный сын Великого князя Кирилла Владимировича, провозгласившего себя в 1924 году «Императором Всероссийским», присвоил матери и сыну Кшесинским (то есть своим тетке и двоюродному брату) титул Светлейших княгини и князя Романовских-Красинских.

7

После смерти Дягилева Мясин возглавил труппу «Русский балет Монте-Карло» полковника де Базиля (В.Г. Воскресенского), где создал несколько балетов-симфоний. Умер Мясин в Кельне 16 мая 1979 года.

8

Дмитрий Владимирович Философов (1872–1940) – публицист, критик, религиозно-общественный и политический деятель, лидер русской эмиграции в Польше. Его мать, Анна Павловна Философова, была урожденная Дягилева. Таким образом, С.П. Дягилев приходится Д.В. Философову двоюродным братом.

9

В рамках эстетики символизма В.С. Соловьевым было развито мистико-религиозное понятие свободной теургии – качественного и активного преображения творчества с помощью божественных сил для созидания высшей формы Красоты.

10

Канцона (итал. canzone, буквально – «песня») – лирическое стихотворение о рыцарской любви. Каноническая канцона – это строфическое строение (5–6 строф); последняя строфа укорочена и содержит обращение к лицу, которому посвящена канцона.

Content

Сергей Нечаев
Русская Италия

Часть первая

Глава первая Приключения итальянцев в России

Глава вторая Развитие отношений России и Италии в XVIII веке

Глава третья Основные этапы русской эмиграции в Италию

Часть вторая

Глава первая «Флорентиец» граф Бутурлин

Глава вторая Экстравагантные Демидовы, они же князья Сан-Донато

Глава третья Итальянский триумф и петербургская трагедия Карла Брюллова

Глава четвертая Невозвращенец Пимен Орлов

Глава пятая Художники Сведомские: между Италией и Россией

Глава шестая Люба Достоевская из Больцано

Глава седьмая Венценосные скитальцы

Глава восьмая Зинаида Волконская, Ирен Голицына и другие представители самых знатных аристократических родов

Глава девятая Белая гвардия

Глава десятая В.А. Сумбатов: «В струях Тибра мне видятся волны Невы»

Глава одиннадцатая Две итальянские эмиграции Александра Амфитеатрова

Глава двенадцатая «Итальянские» дочь и внучка Льва Толстого

Глава тринадцатая Сергей Дягилев: смерть в любимой Венеции

Глава четырнадцатая Русский итальянец Паоло Трубецкой

Глава пятнадцатая Татьяна Павлова: русская звезда итальянской сцены

Глава шестнадцатая Православный католик Вячеслав Иванов

Глава семнадцатая Миллионщик из народа Степан Рябушинский

Глава восемнадцатая Поэтан: итальянский герой из села Катино

Глава девятнадцатая Николай Бенуа из миланского театра «Ла Скала»

Глава двадцатая Венеция Иосифа Бродского

Литература

Примечания