Михаил Врубель

Письма сестре

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

Воспоминания

Анна Александровна Врубель

Чудный Гелиос, озари мой ум твоим лучезарным светом, согрей мое сердце улыбкой Феба![1]

Дни жизни брата, в которых мне пришлось быть участницей, относятся к трем отдельным периодам его жизни – к детству и отрочеству (1856–1872); затем – ко времени первых лет пребывания его в Академии художеств (1880–1882) и наконец к последним годам его жизни (1893–1910).

Предки художника со стороны отца, по мужской линии, были выходцы из прусской Польши (документальным свидетельством чего была дедовская немецкая библиотека); по женской линии – варшавяне (Мелковские), причем бабушка принадлежала к польской конфедерации. Предки со стороны матери по мужской линии – декабрист Басаргин, по женской – член финляндского сейма Краббе.

Брат родился в Сибири, в г. Омске, куда забросила отца военная служба. Первое свидетельство о брате является в письме матери к сестре ее, жившей в Астрахани; письмо от 17 мая 1858 года (год этот был последним в жизни матери: в январе следующего она скончалась). Вот ее слова: «Миша спит всю ночь преспокойно». Слова эти подчеркивают основную черту брата в раннем детстве – удивительное спокойствие, кротость. В моем сознании ранних лет жизни брат является нередко погруженным самым серьезным образом в рассматривание журнала «Живописное Обозрение», а позднее – иллюстраций к уцелевшим остаткам сочинений Шекспира из вышеупомянутой дедовской библиотеки. Когда отец (1863) женился вторично и мачеха оказалась серьезной пианисткой, брат бывал прикован к роялю, слушая вдумчиво ее музыку. Его называли в эти годы, в шутку, молчуном и философом. С годами нрав его становится более оживленным.

Чтение детской литературы, в частности выходившего в шестидесятых годах содержательного детского журнала «Дело и Отдых», а позднее – привезенных отцом из Петербурга книг «Genies des Arts», «Les Enfants celebres», «География в эстампах» и др., служит брату часто материалом для домашних инсценировок, причем героические роли особенно привлекают его (центральная фигура на большом незаконченном холсте «Тридцать три богатыря» из сказки «О царе Салтане» живо напоминает мне брата в отроческом возрасте). Таким образом элементы живописи, музыки и театра стали с ранних лет жизненной стихией брата. Потребность творчества в брате проявилась в пяти-шестилетнем возрасте. Он зарисовывал с большой живостью сцены из семейного быта; из них вспоминается мне, между прочим, одна, изображавшая с большим комизмом слугу, долговязого малого, называвшегося в шутку Дон Базилио, энергично раздувающего самовар при помощи собственного сапога. Отец, заметив проявляющуюся в брате склонность, старался по мере своих скромных материальных средств способствовать развитию художественного дарования брата: так во время, к сожалению, краткого пребывания семьи в Петербурге (1864) отец водил восьмилетнего брата в рисовальную школу Общества поощрения художеств. Из рисунков брата, принесенных из этой школы, вспоминается мне копия с головы Аполлона. В следующем году в Саратове к брату был приглашен преподаватель рисования местной гимназии, некий Годин, познакомивший брата с элементами техники рисования с натуры.

В это же время брат начал более или менее серьезные занятия предметами гимназического курса под руководством широко понимающего свое дело преподавателя, некоего Н. А. Пескова, который, помимо учебников, доставлял еще нередко интересные наглядные пособия к преподаваемым предметам и уделял время для экскурсий в холмистые окрестности города (причем результатом являлись, между прочим, такие геологические находки, как зубы акулы). В дополнение к характеристике дошкольных лет жизни брата считаю долгом прибавить следующий эпизод. В Саратов была привезена однажды, по всей вероятности для католической церкви, копия с фрески Микеланджело «Страшный суд». Отец, узнав об этом, повел брата смотреть ее. Брат усиленно просил повторить осмотр ее и, возвратясь, воспроизвел ее наизусть во всех характерных подробностях. Следующие затем гимназические годы в Петербурге (Пятая гимназия у Аларчина моста) и в Одессе (Ришельевская) отвлекают брата значительно от любимого искусства; он увлекается в первой естествоведением (причем, между прочим, формует из мела целую систему кристаллов), а во второй – историей, по которой пишет, сверх нормы, большие сочинения на темы из античной жизни и Средневековья. Зачитывается особенно Вальтером Скоттом и латинскими классиками, которых в каникулярное время читает с переводом вслух сестре. Рисованием занимается в эти школьные годы только урывками, в часы досуга. Рисует, между прочим, по просьбе отца, почти в натуральную величину, портрет сестры, уезжающей на курсы в Петербург.

Этим заканчивается наша совместная жизнь и наступает разлука на семь лет: два последние года гимназической и пять университетской жизни брата: с кратким, впрочем, перерывом осенью 1874 года, когда брат приезжает из Одессы для поступления в Петербургский университет. Время это вспоминается особенно в связи с нашими совместными посещениями Эрмитажа. Из них, между прочим, помню одно, когда, в силу, очевидно, крайнего напряжения внимания и интенсивности впечатлений, с братом в конце обхода зала сделалось дурно.

В годы университетской жизни связь брата с искусством выразилась в многочисленных рисунках на темы из литературы, как современной, так и классической. Тут были тургеневские и толстовские типы (между первыми вспоминаются Лиза и Лаврецкий из «Дворянского гнезда», между вторыми «Анна Каренина» и «Сцена свидания ее с сыном»), «Маргарита» Гёте, шекспировские «Гамлет» и «Венецианский купец», «Данте и Беатриса», «Орфей перед погребальным пламенем Эвридики» и он же, оплакивающий ее, и, вероятно, еще много других, ускользающих из моей памяти. В каникулярное время одного из промежуточных университетских курсов брат получил предложение сопровождать в путешествие за границу одного юношу с матерью, для занятий с первым латинским языком. Из Парижа и Швейцарии брат писал полные интереса письма, сопровождая их текст набросками пером останавливавших на себе его внимание типов (письма эти, к сожалению, не сохранились). Последние годы университетского и отчасти академического периода брат жил в качестве репетитора-классика в полунемецкой семье одного коммерческого деятеля (тепло относившейся к нему), где ценил известный красивый уют, возможность еженедельного наслаждения музыкой (итальянская опера) и в особенности – близкого знакомства с массой снимков с созданий мировых гениев художественного творчества. Здесь брат встретился, между прочим, с одним из известных в то время архитекторов, для планов которого исполнял иногда мотивы художественных декоративных деталей – панно большею частью по выбору брата, из античной жизни.

По окончании университета брат с большим трудом отбывает, однако, воинскую повинность; затем пробует, склонясь на доводы отца, служить по юридическому ведомству; но весьма скоро убеждается в невозможности для себя продолжать эту деятельность и поступает в Академию художеств. Здесь он сходится на первых порах с товарищами по классу профессора Чистякова – Н. А. Бруни, а позднее – с Серовым и Дервизом, которому адепты Врубеля обязаны горячею благодарностью за сохранность целой коллекции рисунков его академического периода. Из композиций брата на задаваемые Академией темы мне помнятся две: 1) «Осада Трои» и 2) «Орфей в аду» – особенно последняя, приковывавшая к себе поразительно разнообразной экспрессией массы теней Аида. Работа эта, исполненная на листе ватманской бумаги размером приблизительно около квадратного аршина, была сделана в одну ночь. В ноябре 1882 года наша временно совместная жизнь с братом (в семье отца) прерывается, с тем чтобы возобновиться только в 1893 году в Москве. Этот промежуток времени отчасти отражается в письмах брата из Петербурга, Венеции, Одессы, Киева и Москвы.

Здесь я нахожу брата уже заявившим о себе в искусстве художником. Настроение его, однако, временами скорее угнетенное, и материальное положение малообеспеченное. В том и другом отношениях его значительно поддерживают полные сердечности дружеские отношения семьи П. П. Кончаловского, редактора в данное время юбилейных изданий соч[инений] Лермонтова, а позднее – Пушкина, в иллюстрировании которых принимает участие брат. Живописные и скульптурные работы у Мамонтова и Морозовых составляют в это время главный импульс его творчества. Нельзя не признать, что первому из этих заказчиков (также как и его семье) принадлежит значительная доля участия в жизни брата как художника.

В 1896 году наступает нежданная перемена в жизни брата – он встречает свою мечту художника в лице тоже жрицы искусства певицы Надежды Ивановны Забела, ставшей затем его спутницей жизни и вдохновительницей целого ряда произведений художника, служа ему неизменно натурой, которую он особенно ценил как таковую, между прочим потому, как он говорил, что, позируя, «она умеет молчать». Свое уважение, преклонение перед ее талантом как певицы он выражал словами: «Другие певицы поют как птицы, а Надя поет как человек». Встреча этих двух влюбленных в искусство произошла при следующих обстоятельствах. Антреприза Московской Частной оперы С. И. Мамонтова гастролировала в Петербурге в театре Панаева. Декоратор ее – художник Коровин – заболел, и брат был выписан из Москвы, чтобы заменить его… и здесь, на спектакле оперы Гумпердинка «Гензель и Грета» брат был очарован исполнением Н. И. Забела роли Греты, и тут же, со всею горячностью, выразил свой восторг. Затем, с возвращением оперы в Москву, последовало быстрое сближение на почве искусства и личной, завершившееся свадьбой 28 июля 1896 года в Швейцарии, где жила мать невесты, – ради больной младшей дочери. После свадьбы (в Женеве) молодые переехали в Люцерн, где и закончили летний сезон. Брат оканчивал здесь свой труд над серией панно на тему из «Фауста» – заказ Морозова, начатый еще весной.

Работы эти были прерваны заказом двух колоссальных панно для Международной выставки в Нижнем Новгороде, для которой братом было намечено соответственно два сюжета: русский – былинный – «Микулушка Селянинович и Вольга Всеславич», и западноевропейский – «Принцесса Греза». Вследствие ли большой спешности при выполнении сделанных художником эскизов, для завершения в срок огромного размера панно, или в силу новизны трактовки, они не удовлетворили академические жюри выставки; но по инициативе Мамонтова для них было отведено особое помещение на той же выставке. Художник же оказался в таком дефиците, что должен был закончить свое путешествие к невесте пешком. Два первых зимних сезона брат с женой жили пансионерами в симпатичной, радушной семье Братоновских – знакомых или, кажется, родственников Мамонтова – на Садовой ул. близ Сухаревой башни; а затем устроились самостоятельно, сначала на Пречистенке, потом на Лубянке, причем приобрели все необходимое для домашнего уюта и даже некоторого комфорта с истинно артистической легкостью – чуть ли не в один день. Лето проводили они – одно в Риме, одно в имении княгини Тенишевой (в Смоленской и Орловской губернии). Остальные годы в Черниговской губернии на хуторе Ге, известного, тогда уже умершего, художника, сын которого был женат на сестре жены брата Е. И. Забела. В Риме, кроме Сведомских, брат сблизился, между прочим, с художником А. Риццони настолько, что смерть последнего (самоубийство в 1902 г.) произвела на брата глубокое впечатление, вылившееся стихами в память погибшего собрата по искусству.

У княгини Тенишевой единовременно с братом и его женой гостили известная в свое время пианистка Ментер и не менее известный скульптор князь Трубецкой, который делал бюст гостеприимной хозяйки дома. Отсутствующий в это время муж ее, возвратившись и увидя еще не совсем законченную работу скульптора, принял ее за изображение жены брата (между ними некоторые находили действительное отдаленное сходство). Эпизод этот, однако, закончился тем, что раздосадованный скульптор тут же уничтожил свое произведение. После двух недель, проведенных в Талашкине (Смоленской губернии), куда артисты приглашались на этот определенный срок, брату с женой предложено было провести остальную часть лета в Орловском имении тех же гостеприимных хозяев. При переезде туда, на конечной перед имением железнодорожной станции, гостей ожидал весьма элегантный экипаж с кучером-англичанином или французом (не помню). Брат был несколько смущен вопросом, какой ему возможно дать гонорар; но по окончании пути решил дать pour boire в три рубля со словами: «Pour une bouteille de cherry», чем тот был видимо удовлетворен.

Остальные годы брат с женой, как было уже упомянуто выше, проводили лето в Черниговской губ. на хуторе Ге, близ станции Плиски Киево-Воронежской ж. д. Здесь оставалась еще в целости мастерская покойного художника, даже с наброском мелом на большой черной, вделанной в стену доске его Известной картины «Распятие». Эта мастерская была любезно предложена хозяевами хутора в распоряжение брата. Здесь было написано несколько наиболее значительных вещей, как то: два больших полотна «Сирени», «К ночи», «Царевна-Лебедь» и начат «Богатырь». Брат с увлечением работал здесь, устроив себе костюм профессионала – легко моющуюся белую длинную блузу. День проходил в работе, а вечер, часто в некотором уединении от родственного кружка, брат проводил, лежа на садовой скамейке под развесистым старым вязом, в сосредоточенном размышлении, очевидно, обдумывая свою работу, погруженный в царство своей художественной фантазии. Длинные прогулки, как и садовые игры, утомляли брата, поэтому он редко участвовал в них. Исключением среди этого passe-temps являлся день 28 июля – день свадьбы брата и невестки. Тут роль художника он менял на другую, тоже изредка ему симпатичную роль maitre d'hotel'я. Брат шутил при этом, говоря, что не будь он первым, он избрал бы профессию второго.

Обыкновенно накануне предпринималась поездка в Киев для расширения меню. Затем разводился костер, происходило жарение на специально заказанном для этого вертеле, и шло угощенье, относительно, конечно, в более или менее широких размерах; после чего наступали неизбежные дни экономии для приведения в равновесие бюджета.

Но вот наступает 1901 год, отмеченный крупным семейным событием – рождением сына. Родители с горячей радостью ждут появления на свет будущего, делаются самые тщательные приготовления: но их ожидает глубокое огорчение: мальчик рождается, в смысле общего сложения, прелестным, с каким-то поразительно сознательным взглядом, но и с первым признаком дегенерации – раздвоенной верхней губкой. Это так глубоко поражает брата, что вскоре наступает постепенное и неуклонное погружение, если можно так выразиться, психики брата в стихию его конечного «Демона». Начинает преобладать угнетенное настроение в связи с лихорадочной работой, что продолжается вплоть до водворения картины на выставке в начале 1902 года, после чего настроение переходит в редкое возбуждение. Он намеревается ехать в Париж и там выставить своего «Демона» под титлом «Ikone», пишет в четыре сеанса портрет своего нежно любимого сына, причем придает его облику то выражение крайней тревоги, которую, очевидно, переживает сам, сосредоточиваясь на том, что ждет его в жизни.

С весны 1902 года начинаются последние, скорбные годы жизни брата, годы его душевной болезни, с двумя, однако, светлыми промежутками: первый с февраля по май 1903 года, второй – с июня 1904 года по март 1905 года; после чего, через год, наступает быстрое падение зрения, а затем и окончательная потеря его, причем, как ни странно, является сравнительное успокоение, просветление психики, осознанное самим художником с поразительной кротостью.

Переходя к более детальному изложению этого периода жизни брата, вспоминаю консилиум московских врачей (25 марта 1902 г.), произведший на заболевающего тяжелое впечатление: он пришел к печальному выводу, что врачи не понимают психики его – художника. Они усиленно настаивают на необходимости отдыха в деревне, на лоне природы, или, по крайней мере, вдали от шумной жизни большого интеллигентного центра. Брат (очевидно, сознавая свою неуравновешенность) решает отвезти свою жену и сына к тестю в город Рязань; сопровождает их, но там, в силу своего возбужденного состояния, оставаться не может. Возвращается через несколько дней в Москву, где на вокзале ждет его уже врач, чтобы проводить в лечебницу. Наступает период столь сильного возбуждения, что на полгода прерываются свидания даже с самыми близкими людьми – женой и сестрой. Первые четыре месяца своей болезни брат провел в частной лечебнице, так как московские клиники были закрыты на каникулярное время. В числе врачей этой лечебницы был один, стоявший ближе к искусству. Он говорил, что заслушивался бредом художника, так был он интересен своим содержанием. Поднимался вопрос о переводе брата в одну из заграничных лечебниц. Вспомнив, что профессор Мечников знал брата в Одессе еще гимназистом и с симпатией относился к нему, сестра писала профессор в Париж, прося о содействии, на что он не замедлил дать положительный ответ.

Один юный поклонник музы брата, некто Владимир Владимирович Мекк, тогда еще студент Московского университета, человек, располагавший значительными материальными средствами, выразил полную сердечности готовность лично устроить это и даже проводить брата; но московские врачи решительно настаивали на том, что путешествие и резкая перемена обстановки могут иметь последствием нежелательное потрясение нервной системы больного, а потому вопрос этот так и не разрешился в положительном смысле. Осенью с открытием Университетской психиатрической клиники (имени Морозова) брат был переведен туда, под ближайшее наблюдение проф. Сербского, который был приглашен к брату первым в самом начале заболевания. Здесь наступило значительное успокоение психики брата, хотя временами замечалась еще некоторая спутанность мысли. Брата посещали здесь, кроме жены и сестры, Мекк Вл. Вл., П. П. Кончаловский, Лансере. Студенчество клиническое относилось к брату с трогательной симпатией, устраивая ему в его светлые часы развлечение музыкой и поэзией. Сам же брат творить в своей области искусства в тот период еще не мог, и это крайне угнетало его, особенно после оставления клиники в конце февраля 1903 года. Врачи советовали, для восстановления сил больного, по выходе из лечебницы провести начало весны в Крыму, а затем в обстановке деревни.

К сожалению, поездка в Крым оказалась мало удачной, отчасти вследствие нежданно холодной погоды; главным же образом потому, что брат чувствовал свою беспомощность в отношении своего любимого искусства, что приводило его моментами в глубокое отчаяние. Выходя из вагона по своем возвращении, брат с горечью сказал: «Какой я путешественник!» Довольный возвращением к своей любимой семье, брат провел с нею около месяца: а затем, опять-таки по любезному предложению Влад. Влад. Мекка, направился (согласно предписанию врачей) с женой и сыном (Саввочкой) в имение этого последнего в Киевской губернии. С радостным чувством, вспоминала потом жена брата, въехали они в Киев, где оба делали свои первые шаги на поприще искусства и где были встречены старыми друзьями-художниками С. П. Яремичем, В. Д. Замирайло и Ковальским. Но, к сожалению, радость эта была жестоко сменена глубоким горем. Маленькому Врубелю суждено было, не доехав до хутора Мекк, остаться на киевском кладбище Байковой горы[2], а скорбная чета Врубелей, направившаяся было на хутор, так невыносимо почувствовала себя на лоне природы, осиротевшей, что брат через неделю категорически заявил: «Везите меня куда-нибудь (подразумевая лечебницу), а то я вам наделаю хлопот». Так как московские клиники летом закрыты, решено было, сообща с братом, ехать в Ригу, где ожидались более или менее благоприятные условия.

По приезде в этот город брат сам выбрал городскую лечебницу, так как там оказался врач, знакомый ему по Петербургу (д-р Тиллинг). Жена и сестра ежедневно навещали больного, но вскоре врач нашел, что свидания с близкими неблагоприятно действуют на него, так как напоминают о недавно пережитом. Тогда было решено перевезти брата за город, в частную лечебницу, более удовлетворяющую в гигиеническом отношении. Настроение брата продолжало быть глубоко подавленным – настолько, что, когда сестра приехала за ним осенью (жена уезжала в Швейцарию к больной матери), он встретил ее словами: «Ты знаешь, я, кажется, разучился говорить». С открытием Морозовской клиники брат опять возвратился в нее. И тут вновь почувствовал улучшение, в том смысле, главным образом, что стал в состоянии работать и читать. Возможность эта обратилась, однако, вскоре в неумолимую потребность, которая увлекала его днем и ночью. Это, конечно, не могло не отразиться на физических силах больного, и вот к весне, в связи с некоторой простудой (в садовой беседке во время дождя), разрешившейся ревматизмом в суставах, к чему присоединились и тяжелые воспоминания прошлой весны (потеря сына, которого брат иногда сравнивал с маленьким Эйольфом), у него является полная атрофия аппетита и такая изнуренность, что его возят в кресле.

Но тем не менее больными от ревматизма руками он рисует без конца, почти не выпуская из рук карандаша. А когда минует период тяжелых воспоминаний и ревматические боли стихают в силу лечения, к началу июня 1904 года, художник быстро, будто по волшебству, возрождается – «воскресает», как выражается о нем однажды мать приятеля Врубеля – Серова. За этот последний период пребывания брата в клинике написан, между прочим, большой холст «Азраил». Для полного, однако, завершения лечения профессор Сербский советует жене брата перевести его на лето в один частный санаторий, находящийся в Петровском парке. Жена и сестра поселяются на даче поблизости, и брат, живя у доктора, ежедневно бывает и дома. Здесь он остается до осени, когда вместе с женой, получившей приглашение в состав труппы Мариинского театра, переезжает в Петербург. Там поселяются они в одном из ближайших к данному оперному театру домов, стоящем одним фасадом непосредственно за Консерваторией, другим выходящим на Екатерининский канал (№ 105). Здесь посещают их многие лица из художественного и музыкального мира.

В остальное время брат погружен в свою работу почти беспрерывно, оставляя ее только по необходимости и неохотно, разве только для ежедневной прогулки с женой. Он заканчивает портрет этой последней «На фоне березок»[3], начатый летом в Москве, принимается за автопортрет, над которым работает с несвойственной ему дотоле интенсивностью. Затем пишет «Жемчужину», которая по инициативе Дягилева появляется на выставке художественного товарищества «Мир искусства» в залах Академии художеств. Что же касается автопортрета, то, невзирая на энергичные настояния Дягилева, брат не пожелал сделать его объектом выставки, считая его вещью интимного характера, и даже, в горячности, чтобы окончательно выразить протест, быстрым движением снял часть красок с его лица. Непосредственно за этими двумя работами брат принялся одновременно за две другие: а) больших размеров холст, долженствовавший изобразить отдыхающую после концерта жену, на кушетке у горящего камина, в туалете, исполненном, по замыслу брата, в четыре слоя легких тканей различных нюансов; у ног – тетради нот и корзина цветов[4]. Холсту этому, к сожалению, не суждено было быть законченным по причине наступления нового и уже последнего периода болезни художника.

Осталось далеко не завершенным, скорее едва только намеченным лицо. Холст этот находится в настоящее время в Риме, куда был перевезен из Венеции (Международная художественная выставка 1914 г.). При этом невольно является случайное совпадение места первых самостоятельных художественных работ брата (в этом полном поэзии культурном центре) с последним большим произведением его творчества; б) параллельно с этой главной, большой работой брат возвращается еще раз к своей любимой «Жемчужной раковине», изображая ее в несколько большей величине и с большим числом фигур в ее окружности, причем делает целый ряд этюдов с нее акварелью и карандашом. За этот же период сделано братом два рисунка театральных костюмов для жены: «Снегурочки» и «Иоланты». Между тем все перипетии театра и выставок «Мира искусства» и затем «Исторического портрета» настолько поднимают нервную деятельность брата, уже значительно потрясенную предшествующими переживаниями, что в начале марта того же 1905 года равновесие его психики нарушается настолько, что с согласия его самого вызванный из Москвы Усольцев (в санатории которого в Петровском парке брат жил в прошлом году) увозит его к себе.

Накануне отъезда (5 марта) брат приглашает своего друга юности Г. X. Бесселя (брата мачехи) и своего любимого академического профессора П. П. Чистякова, желает видеть свою жену в костюме, в котором изображает ее на холсте, работал над которым последнее время с лихорадочным жаром, и вообще как бы прощается с тем, что ему особенно близко и дорого. Затем едет на выставку только что возникшего «Нового общества художников», привозит оттуда с собой художника Кардовского, радостно приветствует юное общество и восхищается внешностью его представителя. Вечером, в сопровождении доктора, едет в Панаевский театр, куда встревоженная приезжает жена, и здесь, как потом вспоминает брат, они видятся в последний раз (в нормальной жизни): там же, где они встретились в первый раз (он – как художник-декоратор, она – как исполнительница партии Греты). И вот наступает последний скорбный период жизни брата, начинающийся опять страшным возбуждением, длящимся весну, лето и начало осени и сменяющимся затем подавленным, угнетенным состоянием духа. Доктор разрешает наконец свидания с больным, и жена с сестрой ездят по очереди навещать брата, пока в январе 1906 года не обнаруживается роковая опасность для него потери зрения. Тогда решен был переезд брата назад в Петербург для возможности ежедневного посещения его.

Так как оперная работа удерживала жену брата здесь, то пришлось сестре отправиться в Москву и после некоторого, довольно длительного совместного пребывания с братом в санатории, где брат был занят, между прочим, работой еще над портретом В. Брюсова, после совещания с врачами Усольцевым и Оршанским, сестре удалось благополучно совершить с братом переезд в Петербург, где его ждала уже жена, с тем, чтобы, по рекомендации доктора Оршанского, направить его в лечебницу доктора Конасевича, как особенно комфортабельную. Однако комфорт и даже некоторая роскошь обстановки лечебницы имели мало значения для брата, так как ослабление зрения достигало уже почти своих крайних пределов, а между тем отдаленность лечебницы (Песочная улица) и строгая регламентация свиданий являлись препятствием в нашей посильной помощи брату. Поэтому, с общего согласия, брат после двух-трех месяцев был переведен в более близкую и с менее строгим режимом лечебницу доктора Бари, где время свиданий было не ограничено, так что ежедневно можно было присутствовать при обеде брата, гулять с ним в саду и проводить, по усмотрению, часть дня. С потерей зрения, как это ни кажется невероятным, психика брата стала успокаиваться. При входе в лечебницу доктора Бари брат обратился к нему со словами: «Психика моя в настоящее время покойна, полечите мне зрение, доктор». Но увы! Оно было уже безвозвратно утрачено.

Сеансы у ассистента известного окулиста Ломберга и совещание о больном с европейской известностью – харьковским проф. Гиршманом результатов не имели. Единственным утешением больному оставались чтение вслух и музыка. В общежитии больных, как назвал то отделение лечебницы, в котором находился брат, посетивший его однажды художник Серов, один из сотоварищей по несчастью был бывший врач и, очевидно, страстный музыкант; он доставлял брату иногда приятные часы, исполняя Бетховена, а другой – музыкант-профессионал чех наигрывал мотивы своей музыкальной родины. Но, конечно, больше всего радовало брата пение жены; она даже изредка приезжала для этого с аккомпаниатором. Сам брат также иногда напевал из оперы «Садко» – песнь варяжского гостя и один любимый романс. Случалось также, что они напевали дуэты. Так догорал жизненный закат брата! Наряду с музыкой, он жил и чтением, причем указывал сам, что бы он желал в данное время перечесть: так, у доктора Усольцева еще он с живым интересом слушал Историю итальянской живописи Quattrocento и Cinquecento; теперь же желал пересмотреть по возможности западноевропейских и русских классиков. Из последних особенно любил (не считая, конечно, Пушкина и Лермонтова) Тургенева и Чехова: «Стихотворения в прозе» первого и «Степь» второго были перечитаны не один раз.

Непростительной ошибкой было с моей стороны не записывать при этом ежедневно полных часто интереса бесед этого столь жестоко преждевременно выброшенного из жизни человека с крайне чуткой, глубокой душой. Перевод брата в последнюю лечебницу имел в виду в значительной степени то обстоятельство, что она находилась на Васильевском острове, вблизи Академии художеств, и представляла таким образом некоторые шансы к общению с художественным миром; но, к сожалению, расчет этот не оправдался: брат видимо тяготился и, по возможности, отклонял посещения своих прежних друзей по искусству, так как, очевидно, это причиняло ему слишком тяжелые переживания невозможности для него возврата в эту область. Посещения же близких – жены, бывавшей в свободное от своих музыкальных занятий время, и сестры, проводившей ежедневно с ним часть дня, он всякий раз горячо приветствовал и благодарил за то, что разделяют с ним его одиночество. Свидание начиналось обыкновенно (при благоприятной погоде) с прогулки в саду, что он очень ценил; затем его обед и чтение. Последний год жизни брат все настойчивее отказывался от мяса, говоря, что не хочет есть убоины, так что ему стали давать вегетарианский стол. Силы его постепенно падали.

Иногда он говорил, что «устал жить». Сидя в саду в последнее лето своей жизни, он как-то сказал: «Воробьи чирикают мне – чуть жив, чуть жив!» Общий облик больного становился как бы все утонченнее, одухотвореннее. За несколько дней до его последнего уже смертельного физического заболевания пришлось мне невольно любоваться его тонким, глубоко сосредоточенным обликом, в придуманном им самим для себя костюме – (черная камлотовая блуза с белым воротничком и такими же обшлагами) и пледе. Но вот при одном из воскресных совместных посещений жены и сестры (в середине февраля) с братом делается (около двух часов дня) внезапно страшный потрясающий озноб (результат, как кажется, умышленного стояния под форточкой). Начинается воспаление легких, переходящее затем в скоротечную чахотку, и через шесть недель, в тот же час (1 апреля), брата не стало. Он шел к концу с полным спокойствием, сказав как-то, что через месяц его легкие будут как решето. В последний сознательный день, перед агонией, он особенно тщательно привел себя в порядок (сам причесался, вымылся с одеколоном), горячо поцеловал с благодарностью руки жены и сестры, и больше уже мы с ним не беседовали: он мог только коротко отвечать на вопросы, и раз только ночью, придя в себя, сказал, обращаясь к человеку, который ухаживал за ним: «Николай, довольно уже мне лежать здесь – поедем в Академию». В словах этих было какое-то предсмертное пророческое предчувствие: через сутки приблизительно брат был, уже в гробу, торжественно перевезен в свою alma mater.

Для характеристики личности брата могу сказать, что он был абсолютно аполитичен, крайне гуманен, кроток, но вспыльчив. К религии его отношение было таково, что, указывая на работу, которая поглощала его в данное время, он сказал как-то: «Искусство – вот наша религия; а впрочем, – добавил он, – кто знает, может, еще придется умилиться». Его девиз был «Il vera nel bella»  (Истина в красоте).

Письма сестре

1872–1906

1872. Октябрь. Одесса

Тысячу, тысячу раз завидую тебе, милая Анюта, что ты в Петербурге: понимаете ли вы, сударыня, что значит для человека, сидящего в этой трепроклятой Одессе, намозолившего глаза, глядя на всех ее дурацких народцев, читать письма петербуржца, от которых так, кажется, и веет свежестью Невы. Parbleu, madame[5]! (Ты еще, вероятно, не забыла, кто так выражается.) Я еще тысячу раз повторяю, что задыхался от зависти, когда читал ваше письмо, в котором, без сомнения, тьма достоинств, о, тьма неотъемлемых достоинств, и только один крошечный недостаток, что хотя от него и веет Петербургом, так как оно написано в Петербурге, на петербургской бумаге, петербургскими чернилами, но в строках не видно и тени Петербурга.

Помилуйте сударыня, неужели у вас так мало впечатлительности, восприимчивости и т. д. (об остальном справьтесь в любой теории словесности или в какой-нибудь критической статье Белинского), что он не произвел на вас никакого впечатления, ничего такого, что, будучи передано на бумагу, дало бы весьма приятное и интересное чтение для известной нам личности Михаила Врубеля, пресмыкающегося в солончаковых степях Скифии, или, проще, обитающего в городе Одессе. Далее, сударыня, вы должны были мне подробно [написать] о Жорже[6], вы мне это обещали еще в Одессе, а где же исполнение этого обещания?

Итак, написать мне о Петербурге и о Жорже, да поподробнее! Если же вы этого не сделаете, «то я вам затоскаю единицу и дело с концом», как говаривал некогда незабвенный Афеноген Тарапианович. Mais en voila assez de grognerie[7]. Порасскажу-ка я тебе лучше о нашем житье-бытье. Папашины рождения мы провели в семье – гостей не было никого. Утром папаша, Лиля[8] и я отправились в католическую церковь, отслушали мессу, затем пили кофе, обедали, а вечером отправились в Итальянскую оперу. Давали «Crispino и Сашоге»: опера, по-моему, прехорошенькая, да и исполнение очень порядочное.

Примадонна soprano Талиони имеет, хотя и обработанный, но очень маленький голос, так что она никуда не годилась в роли Джульетты в опере «Montecci et Capouletti», опере серьезной (которую мы слышали незадолго до того), но зато в «Crispino et Camore» elle etait admirer[9]. Прошлое воскресенье я еще видел «Ревизора». Берг в роли городничего был хорош, только в некоторых местах немного утрировал, – это всегдашний его недостаток; Васильев в роли Осина был неподражаем, Хлестаков во втором акте был хорош, но в третьем, увы, очень плох: он врал умышленно, обдуманно, а не увлекаясь и спьяну, поэтому и конец монолога, где он, увлекшись, спотыкается и поддерживаемый городничим и всеми присутствующими идет спать, был чрезвычайно неестествен.

Лиля теперь часто разъезжает по театрам: она была с нами в опере, но, конечно, «Brigands»[10] произвели на нее больше впечатления, чем последняя; она даже принималась несколько раз канканировать под звуки кадрили из «Brigands», которую поет всю от начала до конца; из нее непременно выйдет отличная певица, – она уж и теперь поет под аккомпанемент детские песенки, исполнение которых чрезвычайно трудно, потому что, сколько ни ищи, в них не докопаешься ни до смысла, ни до мотива. В чтении мы также делаем успехи. Толстяк Володька[11] почти все болтает и между прочим уверяет, что он «Воя Вубей».

Я рисую масляными красками портрет покойного Саши[12]; выходит недурно: даже мамаша[13] призналась, что сходство большое. Prochainement[14] буду я рисовать Володьку к 15 декабря. Да, кстати, о портретах: твой портрет окончен и висит за стеклом над диваном у папаши в кабинете. Теперь несколько слов о гимназии. Ты уже знаешь о новом циркуляре министра[15], по которому к экзамену после первого года в седьмом классе будут только допускаемы лучшие ученики; он произвел отличное действие на наш седьмой класс: все трудятся, всем хочется попасть в разряд хороших, так как инспектор, который вместе с тем и классный наставник нашего класса, очень лестно отозвался о прилежании седьмого класса.

Есть у нас некоторые учителя, в числе которых стоит и наш знаменитый латинист Опацкий, которые положительно отказались, кажется, содействовать нашим стараниям; ему досадно, что ученики, которым он ставил так часто прежде единицы, заставляют его ставить им «три» и «четыре», и потому он ужасно придирчив и получил даже за это строжайший выговор от директора. Зато есть и такие учителя (которым мы, кажется, всю жизнь останемся благодарны), которые всячески стараются помочь нам окончить седьмой класс в один год; таков, например, учитель физики и математики Ждановский; он, не имея возможности, вследствие недостатка времени (у нас на физику положено два урока в неделю, а на геометрию, алгебру, тригонометрию и космографию по одному), показывать нам опыты в классе, позволил являться нам по воскресеньям в физический кабинет, где нам их и показывает, а также объясняет более трудные статьи…

Но довольно, а то не останется места еще для одного, что непременно надо сообщить тебе: в городе оспа (у нас в гимназии инспектор болен ею) и всем велено прививать себе ее, у нас всех привита и принимается. До свидания, Анюточка (не до очень, впрочем, скорого)! Пишу это письмо в воскресенье в семь часов вечера (хотя начал его за неделю) и представляю себе, что-то у вас там в Петербурге делается: у тети Вали[16] все собрались: и бабушка, и дядя Коля[17] с тетей Варей[18], и Жоржа, и Шушка[19], и Ася[20], и ты, все, все… В зале зажигают лампы, раздаются звуки рояля… может быть, даже вы и танцуете… Верна ли моя картина?..

Еще раз – до свиданья. Крепко, крепко целую тебя и желаю тебе отличных успехов в педагогических курсах. Да напиши мне поподробнее, как там у вас идут занятия и что ты теперь читаешь. Поцелуй от меня ручки бабушки, тети Вали и тети Вари, а также Шушки и Аси (ведь они теперь тоже барышни; по крайней мере Шушке по портрету можно дать смело пятнадцать или шестнадцать; еще, пожалуй, обидятся, коли поцелуешь их в губы). Поцелуй также от меня Александра Семеновича[21], дядю Колю, Жоржу – всех, всех родных.

Твой брат М. Врубель

Р. S. Вчера получены: ноты, Шушкин портрет и твоя работа; папаша от души благодарит тетю Валю и тебя и собирается сам скоро писать тете Вале и тебе, впрочем, прежде будут ждать ответа на это письмо.

Извини мне, что я так грязно написал тебе: твои письма перед моими, что нарядные, раздушенные аристократы перед каким-нибудь Хаймом Хацкеля в засаленной ермолке.

1873 год

Прости мне, Анюта, что я так давно не брался за перо, чтобы побеседовать с тобою; меня все что-нибудь отвлекало: то – занятия по гимназии, то – поездка на праздники в Кишинев, да к тому же еще и лень проклятая замешалась. Искренне радуюсь я, что у тебя ее совсем нет, а если и есть, то весьма малая доза: твои занятия идут, – идут так успешно, что сиди ты на одной со мною скамейке и не будь мне сестрой, я бы тебе, ей-богу, завидовал; а при теперешних обстоятельствах я могу тебе от всего сердца пожелать впредь таких же успехов и даже еще больших, если это только возможно.

Ты, милая Анюта, на отличном пути: ты учишься, живешь в русском, деятельном, свежем городе и сама, следовательно, ведешь жизнь деятельную. Господи, как посмотришь на жизнь барышень новороссийских трущоб, да вот, чтобы не долго ходить, – на жизнь Софи Гартинг[22], ее тетушки и братьев: наряды это их душа, это – пульс их жизни; сон, еда и апатичное, сонное бездействие, – вот в чем проявляется эта жизнь, или, лучше сказать, это прозябание. Если бы еще все это оживлялось выездами, – жизнь в свете имеет свою поэзию, свои хорошие стороны, но и этого нет; часы досуга (т. е. промежутки между спаньем, едою и туалетом) проходят в пустейших разговорах в самом тесном кружке знакомых, которые только притупляют и опошливают всю мысленную систему человека. Мужчины проводят время не лучше: еда, спанье и карты.

Если Гоголевская картина русского общества устарела, то никак не относительно Бессарабского общества. Этот застой, болото с его скверными миазмами, и порождает десятки болезней общества: самодурство, кокетство, фатовство, разврат, мошенничество и т. д. У бессарабских молдаван нет своей родной цивилизации; поэтому средний класс, или не очень богатые помещики, остаются необразованными степняками, a bean-monde[23], воспитываясь в русских учебных заведениях, должны бы были, кажется, любить русских и отдавать справедливость их цивилизованности, но нет – они предпочитают основательному образованию, даваемому русскими уч[ебными] заведениями], те жалкие верхушки французской цивилизованности, которые они нахватали от гувернеров и гувернанток…

Но извини, что две страницы моего письма я занял совсем, может быть, неинтересными рассуждениями, но молдаване во время пребывания моего в Кишиневе так возмутили меня, что я рад случаю отвести с тобою душу. Обещаю в будущем письме продолжать мою руготню, уже по одному тому, чтобы продолжить до конца изложение идей об этих выродках. Вообще я положил себе за правило отвечать как можно обстоятельнее и логичнее на вопросы, которые задаешь себе по поводу разных явлений в жизни окружающего – настоящей и прошедшей; этим я занимаюсь, лежа в постели, ожидая, покуда «сладкий сон смежит мои веки», в сочинениях по «Русской словесности» (за что я заслужил особое внимание Пересветова), позволь мне излагать мои мысли и в письмах к тебе. Прощай, Анюточка, напиши мне: «Что ты? Как ты? Переменило ли тебя время?», как говорит Тургеневский Михалевич… милый Тургенев, – прочла ли ты его всего, и что вообще ты теперь читаешь?

Еще раз желаю тебе всего, всего хорошего. Крепко, крепко целую тебя. Всех наших – кого целую, кому кланяюсь, а кому – целую ручки. Что поделывает Жоржа?

Твой брат и друг М. Врубель

Извини, что так мало и бестолково пишу, – нет времени: много задано на завтра из геометрии.

1873 год. Люстдорф [Одесса], 9 августа

Как ни совестно, дорогая Анюта, а надо признаться, что я таки с большим и большим трудом свыкся с мыслью, что мне надо же наконец тебе писать; но и после этого момента я не раз садился за перо и вставал, оставляя бумагу совершенно чистою. Причина первого обстоятельства – лень, которой особенно много набирается летом, в пору созерцания и dolce far niente[24]; причина же второго залегла в страстишке блеснуть красноречием, глубокомыслием и многим, что так прекрасно и чтимо, если оно своеобразно или лучше – не присвоено и естественно, и что, в то же время, так пошло в переписке между нами, обыденными, дюжинными людьми, где оно – или высижено, или нахватано par ci par la…[25] но выходит, кажется, что моя фраза сама противоречит ее содержимому!..

Итак, скорее к делу! В сторону фразы! Надо только окончить начатый с письмом период… Что, бишь, я там такое сказал? Да, да! Вспомнил! Так вот, сегодня вечером, садясь к тебе писать с твердым решением дописать, я тем самым проявил всю ясность усвоения взгляда, самого, как видишь, нелестного на те две страстишки, что так замедлили появление на свет этого письма. Кажется, ясно, но не совсем-то коротко. Итак, радуйся излечению твоего брата от сих двух пороков! Но пусть эта радость не заставит тебя забыть вбить тот гвоздь, на котором уже висело и висит столько ушей последователей Брамы и Будды!.. Буду, по возможности, рассказывать тебе все о каждом члене нашей семьи.

Папаша, слава богу, здоров и, кажется, остался совершенно доволен каникулярным временем, проведенным в семье и без особенных хлопот и треволнений, каковые отравляли папаше всю прелесть летних каникул уже много лет подряд; вспомни только батальонные смотры в Саратове, приготовление к экзаменам в Петербурге, командировки и наконец Гартингов в Одессе. Папаша ежедневно занимается с Лилей по два часа, и Лиля сделала за лето большие успехи в чтении и особенно в письме: она начала также заниматься арифметикой и очень бойко решает задачи над числами до десяти. Вообще Лиля очень способная и талантливая девочка, обладающая, однако, всеми недостатками, которые, помнишь, так резко выдавались в характере Шушки-ребенка (не смею предполагать, чтобы они оставались и теперь в моей любезной кузине, Александре Владимировне).

Мамаша совершенно поправилась от того катара и того общего состояния слабости, что так надоедали мамаше и беспокоили нас всех в продолжение нескольких месяцев. Предостережение тети Вали: поменьше доверяться докторам получило в мамашином выздоровлении одно из того множества подтверждений, которые мы встречаем на каждом шагу: мамаша только тогда почувствовала себя совершенно здоровою, когда бросила предписанное ей Мерингом лечение (ванны и воды), которое он навязал мамаше, имея слишком серьезный взгляд на болезнь, происходившую, в сущности, от простуды и беспокойства, которое в громадном количестве доставляли нам Гартинги, с которыми Папаша по этому случаю и разделался.

Но наш пансион, однако, не останется пустым: мы имеем в виду трех учеников и, замечательно, опять-таки все – нерусских, судя по фамилиям: Мольский, Альбрант и Нокошидзе. Володя вышел таким, каким я предсказывал: далеко не толстым, с большими голубыми глазами, папашиным носом и маленьким хорошеньким ротиком, – словом, очень похожим на Сашу; прибавь сюда Сашину болтливость и даже процеживание слов отчасти в нос, и сходство будет еще поразительнее. В Володе нет той умственной и телесной живости, что так бросается в глаза в Лиле, ни ее эстетических наклонностей; но он неглуп и любит очень острить и очень удачно; если бы он был сыном гоголевского Манилова, то был бы, наверно, назначен в дипломаты, что не помешало бы ему, как и маниловскому Фемистоклюсу, пускать посторонние капли в суп; вот тебе сегодняшний казус с Володей совершенно в этом роде: ему няня дает манную кашу и оставляет его; Володя попробовал кашу, затем снимает сапоги и чулки и ноги – в кашу!.. Варюта[26] покуда прелестная, забавная толстушка и больше ничего.

Что касается твоего возлюбленного братца Мишеньки, то он собирался за лето сделать и то и другое и не сделал ничего, или почти ничего. Говорю тебе об этом печальном факте прежде всего потому, что он меня в данный момент, как и во все последние дни каникул, терзает и будет терзать немилосердно: господи, боже мой! Уже пролетели те два месяца, в которые я собирался прочесть «L’histoire des girondins»[27] Ламартина (подаренную мне папашей), пройти пятьдесят английских уроков из Оллендорфа, прочесть Фауста на немецком – и ничего из этого не сделал! Лентяй! Повторяешь себе ежеминутно, досадуешь на себя, а все-таки каникулы канули в вечность и ничем уже не поможешь.

И ведь так случается каждые каникулы, каждый более или менее продолжительный праздник… А еще говорят, что опыт научает. Ну, что было, то прошло!.. Проклятые поговорки: я часто думаю, что русский народ для того так много насоздавал поговорок, чтобы всегда иметь возможность придавать посредством коллективной мудрости санкцию проявлениям своей индивидуальной немощности и умышленной недальновидности.

Извини за множество иностранных слов, право, они явились не из хвастовства.

Итак, за лето я ничего не сделал. А между тем вчера я слышал от Пятницкого (ты его ведь помнишь), что у нас остается тот же преподаватель латыни, что и был в прошлом году, т. е. строгий Опацкий; историк же и географ будут новые и молодые, на место прежних старых; обстоятельства, как видишь, не совсем благоприятные для человека, ничего не делавшего за лето! Теперь я несколько заплатываю прореху: повторяю латынь и еще кое-что. Но если науки в комнате Михаила Врубеля, в доме № 37, и не процветали за лето, зато искусство, т. е. рисованье, несколько подвинулось.

Я еще прошлое лето начал писать масляными красками и с тех пор написал четыре картинки; копию с Айвазовского «Закат на море», копию с «Читающей старушки» Жирара Дове, «Старика, рассматривающего череп» и копию с Гильде-брантовского «Восхода солнца», с снегом, мостиком и мельницей… Все эти картины писаны самоучкою, без всякого знания приемов письма, и потому все более или менее плохи (последняя, впрочем, лучше других; она теперь стоит в магазине Шмидта и продается за двадцать пять рублей). Более масляного письма мне удаются фантазии карандашом, на достоинство которых мне указал один недавний наш знакомый Клименко, большой знаток в искусствах, весельчак и, что нераздельно в русском человеке с эстетическими наклонностями, порядочный гуляка; это последнее и еще кое-что не нравится многим, в том числе и мне.

Но, не знаю, как тебе, а мне кажется, что моральная сторона в человеке не держит ни в какой зависимости эстетическую: Рафаэль и Дольче были далеко не возвышенными любителями прекрасного пола, а между тем никто не воображал и не писал таких идеально-чистых мадонн и святых. Рассуждая таким образом, я решил верить в его эстетическую критику, тем более что он критикует не так, как у нас берется критиковать произведения искусства большинство, – на основании вкуса, о неосновательности коего критериума гласит пословица: «О вкусах не спорят»; Клименко же произносит суждения на основании очень многого читанного и виденного им по этому предмету, что придает ту вескость и основательность его суждениям, на которую может и даже должно опираться (даже если бы это было за неимением ничего лучшего) таланту, не имеющему под собой еще никакой твердой почвы, каков – мой.

Говорю тебе об этом предмете так много оттого, что у папаши со мной по этому поводу в настоящее время бывают частые споры, причем этот предмет поворачивается (выражение, вижу, глупое, но другого не нахожу) разными сторонами, очень неинтересными для разъяснения и исследования; но теперь о них толковать некогда, я уж и так тебе порядком докучил моим длинным письмом, написав много нескладной чепухи и пропустив половину интересного. Вот это интересное, за неимением места, вкратце: в Одессе была летом Петербургская оперная русская труппа (Палечек, Лагровская, Корсов, Рааб, Крутикова и др.)[28]; я слышал: «Жизнь за царя», «Жидовку», «Громобоя» и «Фауста»[29]; познакомился через Красовского с Корсовым и Дервизом.

Теперь в Одессе «Передвижная художественная выставка»[30], с смотрителем которой Де-Вилье[31] я недавно познакомился; это очень милый человек, жандармский офицер, сам прекрасный пейзажист; он просил меня приходить к нему во всякое время писать и обещался для копировки достать картин в галерее Новосельского[32]. Напишу что-нибудь порядочное, – пошлю в Петербург в подарок дяде Коле. На одном дворе с нами на даче жили две недели: французский актер труппы m-ine Keller – М. Delpant de Caulete c m-me Delpant очень милые, веселые и приличные люди, пили у нас несколько раз чай, возились с Лилькой и рассказали нам очень много интересного о французской жизни.

Несколько дней у нас гостили m-lles Aline и Olga Чекуановы, которых мать теперь здесь начальницей твоего института; кстати, об институте: у вас новый член по хозяйственной части, действительный] ст[атский] сов[етник] Добровольский; Шугурова отставили, а новый инспектор еще не прибыл; Дмитриева осталась пепиньеркой [воспитанница учебного заведения, готовящаяся стать наставницей]. Мы читаем сообща (папаша, мамаша и я) «Один в поле не воин» Шпильгагена. Если ты его тоже читала, то я могу тебе прислать в следующем письме, если хочешь, портрет главного героя романа – Лео, так как он мне представляется. Но не буду больше мучить твоих глаз, Анюточка, хотя еще многое и многое остается тебе сообщить.

Чувствую, что перо мое плохо мне повиновалось; да ведь и не писал же я писем бог знает с какого времени. Прощай, дорогая Анюта! Крепко целую тебя и желаю тебе полного успеха при окончании твоих педагогических и всяких – ических наук. Поцелуй от меня ручки: бабушки, тети Вали и тети Вари; просто поцелуй Жоржу (поздравь его от меня с титулом Studiosus’a[33] и скажи ему, что если я не пишу к нему, так это не потому, чтобы мне не хотелось, но потому, что не промолвить друг с другом в продолжение четырех лет ни одного слова – все равно (в наш возраст), что вовсе не знать друг Друга; получать письма и писать к незнакомому вовсе неинтересно, а знакомиться в письмах – писать поэтические произведения невозможно, и потому покуда не будем писать друг другу; на будущий же год увидимся и возобновим дружбу до гроба. Поцелуй от меня и Шушку, и Асю, и детей дяди Коли. Засвидетельствуй мое глубочайшее почтенье и поцелуй дядю Колю и Александра Семеновича. Затем прощай.

Твой брат М. Врубель

Р. S. Папаша ждет от тебя письма с Владимиром Зиновьевичем, а я – по получении тобой моего.

1874 год

Поздравляю тебя, дорогая Анюточка, с новым, 1874 годом и желаю тебе: 1) отлично кончить педагогические курсы и 2) наискорейшего и наисовершеннейшего исполнения всех твоих желаний и стремлений. Итак, мы вступаем в 1874 год, год весьма важный для нас, как справедливо заметил папаша, во всех отношениях: в этом году ты кончаешь педагогические] курсы, я – гимназию и так [им] образом выходим на более самостоятельную дорогу; в этом году произойдет решение участи всей нашей семьи в смысле приведения в известность нашего местопребывания на будущее время (и наше общее желание, чтобы таким местопребыванием была Варшава), и наконец, что всего важнее, в 1874 году болезнь папаши должна выясниться и обещать таким образом нам тот или другой исход (я надеюсь и ожидаю – самый благоприятный).

Что же касается до настоящего состояния папашиного здоровья, то оно остается все еще в прежнем положении: общее состояние хорошо, а глаза – плохи, хотя Шмидт и говорил папаше последний раз, что ретина несколько бледнее и замечаются местами всасывания (крови). Вот тебе подробности хода папашиной болезни за это последнее время (которые ты передашь Скребицкому[34] – к которым я прибавляю настоятельную просьбу папаши, чтобы ты написала нам наставления Скребицкого, так как сам он о них ничего не пишет). Ты, может быть, уже знаешь, что месяц с лишком тому назад Шмидт прописал папаше сублемат (сулему) в пилюлях по 1/30 г в день. По принятии 23/30 г.

Папаша почувствовал металлический вкус во рту и некоторую неловкость, ломоту в правой руке, ноге и в правой стороне шеи. Тогда Шмидт велел прекратить приемы сублемата и прописал пилюли Бланкара (Feri jodati), № 3 пилюли в день. Какие-то будут последствия этих приемов – еще неизвестно. Меня утешает, однако, и радует то обстоятельство, что папаша нисколько не изменился ни в своих привычках, ни в своем всегдашнем настроении: жажде деятельности и подвижности. Значит, болезнь папаши не имеет той тесной связи с общим состоянием организма qu’ait beau imaginer m-rs Skrebitzky et Botkin[35], а следовательно, теряет уже половину своей серьезности. Таково мое мнение об этом предмете, и я от всей души желал бы, чтобы оно не было ошибочно.

О себе скажу, что я провожу нынешние праздники весело, – сверх обыкновения, так как вот уже четыре года, как я провожу праздники никуда не выходя, кое-что почитывая и порисовывая. Такое не совсем уместное исключение для нынешних праздников произошло от знакомства с французскими актерами, о котором тебе папаша, верно, уже говорил. Это очень милые люди, и я с ними тем больше сошелся, что вижу в них отличных знатоков искусства и я, как адепт последнего, нахожу с ними нескончаемые темы для разговора. Им очень понравились мои croquis la plume[36] действующих лиц в разных пьесах, так что, благодаря этим croquis, я имел удовольствие познакомиться с главой французской труппы m-elle Keller, пить с ней чай и слышать от нее несколько любезностей моим рисовальным способностям. Все это меня несколько увлекло, так что я сделал порядочную глупость, обещав Delpant нарисовать его вальсирующего с m-elle Keller (в опере «La fille de m-me Angot») [ «Дочь мадам Auro» – оперетта Лекока.] акварелью, и теперь рисунок отнимет у меня очень и очень много времени.

Но вообще согласись, что это знакомство очень оригинально, мило и интересно. О последнем можешь судить уже потому, что этот предмет занял четвертую часть моего, извини, короткого и даже очень короткого и некрасивого письма; но я ведь считаю промежутки между моими письмами годами, и это обстоятельство может служить извинением если не первому недостатку моего письма, то, с грехом пополам, последнему. Да, многое, очень многое есть поважнее знакомства с Keller, о чем бы мне следовало тебе написать, но на это понадобилось бы много времени, а я таки порядочный лентяй, и кроме того, весь запас моего прилежания и терпения окончательно истощился на моей акварели; а потому беседу об этом «многом» я откладываю до недалекого уже свидания; а покуда до свидания! Крепко обнимаю тебя и еще раз желаю в новом году всего хорошего. Достаточно, если будешь писать почаще к папаше: твои письма его очень радуют. Еще раз прощай!

Любящий тебя брат М. Врубель

Новый год мы проводили с Красовскими[37] у Анковских и вспоминали за тостами об отсутствующих, как-то у вас проводится этот вечер, и делали разные предположения по поводу места и обстоятельств встречи будущего 1875 года, оказалось, что, по всей вероятности, мы встретим этот год опять врозь и из Врубелей в Одессе разве останутся только одни Арцимович[38].

1874. Одесса

Присоединяю и свои поздравления и всяческие пожелания к мамашиным и папашиным. Вероятно, это последние строки, что я пишу тебе нынешний год в Петербург: пройдет масленица и настанет для нас время, когда не только что не будет времени оглянуться на прошедшее, чтобы сообщать письменно друг другу, – но и хорошенько сообразить настоящее; занятия, занятия и занятия. Тяжеловато! Но зато как будет приятно для нас это свободное лето, вместе и, может быть, в зелени Лазенковских садов[39]. Картина, – не правда ли, достойная музы Феокрита[40]. До свиданья, дорогая Анюта! Еще раз желаю тебе как нельзя блистательнее увенчать успехом эти последние три-четыре трудовые месяца. Целую тебя крепко.

Твой брат М. Врубель

Р. S. Я очень и очень рад предложению дяди Коли. Мною овладел in gens desiderium Petropolis[41]! Подальше, в самом деле, от этой Одессы, которая своим коммерческо-индифферентным взглядом на все начинает-таки действовать разлагающим образом на мои собственные.

1875 год. 2 февраля. Петербург

Поздравляю тебя с днем твоих именин, дорогая Анюточка, и повторяю свои пожелания к 17 января[42]; очень желал бы, чтобы мне пришлось за исполнением сих пожелать нового раньше казенного времени пожеланий – Нового, 76 года. Обращаюсь именно с моим письмом к тебе, потому что думаю хотя этим средством заставить тебя сокрушить печать молчания, на которую я негодую – и не один, но, конечно, в числе этих многих, я имею право не на последнее место. Сегодня, еще ради твоих именин и ради многорадостного известия «зрение мое положительно немного улучшается» («Сухо дерево»! Мамашечка), которое в пятницу у целого общества вызвало радостное «Ну, слава богу!» – ради этих-то двух обстоятельств я сегодня не сержусь на тебя, но впредь трепещи моего гнева, нераскаянная грешница!

Беру на себя смелость говорить так, потому что сам недавно очистил свою совесть от всяческих грехов. Прошлую субботу провел я целый вечер у Ольги Григорьевны[43]. Она была, видимо, очень-очень рада раскаянию непочтительного племянника, тем более что я весь вечер восхищался, и совершенно искренне, ее Людмилой, которая – премилый ребенок с темно-каштановыми волосиками и темно-карими большими глазами – слегка напоминает Олю Давыдову[44]. Вспоминали о Ст[арой] Руссе и Ольге Михайловне[45], о «чудной Мадриньке – перле матерей»[46]. Тут же мне сообщили, что Мария Григорьевна[47] получила пенсии только двести с чем-то р[ублей] и квартиру – нижний этаж дома, в котором живут Зеленины[48]. Ни у нее, ни у Давыдовых, ни у Краббе[49] я еще не был (к последним собираюсь сегодня).

Был у Арцимовичей две недели тому назад. M-me Арцимович со своими претензиями положительно отравляет мне эти посещения. Попал я в понедельник туда, куда попасть никак не ожидал – к Ольге Андреевне Веселаго[50] – она сходится с мужем и в свои рожденья давала бал, на который приглашала всех своих хороших старых знакомых, в числе которых, как представитель Врубелей в Питере, был приглашен и я; я поехал, тем более что тетя Варя нуждалась в кавалере, так как Ник[олай] Христианович был в конференции. Он приехал позже и [у] вез Варвару Николаевну; а я плясал до четвертого часу. Общество, впрочем, было неинтересное.

Студенческого бала дело идет очень плохо, и он, кажется, совсем не состоится. Зато экзамены грозят своей страшною реальностью – курсы увесисты, около двухсот всего листов. Распределение сделано предположительно: 21 апреля – ист[ория] русского пр[ава], 3 мая – энциклопедия, 16 мая государственное право, 21-го – римское право и 27-го – богословие. Все, как видишь, кричит – занимайся, занимайся! И у Жоржи уже волосы пошевеливаются на голове. Вчера он слышал Патти[51]в «Севильском цирюльнике». «И Патти – дрянь и „Севильский цирюльник“ – дрянь» – такими словами начал он свой отчет о спектакле. «Ну да, – подхватывает Александра Александровна Ленц[52], барышня очень острая и насмешливая, подхватывает, пародируя слова Жоржи о Климове[53](фамилию которого он прочитал в афише симфонического концерта и о коем по поводу ее незвучности делал нелестные предположения, время же показало, что это далеко не обыкновенный пианист по силе и выразительности игры), – что же может быть хорошего в опере „Цирюльник“!.. „Цирюльник“!.. Другое дело – „Севильский Демон“, или „Севильская Юдифь“».

Эта шутка, однако, до некоторой степени действительно характеризует оперные симпатии Жоржи, Николая Федотовича[54] и вообще большинства Питера, перебесившегося от «Юдифи», «Тангейзера» и «Демона»[55]. Остерегаясь произносить какое бы то ни было суждение о музыке этих опер, потому что я их даже не слышал, замечу только, что их сюжет, нося глубоко трагический или лирический характер, и их прекрасно написанные либретто, потрясающая обстановка уже сами по себе производят такое сильное впечатление, что вас заставляет снисходительно относиться к музыке, и, с другой стороны, учат произносить об операх, далеко не уступающих последним в музыкальном отношении, но ниже стоящих в отношении глубины сюжета, суждения вроде: «Это какая-то жижица, торопня, кабак…»

Но я уже очень разглагольствовался. Обратимся к делу. Капустин[56] и Павел Александр [ович] сдают хорошо свои репетиции. Шушкина музыка процветает. Все здоровы. Дядя Коля работает с Альбрехтом[57] над изданием песенника – народных, солдатских, матросских и детских песен с музыкой и словами, ценою в три-четыре рубля. Издание это еще покуда держится в тайне. Передай папаше, что я отдал его пакет дежурному по канцелярии и на вопрос о расписке получил сообщение, что в канцеляриях расписок о получении не дают, а получивший лично отвечает за целость всех пакетов. Сыр дяде Коле очень понравился, теперь он подходит к концу. К масленице я думаю выписать ему в презент еще такой каравай; если только высылка не очень затруднит папашу. Этот каравай, между прочим, оказался очень пикантным. Уроки мои идут благополучно; часто прогуливаюсь пехтурой с Каменноостровского проспекта в Коломну – четверть [часа] ходьбы.

Прощай, дорогая Нюточка! Крепко, крепко целую тебя, поцелуй ручки папаши, мамаши; очень, очень поблагодари папашу за его дорогое письмо и передай, что еще буду иметь честь отвечать на него вскоре после настоящего письма. Расцелуй Лилюшу, Володю, Рюту и напиши в своем письме, которого жду с нетерпением, о них побольше. Группу свою я почти кончил. Ансамбль не дурен, – в частностях много ошибок. Еще раз – до свиданья, Нюта!

Любящий тебя брат Миша

1879 год

Прости, милая Нюта, что, торопясь сейчас же отослать письмо, не распространяюсь, а объясню тебе, что размер посылаемого мною – есть результат взаимных уступок: я говорил о двадцати пяти, ты о пятнадцати – пусть будет середина.

Обнимаю тебя, дорогая моя.

Любящий тебя брат Миша

О многом, многом буду писать тебе на этой или той неделе.

1879 год. 23 апреля. Петербург

Благодарю тебя, дорогая Нюта, что так по-сестрину обратилась ко мне! Если бы ты была такая умница и обращалась бы почаще, то, наверное, некоторая часть моих денег с значительно большей пользой была бы употреблена, – почаще и поближе к первому числу, потому что в настоящую, напр[имер], минуту я хотя и могу удовлетворить твоей очень скромной просьбе, но не могу доставить себе удовольствия поделиться с тобою большим. Папаше на его письмо и мамаше я еще не могу ответить в настоящую минуту по важности надлежащего по (неразб.) разрешению вопроса о моем местопребывании летом. В настоящую минуту он еще для меня не выяснился и стоит так: перейдет ли Володя Папмель[58] без переэкзаменовки?

Если понадобятся приготовления к переэкзаменовке, то мне совестно будет убегать их. А может, я справлюсь с этой совестливостью и передам свое дело Капустину, который на лето остается в Питере, а сам устремляюсь для давно и искренне желанного свидания с вами и для более спокойных и усидчивых занятий. Повторяю, все это еще мне не выяснилось, и как только выяснится, – напишу (это будет не позже этой недели), а пока очень, очень прошу извинения у дорогого папаши и дорогой мамочки, что еще не отвечал на их письма.

Каждый день с нетерпением жду газеты, чтобы увидеть назначение папаши[59]. Что за восторг – эта новость! Наконец-то мы все соединимся! Поздравляю папашу, мамашу и тебя, Нюта, с этими так близкими к осуществлению надеждами! Славно заживем! Как здоровье мамаши, Оли, Вари и Насти[60]? Опиши, Нюта, переезд на Поплавы и саму дачу и устройство в ней. Ведь всего до переезда осталось одна неделя? Сейчас увижу у бабушки всех наших, кроме Сахаровых, которые уже в Риге – сегодня ведь день именин Аси, Жоржа и, кажется, его супруги. Поздравляю мамашу! Жоржа набрал уроков рублей на семьдесят пять, и таким образом вместе они имеют около ста двадцати рублей. Поживают хорошо. Но тороплюсь кончить. Прощай, дорогая моя Нюточка! Обнимаю и целую тебя! Поговорил бы о планах на будущее, да тороплюсь. Обнимаю крепко папашу, мамашу. Целую дорогих детишек. До свиданья.

Искренне любящий брат и друг Миша

Занимаюсь насколько могу – как бы готовился к экзамену. Зовет меня к себе Виллье (помните, мамаша?), который видел мой рисунок и понес его Микешину[61]. Кроме того, еще несколько комплиментов от противоположной (мое предыдущее письмо) школы[62].

1883 год. 13 января

Целую неделю пролежало письмо. Все собирался нести в почтамт, да занятия распределены так, что днем положительно часу нет свободного. А теперь обстоятельства изменились так, что, к стыду моему, не придется послать его со вложением. Полевой не шлет работы, а вносить в Академию надо; да краски, да холст, да карандаши: восемнадцати рублей как не бывало. Еще, однако, стыднее то, что никто не знает о твоей самоотверженной помощи мне. Нюточка, еще раз повторяю, не вводи меня в искушение, не дай мне еще раз взять эту тяжесть на душу. Пожалуйста.

Работать после праздников я начал очень энергично, все по той же программе. Встаю в 7 [часов], 7 1/2 – 9 1/2 рисую с анатомии, с 9 1/2 – 10 1/2 даю урок Мане, 11–2 – в этюдном классе; 3–4 1/2 – пишу акварелью nature-morte; 5–7 – натурный класс. Три раза в неделю еще [с] 8-10 [часов]. Познакомился у Чистякова[63] с семьей Срезневских[64]; мать, несколько немолодых барышень и трое сыновей. Очень музыкальная семья. По субботам раз в месяц у них бывают музыкальные вечера. У меня они и один родственник Чистякова, хороший музыкант и композитор, открыли «отличный, большой» тенор, и послезавтра я уже участвую на вечере у Срезневских. Пою трио из «Русалки» с Савинским и m-lle Чистяковой и еще пою в хоре тореадора из «Кармен». Ах, Нюта, вот чудная опера; впечатление от нее и все навеянное ею будет самым видным происшествием моей артистической жизни на эту зиму: сколько я переораторствовал о ней и из-за нее за праздники, сколько увлек в обожание к ней и со сколькими поругался. Это – эпоха в музыке, как в литературе – Золя и Додэ! В другой раз расскажу сущность моего восторга и полемики.

Папа меня просит написать тебе о событии, только что окончившемся. Я дописываю письмо у нас, вытребованный по случаю чрезвычайного съезда всех Арцимовичей, Поли Анковской, Красовских и Скребицких. Меня ужасно интересовало видеть Катерину Петровну: она мне, юноше, была ужасно симпатична, да и с именем ее связывается для меня столько чудных юных воспоминаний: милая Одесса, море, гимназия, товарищество, оперетка, искусство, Клименко, первое представление «Фауста»! Видел ее, и она мне очень, очень понравилась; она мало изменилась: все то же прекрасное, немного страждущее лицо, все та же простая, застенчивая манера. Как бы хотелось вплести свое существование в это душевное и строгое. Она почему-то всегда мне напоминала впечатление от Лизы в «Дворянском гнезде». Жалко, они во вторник уезжают. В воскресенье обещал у них быть с визитом.

Этюд и особенно рисунок идут хорошо: степенно и с жаром… Но, однако, кончаю, чтобы завтра утром непременно послать: так письмо, пожалуй, придет к 17-му. Поздравляю тебя, Нюта моя, и еще раз желаю, чтобы все осталось так в твоей обстановке, как оно теперь. Ах, Нюта, сколько есть интересного пересказать: сам, люди и искусство, пью и не напьюсь этого нектара сознания! Прощай, дорогая. Крепко обнимаю тебя.

Твой беспутный, но только не в деле искусства, брат Миша

4 февраля – экзамен!

1883 год. 6 января. Петербург

Милая, милая моя Нюта, благодарю тебя за участие. Неприбытие Капустина и не осуществившиеся надежды на работу от Полевого, которую он мне обещал прислать на праздники и до сих пор не шлет, а пуще всего мое малодушие – позволяют мне удержать для обеспечения взноса в Академию, однако, не более того, что для этого необходимо, т. е. тринадцать рублей, остальные прошу, моя Нюточка, не обижаясь, принять обратно. Я буду говорить совершенно откровенно, если хочешь – цинично. Я вовсе не горд – это недостаточно сильно: я почти подл в денежных отношениях – я бы принял от тебя деньги совершенно равнодушно, если бы это не повлекло за собой другой подлости: скрывать, что ты – источник моих доходов, потому что признаться в этом – значит слишком уже не бояться презрения даже людей близких, на что я уже совершенно не способен.

Я все сказал, Нюточка, пусть это будет в последний раз. Не ставь ты соблазнов моей слабости. Я буду себя терзать, а это равносильно для меня неуспешности в работе. Только с чистой совестью я могу работать, а уже на ней и так довольно лежит. Пожалуйста! Не обижайся! Если бы это – обидная гордость, то не показал бы я тебе себя так, как я показал. Если я буду нуждаться, то у меня есть всегда в запасе некоторое скверное savoir vivre[65], с которым я, если и не совсем изящно и по-джентльменски, то и не совсем подло могу достать денег. Необходимость меня помирит с неизяществом. Но представь, что я соблазнюсь скрыть (то, о чем я повыше говорил – то), это будет мерзко, и с этим меня ничто не помирит.

Будет об этом. Завтра начинаются опять классы. Ты себе представить не можешь, какой радостью наполняюсь при этой мысли. Глупое, бестолковое праздничное болтанье. Два-три дня, проведенных с Сашей[66] и Палей[67] и 3[инаидой] А[нтоновной][68], проведенных в задушевной беседе несколько часов с Бруни[69] и Савинским[70] – в интересной беседе – вот все, что было приятного за эти три недели. Остальное – беспутное, развращающее шатанье. Саша уедет (невеста его все нездорова: она должна еще недели три пролежать, чтобы совсем поправиться, и поэтому свадьба отложена до весны). Паля будет занят проектами. Савинский уезжает уже за границу, с Бруни буду видеться в Академии.

Никуда, никуда положительно не ступлю ногой – так только и возможно работать. Все эти обеты особенно волнуют меня сегодня, под впечатлением нахожусь беседы с Репиным, который только что был у меня. Сильное он имеет на меня влияние: так ясны и просты его взгляды на задачу художника и на способы подготовки к ней – так искренни, так мало похожи на чесанье языка (чем вообще мы так много занимаемся и что так портит нас и нашу жизнь), так наконец строго и блестяще отражаются в его жизни. Обещал по субботам устроить рисовальные собрания. Искренне радуюсь этому. Завтра, вздохнув всеми легкими, за работу, или, как у нас выражаются, – «ворочить».

Порадуйся со мной, как я душевно радуюсь твоему счастливому житью. Дай тебе судьба, чтобы всегда оставалось по-нынешнему, пока не изменятся твои собственные желания. Ты это очень и очень заслужила, Нюта моя. Анна Петровна получает самые лестные о тебе отзывы от Анны Никифоровны[71]и самые восторженные от Софьи Петровны. Вот тебе свежая новость: Ф[едор] Михайлович[72] женится; написал два дня тому назад бешеное письмо М[арии] Ф[едоровне][73], где объявляет, что он жених Ольги Александровны Богушевской. Она дочь соседнего помещика, ей еще не минуло шестнадцать лет и предстоит еще два года гимназического курса. По отзывам М[арии] Ф[едоровны] и Е. М.[74], которые познакомились с Богушевскими во время летнего пребывания у Феди, семья и барышня – прелестные. Дети в восторге от твоего гостинца и благодарят тебя. Тебе кланяются: М[ария] Ф[едоровна], Е. М., А, П., Роза Александровна, Екатерина Васильевна, Маня[75], m-lle Кнорре[76],

Целую тебя. Твой брат Миша

Ух, надо медали получать! Или нет, нет: надо работать, работать и работать. Слушал «Фауста» – никакого впечатления не произвел. Не застывание же это уже. Нет, это: вон из-под роскошной тени общих веяний и стремлений в каморку, но свою – каморку своего специального труда – там счастье.

1883 год. Апрель. Петербург

Имеешь, Нюта, полное право сердиться. Но я до того был занят работою, что чуть не вошел в Академии в пословицу. Если не работал, то думал об работе. Вообще нынешний год, могу похвастать, был для меня особенно плодотворен: интерес и умение в непрерывности работы настолько выросли, что заставили меня окончательно забыть все постороннее: ничего не зарабатывая, жил «как птица даром божьей пищи», не смущало меня являться в общество в засаленном пиджачке, не огорчала по целым месяцам тянувшаяся сухотка кармана, потерял всякий аппетит к пирушкам и вообще совсем бросил пить; в театр пользовался из десяти приглашений одним. Видишь, сколько подвигов! И вместе с тем, как легко и хорошо жилось.

Я говорю жилось, потому что вот уже неделя, как классы прекратились впредь до 6 сентября. Пять месяцев! Великолепный дар. Жаль только, что им нельзя пользоваться нераздельно мне с моей супругой – искусством, надо кое-что уступить приготовлению к научным экзаменам и занятиям для заработка. Эта перспектива вторжения в мой милый мирок чистого искусства меня печалит, и вот почему я до сих пор еще не решаюсь на раздел, нахожусь в том противном состоянии, которое принято называть отдыхом от усиленных занятий и посвящать разным накопившимся отложенным мелочам. Ты разлучился с тем, к чему ты прикован всем существом, а ты в это время думай о том, что у тебя башмак развязался. Может быть, это слишком легко меня извиняет, потому что слишком красиво и неточно. Но все равно – мне мелочи труднее всего…

Итак, я отдыхаю, а вернее – скучаю и потому о времени труда говорю как о милом прошлом. Так как настоящее неинтересно, о будущем говорить не хочу, потому что мне теперь часто до отвращения противны неисполненные планы, – буду говорить о прошлом. Помню, в последнем письме я писал тебе о Срезневских, Репине. Первых я довольно скоро забросил за недосугом, хотя на Пасхе и собирался с визитом. Второй как-то сам к нам, чистяковцам, охладел, да мы, хотя и очень расположены к нему, но чувствуем, что отшатнулись: ни откровенности, ни любовности отношений уже быть не может. Случилось это так: открылась Передвижная выставка[77]. Разумеется, Репин должен был быть заинтересован нашим отношением к его «Крестному ходу в Курской губернии», самому капитальному по талантливости и размерам произведению на выставке.

Пошли мы на выставку целой компанией; но занятые с утра до вечера изучением натуры как формы, жадно вглядывающиеся в ее бесконечные изгибы и все-таки зачастую сидящие с тоскливо опущенной рукой перед своим холстом, на котором все-таки видишь еще лоскутки, а там – целый мир бесконечно гармонирующих чудных деталей, и дорожащие этими минутами, как отправлением связующего нас культа глубокой натуры, – мы, войдя на выставку, не могли вырвать всего этого из сердец, а между тем перед нами проходили вереницы холстов, которые смеялись над нашей любовью, муками, трудом: форма, главнейшее содержание пластики, в загоне – несколько смелых, талантливых черт, и далее художник не вел любовных бесед с натурой, весь занятый мыслью поглубже напечатлеть свою тенденцию в зрителе.

Публика чужда специальных тонкостей, но она вправе от нас требовать впечатлений, и мы с тонкостями походили бы на предлагающих голодному изящное гастрономическое блюдо; а мы ему даем каши: хоть и грубого приготовления, но вещи, затрагивающие интересы дня. Почти так рассуждают передвижники. Бесконечно правы они, что художники без признания их публикой не имеют права на существование. Но признанный, он не становится рабом: он имеет свое самостоятельное, специальное дело, в котором он лучший судья, дело, которое он должен уважать, а не уничтожать его значения до орудия публицистики. Это значит надувать публику… Пользуясь ее невежеством, красть у нее то специальное наслаждение, которое отличает душевное состояние перед произведением искусства от состояния перед развернутым печатным листом. Наконец это может повести к совершенному даже атрофированию потребности в такого рода наслаждении. Ведь это лучшую частицу жизни у человека украсть! Вот на что приблизительно вызывает и картина Репина.

Случилось так, что в тот же день вечером я был у Репина на акварельном сеансе, за чаем зашла беседа о впечатлениях выставки, и мне, разумеется, оставалось пройти молчанием свои перед его картиной. Это он понял и был чрезвычайно сух и даже в некоторые минуты желчен. Разумеется, это не было оскорбленное самолюбие, но негодование на отсталость и школьность наших эстетических взглядов. Я все собирался как-нибудь вступить с ним в открытое взаимообъяснение взглядов на искусство, но тут подошли усиленные занятия; так дело и кончилось тем, что мы с тех пор и не виделись. Собираюсь тоже к нему на Пасхе.

Было у нас два торжества по поводу четырехсотлетнего юбилея Рафаэля. О них ты, вероятно, читала в газетах. Лично для нашего кружка эти празднества имели то значение, что мы всмотрелись в него еще раз со вниманием и благодаря воспроизведению его картин фотографией могли сделать самостоятельный о нем вывод. Когда-нибудь я тебе подробно разовью свое учение о Рафаэле, теперь же дам несколько кратких положений. Он глубоко реален. Святость навязана ему позднейшим сентиментализмом. Католическое духовенство и не нуждалось в этой святости, потому что было глубоко эстетики, глубоко философы и слишком классики, чтобы быть фанатико-сентиментальными. Реализм родит глубину и всесторонность. Оттого столько общности, туманности и шаткости в суждениях о Рафаэле, и в то же время всеобщее поклонение его авторитету.

Всякое направление находило подтверждение своей доктрины в какой-нибудь стороне его произведений. Критика по отношению к Рафаэлю находилась до сих пор в том же положении, как по отношению к Шекспиру до Sturm und Drang Periode[78]в Германии. У нас в Академии живут все еще традициями ложноклассического взгляда на Рафаэля. Разные Yngre’bi, De la Croix, David’ы [Энгры, Делакруа, Давиды] Бруни[79], Басины[80], бесчисленные граверы – все дети конца прошлого и начала нынешнего [века] давали нам искаженного Рафаэля. Все их копии – переделки «Гамлета» Вольтером. Я задыхаюсь от радости перед таким открытием, потому что оно населяет мое прежнее какое-то форменное, деревянное благоговение перед Санцио живой и осмысленной любовью. Много-много мне хотелось бы высказать по этому любимому теперь мною вопросу, но это меня бы черт знает куда завлекло за пределы праздничного поздравления.

Но не могу утерпеть. Взгляни, например, на фигуру старика, несомого сыном, на фреске «Пожар в Борго»[81] – сколько простоты и силы жизненной правды! Точно рядом учился у природы с современным натуралистом Фортуни[82]! Только и превзошел его тем, что умел этой формой пользоваться для чудных, дышавших движением композиций, а последний остался на изучении. Но ведь и требования усилились. Живопись в тесном смысле при Рафаэле была послушным младенцем, прелестным – но все же младенцем, теперь она самостоятельный муж, отстаивающий энергично самостоятельность своих прав. А все-таки как утешительна эта солидарность! Сколько в ней задатков для величавости будущего здания искусства! Прибавлю еще, что утверждение взгляда на Рафаэля дает критериум для ряда других оценок, напр[имер]: Корнелиус выше Каульбаха, и неизмеримо выше Пилоти[83] и т. д.

Будет. Вот тебе в заключение краткая хроника. Медаль за живопись я чуть-чуть не получил на последнем экзамене; но судьбе угодно было меня оставить только первым на нее кандидатом. Савинский был очень тяжело болен и теперь еще очень медленно оправляется и потому еще не уехал за границу. Бруни конкурирует на малую золотую. Молодые Валуевы уехали на 4-й неделе в Вытегру. Счастье их далеко не безоблачно. Они слишком серьезные оба человека, чтобы ворковать, и слишком молоды, чтобы быть друг к другу менее требовательными. Но задатки серьезного совместного семейного дела – я говорю о детях – все налицо. М[ария] Ф[едоровна] и Е. М. в конце апреля едут к Феде. П[авел] Михайлович] тоже уезжает в мае на работы. У Папмель все по-старому. Очень мне хотелось бы за лето заработать столько, чтобы на зиму эмансипироваться и жить в комнатке на Васильевском, хоть бы вместе с Серовым[84]. Мы очень сошлись. Дороги наши одинаковые, и взгляды как-то вырабатываются параллельно. Целую тебя, Нюта, и с нетерпением жду твоего письма.

Твой Миша

1883 год. Лето. Петергоф

Милая моя Нюта, сегодня ни с того ни с сего мне пришло в голову исправиться или по крайней мере постараться исправиться, или, еще лучше, начать стараться исправляться от моей колоссальной неаккуратности во всем, что только не касается моей живописи, и в том числе, главным образом, от неаккуратности в переписке. Мне почему-то с чрезвычайной ясностью представилось, что все это совершенно непростительное малодушие и какой-то детский эгоизм.

Сегодня первый подвиг по корреспонденции, так как тебе я более всего задолжал по этой части. Но исправление, ввиду прочности его развития, не должно начаться с существенных подвигов: сначала, так сказать, формальные. Я буду посылать буквально письма, но не беседовать, так как судьба этих бесед – оставаться только наполовину изложенными на бумаге, которая через год или два, попав самому тебе на глаза, правда, приятно волнует, перенося в былые думы, назначения своего, т. е. адреса, никогда не достигает. Итак, даю тебе несколько фактов и только, чтобы не позже завтрашнего дня этот листок отправился бы к тебе. (Живу я опять в Петергофе. Никаких работ заказных я в городе на лето не имел, несмотря на разные обещания и мытарства, а потому не имею прав и на самостоятельность. Продолжаю почти зиму, с тою только разницею, что зимой академический распорядок и художественное общежитие администрируют и критикуют твою работу, – ты только работай, а здесь работай да и думай!.. А это, я тебе скажу, очень, очень трудно. Но и не без пользы. Придется же когда-нибудь стать самостоятельным. До некоторой степени удается лучше, чем прошлое лето.)

Работаю акварелью: «Задумавшуюся Асю», «Вяжущую Кнорре» и «М-r Jammes’a bien elegant avec un noeud de cravatte gros bleu»[85]. Все люди тебе знакомые (Кнорре тебе просит очень, очень кланяться). Это у меня отнимает часов шесть-семь. По вечерам, вместо музыки, хожу приглядываться к весьма живописному быту рыбаков. Приглянулся мне между ними один старичок: темное, как старый медный пятак, лицо, с выцветшими желтоватыми волосами и в войлок всклоченной бородой; закоптелая, засмоленная белая с черными полосами фуфайка кутает его старческий с выдавшимися лопатками стан; лодка его внутри и сверху напоминает оттенки выветрившейся кости; с киля – мокрая и бархатисто-зеленая, как спина какого-нибудь морского чудища, с заплатами из свежего дерева, шелковистым блеском на солнце, напоминающим поверхность Кучкуровских соломинок.

Прелестная лодка. Прибавь к ней лиловато-сизовато-голубоватые переливы вечерней зыби, перерезанной прихотливыми изгибами глубокого, глубокого рыже-зеленого силуэта отражения. Рыбак сидит на полу привязанной к берегу лодки, ноги свесил за борт и предается вечернему отдохновению. Вот сюжет картинки этюда, к которому я готовлюсь. Надо только немного двинуть вперед уже начатые работы. Времени впереди еще пропасть. Со всеми этими вещами думаю выступить в марте 84 года на акварельную выставку. Разумеется, лелею мечту некоторого renommée[86].

Вот и заболтался. Да, впрочем, больше и нечего, оставаясь на почве фактов. О наших ты, вероятно, все знаешь из их писем. Скорблю, что не могу у них бывать чаще одного или двух раз в месяц; но зато я нигде, нигде не бываю. Даже на музыке не был ни разу. Разумеется, большую роль играют в этом воздержании и презренные причины, но так как тем самым они приковывают к делу, то я им прощаю и даже из презренных готов произвести в милых. О Валуевых и Штукенбергах не знаю решительно ничего. Полтора месяца никого не видел. Ася гостит тоже в Петергофе. Собираюсь писать Саше Валуеву. Буду от тебя кланяться Зине[87]. Прощай, Нюта моя, с каким восторгом я читал, что тебе хорошо. Целую тебя. Низкий поклон Софье Петровне, если она меня не забыла, то мы с ней знакомы.

Твой Миша

А ведь письмо вышло дрянь. Чем, чем бы мне с тобой ни хотелось бы поделиться, но тогда отсылки его пришлось бы ждать до нескончаемости. Надеюсь, что не будешь претендовать на меня за решение этой альтернативы отсылкой письма, каково оно есть. А грустно жить вразброд. Все смеешься, работаешь посвистывая, да вдруг этак и полоснет по сердцу. Особенно больно по милым папе и маме. Ох, тяжело им. Вот уж где презренное становится мощно жестоким. Жду с нетерпением времени и верю, что оно придет, когда удастся их попокоить.

Прилагаемое при сем письмо написал я, Нюта, с неделю тому назад и собирался его уже послать, когда получил повестку и решил отложить его отсылку до отсылки этой благодарственной странички, которая немного задержалась получением посылки твоей. Бесконечно тебе благодарен и не имею духа отказаться, так как картинка, о которой в приложенном письме распространяюсь, требует неизбежных расходов: рыбак согласен сидеть за двадцать к[опеек] в час, и я с пустотой в кармане должен был только облизываться и не начинать работы в ожидании у моря погоды. Теперь побываю в городе завтра же, повидаю своих, исполню твои поручения, запасусь материалами и во вторник за работу. Словом, я окрылился.

Я могу еще съездить к Чистякову и у него хлебнуть подкрепляющего напитка советов и критики. Ты говоришь о научных экзаменах, думаешь, что летние работы им могут помешать: это ничего не значит, главное – приблизиться к конкурсу на золотую медаль, а экзамены можно всегда успеть сдать; когда за плечами нет еще достаточно подвигов на специальном пути, духу нет заниматься тем, что составляет, собственно, только аксессуар. Прилагаю еще одно письмо[88], которое только что писал к папе и маме, не надеясь их скоро увидеть, теперь же, когда возможность свидания открывается завтра же, в письме нет надобности, а [так] как в нем есть несколько фактов и мыслей, каких нет в письме к тебе, то я думаю, что тебе небезынтересно будет прочесть и его.

Кроме того, теперь я начал большое письмо Саше Валуеву и несколько выдержек из него собираюсь послать тебе: я письмом его не тороплюсь, а потому пишу его, ожидая моментов накопления психико-эстетического материала и некоторого терпения его излагать. Прощай, дорогая Нюта, еще раз безмерно тебе благодарен. Надеюсь прислать романсы изумительной красоты, так как мы, петергофские жители, принадлежа к сословию общественных ревунов (так прозывает М. П. Валуев[89] дилетантов пения), находимся au courant[90] всех новинок в этом роде.

Сегодня еще предполагается значительное ревение: приедет Полтавцев, пианист Капри и певец do Voss – этот уже настоящий певец, бельгиец, он прошел двухгодичный курс пения у m-me Эверарди, своей тетки, и в будущую зиму дебютирует на одной из оперных сцен Италии в качестве tenore di grazia[91]. У него большой и, что еще важнее, прекрасно обработанный, гибкий, с прекрасной респирацией и тушевкой голос. Прощай. Пиши побольше о личной жизни, особенно о чтении Гете: я проникнут к нему самым глубоким восторгом. Еще недавно я кончил его «Wahlverwandschaft»[92]. Собираюсь читать его по-немецки: пробую и свыкаюсь на поприще немецкого чтения на «Die agyptische Konigstochter»[93] и идет отлично, без лексикона. Все Петергофские тебе кланяются.

Твой Миша

1883 год. Осень

Вот уже времени прошло, что и не сосчитать с моего последнего письма. Но ты представить себе не можешь, Нюта, до чего я погружен всем своим существом в искусство: просто никакая посторонняя искусству мысль или желание не укладываются, не прививаются. Это, разумеется, безобразно, и я утешаю себя только тем, что всякое настоящее дело требует на известный срок такой беззаветности, фанатизма от человека. Я по крайней мере чувствую, что только теперь начинаю делать успехи, расширять и физический и эстетический глаз. Когда я начал занятия у Чистякова, мне страсть понравились основные его положения, потому что они были не что иное, как формула моего живого отношения к природе, какое мне вложено. Это очень недавний вывод.

Раньше же я думал, или лучше, разные детали техники заставляли меня думать, что мой взгляд в основе расходится с требованием серьезной школы. Само собой, что усвоение этих деталей помирит меня со школой, было выводом отсюда; и вот принялся за них, как за сущность. Тут началась схематизация природы, которая так возмущает реальное чувство, так гнетет его, что, не отдавая даже себе отчета в причине или просто заблуждаясь в его отыскании, чувствуешь себя страшно не по себе и в вечной необходимости принуждать себя к работе, что, как известно, отнимает наполовину в ее качестве. Очень было тяжело. Разумеется, цель некоторая достиглась – детали в значительной степени усвоились. Но достижение этой цели никогда не выкупило бы огромности потери: наивного, индивидуального взгляда – вся сила и источник наслаждений художника.

Так, к сожалению, и случается иногда. Тогда говорят, школа забила талант. Но я нашел заросшую тропинку обратно к себе. Точно мы встретились со старым приятелем, разойдясь на некоторое время по околицам; и точно, научась опытом, умею его лучше ценить. Встреча эта случилась следующим образом: летом, как я тебе писал, я виделся с Репиным. «Начинайте вы какую-нибудь работу помимо Академии и добивайтесь, чтобы она самому вам понравилась». Я внял и решил соединить эту работу с заработком, т. е. делать ее для Кенига[94] и выставить ее вдобавок на конкурс на премию за жанр при Обществе поощрения художников.

Делал для этого всевозможные приготовления: нанял [мастерскую], благодаря твоим присылкам, за которые без конца благодарю, надеюсь весной возвратить, кое чем обзавелся; явился и сюжет[95], и эскиз сделал; но все твержу себе «начну писать картину», и звучит это так холодно, безобразно, нестрастно (и это еще после устройства всего, что нужно, чтобы возбудить в художнике желание работать, т. е. мастерская, натура и проч.; а представь, до какого отчаяния и омерзения я доходил, когда до того отдалился от себя, что решил, как я тебе, кажется, и писал, писать картину без натуры). А между тем ключ живого отношения бил тут недалеко, скрытый перешептывающимся быльем и кивающими цветиками.

Узнав, что я нанимаю мастерскую, двое приятелей, Серов и Дервиз, пристали присоединиться к ним писать натурщицу в обстановке Renessance[96], понатасканной от Дервиза, племянника знаменитого богача, акварелью[97]. Моя мастерская, а их натура. Я принял предложение. И вот в промежутках составления эскиза картины и массы соображений и подготовлений, не забудь еще аккуратное посещение Академии и постоянную рисовку с анатомий, и ты получишь цифры: с восьми утра и до восьми вечера, а три раза в неделю до десяти, одиннадцати и даже двенадцати часов, с часовым промежутком только для обеда.

Занялись мы акварелью (листы и листы про наши совместные занятия, дележ наблюдениями, но я просто разучился писать). Подталкиваемый действительно удачно, прелестно скомпонованным мотивом модели, не стесненный во времени и не прерываемый замечаниями: «Зачем у вас здесь так растрепан рисунок», когда в другом уголке только что начал с любовью утопать в созерцании тонкости, разнообразия и гармонии, задетый за живое соревнованием с достойными соперниками (мы трое единственные понимающие серьезную акварель в Академии), – я прильнул, если можно так выразиться, к работе; переделывал по десяти раз одно и то же место, и вот с неделю тому назад вышел первый живой кусок, который меня привел в восторг; рассматриваю его фокус и оказывается – просто наивная передача самых подробных живых впечатлений натуры; а детали, о которых я говорил, облегчают только поиски средств передачи.

Я считаю, что переживаю момент сильного шага вперед. Теперь и картина представляется мне рядом интересных ясно поставленных и разрешенных задач. И видишь, как я рад, как уверен, что мой тон глуп, как бахвальство. А вот я заговорю и совсем по-свински. Если ты не подвергаешь себя большим лишениям, Нюта моя, то не откажи маленькими займами до марта месяца. А то за невозможностью нанимать мастерскую я должен буду или кланяться, лизать прах и терять время, или все бросить. А доведу работу до конца, заработаю хорошие деньги. Акварель, если будет так идти, как идет, то будет действительно вроде дорогой работы Фортуни, кличка которого все более за мною утверждается в Академии. Прощай, Нюта, и прости нескладицу, неполноту. Бегу в класс. Я получил медаль за этюд. Не думай, что я о тебе не думаю, а думай, что толчея школы редко позволяет отдаваться этому тихому отрадно-грустному удовольствию. Не наказывай меня за мою неаккуратность собственным молчанием. Мне дороги твои письма.

Твой брат и друг Миша

1884 год. Январь. Петербург

Дорогая моя Нюта! Прости, что опять замолчал. Опять дела, как никогда: я тебе писал об иллюстрациях[98] для вечера академического, для туманных картин: они меня все праздники продержали за карандашом; зато два из них будут помещены в журнале «Вестник Изящ[ных] Искусств» (я тебе пришлю экземпляр). Теперь мать Серова[99], оперу которой «Уриель Акоста» предполагают поставить на московской сцене, просила меня сделать масляный эскиз последней сцены: ученики, пришедшие за трупом побитого камнями Акосты, выносят [его] из развалин по тропинке вниз холма, вдали Антверпен, брезжит утро. Акварель на три четверти подвинута.

С картиной все неудачи[100]: писать самого себя оказывается, за невозможностью устроить освещение, невозможно. Так что двухмесячный труд рисования собственной головы пропал даром (разве может служить хорошим портретом). Бруни, взявшийся позировать, теперь, с приближением его конкурса, сильно стеснен во времени, а через две недели и вовсе перестанет бывать. Диллон[101], ученица, невозможно пудрится и имеет отвратительный лиловый оттенок на фоне гобелена, так что мне сильно хочется от нее отделаться. Сегодня вечером у меня с Серовым было серьезное совещание, как наладить это дело.

Он берется позировать каждый день по полтора часа; женскую фигуру беру с одной из его двоюродных сестер[102] (праздничное знакомство и надолго; страшно много интересного и впереди мерещится еще больше), теперь положительно не расположен рассказывать; длинно и не умею: как-нибудь в свободный часок, на масленой; а то вот двенадцать часов ночи – и первые полчаса, что я свободен в будни; суббота с семи – один, два, три [часа] посвящается вкупе втроем посещению семейства тетушки Серова, где богатейший запас симпатичных лиц (одно из них работает с нами в мастерской), моделей и музыки (мать Серова, приезжающая раз в две недели из деревни). Воскресенье до четырех часов в мастерской, с шести у Чистякова. Вот фазисы моей картины.

Прости, что не писал на праздники; прости, что не поздравил с семнадцатилетием; поздравляю и крепко обнимаю. От Павла Михайловича слышал, что ты весела и здорова. Благодарю тысячу раз, милая моя, за белье. То есть более кстати, более милого подарка я не мог желать. Какая ты добрая, какая заботливая! Кнорре даже до слез умилилась и просила тебе от всей души кланяться. Благодарю за присылку денег. Если можешь, к 25 января, февраля и марта высылать по шестнадцать руб [лей], то я совершенно обеспечен. Прости меня. Крепко обнимаю и целую тебя, чудный человек Нюта!

Твой брат Миша

Теперь у нас работа, по третям – экзамены; необходимо получить хоть в котором-нибудь классе большую серебряную. Тогда много времени освободится.

1884 год. Ноябрь. Киев

Анюта, дорогая, прости меня. Я был виноват, когда не писал по месяцам из неумения распорядиться временем и по лени, когда срок вырос чуть не до полтора года; да и причиною непростительный эгоизм, постановка головного сумбура впереди настоящих целей жизни. Один чудесный человек[103] (ах, Аня, какие бывают люди) сказал мне: «Вы слишком много думаете о себе; это и вам мешает жить и огорчает тех, которых вы думаете, что любите, а на самом деле заслоняете все собой в разных театральных позах…» Нет, проще да и еще вроде: «Любовь должна быть деятельна и самоотверженна». Все это простое, а для меня до того показалось ново.

В эти полтора года я сделал много ничтожного и негодного и вижу с горечью, сколько надо работать над собой. Горечь прочь, и скорей за дело. Дней через пять я буду в Венеции[104]. Вот у тебя нет этих упреков: вижу это по твоему лицу, которое меня сильно обрадовало своим спокойствием (я получил твой портрет в Харькове[105]. Мне нечего писать больше: о папе, маме и детях узнаешь из их писем. А сам я чуть не сегодня только начинаю порядочную и стоящую внимания жизнь. Немножко фразисто! Хорошо, что говорю это не седой и измученный, а полный силы для осуществления фразы.

Крепко обнимаю тебя, дорогая.

Твой брат Миша

1885 год. 26 февраля/9 марта. Венеция

Милая Анюта, редковато я с тобой переписываюсь. Решать вопросы? Меняться эстетическими чувствованиями? Я знаю, что ты у дела, которое давно было твоим призванием – да просто у дела – но фиктивного, которое способно быстро исчерпать или оно тебя. Здорова. Лучше этого знать я ничего не придумаю. Вот ты можешь предположить, что мне, как итальянцу, есть куча, о чем писать. И ошибешься.

Как я ожидал, впрочем, так и случилось: как я уже писал папе, перелистываю свою Венецию (в которой сижу безвыездно, потому что заказ на тяжелых цинковых досках, с которыми не раскатишься)[106], как полезную специальную книгу, а не как поэтический вымысел. Что нахожу в ней – то интересно только моей палитре. Словом, жду не дождусь конца моей работы, чтобы вернуться. Материалу и живого гибель и у нас. А почему особенно хочу вернуться? Это дело душевное и при свидании летом тебе его объясню. И то я тебе два раза намекнул, а другим и этого не делал. Буду летом в Киеве и побываю в Харькове. Прощай, дорогая. Крепко целую тебя. Главное, будь здорова.

Горячо любящий тебя брат Миша

Кланяйся, если кого увидишь из Валуевых.

1885 год. 29 июля. Одесса

Дорогая Анюта, спасибо тебе за доброе и ласковое предложение, за веру в мое призвание – этой поддержки довольно. От первой же отказываюсь: здесь в рисовальной школе открываются уроки, которые мне дадут семьдесят пять рублей в месяц. Еще раз большое спасибо. Настроение мое переменное, но думаю-таки сладить с собой, промуштровав себя основательно на этюдах, в которых я за последнее время оказал леность и вольнодумное легкомыслие. Работы от себя за последний год таки малость подгадили. А главное, все кругом твердит: довольно обещаний, пора их исполнять. Пора, пора… Целую тебя, дорогая, крепко. Я предлагаю тебе, Нюта, исподволь в определенные сроки, чем кратчайшие, тем лучше, знакомить меня с тем, что прожила и как живешь. Прощай, милая.

Твой Миша

Адрес: Одесса, Софийская ул., д. 18, кв. 10.

1886 год. 11 июля

Анюта, милая, мне страшно грустно, что опять не свиделись. А главное, что тебе пришлось проскучать одной в Киеве целые сутки. Догадался ли хозяин отпереть тебе мою квартиру, чтобы ты видела мои работы? Я неделю тому назад покинул Киев совершенно случайно. Приехал меня звать отдохнуть в деревню очень милый и обязательный человек В. С. Трифоновский[107], которому я пишу портрет его сына. Я счел не только возможным, но просто необходимым дать себе каникулы. Телеграмму получил вчера в полдень, так что свидания даже на промежуточной станции Бахмач устроить было невозможно. Не сердись. В начале зимы непременно буду в Оренбурге. На днях возвращаюсь в Киев. Так что адресуй туда. Обнимаю тебя, дорогая моя сестра.

Твой Миша

Я чувствую себя действительно прекрасно отдохнувшим.

1886 год. Август. Киев

Дорогая Нюта, спасибо тебе за письмо и прости, что вновь тебе пришлось в ожидании свидеться; но я опять повторяю обещание, как только зимой соберусь с деньгами, приехать к тебе в Оренбург. Спасибо за молитвы. С каждым днем все больше чувствую, что отречение от своей индивидуальности и того, что природа бессознательно создала в защиту ее, есть половина задачи художника. А может, я и говорю вздор.

Ты мне прости: я встал утром с сильнейшей мигренью, которая меня посещает один-два раза в месяц, да ведь так, что шею сводит судорогами от боли. Теперь, не знаю, надолго ли полегчало и от чего? Мне вдруг страстно захотелось редиски и простого черного хлеба, так, что несмотря на то, что каждый шаг больно отдавался в голову, я побрел на рынок, купил того и другого и стал есть; а боль стала проходить. Когда я себя и в искусстве буду чувствовать таким же облегченным? А то все оно стоит не то угрозой, не то сожалением, воспоминаньем, мечтой и мало, мало баловало спокойными, здоровыми минутами. Обнимаю тебя. Обними маму, папу, Лилюшу (тоже будущую сострадалицу[108]), Володю, Рюту и Настю.

Твой Миша

Терещенка картина налаживается, а «Демон» опять остановился.

1886 год. Август. Киев

Аня, дорогая, спасибо тебе: я действительно находился в довольно критическом положении. Дело в том, что я наконец нашел причину моей неуспешности за последнее время – это совершенное оставление втуне работы с натуры, а между тем это единственная дисциплина и средство прокормления; на творчество рассчитывать нельзя. Я теперь пишу очень красивый этюд с девочки на фоне бархатного ковра[109] – вот твои двадцать рублей и помогут мне его окончить спокойно; вероятно, удастся его продать рублей за двести-триста и тогда опять за Терещенскую картину[110] и за «Демона»[111]. Был на днях в Киеве Третьяков, собственник знаменитой галереи в Москве. Он очень хвалил образа, особенно Богоматерь[112]. А отчего ты мне ни словечка?

Твой Миша

1886 год. Октябрь. Киев

Спасибо тебе, милая Анюта, за посылку, которую ты слишком скромно оценила – тут целое богатство. Страсть какая уютность от всего этого добра из милых заботливых рук. Но мне стыдно и станет больно, если все это куплено ценой лишений самой себя; а я лишения по отношению к женщине не иначе понимаю, как в очень широком смысле. Ты меня напугала своей хрипотой. С нетерпением жду узнать, прошла ли она. Береги себя после Севастопольской роскоши. У нас тепло и дождь. Этюд девочки давно кончен, но не продается. Зато у меня теперь уроков рублей на сорок в месяц. И немного времени отнимают, потому что по три и по пять рублей.

Нанимаю за тридцать рублей мастерскую, устроенную Орловским[113] с комнатою при ней и балконом на Днепр, возле церкви Андрея Первозванного с хозяйским отоплением; это с конца ноября (там буду писать «Демона» и картину Терещенки, которую, после долгих и неудачных проб перекомпоновки, решил воспроизвести по очень законченному эскизу[114], сработанному еще в течение прошлой зимы), а покуда Васнецов уступает мне свою мастерскую во Владимирском Соборе, где я решил быстро катнуть «По небу полуночи»[115]. Не посчастливится ли ей больше, чем этюду девочки? Если у меня будет мастерская Орловского, то ты можешь приехать гостить ко мне хоть на все лето, комфортабельно поместясь в комнате с балконом на единственную в Киеве панораму. Собираюсь писать Саше Валуеву. Крепко обнимаю тебя. Береги себя.

Твой Миша

Да, забыл: по вечерам еще пишу большой этюд жены одного моего знакомого художника в бальном платье decolletes и manshes courtes[116]. Идет удачно. Большое спасибо за книги. Раддабай прелесть. Я вообще большой поклонник Индии и Востока; это, должно быть, Басаргинское татарство. Аня, не найдешь ли ты возможным сделать фотографическую копию с портрета нашей мамы и прислать мне?

1886 год. Октябрь. Киев

Милая моя, дорогая Аня,

отчего от тебя так давно ни словечка? После нашей разлуки я написал образ «Моление о чаше» для сельской церкви имения Мотовиловки Тарковских, прогостив у них все время моей работы. Теперь я здоров по горло и готовлюсь непременно писать «Христа в Гефсиманском саду» за эту зиму. «Демон» требует более во что бы то ни стало и фуги, да и уверенности в своем художественном аппарате. Спокойное средоточие и легкая слащаватость первого сюжета более мне теперь к лицу. Поздравляю с наступающим днем папиного рожденья. Жду с нетерпением фотографии. Я совсем обрился; при первой возможности снимусь. Крепко обнимаю тебя, дорогая моя.

Твой Миша

1887 год. 7 июня. Киев

Милая Анюта, спасибо тебе за письмо. Рад, что тебе удалось сделать доброе дело. Надеюсь в конце июля непременно быть в Харькове. Теперь я энергично занят эскизами к Владимирскому собору. «Надгробный плач» готов, «Воскресенье» и «Вознесенье»[117] почти. Не думай, что это шаблоны, а не чистое творчество. Обстановка самая превосходная: в имении Тарновского[118] под Киевом. Прекрасный дом и чудный сад, и только один старик Тарновский[119], который с большим интересом относится к моей работе.

Делаю двойные эскизы: карандашные и акварельные, так что картонов не понадобится, и потому вопрос об участии в работах устроится скоро: думаю к первым числам июля его окончательно выяснить и получить небольшой аванс и тогда, двинув работу, двинуться в Харьков. «Демон» мой за эту весну тоже двинулся. Хотя теперь я его и не работаю, но думаю, что от этого он не страдает и что по завершении соборных работ примусь за него с большей уверенностью и потому ближе к цели. Будь здорова.

Твой брат Миша

Поклон всем, кто меня помнит и не очень ругает.

1887 год. Ноябрь. Киев

Милая моя Аня, спасибо тебе большое за белье и фотографию. Я получил посылку как раз накануне своих именин. Восьмого получил письмо от папы: он с Варей и Настей; Лиля с мамой в Петербурге. Я окончательно решил писать Христа: судьба мне подарила такие прекрасные материалы в виде трех фотографий прекрасно освещенного пригорка с группами алоэ между ослепительно белых камней и почти черных букетов выжженной травы; унылая каменистая котловина для второго плана; целая коллекция ребятишек в рубашонках под ярким солнцем для мотивов складок хитона. Надо тебе еще знать, что на фотографии яркое солнце удивительную дает иллюзию полночной луны. В этом освещении я выдерживаю картину (4 1/4 выш. и 2 шир.). А настроение такое: что публика, которую я люблю, более всего желает видеть? Христа. Я должен ей его дать по мере своих сил и изо всех сил. Отсюда спокойствие, необходимое для направления всех сил на то, чтобы сделать иллюзию Христа наивозможно прекрасною – т. е. на технику.

Здорова ли ты и как идут твои занятия? Что тебе сказать о том, что я тебе намекал? Чуть-чуть хороших минут, более тяжелых и гораздо более безразличных; одно только – средоточию и прямолинейности в работе бесспорно помогает. Обнимаю тебя. Жду письма.

Твой Миша

1887 год. Декабрь. Киев

Милая Нюта, рисую и пишу изо всех сил Христа, а между тем – вероятно, оттого, что вдали от семьи, – вся религиозная обрядность, включая и Хр [истово] Воскр[есение] мне даже досадны, до того чужды. Крепко обнимаю тебя, дорогая моя Нюта, во имя самого великого синтеза – кровной связи и глубокой признательности за участие. Относительно твоих планов на лето вот что мне думается: так устроится только наше благополучие, а если ты приедешь в Харьков, то и папино.

Я часто думаю об нем, и право, мне ужасно становится больно, что разлука с нами его подтачивает. Когда бы наконец мое искусство мне давало возможность хоть раза три в год съездить в Харьков! Нет, Нюточка, приезжай-ка ты в Харьков – я обещаюсь весь июнь пробыть там. Кроме того, я, вероятно, соберусь на несколько дней на Пасху. Решить вопрос имени и денег в искусстве я все-таки думаю здесь и не осложнять эту задачу еще новой – службой. Дай сроку еще годик; а там всегда будет время или приехать в Оренбург, или всем устроиться в Харькове. Крепко обнимаю тебя, моя дорогая. Еще раз большое, большое спасибо.

Горячо любящий тебя Миша

Р. S. Если знаешь адрес Лихошерстовой, то сообщи его мне.

1888 год. 11 января. Киев

Милая моя Аня, прости меня, что и Рождество пропустил, и Новый год, и наконец запоздал ко дню твоего рожденья. От души поздравляю тебя и крепко обнимаю. Но дело в том, что я все праздники работал буквально высуня язык (пусть не навернется тебе параллель с Райским[120] – ох уж эти романисты, много раз они меня с толку сбили) – я принялся за лепку. Я положительно стал замечать, что моя страсть обнять форму как можно полнее мешает моей живописи – дай сделаю отвод и решил лепить Демона: вылепленный, он только может помочь живописи, так как, осветив его по требованию картины, буду им пользоваться как идеальной натурой.

Первый опыт гигантского бюста не удался – он вышел очень впечатлителен, но развалился; следующий маленький в треть натуры я закончил сильно – но утрированно, нет строя. Теперь я леплю целую фигурку Демона; этот эскиз, если удастся, я поставлю на конкурс проектов памятника Лермонтову; а кроме того, с него же буду писать – словом, в проекте от него молока, сколько от швейцарской коровы. Васнецов, когда я перед ним развертываю такие перспективы, всегда подсмеивается: «Да я ведь знаю, вы очень практичны». Да, чуть было не забыл: я живу теперь Chambres garnies[121]Чарнецкого – наше сожительство с Тарковским[122]расстроилось. Он уехал надолго за границу и квартиру ликвидировал.

Я рад – горшок котлу не товарищ. Так как у меня две мастерских – у Мурашки[123] и у стариков Тарновских, то маленький номерок – чистенький, светлый, теплый, полный мебели и стоящий мне с двумя самоварами всего пятнадцать рублей в месяц – вещь для меня очень подходящая, главное – есть минуты полной изолированности, а мне, флюгероватому, это очень полезно. Если у вас нет в Оренбурге недавно вышедшей [книги] «Путешествие по Италии и Египту» Дедлова (псевд[оним] Кигна[124] – моего знакомого по Праховым), то непременно выпишите и прочтите, прелесть как интересно. «Христос в пустыне» отдыхает. Крепко обнимаю тебя. Будь здорова.

Твой Миша

Как адрес Лихошерстовой и как ее зовут? M-lle Тарновская хотела ей писать.

Адрес: Владимирская ул., д. Чарнецкого.

5 [февраля] выеду в Харьков.

1888 год. Конец января. Киев

Милая моя Аня, повестка твоего пакета, по какому-то недоразумению, попала в мои руки вместо 24 дек[абря] – 28 января. Спасибо тебе большое; прости, что, может, употребил деньги не так, как ты предполагала, т. е. не на поездку в Харьков[125], которую я совершу к 5 февраля, а на поправку сапог, ибо на моих было столько же глубоких ран, сколько на Цезаре в день сраженья его с сенаторами, и на другие столь же необходимые вещи. Теперь у меня урок в тридцать два рубля в месяц, который меня обеспечивает; в Харькове думаю пробыть неделю. Картина[126]моя подвигается туго – вот целый месяц, что мне даже и смотреть на нее не хотелось. Надо покормиться этюдами, а подходящих для нее нет. В этом отношении выгоднее писать Гамлета[127] (морду – с себя), что я и собираюсь теперь делать. Флюгер. Обнимаю тебя крепко.

Твой Миша

Пиши всегда, как твое здоровье. Я здоров и чувствую себя молодым на славу.

Большая Владимирская, д. Чарнецкого.

Р. S. Письмо это пролежало у меня с неделю. Поздравляю с 4 и 8 февраля. Я получил очень интересную работу: иллюминовать акварелью девять фотографических видов днепровских порогов по двадцать пять рублей за штуку. Со штукой я справляюсь в пять-шесть часов времени; таким образом к концу месяца у меня будет двести двадцать пять рублей, и я примусь спокойно за этюды и, кроме того, думаю съездить дня на три в Харьков, чтобы немного рассеять папу, а то он в мрачном настроении по случаю слухов о закрытии Харьковск[ого] округа[128]. Целую тебя.

1888 год. Февраль. Киев

Милая Аня, не знаю, писал ли я тебе, что взялся было для заработка иллюминовать фотографии видов порожистой части Днепра; тут я снова убедился, что много несчастий художника происходит от того, что он недостаточно чтит свой дар: мучить себя (для каких бы то ни было целей) над тем, что каждую минуту возмущает твою художественную душу – не есть ли это ослаблять, принижать, притуплять ее чуткость, ее инициативу? И все это от привычки смотреть на интеллект как на какую-то не подчиненную никаким физическим законам пружину; а между тем это то бесконечно сложно-рассчитанно-обусловленное состояние – функция организма, в которой порча одного маленького колесика все останавливает; а мы думаем, что обойдется, если выломаем два, три и т. д; и думаем, что творчество здорово, не хиреет, когда одно из колесиков называется внешним невмешательством.

Короче – я бросил фотографии и вообще решил ни за что не браться, кроме уроков, для которых я выработал такую систему – сажусь и пишу или рисую, а ученица смотрит; нахожу, что это наилучший способ показать, что надо видеть и как передавать; учеников буду брать уже хорошо подготовленных. Но, чтобы не очень отнимать все-таки у себя времени, решил иметь не более трех и много четырех уроков, что при плате четыре рубля за урок дает от сорока восьми до шестидесяти четырех рублей в месяц, чего мне вполне достаточно. Теперь у меня два урока – и их даже при маленьком стеснении вполне достаточно для моего умеренного обихода. Кроме того, моя система преподавания и мне приносит пользу, заставляя работать с натуры во всю мочь и без всяких целей, что наедине я уже устал до тошноты делать, а это безусловно полезно.

Второй принцип, который себе ставлю, – работать не более двух часов в день, покуда не бросишь тягостной привычки пропускать мимо ушей, что пробил час конца настроения, и продолжать поддерживать себя в рабочем подъеме, который уже никуда не годится. Васнецов уверяет, что через несколько дней уже захочется только четверть часа работать, а я уверен, что время будет расти на том основании, что, уберегшись наконец от ломанья, сберегаешь силы и тем прибавляешь устойчивости к ежедневным нормам. Теперь эти два часа четыре раза в неделю буду посвящать Христу, который начат у Тарновских, и я уверен, что, работая по два часа в день, в месяц сработаю больше, чем сработал в два, работая целый день, да и не устану до омерзения, до того, что полтора месяца не хотел и смотреть на картину. Как твое здоровье и занятия? Крепко обнимаю тебя.

Твой Миша

Р. S. Работа идет. Вероятно, к Пасхе кончу голову Христа, которую пишу отдельно, независимо от большой картины. Но по случаю болезни одной из моих учениц я вышел из баланса и очень просил бы тебя, Нюта, если это не очень стеснит тебя, прислать мне пятнадцать рублей. Надеюсь к твоему выезду из Оренбурга возвратить их тебе. Здорова ли ты? Что-то давно нет от тебя известий. Пожалуйста, отвечай скорее.

1888 год. 16 декабря. Киев

Дорогая моя Нюта, уж я столько, столько виноват перед тобой, что лучше об этом брошу. Твою посылку я, конечно, получил и крепко тебя за нее целую. Все это время я был ужасно озабочен и занят, теперь немного могу успокоиться: материальная моя перспектива по крайней мере на год совершенно выяснилась. Я наконец принял участие в соборных работах[129]. Покуда это, разумеется, не le bout du monde[130], а всего композиция и надзор за исполнением орнаментов в боковых наосах[131]. Тысячу кв. арш[ин] за полторы тысячи; т. е. за покрытием расходов мне удастся зарабатывать в месяц сто пятьдесят – двести руб. Далее будет исполнение картонов и эскизов Сведомских[132] на четырех плафонах; а там и самостоятельный кусок с так называемой лицевой, т. е. сюжетной живописью.

Веду жизнь гомерическую; три четверти денег извожу на еду и половину времени на сон. Ничего не читаю; бываю только в цирке да изредка у Мацневых и Тарновских. Приезжал сюда Серов. Он мне не признался, но я заметил, что он мысленно разевал рот на мой гомеризм. Он женился и в январе переедет на жительство в Киев. Я с ним только не стесняюсь, но удовольствия прежнего уже не нахожу. Послал к 15-му письмо в Питер, а папе телеграмму и письмо сегодня, 16-го. Вот уже скоро три недели, как я работаю, и работа все мне становится проще и занимательнее – как раз обратное моим одиноким замыслам: всегда кажется до того просто, что за четырехаршинный холст берешься дерзко, даже без наброска предварительного; а там запутываешься, и работа становится отвратительна.

Это потому, что здесь много отводов для ненастоящего градуса энергии, вроде разрешения вопросов побочных, помощнических, да и реагирование Праховской деловитости и эрудиции. Словом, я на год в будущее смотрю самым розовым образом, а дальше загадывать не стоит; самое худшее легко встретить силами, накопленными за год подъема духа. Где-то педагог предлагает родителям в детях во что бы то ни стало поддерживать эту веселость духа – что на всю жизнь воспоминание об этом будет плюсом в их силах, да и взрослые, не замечая, отдаются иллюзии сейчас, чтобы легче поднять бремя многих часов трезвости? Полное равновесие – унылый признак. Ну, заврался: вышло вроде панегирика «завтра, завтра – не сегодня». Обнимаю тебя, дорогая. Невзирая на мое свинство, пожалуйста, пиши почаще.

Фундуклеевская, № 1.

Твой брат Миша

1889 год. 5 января. Киев

Дорогая моя Аня, крепко обнимаю тебя и поздравляю с Новым годом. Я обменялся письмами с папой и мамой и сейчас опять посылаю им по письму. Папу я уговариваю непременно взять назначение в Казань, хотя бы и на год. На лето все могут съехаться там на даче – и тебе близко, а зимой мама опять в Питер с детьми, – так что переезд особенных затруднений не представит – только перевозка гардероба. А неизменность материального положения весьма важна. Одно только – перспектива нового зимнего одиночества папы. Но мне приходит в голову, что не следует и маме уезжать с Лилей в Питер. Лиля должна выступить в концерте, и Казань, как не такой страшный, но все же оперный город, представляет в этом отношении все удобства.

Мои работы в соборе идут успешно; особенно со времени отъезда Прахова на две-три недели – интервал присутствию кого-то за спиной сильно развязывает руки; хотя заботы и ответственности по горло. Я работаю и вечера, не очень, однако, поступаясь моим «гомеризмом». Канун Рождества я обедал и был на елке у Тарновских – чудные это люди, столько сдержанности, серьезности и самого тонкого внимания к жизни при полной физической возможности всем этим пренебречь. Как твое здоровье и как провела праздники? Черкни, недолго собираясь, полстранички. А помнишь, о чем мы говорили – то чувство, оно, кажется, растет и крепнет, и тем сильнее, чем чаще я доволен собою. Ты знаешь – рассудочность усыпляет, а это чувство – неусыпный показатель. Крепко обнимаю тебя еще раз.

Фундуклеевская № 1 (первый).

Твой Миша

Мои материальные дела великолепны.

1890 год. 1 мая. Москва

Нюта, дорогая моя, ты не должна очень сердиться, что я так давно тебе ни слова; хотя это преступление и не имеет названия. Страшно грубо.

Но что делать, когда моя жизнь все еще состоит только из опьянений до самогрызни и ворчаний на окружающее. Ужасно как-то ожесточаешься. Ты знаешь, что я всю эту зиму провел в Москве и теперь здесь же. Васнецов правду говорил, что я здесь попаду в полезную для меня конкуренцию. Я действительно кое-что сделал чисто из побуждения «так как не дамся ж!» И это хорошо. Я чувствую, что я окреп – т. е. многое платоническое приобрело плоть и кровь. Но мания, что непременно скажу что-то новое, не оставляет меня; и я все-таки, как помнишь, в том стихотворении, которое нам в Астрахани или Саратове (не припомню) стоило столько слез, могу повторить про себя: «О? Vas-tu? Je nen sais rien»[133].

Одно только для меня ясно, что поиски мои исключительно в области техники. В этой области специалисту надо потрудиться; остальное все сделано уже за меня, только выбирай. Помнишь мои намеки на киевскую пассию – я ей изменил, хотя мне все еще дорого воспоминание. Я сильно привязался (и думаю, как только стану на ноги, сделать предложение) к одной особе, которая ближе ко мне и по физической организации, и по общественному положению – и нравственный облик ее не манит тихим пристанищем, как тот, и обещает широкий союз оборонительный и наступательный в борьбе с самим собою. Что всего важнее нам в жизни.

Наприм[ер]: я так привык стремиться, что во мне всякая уверенность влечет охлаждение – вещь превосходная для исполнения работы – но не терпимая в замысле, так же, как и в любви; это моим девятнадцатилетним другом (я, может, клевещу на нее, и мне порядочно бы досталось презрения, если бы этот эпитет до нее дошел) прекрасно почувствовалось, и он с замечательной энергией и стремительностью тотчас выводит меня из опасной уверенности. Кокетлива? Скажешь. Да, и дай бог тогда этому качеству всего хорошего. Она только темная шатенка с карими глазами; но и волосы, и глаза кажутся черными-черными рядом с матово-бледным, чистым, как бы точеным лицом.

Она небольшого роста, и в детстве прошла через те же диеты сырого мяса и рыбьих жиров, как и мы с тобою. Носик очень изящной работы, с горбинкой, напоминает лисичку. Все впечатление овального личика с маленьким подбородком и слегка приподнятыми внешними углами глаз напоминает тонкую загадочность не без злинки – сфинксов. Но я несколько раз видел, как эти глаза смотрели просто-просто и мягко, как у телушки… До другого письма, Нюточка. Обнимаю тебя и Настю. Поскорее ответь мне. Москва. Садовая прот[ив] Спасских казарм, д. Мамонтова.

1890 год. 22 мая. Москва

Милая моя Нюта, я оборвал последнее письмо. Впрочем, оно так и надо – то, на чем я кончил, уже прошло. Вот уже с месяц я пишу «Демона»[134]. То есть не то чтобы монументального Демона, которого я напишу еще со временем, а «демоническое» – полуобнаженная, крылатая, молодая, уныло-задумчивая фигура сидит, обняв колена, на фоне заката и смотрит на цветущую поляну, с которой ей протягиваются ветви, гнущиеся под цветами.

Обстановка моей работы превосходная – в великолепном кабинете Саввы Ивановича Мамонтова[135], у которого я живу с декабря. В доме, кроме его сына-студента, с которым мы большие друзья, и его самого наездами, никого нет. Каждые четыре-пять дней мы отправляемся дня на два-три гостить в Абрамцево[136], подмосковное, где живет мать с дочерьми, где и проводим время между кавалькадами, едой и спаньем. Папа мне писал, что ты потеряла дорогого друга Анну Никифоровну[137]. Напиши мне, как ты живешь. В чем изменилось твое положение в институте? Что Настя? Я с нетерпением жду. Москва. Садовая прот[ив] Спасских казарм, д. С. И. Мамонтова. М. А. Врубель. Получила ли ты мое предыдущее письмо? Крепко обнимаю тебя, моя дорогая, и мою милую Настюшу.

Горячо любящий тебя брат Миша

1891 год. 6 марта. Москва

Анюта, дорогая моя, прости, что пишу тебе карандашом. Но я столько откладывал тебе писать, что теперь у меня выросла целая скала на совести, и я ее не могу выносить ни минуты далее, а чернил под рукою нет. Прежде всего вот уже вторично я в письме твоем читаю полунамек, который я, может, совершенно ошибочно, отгадываю. Напиши яснее, и мы, может быть, побеседуем. Я сейчас занят иллюстрациями к «Демону» в издании иллюстрированного Лермонтова товариществом Кушнерева[138]. Ты можешь прочесть объявление об этом издании в Мартовской книжке «Русской Мысли».

Мучаюсь и работой, мучаюсь и порывами к кубку жизни. Прости, дорогая, что больше не пишу, а то и эти строки зазимуют. Две недели тому назад проезжал папа через Москву в Питер и останавливался у меня (у меня хорошая комната: Чистые Пруды, угол Харитоньевского и Мошкова переулков, д. Мороховец). Со дня на день жду его обратно. Папе тоже несладко живется; он пополнел и подряхлел. Чем-то кончится его попытка снова поступить на службу? Как бы я хотел ему этого. Да, кому хорошо живется? Счастлив еще тот, кто втянулся в свое поприще. Я и этим не могу похвастать. Крепко обнимаю тебя. Слышишь, Нюточка, непременно напиши поскорее, поподробнее.

Горячо любящий тебя брат Миша

1891 год. Лето. Абрамцево

Милая моя Нюта, спасибо, что не забываешь меня. Меня встревожило письмо твое насчет твоего здоровья: ты поехала на кумыс с расположенной к чахотке. Совместное пребывание с таким субъектом может вредно отозваться на твоем здоровье. Напиши, как твое здоровье. Если ты хочешь приехать в Москву только для французской выставки[139], то, право, не стоит. Говорю тебе это как искренний художник; хотя многие здесь этот мой взгляд принимают за парадокс. Все это – любая трескучая обстановка; а живопись без капли вдохновения и воображения.

Наш Лермонтов вышел 15 июля, и я тебе его вышлю в Оренбург, как только побываю в Москве. Сейчас я опять в Абрамцеве и опять меня обдает, нет, не обдает, а слышится мне та интимная национальная нотка, которую мне так хочется поймать на холсте и в орнаменте. Это музыка цельного человека, не расчлененного отвлечениями упорядоченного, дифференцированного и бледного Запада. Все это хорошо, а скверно, что если приедешь в Москву, то мне опять нельзя устроить тебя у себя, дорогая моя, или устроиться нам вместе. За мной, правда, числится комната очень чистенькая в одной из изб Давыдкова[140]; но август здесь уже очень прохладный и грозит затяжными дождями. Если приедешь, то извести в точности, когда будешь в Москве, по адресу: Московско-Ярославская ж. д., ст. Хотьково, сел. Абрамцево, Врубелю. Я тебя встречу на вокзале, и там обдумаем, где остановиться. Я получил на днях письмо от папы. Зовет в Одессу на дачу. При всем желании и к крайнему моему огорчению, не могу. У Красовских и у дяди Антона[141] я не был, у Даль[142] – тоже, потому что я нигде не бываю. Сейчас я даже совсем один на целую неделю: семья Мамонтовых уехала в Киев посмотреть на работы по исполнению во Владимирском] Соборе орнаментных эскизов сына их Андрея Мамонтова[143], чудесного юноши, полтора месяца тому назад скончавшегося здесь в Абрамцеве от отека легких. Много, много обещавший юноша; я, несмотря на то что чуть не вдвое старше его, чувствую, что получил от него духовное наследство. А может – это только впечатление вообще той семейной среды, у которой и он душою питался. Обнимаю тебя, дорогая моя, и жду от тебя поскорей вестей.

Сердечно твой Миша

1892 год. Июль. Абрамцево

Милая моя Нюта, прости, что так долго тебе не отвечал. Что твой перевод в Москву[144]? И в какой именно институт: здесь их четыре. Я опять в Москве или лучше – в Абрамцеве и опять осажден тем же, от чего отдыхал восемь месяцев: поисками чисто и стильно прекрасного в искусстве и затейливого личного счастья в жизни; как видишь – все голова и тени. Переведя на более понятный язык: опять руковожу заводом изразцовых и терракотовых декораций[145] (в частности, отделкой часовни над могилою Андрея Мамонтова) и постройкой (по моему проекту) пристройки к дому Мамонтовых в Москве[146] с роскошным фасадом в римско-византийском вкусе. Скульптура вся собственноручная[147].

Так всем этим занят, что к живописи стал относиться легкомысленно: я привез из Италии много прекрасных фотографий еще более прекрасных видов; в один прекрасный день взял одну из таковых, да и откатал почти в один присест на трехаршинном холсте; мне за нее уже дали пятьдесят рублей. Если я напишу десять таких картин в месяц – то вот пятьсот рублей; а если их продам по сто рублей, то и вся тысяча в месяц. Недурная перспектива? Если я сам смотрю и не нагляжусь на фотографию, то, прибавив к ней намек еще на тон, я могу совершенно удовлетворить зрителя; тон – и размер. Я давно об этом думал; но, утомленный поисками заветного, я никогда не имел энергии приняться как следует за это здоровое дело. Бог с ней, с призмой – пусть природа сама говорит за себя. Призма – в орнаментистике и архитектуре – это музыка наша.

Жду вести. Обнимаю.

Твой Миша

Спасская-Садовая, д. Мамонтова.

1892 год. 7 сентября. Москва

Милая Нюта, что твой перевод в Москву? Что-то давно от тебя нет вестей и к нашим. Здорова ли ты? Я здоров и работаю над отделкой фасада флигеля д[ома] Мамонтова. Собираюсь писать сразу три большие картины: роща под Равенной из пиний, в которой прогуливался Дант (я привез чудные фотографии этой рощи), с фигуркой Данта. Макбета и трех ведьм (я на днях на Малом театре видел «Северные богатыри» Ибсена и мне страшно понравилось, как и все, что он пишет, – по-моему, это более гуманный Толстой и потому глубже и шире видящий). И наконец «Снегурочку» на фоне снежных сумерек.

Читала ли что-нибудь Ибсена? В последнем письме папы он пишет о своем предположении переехать в Москву. Я не совсем разделяю его взгляд на безразличие материальных условий Одессы и Москвы. Последняя несравненно дороже, потому что и климат суровее и расстояния громадные. Достать постоянную казенную или общественную деятельность Варе несравненно труднее: легче и богаче частный заработок – но это роскошный луг, который часто оказывается трясиной. Настя еще в таких летах, что о расширении круга артистических впечатлений ей еще думать рано. Совершенно достаточно Одесской школы: чем серьезнее она там займется, тем более залога успехов в будущем. И не лепкой заниматься, а рисунком. Как ты смотришь на все это? Жду весточки (Спасская-Садовая, д. Мамонтова. Москва). Обнимаю.

Твой Миша

1893 год Лето

Милая Нюта, никак не ожидал, распечатывая твое письмо, что оно из Одессы: само собою разумеется, что на марку и штемпель я позабыл посмотреть. Я последнее время все был в заботах, а потому мы и не увиделись, – благо хлопоты мои увенчались успехом. Я получил довольно большой заказ: написать на холстах три панно и плафон на лестницу д [ома] Дункер[148], женатого на дочери известного коллекционера Дмитрия Петровича Боткина[149], работа тысячи на полторы; что-нибудь относящееся к эпохе Ренессанса и совершенно на мое усмотрение.

Теперь обдумываю темы и положительно теряюсь в массе; но не унываю, потому что чувствую, что так выужу что-нибудь по своему вкусу. Аллегорические, жанровые или исторические сюжеты взять? Как ни симпатичны мне первый и третий, а какое-то чувство тянет к моде – к жанру. Теперь я опять уединился в номера С.-Петербург, и покуда все мои планы туриста, сына и брата, если не разлетелись, то отложены до осени. Крепко обнимаю всех наших. Очень рад предприимчивости Лили. Кто это Немировский и вообще попроси Лилюшу дать побольше подробностей предполагаемого турне. В какое время, какие места?

Решил пейзажи с фигурами. Материал огромный: более сотни отличных фотографий Италии; а не утилизировать это усовершенствование глупо. Совершенствование жизненной техники – вот пульс настоящий; он же должен биться и в искусстве. Никакая рука, никакой глаз, никакое терпение не сможет столько объективировать, как фотографическая камера, – разбирайся во всем этом живом и правдивом материале с твоей душевной призмой[150]: об его непризрачные рельефы она только протрется, – потускнела, слишком ревниво сберегаемая. Против чего я горячусь? Против традиций, которые, если бы им было даже и десять – пятнадцать лет от роду (как традиция наших передвижников), уже узурпируют абсолютизмом.

Какая-нибудь дрянная школа постановки голоса, искалечившая много природных даров в какое-то мурлыканье, горло-полосканье и вопли, смеет ставить себя музыкальным диктатором. И какая пошла оргия: бочкообразные бобелины (Клямжинская, Зембрих) изгримасничались в легкие флейточки; несчастные маломерные падчерицы карьеры раздулись в какие-то отчаянные драматические рупоры. Благо много пишется, а еще охотнее дается и слушается бессмысленной поддельной музыки, которая ничего не проигрывает от исполнения (напр[имер] «Паяцы»). Нет, инструментализм голоса и музыка, написанная хорошим автором, – единственные объекты работы. Не правда ли, Лиля? Еще раз обнимаю всех.

Твой брат Миша

Я буду, значит, лето в Москве, и тебе, Нюта, не будет так скучно вернуться в твои душные институтские палестины. Каланчевская, гост. С.-Петербург, № 36.

1893 год. Москва

Милая моя Нюта, как мне досадно, что уже столько раз не заставала меня дома: три дня я гостил в деревне у Любатович[151] – думая помочь своему ревматизму; три дня, с горя, что он ухудшился, и чтобы как-нибудь поддержать бодрость духа для предстоящего начала работ у Дункера уже на холстах и на месте, – я провел с Кончаловскими, у них и ночевал. Наконец в субботу очень бойко начал чертить углем; но ты представляешь, что такое отделывающийся дом: незапирающиеся рамы, хлопанье дверьми и адские сквозняки – словом, я еще больше простудился и решил, пока не поправлюсь, туда ни ногой.

Сейчас сижу дома и поджидаю аванса, в котором мне не откажут и о котором вчера написал, за одну домашнюю работу. Тогда примусь за серьезное леченье, состоящее в ваннах с предварительного, конечно, указания хорошего доктора. Другую часть лечения, т. е. борьбу с ломотой и болями, произвожу и сейчас усиленными приемами салицилки – теперь это признано лучшим средством в острых ревматизмах. Сегодня покуда не выходил: уж очень серая погода; поджидал тебя, думал, не заглянешь ли? Как твое здоровье? Если послезавтра меня не будет до первого [ча]су, то не соберешься ли ко мне: я тебя буду ждать до четырех. Обнимаю тебя.

Твой брат Миша

Четверг.

Р. S. Приходи, а то «скучно».

1894 год. 4 марта

Милая моя Нюта, пишу тебе с дороги, со ст. Смоленск, по пути в Sfuria в окрестностях Генуи, куда командирован С. И. Мамонтовым, чтобы, прожив вместе с его сыном[152] до времени принятых морских переездов, отправиться морем (Ливорно, Неаполь, Палермо, Мессина, Катания, Пирей, Константинополь) в Россию. Все мое пребывание за границей продлится месяца полтора или два; в конце его думаю побывать у наших в Одессе. Беру с собою целый арсенал художественных инструментов, чтобы запечатлеть это пребывание минимум в двадцати этюдах. Прости, что за хлопотами и спешностью отъезда не простился с тобой. Крепко обнимаю тебя. Вот и я завтра вступаю в тридцать девятую годовщину жизненного странствия. Пиши мне, милая моя: Italia, Sturla, presso Genova. Hotel dei Mille. Vrubel[153].

Горячо любящий тебя Миша

P.S. Этот адрес будет моим на две-три недели.

1894 год. Sturla (presso Genova). Март

Милая моя Нюта, как твое здоровье? Ты мне можешь написать пару словечек – Grece, Athenes, poste restante[154]. Завтра мы отправляемся морем в Неаполь, откуда через Бриндизи в Пирей, Афины, Константинополь, Одессу (где я увижу наших, но остаться мне не придется, потому что я должен сопутствовать Мамонтову до Москвы. Делаю этюды и глубоко огорчен, что не могу увезти всю окружающую красоту в более удачных и более полных художественных воспоминаниях[155].

Крепко обнимаю тебя.

Твой Миша

Можешь написать и Turquil, Constantinople, poste restante[156].

Около 18 апреля буду в Москве.

1896 год. Май. Москва

Прости мне, моя милая Нюта, что так долго оставил тебя в неизвестности о своей судьбе. Твое приглашение попрощаться уже не застало меня в Москве: я был в Нижнем, откуда вернулся только 22-го. Работал и приходил в отчаяние; кроме того, Академия воздвигла на меня настоящую травлю; так что я все время слышал за спиной шиканье. Академическое жюри признало вещи слишком претенциозными для декоративной задачи и предложило их снять. Мин[истр] фин[ансов] выхлопотал высочайшее повеление на новое жюри, не академическое, но граф Толстой и в[еликий] к[нязь] Влад. Алекс, настояли на отмене этого повеления.

Так как в материальном отношении (Мамонтов купил у меня эти вещи за пять тысяч рублей) этот инцидент[157] кончился для меня благополучно, то я и уехал из Нижнего, до сих пор не зная, сняли ли панно или только завесили. Теперь работаю морозовские панно и, вероятно, выберусь за границу к Н[адежде] И [вановне] не раньше конца июня. Свадьба не раньше 30-го. Конечно, из пяти тысяч мне осталось получить только одну тысячу, из которой, получив пятьсот, триста послал Наде и сто – Лиле; и этим я совершенно утешен в моем фиаско. Обнимаю тебя. Обними и поцелуй дорогих папу и маму, Варю и Настю.

Твой брат Миша

Москва. Садовая у Ильи-Пророка д. Арцыбушева.

Папу поблагодари за бумагу, которую я давно уже получил.

1896 год. Среда. Март. Москва

Милая Нюта, спасибо тебе за твое горячее поздравление с предстоящей мне переменой моей судьбы. В пятницу невеста моя – Надежда Ивановна Забела[158] проездом из Рязани (где она гостила у отца) за границу к матери будет в Москве; я думаю, что мне удастся удержать ее дня два-три и мы будем с ней у тебя. Я теперь страшно занят: Морозовские работы[159] и Нижегородская[160]. Только по окончании их, что будет не раньше конца мая, я поеду к невесте за границу, и там мы повенчаемся. Конечно, вытащим Лилю из Милана. Обнимаю тебя, дорогая.

Твой брат Миша

Я живу у С. И. Мамонтова. Черкни, в какой день ты не дежурная.

1896 год. Весна. Москва

Милая Анюта, прости, что так долго не показывался и молчал: теперь мне приходится очень много работать, наверстывать запущенное. Ты хочешь видеть мою скульптуру[161]; сейчас не время, потому что начал формовать из гипса частями, и поэтому плачевный вид разрозненности. Не будешь ли как-нибудь в моих странах потолковать? Все эти дни я буду до часу дома; а затем с семи. Сегодня не выхожу – у меня флюс. Заезжай. Кое-что покажу тебе у себя дома.

Твой брат Миша

1899 год. Январь. Москва

Милая Нюта, спасибо за весточку. Поздравляем тебя – я и Надя – с Новым годом. Обними папу и маму и поздравь их от нас. Мне ужасно стыдно, что за все праздники не собрался написать дорогим нашим папе и мамочке. Все бесконечные и мало подвигающие заботы в нашей с Надей артистической участи. Плюсы это: я закончил наконец морозовские панно и принялся за «Богатыря», которого еще летом писал. Пользуюсь светом, и потому все праздники и сейчас днем никуда не выхожу. Администрация нашей выставки (т. е. в Петербурге в Солян[ом] Гор[одке] Муз [ей] Штиглица) в лице Дягилева упрямится и почти отказывает мне выставить эту вещь, хотя она гораздо законченнее и сильнее прошлогодней[162], которую они у меня чуть не с руками оторвали.

Вещь почти кончена и радует меня настолько, что я хочу рискнуть с ней на академическую выставку, если примут. Ведь я аттестован декадентом. Но это недоразумение, и теперешняя моя вещь, мне кажется, достаточно его опровергает. Как видишь, я себя утешаю, потому что мне по крайней мере не мешают в моей мастерской. Наде грустнее: ее право на артистический труд в руках Мамонт[ова], у которого в труппе целых девять сопран и полный разгул фаворитизму и глумлению над заслугами. Ей мало приходится петь; опускаются руки на домашнюю работу; стерегут скука и сомнение в своих силах. Отдохнули мы немного, имея возможность принимать и попраздновать добрейшего Рим[ского]-Корсакова за время его пребывания в Москве на праздниках. Он кончил новую оперу на сюжет «Царская невеста» из драмы Мея. Роль царской невесты Марфы написана им специально для Нади. Она пойдет в будущем сезоне у Мамонтова; а покуда такой знак уважения к таланту и заслугам Нади от автора заставляет завистливую дирекцию относиться к ней еще суровее и небрежнее.

Не откажи, дорогая Нюта, хоть два раза в неделю черкнуть два слова о папином здоровье. Что наши дорогие молодожены[163]? Обнимаю всех крепко.

Твой Миша

1899 год. Март. Понедельник. Москва

Милая Нюта, спасибо тебе за пересланное письмо Нади и за последнее уведомление о здоровье папы. Как теперь его здоровье? Я в Петербург не ездил: мой «Богатырь» еще не продался, и я должен был сейчас же приняться за пушкинские иллюстрации[164], а теперь рисую камин для Мамонтова[165], чтобы поддержать свои финансы. Вследствие таких тесных обстоятельств я не мог и не могу ссудить тебя на путешествие.

Сейчас в Москве два гостя из Питера: княг[иня] Тенишева[166], которая нас, художников, угощает роскошными обедами и пригласила меня с Надей жить летом в одной из усадеб Орловской губ[ернии] совершенно отдельно; я думаю, это нас очень устроит, тем более что хуторская природа нам очень надоела. Второй гость – муж Надиной кузины – Цытович; он остановился у меня и сегодня уже уезжает. Надя поет очень мало и много скучает: слава богу, осталось теперь меньше двух недель. Есть ли надежда, что Володино прикомандированье обратится в перевод. Что молодожены? Если это тебя устроило бы, то пришли мне доверенность на получение твоей пенсии, которую я немедленно и вышлю. Обнимаю тебя. Обними папу, маму и всех милых наших.

Твой брат Миша

1899 год. Март. Суббота. Москва

Спасибо тебе, дорогая моя Нюточка, за всегдашнюю заботу обо мне. Кашель мой после нескольких кусочков лакрицы и приема 10 г хины прошел совершенно, и с тех пор я совершенно здоров. А вот Надя моя все скрипит; театральный доктор нашел у нее симптомы сильного малокровия. У ней очень плохой аппетит и частая бессонница. Так что завтра я еду к ней. Конечно, хорошо было бы, если бы она бросила сезон и вернулась в Москву. Но я понимаю, как не хочется ей оставить поприще состязания в самом разгаре.

Мои дела мне совершенно позволяют: балалайки[167] я кончил и деньги за них получил. «Демона» кончать всегда будет не поздно. А то маленькое, что я хотел написать для открытой уже нашим товариществом выставки, я безусловно не успею, так как она закрывается не в Вербное воскресенье, как предполагалось, а в ближайшее. В Киеве же за две недели я могу тоже создать какую-нибудь ценность акварелью. Жалко, что мы не увидимся на шестой неделе; но это тебе нисколько не помешает остановиться у нас. Я все инструкции относительно утреннего кофе и обеда оставил Паше. Спать предлагаю на моей постели. Обнимаю тебя, моя дорогая. Непременно же остановись у нас.

Твой брат Миша

1901 год. 11 мая [Хутор Ге]

Милая Анюта, вот мы уже окончательно водворились в хуторе после четырехдневной побывки в Киеве, который нам очень улыбнулся: такой он нарядный и цветущий. Компания тоже милая – три молод[ых] художника и музыкант[168]; все они у нас по очереди перегостят в хуторе[169]. Сегодня приезжает Замирайло[170]; я купил в Киеве хороший фотографический аппарат, но так как совершенно не умею с ним обращаться, то Замирайло научит меня и сделает к тому же необходимые снимки с сирени, которая уже в цвету. Холст, долженствующий воспринять сирень[171], в 4 3⁄4 арш [ина] длины и 3 арш [ина] вышины. Чем-то разрешатся все эти небывалые для меня сложные preliminaires[172]?

Спасибо за присылку вырезки из газеты. Журналы и газеты мы аккуратно получаем. Мы покуда обходимся с одной Настей: она, ничего, управляется – за наше пребывание в Киеве перемыла все полы и окна. Надин выходной костюм: синий сарафан, синяя кисейная кофточка, белая шляпа с голубым и белое шевиотовое фигаро слилось в довольно забавную смесь Empire с Москвой; Надя в нем щеголяла в Киеве. Напиши, как ты проводишь время. Здорова ли? Крепко обнимаю тебя. Надя тоже.

Твой брат Миша

1906. 6 февраля

Милая Анюта, поздравляю тебя с прошлым днем рождения и днем ангела. Передай Наде поздравление с успехом, который меня очень радует. Завтра я ей пошлю обещанный рисунок. Твои намерения осуществить было бы хорошо. Мне скучно безделие, а сам я не могу ни читать, ни рисовать[173]. Сердечный привет тебе и Наде.

Миша

Листки воспоминаний

Надежда Ивановна Забела

Я познакомилась со своим мужем М. А. Врубелем на сцене Панаевского театра, в Петербурге, где я в, самом начале своей карьеры пела в оперном товариществе. Как-то перед рождеством наш представитель передал нам о желании С. И. Мамонтова поставить на нашей сцене, но на свой счет и со своими декорациями, «Гензель и Гретель» Гумпердинка. Предложение было принято, и начались репетиции. Мне дана была роль Греты, Гензеля должна была петь Т. С. Любатович. И вот на одной из репетиций, еще первоначальных, утренних, я во время перерыва (помню, стояла за кулисой) была поражена и даже несколько шокирована тем, что какой-то господин подбежал ко мне и, целуя мою руку, воскликнул: «Прелестный голос!» Стоявшая здесь Т. С. Любатович поспешила мне представить: «Наш художник Михаил Александрович Врубель», и в сторону мне сказала: «Человек очень экспансивный, но вполне порядочный».

Оказалось, что Коровин, который писал декорации, серьезно заболел и заканчивать их приехал Врубель.

Так чувствителен к звуку голоса М. А. был всегда. Он тогда еле мог разглядеть меня, – на сцене было темно; но звук голоса ему понравился. Вообще, пение и музыку он любил чуть ли не больше всех других искусств. Почти всегда присутствовал он при разучивании мною с аккомпаниатором партий, и повторения не утомляли его. Не обладая никакими специальными музыкальными знаниями, М. А. часто поражал меня своими ценными советами и каким-то глубоким проникновением в суть вещи. Так было с партией «Морской царевны» и вообще с оперой «Садко». Мы с мужем приехали в Москву уже на второй сезон существования Частной оперы Мамонтова. Как раз собирались ставить «Садко», и я принялась готовить партию, хотя в первом спектакле пела другая артистка. Ко второму спектаклю ожидали Н. А. Римского-Корсакова, и Савва Иванович назначил меня, хотя, таким образом, мне пришлось выступить с одной оркестровой репетицией. А между тем я еще раньше слышала о строгости Н[иколая] Андреевича]. Можно себе представить, как я волновалась, выступая при авторе в такой трудной партии. Однако мои опасения оказались преувеличенными. После второй картины я познакомилась с Николаем Андреевичем и получила от него полное одобрение.

После того мне пришлось петь «Морскую царевну» около девяносто раз, и мой муж всегда присутствовал на спектаклях. Я даже как-то спросила его: «Неужели тебе не надоело?» – «Нет, – отвечал он, – я могу без конца слушать оркестр, в особенности МОРЕ. Я каждый раз нахожу в нем новую прелесть, вижу какие-то фантастические тона». С тех пор М. А. принимал самое близкое участие в разучивании мною опер Римского-Корсакова. «Псковитянку», «Веру Шелогу», «Царскую невесту», «Салтана», «Кощея» и множество романсов Р[имского]-Корсакова – все это я разучивала при нем и часто очень принимала во внимание его советы. Некоторые вещи он менее любил. Так, «Царская невеста», в которой партия Марфы была написана для моего голоса, ему меньше нравилась. Он не любил сюжета, не любил вообще Мея; меня это огорчало, так как я сильно увлекалась Марфой. Зато «Салтана» он обожал. Тут опять оркестр, опять новое море, в котором, казалось мне, М. А. впервые нашел свои перламутровые краски. Припоминается мне, как М. А. поразил известного пианиста, впоследствии дирижера Мариинского театра Ф. М. Блуменфельда. Я тогда готовила к концерту посвященную мне «Нимфу» Римского-Корсакова. Мих. А. подсказал на репетиции тонкие оттенки нюансов и темпа, что мы сейчас же приняли их к исполнению.

Во время своей болезни он продолжал любить музыку, только оркестровая, в особенности Вагнер, его утомляла; видно, для этого он был уже слаб. Зато до самого последнего времени, когда я его навещала, я напевала ему почти все новое, что я разучивала. И он часто, видимо, наслаждался, делал интересные замечания. Любил он также, когда я вспоминала то, что пела прежде, при нем, например молитву детей из «Гензель и Гретель». И сам он часто пел. Вспоминал «Садко» и, хотя, конечно, не мог всего спеть по недостатку голоса и уменья, удивительно помнил всякие подробности музыки. Вообще, во время его ужасной болезни, когда он уже ослеп, самые светлые впечатления его были – музыкальны. Здесь он иногда хоть на миг забывал о своем несчастье. Теперь, разучивая что-нибудь, я думаю о том – как бы это понравилось М. А. Но, увы, его уже нет.

СПб. 24 февраля

Последние годы жизни Врубеля

Екатерина Ивановна Ге

В первый раз я увидела Врубеля 1896 года 2 января. Сестра моя, Надежда Ивановна Забела, впоследствии жена Врубеля, в этот вечер в первый раз пела в опере «Гензель и Грета» Гумпердинка. Оперу эту поставил С. И. Мамонтов в частном товариществе в Панаевском театре. Мамонтов, богатый купец и коммерсант, много раз держал оперу и занимался этим больше по вкусу, чем для выгоды; он поступал широко и теперь для постановки привез из Москвы художников, чтобы писать декорации. Приехали Коровин и Врубель, которые давно уже были знакомы с Мамонтовым, часто живали у него.

В этот вечер у меня были гости, так как брат мой приехал ненадолго из Черниговской губернии, и у нас собрались наши родственники и друзья, чтобы видеть его. Я знала, что сестре Надежде Ивановне неприятно, что на первом представлении, где она играла новую роль Греты, не будет никого из ее близких, и потому поехала на первый акт, рассчитывая, что гостей моих еще не будет. Театр был не совсем полон, значит, настоящего успеха на первом представлении еще не было. Я пошла к Наде в уборную и просила сейчас же после представления приехать домой. Мы сидели за чаем, когда приехала Надя и с ней Врубель, маленького роста блондин, кудрявый, на вид совсем молодой человек, хотя ему было уже около сорока лет. Он сказал мне, что Мамонтов, Любатович, исполнявшая Гензеля, и другие артисты оперы просят меня на сегодня непременно отпустить Надю на товарищескую пирушку после первого представления. Я, конечно, ее и не отговаривала, тем более что я заметила, что Надя как-то особенно моложава и интересна, и сообразила, что это от атмосферы влюбленности, которою ее окружал именно этот Врубель. Надя пошла переодеваться, а Врубель посидел несколько времени с нами, поджидая ее.

Не скажу, чтобы в этот вечер он произвел на меня какое-нибудь впечатление; фамилия его мне была неизвестна; но я заметила, что он смотрит на наши картины как художник. Я слышала, что Врубель приехал из Москвы, и мне показалось, что и по выговору он москвич. Врубель, по-видимому, увлекся сестрою с первого раза: как только он ее увидел и услышал, он сейчас же стал за нею сильно ухаживать. Сестра рассказывала так про первую встречу: она пела на репетиции на полутемной сцене, вдруг к ней бросается невысокий человек, целует ей обе руки и говорит: «Какая прелесть!» Сестра была поражена и сконфужена; но Любатович сказала ей: «Это художник Врубель, очень уже экспансивный, но человек хороший и приличный».

Каждый день, раньше, чем мы вставали, Врубель приходил к нам и ждал Надю в гостиной, куда она выходила после завтрака. Потом он сопровождал Надю на репетиции опер и всюду. Жил Врубель у Мамонтова, у которого в Петербурге была квартира, а в Москве дом, и он всегда окружал себя художниками и артистами, как Медичисы, на которых он желал походить. Мамонтов говорил Наде, что он считает Врубеля самым талантливым из живущих художников. Врубель затеял картину «Гензель и Грета», на которой он изображал Надю и Любатович под видом детей. Надя мне сказала, что, если эта картинка удастся, она согласится выйти замуж за Врубеля, а сделал он ей предложение, кажется, чуть не с первого раза, как только они познакомились. Надю смущало, что она слышала и даже видела, что Врубель пьет, что он очень беспорядочно относится к деньгам, сорит ими, а зарабатывает редко и случайно. Картинка удалась. Она была продана г. Кривошеину очень дешево, как все, что продавал тогда Врубель, и сестра моя дала слово Врубелю. Сезон кончился, настал пост, и в этот год спектаклей в посту не было, – и сестра моя собиралась поехать к отцу в Рязань, чтобы представить ему своего жениха.

У нас Врубель бывал женихом только раза два, обедал у нас и выпил с моим мужем на ты, видно, что, как человек влюбленный, он очень желал поскорее сблизиться и с семьей своей будущей жены. Я тоже желала его узнать, так как скоро он должен был быть нам родным; но я в это время была больна, потом болели у меня дети, и все это отвлекало меня. Вот выписка из моего дневника того времени: «10 марта. Врубель объявил, что он сегодня же уезжает в Москву, чтобы быть поближе к Наде. Он остался у нас обедать, но как-то вяло разговаривал сегодня, поздно ушел и, может быть, опоздал на поезд. Когда он с нами прощался, он поцеловал мне руку, поцеловал детей, потянулся поцеловать Петрушу, и показался мне слабым, таким маленьким, – мне стало его жалко, и это второй раз, что я испытываю именно это относительного его, я мало верю в его будущность, мало у него сил. Он сказал нам, что и с нами ему жаль расстаться, что он нас уже полюбил. Я при нем получила письмо от Нади и прочла ему кое-что. Он говорит, что, если бы она ему отказала, он лишил бы себя жизни. Я этому не верю».

Надя и Врубель проектировали венчаться в Петербурге; Мамонтов должен был быть посаженным отцом, я – посаженной матерью, потом они должны были ехать в Нижний Новгород, где в этом году была выставка. Мамонтов заказывал Врубелю два панно в Нижнем Новгороде, а Надя должна была петь в опере. Не знаю, по какой причине планы венчаться в Петербурге не осуществились. Надя из Рязани поехала за границу, где в это время была мамаша с нашей больной сестрой. Врубель же отправился в Нижний Новгород и написал там два громадных панно «Микула Селянинович» и «Принцесса Греза». Панно эти были забракованы выставочной комиссией, и Мамонтов показывал их в каком-то отдельном помещении. Дедлов в «Неделе» очень хвалил «Микулу Селяниновича» и называл гениальным произведением: «Я не видел панно в незаконченном их виде, но видел теперь и думаю, что мы имеем дело с выдающейся работой г. Врубеля. Панно „Принцесса Греза“ я считаю, при прекрасных деталях, вещью условной, хотя такого условного в искусстве много: и мазки г. Репина условны, и ходульная на первый взгляд игра в „Жанне д Арк“ Сары Бернар условна. Что касается другого панно – „Микула Селянинович“, то в этом роде я ничего подобного не видал. Я считаю, что это панно – наше классическое произведение. Я долго стоял пред этой чудной картиной. До сих пор я охвачен этой страшной мощью, этой силой, этой экспрессией фигур Микулы, Вольги, его коня. Наблюдения из народной жизни – сфера, особенно интересующая меня, и я думал: какой непонятной силой г. Врубель выхватил все существо землепашца-крестьянина и передал его в этой страшно мощной и в то же время инертной фигуре Микулы, во всей его фигуре, в его детских голубых глазах, меньше всего сознающих эту свою силу и так поразительно выражающих ее. А этот образ Вольги – другого типа, варяга, колдуна и чародея, – его ужас, дикая жажда проникнуть, понять этого гиганта-ребенка, который победил его, победе которого он еще не может поверить. Картина, ошеломляющая по силе, движению, – она вся красота. Я был в художественном отделе выставки и, на мой взгляд, там она была бы самым выдающимся украшением всего отдела».

Произведения это очень большого размера, и Врубель говорил еще в Петербурге, что он сделает эскизы, а чтобы писать самые панно, наймет молодых художников. Я заметила ему: «Разве вы будете удовлетворены чужою работою?» Врубель ответил мне: «Рафаэль всегда так делал, оттого он и написал такое количество произведений; конечно, нужно проходить потом сверх своей кистью». Я тогда не видела еще ничего из произведений Врубеля и очень интересовалась ими, спрашивала у всех, бывших в Нижнем Новгороде, как нравятся произведения Врубеля. Но, увы, отзывы были неутешительные: один говорил, что он ничего не понимает в этих картинах, другой – что неоконченности их такая, как у детей. Не знаю, что заплатил Мамонтов Врубелю; но в это самое время Врубель получил еще заказ у Морозова на панно для дома и написал пять панно[174]. Написав и получив деньги, Врубель поехал за границу в Avants sur Montreux, где находилась тогда сестра с мамашей и другой сестрой. Они все поехали в Женеву и там венчались 28 июля. После женитьбы новобрачные поехали в Люцерн, чтобы там провести медовый месяц. Своими панно Врубель приобрел много денег и сделал сестре массу подарков, покупал он все лишь самое великолепное и дорогое.

Врубель очень восхищался наружностью и сложением сестры и благодарил мамашу как автора. В наружности сестры не было ничего классического и правильного, и я слышала отзыв, что Врубель выдумал красоту сестры и осуществил в портретах, хотя, по-моему, он часто преувеличивал именно ее недостатки, так как они особенно нравились ему. Врубеля прельщало и то, что сестра много моложе его, он говорил, что он влюблен именно потому, что она еще молода, сравнительно с ним, мало знает жизнь.

Письмо Нади, первое после замужества, 30 июля (12 августа): «Вот уже четвертый день, что мы женаты, а мне уже кажется очень давно, мы как-то удивительно сошлись с Михаилом Александровичем, так что никакой gene не существует, и мне кажется, что мы давно муж и жена. Свадьба, хотя без приглашенных, была парадная… На другой день мы уехали в Люцерн, мама и Ольга нас провожали, здесь мы устроились в пансионе на возвышении с великолепным видом на озеро, рядом мы нашли, на свое счастье, atelier, так как М. А. сейчас должен исполнить еще один запоздавший заказ. В Мих. Ал. я каждый день нахожу новые достоинства; во-первых, он необыкновенно кроткий и добрый, просто трогательный, кроме того, мне всегда с ним весело и удивительно легко. Я безусловно верю в его компетентность относительно пения, он будет мне очень полезен, и кажется, что и мне удастся иметь на него влияние. Деньги я у него все отбираю, так как он ими сорит. Конечно, бог знает, что будет, но начало хорошо, и я себя пока чувствую прекрасно. В конце августа мы собираемся морем из Генуи проехать в Константинополь и Афины, остановиться в Севастополе, повидать родителей Мих. Ал. и потом в Харьков приедем 4 или 5-го».

Осенью молодожены поехали в Харьков, где сестра была ангажирована в оперу. Работ никаких Врубелю не представлялось, и он говорил моему отцу, что теперь ему приходится жить на счет жены, хотя он делал какую-то скульптуру для Мамонтова. Я очень мало знаю о жизни в Харькове, только лишь по письмам. Михаил Александрович в Харькове начал сочинять все оперные костюмы сестры для «Дубровского», «Паяцев», «Мазепы». Костюм Недды стоил всего шесть рублей, и шляпу Врубель сделал собственноручно. В Харькове Врубели не дожили до конца сезона и переехали в Москву, и сестра поступила в оперу Мамонтова. Весною Врубель получил от Саввы Морозова большой заказ панно «Времена дня» для его нового дома в Москве: «День», «Утро» и «Вечер». Врубель, на радостях, что он заработает много денег, кажется, семь тысяч, поехал с женою в Рим писать первое панно «День». Я этого панно никогда не видела, мне рассказывали, что на нем много работает людей и Забота изображена слишком хорошенькой женщиной. В Риме Врубели жили очень весело в обществе русских художников: братьев Сведомских, Риццони и других.

В конце мая приехали Врубели к нам в хутор, Черниговской губернии. Я предполагала, что так как Врубель привык жить у таких богатых людей, как Мамонтов, то ему в нашей простой обстановке будет неприятно; но он говорил, что привык ко всякому образу жизни, бывало и совсем бедствовал, ему хотелось теперь окружить роскошью лишь жену. Мы уступили Врубелю мастерскую Николая Николаевича Ге, это большая комната в 16 аршин длины и 10 ширины, – и Михаил Александрович с первых же дней приступил к работе.

Воспоминания о Врубеле в «Моей жизни»

Константин Алексеевич Коровин

Среди моих друзей, которые были лишены этих низких чувств зависти, были В. А. Серов и М. А. Врубель. Почти все другие были ревнивы и завистливы.

Среди художников и артистов я видел какую-то одну особенную черту ловкачества. Когда кого-либо хвалили или восторгались его созданием, то всегда находились люди и голоса, тут же говорили: «Жаль, пьет». Или «он мот», или вообще «знаете, ведет себя невозможно». Огромную зависть вызывал М. А. Врубель своим настоящим гениальным талантом. Он был злобно гоним. Видевшие его великий талант его травили и поносили, и звали темные силы непонимания растоптать его, уничтожить и не дать ему жить. Пресса отличалась в первых рядах этого странного гонения на неповинного ни в чем человека. М. А. Врубель – чистейший из людей, кротко сносил все удары судьбы и терпел от злобы и невежества всю свою жизнь. Врубель был беден и голодал, голодал среди окружавшего богатства огромной России. В моей жизни великое счастье – встреча и жизнь с этим замечательным человеком возвышенной души и чистого сердцем, с человеком просвещенным, светлого ума. Это был один из самых просвещенных людей, которых я знал. Врубель никогда не сказал, что это не так, что неинтересно. Он видел только то, что значительно и высоко. Я не чувствовал себя никогда с ним в одиночестве.

Савва Иванович Мамонтов только в конце жизни понял талант М. А. Врубеля. В. И. Суриков был поражен работами Врубеля. Прочие долго не понимали его. П. М. Третьяков приехал ко мне, в мою мастерскую, уже во время болезни Врубеля и спросил меня об эскизе Врубеля «Хождение по водам Христа». Я вынул этот эскиз из папки, который приобрел у Врубеля раньше и раньше показывал его Павлу Михайловичу в своей мастерской на Долгоруковской улице, где мы жили вместе с Врубелем. Павел Михайлович раньше не обратил на него никакого внимания и сказал мне, что он не понимает таких работ. Помню, когда вернулся Врубель, то я сказал ему:

– Как странно… Я показывал твои эскизы, вот этот – «Хождение по водам», а также иллюстрации к «Демону», он сказал, что он не понимает.

Врубель засмеялся. Я говорю:

– Чему ж ты рад?

– А знаешь ли, я бы огорчился, если бы он сказал, что он это понимает.

Я был удивлен таким взглядом. Я достал эскиз Врубеля и поставил его на мольберт перед Третьяковым.

– Да, – сказал тот, – я не понял раньше. Уж очень это как-то по-другому.

На другой стороне этого картона, где был эскиз Врубеля, был тоже акварельный эскиз его работы театральной занавеси, изображающий ночь в Италии, где музыканты играют на инструментах и женщины слушают их. Костюмы этих фигур говорили об эпохе Чинквеченто[175]. Павел Михайлович хотел разрезать этот картон и эскиз занавеса возвратить мне. Третьяков хотел мне заплатить деньги за эскиз «Хождение по водам». Я просил Павла Михайловича принять эскиз этот как дар.

Умер Врубель. Умер и Павел Михайлович Третьяков. Эскиз «Хождение по водам» был выставлен им при жизни в галерее. И когда, после его смерти, заведовали галереей Остроухов, Серов и Щербатов, то я написал письмо им, что нет ли сзади картона «Хождение по водам» другого чудесного эскиза Врубеля. Они посмотрели, вынули из рамы и увидели, что на той стороне картона был эскиз занавеса. Как странно, что Павел Михайлович на всю жизнь заклеил в раму и обернул к стене замечательный эскиз Врубеля. Остроухов разрезал картон, и эскиз занавеса хотел отдать мне, но я и его пожертвовал галерее. Закупочная комиссия Третьяковской галереи не приобрела у Врубеля его картины «Демон», находившейся на выставке «Мира искусства» в Петербурге, еще при жизни Врубеля. Но после смерти та же комиссия перекупила его для Третьяковской галереи от фон Мекка и заплатила в пять раз дороже, чем просил за свою картину Врубель. Странно, что Врубель относился к театру С. И. Мамонтова без особого увлечения. Говорил, что певцы поют как бы на каком-то особенном языке – непонятно, и предпочитал итальянцев. Про Шаляпина сказал Савве Ивановичу, что он скучный человек и ему очень тяжелы его разговоры. «Он все что-то говорит, так похоже, как плохая прислуга, всегда обиженная на своих господ».

Это оригинальное мнение удивило и меня, и Савву Ивановича. Врубель никогда не смотрел ничьих картин. Раз он как-то немножко похвалил меня, сказав:

– Ты видишь краски цветно и начинаешь понимать декоративную концепцию…

Репину сказал как-то у Мамонтова в Абрамцеве, что он не умеет рисовать. Савва Иванович обиделся за Репина и говорит мне:

– Ну и странный этот человек – Врубель.

Гостив в Абрамцеве, Врубель подружился с гувернером-французом, стариком Таньоном, и они целый день разговаривали.

– Вы думаете, о чем они говорят? – сказал мне Савва Иванович. – О лошадях, о парижских модах, о том, как повязывается теперь галстук и какие лучшие марки шампанского. А странный это артист, а какой он элегантный и как беспокоится о том, как он одет.

Когда я спросил Врубеля о Репине, он ответил, что это тоска, и как живопись, и как мышление. «Что же он любит? – подумал я. – Кажется, только старую Италию. Из русских – Иванова и Академию художеств».

– Любишь ли ты деревню? – спросил я его.

– Конечно, – ответил Врубель, – как же не любить природу. Но я не люблю людей деревни, они постоянно ругают мать: «мать», «мать твою…». Это отвратительно, – сказал он. – Потом, они жестоки с животными и с собаками…

И я подумал: «Все же Врубель особенный человек».

Врубель окружал себя странными людьми, какими-то снобами, кутилами, цирковыми артистами, итальянцами, бедняками, алкоголиками. Врубель никогда не говорил о политике, любил скачки, не играл в тотализатор, совершенно презирал игру в карты и игроков. Будучи в Монте-Карло с Сергеем Мамонтовым, ушел из казино, сказав: «Какая скука». Но любил загородные трактиры и убогую харчевню, любил смотреть ярлыки бутылок, особенно шампанского разных марок. И однажды сказал мне, показав бутылку:

– Смотри, ярлык, какая красота. Попробуй-ка сделать – это трудно. Французы умеют, а тебе не сделать.

Врубель поразительно рисовал орнамент, ниоткуда никогда не заимствуя, всегда свой. Когда он брал бумагу, то, отметив размер, держа карандаш, или перо, или кисть как-то в твердой руке боком, в разных местах бумаги наносил твердо удары-черты, постоянно соединяя в разных местах, потом вырисовывалась вся картина. Меня и Серова поражало это.

– Ты знаешь костюм и убор лошади? – спросил я, увидав средневековую сцену, которую он поразительно нарисовал.

– Как сказать, – ответил Врубель, – конечно, знаю, в общем. Но я ее вижу перед собой, и вижу такую, каких не было…

Врубель рисовал женщин, их лица, их красоту с поразительным сходством, увидав их только раз в обществе. Он нарисовал в полчаса портрет поэта Валерия Брюсова, только два раза посмотрев на него. Это был поразительный рисунок. Он мог рисовать пейзаж от себя, только увидав его одну минуту. Притом всегда он твердо строил форму. Врубель поразительно писал с натуры, но совершенно особенно, как-то превращая ее, раскладывая, не ища никогда протокола. Особенно он оживлял глаза. Врубель превосходно рисовал и видел характер форм. Он как бы был предшественником всего грядущего течения, искания художников Запада. Из русского искусства он был восхищен иконами новгородцев. Фарфоры Попова и Гарднера восторгали его так же, как в литературе Пушкин и Лермонтов; он считал, что после них в литературе русской наступил упадок.

– Нет возвышенности, – говорил Врубель.

Про Левитана он сказал, что это слабое подражание барбизонцам – французам; импрессионисты это всегда делают лучше. Ценил Левицкого, Боровиковского, Крапивинова, Иванова, Брюллова и старых академиков… Как-то его спросил мой приятель Павел Сучков о крепостном праве.

– Да, недоразумения были везде, и на Западе. Чем лучше узаконенное право первой ночи? А раньше – инквизиция. Этого, кажется, как-то мало было в России. Но жаль, что народ оставили без понимания своих творцов красоты. Ведь у нас не знают Пушкина, а если и читают, то это такое малое количество. А жаль…

Раз кто-то сказал при Врубеле, что в России – повальное пьянство.

– Неправда, – ответил он, – за границей пьют больше. Но там на это не обращают внимания, и пьяных сейчас же убирает отлично поставленная полиция. И это незаметно.

Как-то летом у Врубеля, который жил со мной в мастерской на Долгоруковской улице, не было денег. Он взял у меня двадцать пять рублей и уехал. Приехав вскоре обратно, он взял большой таз и ведро воды и в воду вылил из пузырька духи, из красивого флакончика от «Коти». Разделся и встал в таз, поливая себя из ведра. Потом затопил железную печь в мастерской и положил туда четыре яйца и ел их с печеным хлебом. За флакон духов он заплатил двадцать рублей.

– А чудно, – говорю я ему. – Что же это ты, Миша…

Он не понял. Это было будто так необходимо. Раз он продал дивный рисунок из «Каменного гостя» – Дон Жуан – за три рубля. Так просто кому-то. И купил себе белые лайковые перчатки. Надев их раз, бросил, сказав: «Как вульгарно…»

Врубель мог жить месяц на три рубля, ел один хлеб с водой, но никогда ни у кого, кроме меня, не брал взаймы. Врубель много рисовал, делал акварели-фантазии, портреты и бросал их там, где рисовал. Я никогда не видал более бескорыстного человека. Когда он за написанные Морозову панно получил пять тысяч рублей, то он устроил обед в гостинице «Париж», где жил. На этот обед он позвал всех там живущих. Когда я пришел поздно из театра и увидал столы, покрытые бутылками вин, шампанским, массу народа, среди них цыганки, гитаристы, оркестр музыки, каких-то военных, актеров, и Миша Врубель угощал всех. Как метрдотель носил завернутое в салфетку шампанское и наливал всем.

– Как я счастлив, – сказал он мне. – Я испытываю чувство богатого человека. Посмотри, как хорошо все настроены и как рады.

Все пять тысяч ушли, и еще не хватило. И Врубель работал усиленно два месяца, чтобы покрыть долг.

Метрдотель-иностранец из ресторана «Эрмитаж» в Москве однажды сказал мне про Врубеля, что ему приятно служить, так как он понимает. «Это господин настоящий, и с ним я говорю по-английски».

Врубель говорил на восьми языках; он окончил Петербургский университет – два факультета: юридический и историко-филологический, оба с золотыми медалями, и Академию художеств, где в оригиналах, рядом с Бушневым, Егоровым, Бруней, Брюлловым, висели его замечательные рисунки с нагой натуры. Будучи славянином, Врубель был в отдаленности поляк по происхождению. Много жил за границей. Любил ли он заграницу? Я его как-то спросил об этом.

– Да, – ответил он, – мне нравится: там как-то больше равенства, понимания. Но я не люблю одного: там презирают бедность. Это несправедливо и неверно, и нехорошо. В России есть доброта и нет меркантильной скупости. За границей неплохо жить, я люблю, так как там о тебе никто не заботится. Здесь как-то все хотят тобой владеть и учить взглядам, убеждениям. Это так скучно, надоело. Подумай, как трудно угодить, например, Льву Николаевичу Толстому. Просто невозможно. А сколько всех, которые убеждены в своей истине и требуют покорности, именно там и в том, где нужна свобода. Императрица Екатерина женщина была умная и на проекте Академии начертала: «Свободным художествам»…

Последняя работа Врубеля[176]

Валерий Яковлевич Брюсов

Н[иколай] П[авлович] Рябушинский задумал собрать для «Золотого Руна», которое он издавал, серию портретов современных русских писателей и художников. Портрет К. Д. Бальмонта написал В. А. Серов; Андрея Белого – Л. С. Бакст; Вячеслава Иванова – К. А. Сомов. Сделать мой портрет Н[иколай] П[авлович] решил предложить Врубелю. Это было в 1905 году. Врубель жил тогда в психиатрической лечебнице доктора Ф. А. Усольцева, в Петровском парке. Заехав за мной утром, Н[иколай] П[авлович] повез меня знакомиться с Врубелем. Раньше с Врубелем встречаться мне не приходилось. Но у нас было много общих знакомых. Я многое слышал о Врубеле сначала от М. А. Дурнова[177], которому пришлось быть печальным свидетелем начинавшегося у Врубеля недуга, потом от членов Московского товарищества художников, со многими из которых я был близок и которые гордились тем, что Врубель выставлял свои полотна на их выставках. Кроме того, уже давно, после «Пана», после «Тридцати трех богатырей», после «Фауста», я был страстным поклонником его творчества («Демона» мне на выставке не довелось видеть).

Лечебница доктора Усольцева состояла из двух скромных деревенских домиков, расположенных в небольшом парке, в пустынном переулке, около Зыкова. Была еще зима, везде лежал снег, кругом было безлюдно. Внутри дома оказались простенькие комнаты, со стенами без обоев, с рыночной мебелью, не впечатления «больницы», но все же было неуютно и не живо. Д-р Усольцев, знакомый всей Москве завсегдатай всех «премьер», человек поразительно живой, интересный, но со странно сумасшедшими глазами, пригласил подождать минутку. Вот отворилась дверь, и вошел Врубель. Вошел неверной, тяжелой походкой, как бы волоча ноги. Правду сказать, я ужаснулся, увидя Врубеля. Это был хилый, больной человек в грязной измятой рубашке. У него было красноватое лицо; глаза – как у хищной птицы; торчащие волосы вместо бороды. Первое впечатление: сумасшедший!

После обычных приветствий он спросил меня:

– Это вас я должен писать?

И стал рассматривать меня по-особенному, по-художнически, пристально, почти проникновенно. Сразу выражение его лица изменилось. Сквозь безумие проглянул гений. Так как у Врубеля не оказалось ни красок, ни угля, ни полотна, то первый сеанс пришлось отложить. Н. П. Рябушинский обещал прислать ему все нужное для рисования. Понемногу разговор завязался. Д-р Усольцев принес бутылку вина и предложил стакан Врубелю.

– Нет, мне нельзя пить, – возразил он.

– Немного можно, если доктор позволяет, – сказал Усольцев.

– Я все свое вино уже выпил, – ответил Врубель, отодвигая стакан. Сначала Врубель больше молчал, потом стал говорить. Это была какая-то беспрерывная речь, цепляющаяся за слова, порой теряющая нить, часто бесцветная, но минутами поразительно яркая. Среди длинного ряда незначительных лишних фраз он высказал два-три афоризма, тогда поразивших меня своей меткостью. Уходя от Врубеля, я видел его сотоварищей по лечебнице. Они сидели в гостиной в ожидании обеда, тупо и бессмысленно уставившись в одну точку. Я подумал о том, как страшно жить в таком обществе.

Следующий раз я привез Врубелю от Н. П. Рябушинского ящик с цветными карандашами. Полотно уже было заготовлено, и Врубель тотчас же приступил к работе. Скажу, к слову, что первое время Врубель должен был привязывать полотно к спинке кресла, так как мольберта у него не было. Позже, по моей просьбе, Н[иколай] П[авлович] прислал и мольберт. Врубель сразу начал набрасывать углем портрет, безо всяких подготовительных этюдов. В жизни во всех движениях Врубеля было заметно явное расстройство. Но едва рука Врубеля брала уголь или карандаш, она приобретала необыкновенную уверенность и твердость. Линии, проводимые им, были безошибочны. Творческая сила пережила в нем все. Человек умирал, разрушался, мастер – продолжал жить. В течение первого сеанса начальный набросок был закончен. Я очень жалею, что никто не догадался тогда же снять фотографию с этого черного рисунка. Он был едва ли не замечательнее по силе исполнения, по экспрессии лица, по сходству, чем позднейший портрет, раскрашенный цветными карандашами.

Во второй сеанс Врубель стер половину нарисованного лица и начал рисовать почти сначала. Я был у Врубеля раза четыре в неделю, и каждый раз сеанс продолжался три-четыре часа с небольшими перерывами. Позировал я стоя в довольно неудобной позе, со скрещенными руками, и крайне утомлялся. Врубель же словно не чувствовал никакой усталости: он способен был работать несколько часов подряд, и только по моей усердной просьбе соглашался сделать перерыв и выкурить папиросу. Во время сеанса Врубель говорил мало; во время отдыха, напротив, разговаривал очень охотно. В речи он по-прежнему часто путался, переходил от одного предмета к другому по чисто случайным, словесным ассоциациям; но, когда разговор касался вопросов искусства, как бы преображался. С особой любовью Врубель говорил о Италии. Он изумлял необыкновенной ясностью памяти, когда рассказывал о любимых картинах и статуях. В этой ясности памяти было даже что-то болезненное. Врубель мог описывать какие-нибудь завитки на капители колонны, в какой-нибудь Венецианской церкви, с такой точностью, словно лишь вчера тщательно изучал их. С исключительным восторгом отзывался он о картинах Чимы да Канельяно.

«У него необыкновенное благородство в фигурах», – не раз повторял он.

Первые дни я не замечал резких проявлений душевного расстройства в Врубеле. Между прочим, он интересовался моими стихами, просил принести ему мои книги и на другой день говорил о стихотворениях, которые ему прочли накануне (слабость глаз не позволяла ему читать самому), – говорил умно, делая тонкие критические замечания. Он показывал мне свои новые начатые картины:

«Путники, идущие в Эммаус» и «Видение пророка Иезекииля». Сказать, между прочим, они тогда были уже в том виде, в каком остались и теперь, так что мой портрет был самой последней работой, над которой трудился Врубель. По поводу «Видения пророка Иезекииля» Врубель долго объяснял мне, что до сих пор все неверно понимали то место Библии, где это видение описано. Врубелю нередко читали на ночь Библию, и он был изумлен, заметив, что обычное понимание видения – неправильно, не соответствует прямым словам Библии. Тогда я не удосужился проверить это замечание, а теперь мне уже не хочется делать это: я предпочитаю верить Врубелю на слово. Тем более я был поражен, когда однажды утром д-р Усольцев, понизив голос, рассказал мне, что он видел накануне.

Придя поздно вечером к Врубелю, он застал его совсем раздетым, на корточках, кругом обходящим свою комнату. На вопрос доктора, что он делает, Врубель, смутясь, ответил, что на него наложена епитимья. За свои грехи он должен сто раз обойти, в таком неудобном положении, вокруг своей комнаты…

– Насилу я уговорил его лечь, – закончил рассказ д-р Усольцев.

На меня этот рассказ произвел впечатление гнетущее, а через минуту вошел сам Врубель, столь же спокойный, можно сказать, добродушный, как всегда, и тоже, как всегда, сосредоточенно принялся за работу. Скоро, однако, и мне пришлось быть, с горестью, свидетелем душевного расстройства Врубеля.

На ближайшем сеансе, все продолжая рисовать, он как-то странно сжал губы, вдруг спросил меня:

– А что, вы ничего не слышите?

– Нет, ничего, ровно ничего.

После маленькой паузы Врубель заговорил опять:

– А мне вот кажутся голоса… я думаю, что это говорит Робеспьер.

– Полноте, М[ихаил] Александрович], – возразил я, – Робеспьер давно умер, как бы он мог заговорить с вами?

Врубель опять замолчал, но, по-видимому, галлюцинация не покидала его, потому что он еще несколько раз старался выспросить меня, точно ли я не слышу никаких голосов. Потом подобные сцены стали повторяться. Работая над портретом, обдуманно «иллюминируя» лицо портрета цветными карандашами, Врубель неожиданно начинал говорить о тех голосах, которые преследуют его. Впрочем, ему случалось добавлять:

– Да, может быть, это все галлюцинация.

Но, кажется, сам он такому объяснению не верил. Он это добавлял, так сказать, «из приличия». Один раз он спокойно сказал мне, что накануне был суд революционного трибунала, который приговорил его к смерти. Я постарался разубедить его, указывая на то, что, если бы суд действительно состоялся, он, Врубель, был бы теперь в тюрьме и не мог бы писать моего портрета. Врубель сделал вид, что согласился с моим доказательством.

Очень мучила Врубеля мысль о том, что он дурно, грешно прожил свою жизнь, и что, в наказание за то, против его воли, в его картинах оказываются непристойные сцены. Особенно беспокоился он за недавно им законченную «Жемчужину».

– Вы ее видели? – спрашивал он меня. – Не заметили в ней ничего?

– Прекрасная картина, М[ихаил] Александрович], – ответил я. – Одна из лучших ваших вещей.

– Нет, – беспокоился Врубель, – там, знаете, одна фигура так прислонена к другой… я ничего такого не думал… Это получилось само собой… Непременно надо будет переделать… – И потом, несколько понизив голос, он добавил, но так, что нельзя было различить, говорит ли в нем безумие или истинная вера:

– Это – он (Врубель разумел Дьявола), он делает с моими картинами. Ему дана власть за то, что я, не будучи достоин, писал Богоматерь и Христа. Он все мои картины исказил…

Все это мешало Врубелю работать над моим портретом, работать медленно, упорно, но с уверенностью и с какой-то методичностью. С каждым днем портрет оживал под его карандашами. Передо мной стоял я сам со скрещенными руками, и минутами мне казалось, что я смотрю в зеркало. В той атмосфере безумия, которая была разлита вокруг, право, мне нетрудно было по временам терять различие, где я подлинный: тот, который позирует и сейчас уедет, вернется в жизнь, или другой, на полотне, который останется вместе с безумным и гениальным художником. Несомненно, была пора, когда неоконченный портрет был гораздо замечательнее того, что мы видим теперь. Он был и более похож и более выразителен. Продолжая работать, Врубель много испортил в своем последнем произведении. Не вспомню с точностью, сколько именно раз позировал Врубелю. Во всяком случае очень много раз. Весной мне пришлось на две недели уехать в Петербург. Вернувшись в Москву, я тотчас вновь явился к Врубелю. Его я нашел сильно переменившимся к худшему. Лицо его как-то одичало. Глаза потеряли способность всматриваться пристально, – они смотрели, словно не видя; он должен был подходить близко к предмету, чтобы рассмотреть его. Движения стали еще более затрудненными: когда Врубелю пришлось, при мне, пройти из одной дачи в другую, он уже не мог идти сам, – его пришлось вести. Врубель возобновил работу над портретом.

На первом же сеансе он спросил меня, видел ли я в Петербурге его «Морскую царевну», полученную в дар Музеем Александра III. Я ответил, что видел, прибавив восторженные похвалы этой картине, которая, по моему мнению, принадлежит к числу совершеннейших, наиболее законченных, наиболее гармоничных созданий Врубеля.

– Как хорошо, что эта вещь наконец в музее, – сказал я. – До сих пор тысячи ваших поклонников были лишены возможности видеть подлинные ваши картины.

– А вы в ней ничего не заметили? – спросил Врубель.

Уже по голосу я догадался, что Врубель опять во власти какой-то мании, и поспешил ответить, что не заметил ничего особенного. Помолчав и пошевелив губами, Врубель опять заговорил:

– Да… А мне говорили («говорили», конечно, все те же «голоса»), мне говорили, что на картине из щелей расползаются мокрицы и сороконожки. Вы не заметили?

– М[ихаил] Александрович]! Я сегодня из Петербурга, видел вашу картину вчера. Уверяю вас, что ничего подобного нет; все краски целы и свежи, как если бы вы ее только что написали…

Врубель не стал спорить, я знал, что он остался при своем мнении.

Приехав, кажется, на третий сеанс, после возвращения из Петербурга, я готов был всплеснуть руками, взглянув на портрет. Первоначально портрет был написан на темном фоне. Этим объясняются, между прочим, и темные краски, положенные на лицо. За головой было что-то вроде куста сирени, и из его темной зелени и темно-лиловых цветов лицо выступало отчетливо и казалось живым. И вот утром, в день моего приезда, Врубель взял тряпку и, по каким-то своим соображениям, смыл весь фон, весь этот гениально набросанный, но еще не сделанный куст сирени. Попутно, при нечаянном движении руки, тряпка отмыла и часть головы. На грязно-сиреневом фоне, получившемся от воды и смытых красок, выступало каким-то черным пятном обезображенное лицо. Те краски щек, глаз, волос, которые были совершенно уместны при темном фоне, оказались немыслимыми при фоне светлом. Мне казалось, что я превращен в арапа.

– Зачем вы это сделали? – с отчаянием спросил я.

Врубель объяснил мне, что он напишет новый фон, что сирень не идет ко мне, что он сделает что-нибудь символическое, что будет отвечать моему характеру. Но я ясно видел, что новая работа уже не под силу художнику.

Участником в варварском смывании фона был молодой художник, часто навещавший Врубеля в больнице. Я обратился к нему с горькими упреками:

– Как вы могли это допустить!

– Михаил Александрович так пожелал, – возразил он мне.

Что было говорить: для него слова Врубеля были ipse dixit. По приказанию Врубеля он, не задумываясь, «смылбы» всего «Демона»!

Особенно грустно было то, что смыта была и часть рисунка: затылок. Благодаря этому на портрете осталось как бы одно лицо, без головы. Впоследствии знатоки находили в этом глубокий смысл, восхищались этим, утверждая, что таким приемом Врубель верно передал мою психологию: поэта будто бы «показного». Но увы! Эта «гениальная черта» обязана своим происхождением просто лишнему взмаху тряпки. Врубель понял, что я очень огорчен и, желая меня утешить, немедленно принялся за работу. Он достал откуда-то фотографию с какой-то фрески эпохи Возрождения, изображающей свадьбу Психеи и Амура. Эту композицию он задумал перенести в фон портрета:

– Мы напишем сзади свадьбу Псиши и Амура, – говорил он, с удовольствием повторяя слово «Псиша».

Действительно, он начал делать контуры, перерисовывая на полотно фотографию. Когда фон заполнился несколькими чертами, неприятное впечатление от темных красок, которыми было нарисовано лицо, несколько смягчилось, но не вполне. Во всяком случае, портрет не достигал и половины той художественной силы, какая была в нем раньше.

Скоро, однако, стало ясно, что работать Врубель уже не может. Рука начала изменять ему, дрожала. Но что было хуже всего: ему начало изменять и зрение. Он стал путать краски. Желая что-то поправить в глазах портрета, он брался за карандаши не того цвета, как следовало. Таким образом, в глазах портрета оказалось несколько зеленых штрихов. Мне тоже приходилось потом слышать похвалы этим зеленым пятнам. Но я убежден, что они были сделаны только под влиянием расстроенного зрения. Сестра М. А. Врубеля, присутствовавшая здесь, настояла на том, чтобы он прервал работу. После этого я приезжал к Врубелю еще два раза. Он пытался продолжать портрет, но каждый раз оказывалось, что это сверх его сил. Портрет остался неоконченным, с отрезанной частью головы, без надлежащего фона, с бессвязными штрихами вместо задней картины: свадьбы Псиши и Амура. Когда выяснилось, что Врубель не может работать, Н. П. Рябушинский портрет увез к себе. Еще у Врубеля видел портрет С. П. Дягилев и советовал не трогать его более.

«Это и так совершенно», – говорил он.

Но я знал, чем портрет был и чем он мог бы быть. У нас остался только намек на гениальное произведение. Портрет был выставлен в Москве, в Петербурге и в Париже; теперь находится в собрании Н. П. Рябушинского. После этого портрета мне других не нужно. И я часто говорю, полушутя, что стараюсь остаться похожим на свой портрет, сделанный Врубелем.

Хроника жизни и творчества Михаила Врубеля

05.03.1856 г. Рождение

Родился в Омске в семье военного юриста Александра Михайловича Врубеля.

1859 г. Умирает мать

В январе умирает мать, Анна Григорьевна Врубель (урожденная Басаргина).

1863 г. Вторичная женитьба отца

Вторичная женитьба отца, мачехой стала Елизавета Христофоровна Бессель.

1870 г. Переезд в Одессу

Живет в Одессе. Учится в Ришельевской гимназии.

1874 г. Окончание гимназии и поступление в университет

Кончает гимназию с золотой медалью. Осенью поступает на юридический факультет Петербургского университета.

1875 г. Путешествие во Францию, Швейцарию, Германию

С семьей одного из своих учеников совершает путешествие во Францию, Швейцарию, Германию.

23.01.1880 г. Окончание университета

Окончил университет. Отбывает воинскую повинность. Осенью зачислен студентом в петербургскую Академию художеств. Знакомство с Валентином Серовым.

1882 г. Обучение

Начало занятий под руководством П. П. Чистякова.

1884 г. Поездка в Киев

В начале лета отправляется в Киев для работ по заказам А. В. Прахова, консультировавшего производство реставрационных и монументальных работ в Киеве. Работа над росписями и иконостасом. В ноябре едет в Венецию.

1885 г. Работа над иконами в Венеции

В Венеции работает над иконами для Кирилловской церкви. Весной – Одесса, потом снова Киев. Замысел и начало работы над темой «Демона».

1887 г. Выполнение эскизов для собора

Выполняет эскизы для неосуществленных росписей Владимирского собора в Киеве.

1888–1889 г. Работа над орнаментами в соборе

С осени 1888 до весны 1889 работает над орнаментами во Владимирском соборе. После посещения в Казани (в августе) отца поселяется – с сентября – в Москве. Возобновляет знакомство с Серовым и Константином Коровиным. Сближается с С. И. Мамонтовым и с декабря живет в его доме.

1890 г. Завершает картину и обращается к керамике

В мастерской Мамонтова в Москве завершает картину. Работает в Абрамцеве. Обращается к декоративной керамике.

1891 г. Путешествие в Италию

В ноябре с семьей Мамонтовых в Италии (Рим, Милан).

1892 г. Возвращение в белокаменную

В конце апреля возвращается в Москву. Руководит работой керамических мастерских в Абрамцеве. В ноябре совместно с С. И. Мамонтовым совершает поездку за границу (Милан, Париж, Берлин). В ноябре возвращается в Москву.

1893 г. Выполнение панно для дома Дункер

Исполняет панно для дома Дункер «Суд Париса» и панно «Венеция».

1894 г. Поездка в Италию

Весной поездка в Италию. Возвращается в Россию через Неаполь, Афины и Константинополь. Исполняет серию средиземноморских пейзажей. Написана картина «Испания».

1895 г. Работа для особняка Морозова

Работа для особняка С. Т. Морозова на Спиридоновке – скульптурная группа и витраж. Написана картина «Гадалка». Принимает участие в оформлении спектаклей Русской частной оперы. В конце года с труппой Мамонтова в Петербурге. Знакомство с Н. И. Забелой.

1896 г. Работа над панно для выставки

Работает над панно «Принцесса Греза» и «Микула Селянинович» для Всероссийской Нижегородской выставки. Краткая поездка в Нижний Новгород. В июле уезжает в Швейцарию.

28.07.1896 г. Свадьба

В Женеве сочетается браком с Надеждой Ивановной Забелой. В Люцерне завершает работу над панно на темы «Фауста» для особняка А. В. Морозова в Москве (Подсосенский переулок). Осенью Харьков в связи с гастролями там Н. И. Забелы. Потом Москва.

1897 г. Путешествие в Черниговскую губернию

Весной в Италии вместе с женой. Летом на хуторе семейства Ге в Черниговской губернии. Зимой в Москве написаны портреты К. Д. и М. И. Арцы-бушевых и портрет С. И. Мамонтова.

1898 г. Знакомства

Знакомство с Н. А. Римским-Корсаковым. Знакомство с кружком «Мир искусства».

1899 г. Завершение картины и работа в имении Тенишевой

Завершение картины «Богатырь». Лето – по приглашению княгини М. К. Тенишевой работает в ее имении Талашкино Смоленской губернии. Потом в ее же имении Хотылево Орловской губернии начинает работу над картиной «Пан». Работает над панно «Демон летящий» и картиной «Царевна-Лебедь».

1900 г. Экспонирует на выставке две картины

Летом на хуторе Ге пишет картины «К ночи» и «Сирень». Экспонируется на выставке «Мир искусства». На всемирной выставке в Париже его майоликовый камин отмечен золотой медалью.

1901 г. Рождение сына

Рождение сына Саввы. Экспонируется на выставках «36-ти» в Москве, «Мир искусства» и венского Сецессиона. С осени начата работа над «Демоном поверженным».

1902 г. Завершает и экспонирует картину

Завершает и экспонирует на выставке «Мир искусства» «Демона поверженного». В марте – первый сильный приступ психического расстройства. Помещен в клинику.

1903 г. Умирает сын

По приглашению В. В. фон Мекка едет с семьей в его имение в Киевской губернии. В дороге заболевает сын Савва и 3 марта умирает в Киеве. Ухудшение состояния здоровья художника и снова клиника.

1904 г. Работа над живописными произведениями

В моменты улучшения состояния работает над живописными произведениями («Портрет Н. И. Забелы на фоне березок», «Шестикрылый серафим»). Исполняет серию рисунков.

1905 г. Работа над картинами в клинике

Весной в клинике Ф. А. Усольцева работает над картинами «Азраил» и «Видение пророка Иезекииля».

28.11.1896 г. Получение звания академика

Ему присваивается звание академика «за известность на художественном поприще».

1906 г. Работа над портретом

Работает над портретом В. Я. Брюсова и «Видением пророка Иезекииля». В конце февраля – слепота. Его произведения экспонируются на выставке русского искусства в парижском Гран Пале.

1906–1910 г. Лечебница

Находится постоянно в лечебнице доктора Бари (Петербург) за исключением отдельных выездов к родным.

01.04.1910 г. Смерть Врубеля

Умирает в клинике Бари.

03.04.1910 г. Похороны

Похоронен на кладбище Новодевичьего монастыря в Петербурге.

Примечания

1

Этот эпиграф подсказан мне горячею любовью брата к античному миру. – Примеч. А. А. Врубель.

2

Он простудился в нетопленном (по сезону) вагоне и не перенес крупозного воспаления легких. – Примеч. А. А. Врубель.

3

«Портрет Н. И. Забелы-Врубель на фоне березок». – Здесь и далее, кроме особенно отмеченных случаев, примеч. ред.

4

«После концерта». Портрет артистки Надежды Ивановны Забелы-Врубель в наряде, исполненном по замыслу художника.

5

Черт возьми, мадам! (фр.)

6

Жоржа – Георгий Христианович Бессель, брат мачехи, друг художника.

7

Но довольно воркотни! (фр.)

8

Лиля – Елизавета Александровна Врубель, младшая сестра художника от второго брака отца, певица.

9

Она была восхитительна (фр.)

10

«Разбойники» – оперетта Оффенбаха.

11

Володя – Владимир Александрович Врубель, младший брат художника от второго брака отца.

12

Саша – брат художника от второго брака отца, умер в детстве.

13

Мамаша – Елизавета Христиановна Врубель (урожденная Вессель), мачеха художника.

14

Скоро (фр.)

15

Школьная реформа 1871 г.

16

Тетя Валя – Валентина Христиановна Вессель (в замужестве Свет), сестра мачехи.

17

Дядя Коля – Николай Христианович Бессель (1834–1906), брат мачехи, ученый, педагог, в доме которого некоторое время жил М. А. Врубель. Много писал в газетах «Голос», «Новое время».

18

Тетя Варя – Варвара Николаевна, жена Н. X. Бессель.

19

Шушка – Александра Владимировна Свет, кузина художника по мачехе.

20

Ася – кузина художника по мачехе.

21

Александр Семенович Свет – муж сестры мачехи, инженер.

22

Софи Гартинг – сестра гимназистов, живших пансионерами в семье отца художника.

23

Высшее общество (фр.)

24

Сладостного безделья (итал.).

25

То тут, то там (фр.)

26

Варюта, Рюта – Варвара Александровна Кармазина (рожденная Врубель), сестра художника от второго брака отца.

27

«История жирондистов» (фр.)

28

Палечек Осип Осипович (1842–1915) – певец, бас, профессор Петербургской консерватории. Давровская (в замужестве Цертелева) Елизавета Андреевна (1849–1919) – певица, меццо-сопрано, профессор Московской консерватории. Корсов (Геринг), Богомир Богомирович (Готфрид Готфридович) (1845–1920) – певец, баритон. Рааб – певица. Крутикова Александра Павловна – певица, контральто.

29

«Жизнь за царя» («Иван Сусанин») – опера М. И. Глинки. «Жидовка» («Дочь кардинала») – опера Галеви. «Громобой» – опера А. Н. Береговского. «Фауст» – опера Ш. Гуно.

30

Речь идет о II выставке Товарищества передвижных художественных выставок (1872).

31

Вилье де Лиль-Адан Эмилий Самойлович (1843–1889) – художник-самоучка, акварелист; преподавал в Школе рисования Одесского общества изящных искусств.

32

Галерея Н. А. Новосельского в Одессе.

33

Студента (лат.).

34

Скребицкий Александр Ильич (1827–1915) – двоюродный брат отца художника, врач-окулист, общественный деятель.

35

Как бы это ни изображали господа Скребицкий и Боткин (фр.).

36

Наброски пером (фр.).

37

Красовские – родственники по отцу.

38

Арцимович – родственники по отцу.

39

Лазенковские сады – загородный королевский дворец и парк под Варшавой, построенный при польском короле Стефане в 1703 г.

40

Феокрит – древнегреческий поэт, лирик (III в. до н. э.).

41

Потомственная привязанность к Петербургу! (лат.)

42

17 января – день рождения А. А. Врубель.

43

Ольга Григорьевна Басаргина – сестра матери художника.

44

Оля Давыдова – двоюродная сестра художника.

45

Ольга Михайловна Врубель – сестра отца художника.

46

«Чудная Мадринька – перл матерей» – так называли мачеху.

47

Мария Григорьевна Басаргина – сестра матери художника.

48

Зеленин – родственник Врубелей, моряк.

49

Крабов – родные художника со стороны матери.

50

О. А. Веселаго – знакомая по Старой Руссе.

51

Пани Аделина (1843–1919) – итальянская певица, колоратурное сопрано, пользовалась мировой известностью (гастролировала в России).

52

Александра Александровна Ленц – невеста Г. X. Бессель.

53

Климов – пианист.

54

Николай Федотович – родственник Врубелей, скрипач-любитель.

55

«Юдифь» – опера А. Н. Серова; «Тангейзер» – опера Р. Вагнера; «Демон» – опера А. Г. Рубинштейна.

56

Капустин Петр Яковлевич – гимназический приятель художника, племянник Д. И. Менделеева.

57

Альбрехт Евгений Карлович (1844–1894) – композитор, скрипач.

58

Папмель Александр Карлович – помощник сахарозаводчика Кенига. Его дети: Владимир, Александр, Мария. Врубель был репетитором и близким другом в доме Папмеля, где он жил с конца 1870-х гг. до 1883 г.

59

Речь идет о переводе отца по службе в Петербург.

60

Настя – сестра художника от второго брака отца.

61

Микешин Михаил Осипович (1836–1896) – художник и скульптор; академик живописи, издатель журнала «Пчела».

62

Письмо не сохранилось.

63

Чистяков Павел Петрович (1832–1919) – художник, выдающийся педагог, профессор Академии художеств, учитель М. А. Врубеля, В. А. Серова, И. Е. Репина и др.

64

Срезневский Измаил Иванович (1812–1880) – известный филолог-славист, профессор Харьковского и Петербургского университетов. Его дети: Владимир Измайлович – писатель, Борис Измайлович – географ, физик; Ольга Измайловна – писательница; Людмила Измайловна – художница.

65

Умение жить (фр.)

66

Александр Михайлович Валуев – университетский товарищ Врубеля.

67

Павел Антонович Штукенберг – брат невесты Валуева.

68

Зинаида Антоновна (Оттоновна) Штукенберг – невеста А. М. Валуева. Врубель написал ее акварельный портрет в 1882 г.

69

Бруни Николай Александрович (1856–1937) – художник, товарищ Врубеля по Академии художеств.

70

Савинский Василий Евменьевич (1859–1937) – художник, товарищ Врубеля по Академии художеств.

71

Мунт Анна Никифоровна – начальница женского института в Оренбурге, где работала А. А. Врубель.

72

Валуев Федор Михайлович – брат А. М. Валуева.

73

Мария Федоровна – мать Валуевых.

74

Е. М. Валуева – сестра А. М. и Ф. М. Валуевых.

75

Мария Александровна Папмель – дочь А. К. Папмеля.

76

Кнорре – воспитательница детей Папмель. В 1883 г. Врубель написал ее акварельный портрет.

77

XI выставка Товарищества передвижных художественных выставок (1883).

78

Период бури и натиска (нем.).

79

Бруни Федор Антонович (1799–1875) – художник, профессор Академии художеств.

80

Басин Петр Васильевич (1793–1877) – художник, профессор Академии художеств.

81

«Пожар в Борго» – фреска Рафаэля в Ватикане.

82

Фортуни Карло Мариано (1838–1874) – испанский живописец и график, работал в Италии.

83

Корнелиус Петер (1783–1867) – исторический живописец, автор росписей в Риме, Мюнхене, Берлине; крупнейший представитель академизма в Германии. Каульбах Вильгельм (1805–1874) и Пилота Карл (1826–1886) – немецкие исторические живописцы, характерные представители позднего академизма.

84

Серов Валентин Александрович (1865–1911) – художник. Будучи студентом Академии художеств, вместе с Врубелем брал уроки акварели у П. П. Чистякова и И. Е. Репина.

85

Очень элегантного господина Джемса с синим бантом (фр.)

86

Известность, слава (фр.)

87

3. А. Штукенберг.

88

См. письмо от 11 июня [1883].

89

М. П. Валуев – отец А. М. и Ф. М. Валуевых.

90

В курсе (фр.)

91

Лирического тенора (итал.).

92

Роман Гёте «Родственные натуры».

93

Роман Эберса «Дочь фараона».

94

Кениг Леопольд Георгиевич – крупнейший сахарозаводчик в Петербурге.

95

Имеется в виду «Гамлет и Офелия» (акварельный эскиз и неоконченная картина маслом находятся в ГРМ).

96

Возрождения (фр.)

97

Акварель «Натурщица в обстановке Ренессанса» не окончена (1883). Хранится в Киевском государственном музее русского искусства.

98

Речь идет об иллюстрациях к «Моцарту и Сальери» Пушкина, выполненных итальянским карандашом. Три рисунка: «Сальери», «Моцарт и Сальери слушают игру слепого скрипача», «Сальери всыпает яд в бокал Моцарта» находились в собрании В. Н. Римского-Корсакова.

99

Серова Валентина Семеновна (рожденная Бергман) (1846–1924) – жена композитора А. Н. Серова, композитор, музыкальный критик, общественная деятельница.

100

Речь идет о «Гамлете и Офелии».

101

Диллон Мария Львовна (1858–1932) – скульптор.

102

Симонович (в замужестве Львова) Мария Яковлевна (1864–1955), изображенная В. А. Серовым в картине «Девушка, освещенная солнцем». Есть ее карандашный портрет работы Врубеля.

103

Речь идет о Праховой (рожденной Милютиной) Эмилии Львовне (1852–1927) – жене профессора А. В. Прахова. Э. Л. Прахова стала моделью «Богоматери» (1885).

104

Поездка в Венецию для знакомства с классическими образцами мозаик и росписей была связана с продолжением работы для Кирилловской церкви в Киеве.

105

В Харькове в это время жил с семьей отец Врубеля.

106

Речь идет о заказе на иконы для Кирилловской церкви.

107

Помещик, М. Врубель писал по фотографии портрет его умершего сына («Портрет мальчика», 1903–1904). В поместье Врубель познакомился с художником К. Коровиным.

108

Сестра Врубеля – Елизавета Александровна, певица.

109

«Девочка на фоне персидского ковра» – портрет дочери Дахновича, владельца ссудной кассы в Киеве (1886).

110

Врубель работал над «Восточной сказкой», которую И. Н. Терещенко купил у него еще до окончания картины. Отец художника пишет в письме от 10 сентября 1886 г. к дочери – А. А. Врубель, что Михаил Александрович уничтожил картину и расплатился с заказчиком этюдом девочки на фоне ковра.

111

Речь идет об образе Демона из поэмы Лермонтова.

112

«Богоматерь» – одна из четырех икон Врубеля для иконостаса Кирилловской церкви.

113

Орловский Владимир Донатович (1842–1914) – художник-пейзажист.

114

Речь идет об известной акварели «Восточная сказка» (Киевский государственный музей русского искусства).

115

В карманном альбомчике Врубеля 1884–1885 гг. сохранился карандашный набросок летящего ввысь ангела, прижимающего к груди младенца (см. воспоминания Н. А. Прахова).

116

Открытом и с короткими рукавами (фр.).

117

Росписи по эскизам Врубеля во Владимирском соборе не были осуществлены. Эскизы находятся в Киевском государственном музее русского искусства. Варианты «Воскресения» (1889).

118

ЕС. Тарновский.

119

Тарновский Яков Васильевич – брат Тарновского Василия Васильевича (1840–1899), известного собирателя украинской старины.

120

Герой романа А. И. Гончарова «Обрыв».

121

Меблированных комнатах (фр.).

122

Сын Я. В. Тарновского – Николай.

123

Мурашко Николай Иванович (1844–1909) – художник. Основатель и директор Киевской рисовальной школы.

124

Владимир Людвигович Кигн (1855–1908) – литератор. Его портрет работы Врубеля (акварель, тушь) хранится в семье Праховых в Киеве.

125

В Харькове жили родители Врубеля.

126

Речь идет о картине «Христос в пустыне».

127

Киевский вариант «Гамлета и Офелии» (1888) остался неоконченным.

128

Речь идет о закрытии Харьковского военного округа.

129

О работе Врубеля над орнаментами см. в воспоминаниях Н. А. Прахова и киевских художников Г. Г. Бурданова и Л. М. Ковальского.

130

Не бог весть что (фр.).

131

Врубель имел в виду боковые нефы.

132

Сведомский Александр Александрович (1848–1911) – художник-пейзажист. Сведомский Павел Александрович (1849–1904) – исторический живописец и жанрист. Оба брата принимали участие в росписях Владимирского собора.

133

«Куда идешь ты? Я этого не знаю» (фр.)

134

Речь идет о картине «Демон (сидящий)» (1890).

135

Мамонтов Савва Иванович (1841–1919) – крупнейший промышленник, меценат, деятель русского искусства, драматург, режиссер, скульптор, основатель (1885) театра Русской частной оперы в Москве.

136

Абрамцево – село-усадьба под Москвой. С 1844 по 1870 г. принадлежало Аксаковым. С. И. Мамонтов купил его в 1870 г. С тех пор Абрамцево стало центром русской художественной жизни. Здесь бывали и работали многие русские художники: К. А. Коровин, М. М. Антокольский, В. М. Васнецов, В. Д. Поленов, Е. Д. Поленова, И. Е. Репин, В. А. Серов и др.

137

А. Н. Мунт.

138

Речь идет об иллюстрировании, по инициативе известного издательского и общественного деятеля П. П. Кончаловского.

139

Французская художественная выставка, открытая летом 1891 г. и осенью того же года в Петербурге.

140

Давыдково – село, расположенное вблизи Абрамцева.

141

Антон Михайлович Врубель – дядя художника.

142

Даль Николай Владимирович – врач; его жена С. Даль (рожденная Мунт) – приятельница А. А. Врубель.

143

Андрей Саввич Мамонтов (1869–1891).

144

В 1893 г. А. А. Врубель перевелась из Оренбурга в Москву, в Екатерининский институт благородных девиц.

145

Так Врубель называл гончарную мастерскую, созданную С. И. Мамонтовым в 1890 г. в Абрамцеве. В мастерской вырабатывали изразцы и майолику.

146

Московский дом С. И. Мамонтова на Садовой-Спасской.

147

Врубель исполнил в майолике головы львиц.

148

По этому заказу Врубель в 1893 г. написал плафон и триптих (три панно, 317 X 152, закругленные вверху) на античный сюжет о Парисе. Левое панно изображает Юнону, среднее Венеру, Амура и Париса и правое – Минерву. Плафон был уничтожен Врубелем, а панно приобретены Арцыбушевым.

149

Боткин Дмитрий Петрович (1829–1889) – коллекционер. Был председателем Московского общества любителей художеств.

150

На протяжении всей жизни Врубеля волновала в искусстве проблема точного изучения природы и преломления ее сквозь творческую «призму» художника. Он верил в натуру как в главный источник творчества.

151

Любатович Татьяна Спиридоновна (1859–1932) – меццо-сопрано, пела в Русской частной опере.

152

Сын С. И. Мамонтова Сергей перенес операцию за границей.

153

Италия, Стурла, близ Генуи. Отель Милле. Врубель.

154

Греция, Афины, до востребования (фр).

155

Маленькие пейзажи маслом с морскими видами, с изображением Везувия, Афин, Константинополя («Катанья», «Сицилия», «Море близ Генуи», «Остров Эльба», «Портофино» и др.), выполненные в пленерной манере.

156

Турция, Константинополь, до востребования (фр.).

157

Жюри художественного отдела выставки забраковало панно Врубеля, и их пришлось снять.

158

Надежда Ивановна Забела (1868–1913) – выдающаяся русская певица конца XIX – начала XX в., лирико-колоратурное сопрано, пела в Русской частной опере и Мариинском театре в Петербурге. Была лучшей исполнительницей партий в операх Римского-Корсакова, друг композитора.

159

Для богатых московских меценатов Морозовых Врубель в 1896 г. исполнил: панно на мотивы из «Фауста» Гёте – «Фауст», «Маргарита», «Мефистофель и ученик», «Полет Фауста с Мефистофелем», «Фауст и Маргарита в саду» (принадлежало М. К. Морозовой) для «готического» кабинета в доме А. В. Морозова в Введенском переулке и скульптурные группы из бронзы – «Роберт и Бертрам» (по мотивам оперы Обера «Фра Диаволо») для украшения лестницы в особняке С. Т. Морозова на Спиридоновке.

160

Нижегородская работа – заказ Мамонтова на два громадных панно «Микула Селянинович» и «Принцесса Греза» для Нижегородской выставки 1896 г.

161

Речь идет о скульптурной группе «Роберт и Бертрам».

162

На выставке русских и финляндских художников, организованной Дягилевым в 1898 г., было выставлено панно Врубеля «Утро», над которым он работал на хуторе Ге летом 1897 г. Это было одно из трех панно, выполненных для С. Т. Морозова и отвергнутых семьей заказчика.

163

Сестра художника – Варвара Александровна и ее муж Петр Павлович Кармазин.

164

Иллюстрации к стихотворению «Пророк» и к «Египетским ночам» для издания сочинений А. С. Пушкина, которое выходило в свет в 1899 г. к столетию со дня рождения поэта: «Пророк» (1898), «Пророк» (1904), «Шестикрылый серафим» (1904), «Шестикрылый серафим» (1905).

165

Художник был удостоен золотой медали за камин на Парижской выставке, он был сделан по его рисунку в гончарной Мамонтова. Камины с росписью по эскизу Врубеля находятся в Абрамцеве и Русском музее (на сюжет «Микула Селянинович»).

166

Тенишева Мария Клавдиевна (1867–1928) – княгиня, коллекционер произведений древнерусского и современного искусства. В своей усадьбе Талашкино под Смоленском создала музей и организовала мастерские, изготовлявшие предметы русского народного быта и одежды.

167

Врубель расписывал балалайки по заказу М. К. Тенишевой для ее мастерской в Талашкине.

168

Речь идет о художниках С. П. Яремиче, Г. Г. Бурданове и Л. М. Ковальском, бывших помощниках Врубеля по работе во Владимирском соборе. Музыкант – Яновский (Вигль) Борис Карлович (1875–1933) – композитор, дирижер, автор опер «СестраБеатриса», «Саломея», аккомпаниатор Н. И. Забелы.

169

Хутор художника Н. Н. Ге находился в Б. Черниговской губернии недалеко от Нежина. Жена Врубеля Н. И. Забела была племянницей жены Н. Н. Ге, а ее сестра Екатерина Ивановна была замужем за П. Н. Ге – сыном художника.

170

Замирайло Виктор Дмитриевич (1868–1939) – художник, самый талантливый из группы киевских помощников Врубеля.

171

Речь идет о втором варианте «Сирени» (1901) на громадном холсте. Картина не окончена.

172

Приготовления (фр).

173

В декабре 1905 – январе 1906 г. у Врубеля начало слабеть зрение и вскоре он ослеп.

174

Врубель не успел написать все пять полотен до отъезда в Швейцарию и оканчивал заказ за границей.

175

От ит. cinquecento – XVI век.

176

Воспоминания поэта В. Брюсова – драгоценное свидетельство о том, как создавался его портрет Врубелем, уже начинающим слепнуть, о том, каким интересным и вдохновенным человеком оставался угасающий художник.

177

М. А. Дурнов – живописец, участник объединения «Союз русских художников».

Content

Михаил Врубель
Письма сестре

Воспоминания Анна Александровна Врубель

Письма сестре 1872–1906

Листки воспоминаний Надежда Ивановна Забела

Последние годы жизни Врубеля Екатерина Ивановна Ге

Воспоминания о Врубеле в «Моей жизни» Константин Алексеевич Коровин

Последняя работа Врубеля Валерий Яковлевич Брюсов

Хроника жизни и творчества Михаила Врубеля

Примечания