Е. А. Нарышкина

Мои воспоминания. Под властью трех царей

© Е.В. Дружинина. Сост., вступ. статья, перевод, комментарии, 2014; 2023,

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2023,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2014; 2023

* * *

«МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО МОЯ ПРОЗА ОТРАЖАЕТ МЕНЯ ДОВОЛЬНО ВЕРНО»

Последняя гофмейстерина императорского двора и ее мемуарное наследие

Теперь вся жизнь прожита, все перестрадано и переборено, вследствие чего и получилась возможность открыть уста.

Е. А. Нарышкина

В этой книге впервые собраны дошедшие до нас воспоминания Елизаветы Алексеевны Нарышкиной, урожденной княжны Куракиной, которая не только принадлежала к одному из знатнейших русских дворянских родов и была связана семейными узами с российским императорским домом, но и сама сыграла значительную роль в жизни императорской семьи. Ее служба при дворе трех последних российских императоров продолжалась в общей сложности 43 года и закончилась только с отречением Николая II от престола, в наивысшем придворном звании первой статс-дамы и гофмейстерины русской императрицы.

Воспоминания Е. А. Нарышкиной оставались до сих пор практически неизвестными. Причины этого различны: напечатанные в 1906 г. только для друзей «Мои воспоминания», в которых Е. А. Нарышкина излагает события первой половины жизни, были изъяты ею из обращения, сохранились лишь в нескольких экземплярах и не переизданы; книга мемуаров «Под властью трех царей», вышедшая на немецком языке в 1930 г., не была переведена на русский язык, хотя были изданы ее английский и итальянский переводы; отрывки из дневника Е. А. Нарышкиной за 1917 г. — «С царской семьей под арестом» — публиковались лишь в периодике (в 1936 г. в парижской газете «Последние новости»).

* * *

Е. А. Нарышкина, урожденная княжна Куракина, родилась в Петербурге 8 декабря 1838 г. в старинной аристократической семье[1]. Ее отец — князь Алексей Борисович Куракин — правнук сподвижника и свояка Петра I князя Б. И. Куракина — дипломат, художник-любитель, музыкант и коллекционер — был человеком увлекающимся и художественно одаренным. По воспоминаниям дочери, «князь Алексей Борисович унаследовал от своей матери пламенную душу, пылкое воображение, впечатлительность, тонкое понимание искусства. Он был высоко образован, любил классиков. Писал сам много: письма, дневники и стихи, по преимуществу, на французском языке, который знал в совершенстве. Эстетическое чувство выражалось и в других формах. Сохранилось много картин его кисти, особенно портретов членов его семейства, также бюст кн. Юлии Федоровны, изваянный им из глины. Музыкальный талант его был несомненный. Он играл на фортепианах прекрасно, с выразительностью и силой, и с удивительной легкостью, никогда не упражняясь в механизме игры. Всегда наизусть. Touché его был легкий и звучный. Он сочинял много музыкальных пьес и романсов, свидетельствующих, как и произведения его в других формах искусства, о его потребности творить и облекать в жизнь идеалы, бушующие в его страстной душе. Эти стремления касались и другой — более серьезной области: философические вопросы его глубоко интересовали, и он много читал, с большим вниманием, подчеркивал карандашом места, ему сочувственные. Душа его была по природе религиозная, и его сердце быстро постигало и принимало учение веры»[2].

Страстную натуру отца оттенял и уравновешивал спокойный нрав матери Елизаветы Алексеевны — Юлии Федоровны, урожденной Голицыной. Княгиня Юлия Федоровна, в отличие от мужа, обладала твердым характером, самодисциплиной и не терпела всякого рода восторженности. Елизавета Алексеевна, несомненно, унаследовала от матери стойкость характера и трудолюбие, а от отца — эмоциональность и художественный талант, проявившийся впоследствии на литературном поприще.

Поскольку князь А. Б. Куракин долгие годы находился на дипломатической службе, он вместе с женой и четырьмя детьми много лет провел за границей. И потому до пятнадцатилетнего возраста юная княжна жила в Париже. Детство, проведенное во Франции, парижская атмосфера свободы навсегда привили ей уважение к человеческой личности и веротерпимость. Елизавета Алексеевна писала: «…может быть, сознание нашего древнего происхождения и, особенно, что наше детство протекло в свободной стране, было причиной, что нам всем был чужд дух раболепства, мелкого карьеризма, которым так часто заражаются дети, воспитанные в Петербурге, в атмосфере служебных и дворцовых интриг и светской пустоты»[3]. Важную роль в воспитании дочери играла мать, ненавидевшая «праздность и распущенность» (с. 55)[4] и приучавшая детей «к внешней и нравственной дисциплине и чувству ответственности». Рассматривая обучение как одну из сторон воспитания, княгиня Ю. Ф. Куракина дала детям хорошее образование. В раннем детстве она сама занималась их обучением, потом они посещали в Париже курсы французского языка и литературы, но самое сильное влияние оказали на юную княжну ее домашние учителя — К. В. Васильев и А. И. Поповицкий. Они развили в ней тягу к учению, умение мыслить, она хорошо знала и любила литературу и историю, научилась понимать внутренние пружины исторических событий, кроме того, интересовалась и впоследствии серьезно увлекалась философией и историей религии. Ее духовным воспитанием занимались такие высокообразованные и нравственно авторитетные люди, как отец Иосиф Васильев, который «положил непоколебимое основание ее религиозной жизни». Елизавета Алексеевна впоследствии отмечала: «Благодаря насаждениям в детстве привычки к нравственной дисциплине, культивированию совести и воли, не в смысле упрямого своеволия, но как силы, доходящей, если нужно, до самоотречения, я достигла того, что к концу моей жизни я могу передать моим детям без изъяна ту монументальную репутацию моей матери и моей бабушки, под сенью которой я начала свою самостоятельную жизнь» (с. 68–69).

После возвращения в Россию в 1853 г. ее родители поступили на службу при императорском дворе, и благодаря матери, назначенной в 1853 г. гофмейстериной[5] великой княгини Екатерины Михайловны, юной княжне посчастливилось войти в окружение матери Екатерины Михайловны великой княгини Елены Павловны. Царившая там атмосфера высоких умственных и духовных интересов способствовала интеллектуальному и нравственному развитию молодой девушки, поддерживая в ней «природное чувство справедливости, укрепленное впечатлениями детства, проведенного в свободной стране». А благодаря отцу, ставшему в 1856 г. гофмейстером двора великой княгини Марии Николаевны, Елизавета Алексеевна познакомилась с дочерьми великой княгини — юными принцессами Марией и Евгенией Лейхтенбергскими, дружба с которыми оказала благотворное влияние на ее последующую жизнь.

23 апреля 1857 г. Елизавета Алексеевна была назначена фрейлиной императорского двора, и началась ее придворная служба, которая также проходила в круге великой княгини Елены Павловны (она стала фрейлиной великой княгини Екатерины Михайловны). Двор великой княгини Елены Павловны был в те годы центром притяжения ряда выдающихся людей России. Посетителями «четвергов» великой княгини помимо членов императорской фамилии были писатели и поэты, музыканты, ученые, политики, чиновники, дипломаты и общественные деятели, которые обсуждали реформы государственного управления. В 1859–1860 гг. во дворце на Каменном острове работали члены редакционных комиссий, готовившие проект крестьянской реформы. В 1858 г. в Михайловском дворце Елена Павловна открыла первые классы консерватории, а в 1859 г. воплотила в жизнь идею создания Русского музыкального общества. Обладая большим нравственным авторитетом, она сумела создать такие благотворительные учреждения, которые оказали существенное влияние на развитие здравоохранения и образования в России.

1860 год стал переломным для Елизаветы Куракиной: безвременная смерть брата Бориса и связанный с этим глубокий внутренний кризис совершили переворот в ее душе. Впоследствии она вспоминала: «[Т]очно пелена спала с моих глаз, и я поняла, сколько эгоизма было в мечтаниях, наполнивших всю мою жизнь и которые вращались исключительно вокруг моего личного счастья. Личное счастье! Земное! Стоит ли о том думать! В силу сознанной вдруг отеческой Божией любви меня охватило чувство братства со всем человечеством. Все эти обездоленные, которых я не замечала, все эти чердаки и подвалы, наполненные существами, <…> которые стояли так далеко от меня, получили вдруг для меня удивительную близость» (с. 134). «На почве христианства» перед ней впервые встали «социальные вопросы», и тогда она решила «отрешиться от себя» и «служить Богу в лице [своих ближних]» (с. 138–139). С одобрения матери она стала предпринимать некоторые шаги в этом направлении: помогала вести дела, а затем преподавала в школе для крестьянских детей, которую устроил ее отец в имении Степановское, вела уроки в Таврической школе, основанной бароном М. О. Косинским, работала в Крестовоздвиженской общине сестер милосердия, где помогала отцу Александру Гумилевскому. Великая княгиня Елена Павловна, поняв серьезность ее намерений, предложила княжне руководить приютом для пожилых женщин, причем ей, совершенно неопытной девушке, было поручено и ведение финансовых дел.

С этого времени помощь обездоленным сделалась для Елизаветы Алексеевны важным и необходимым делом, а связи в высших государственных сферах часто помогали ей преодолевать трудности на поприще благотворительности.

18 августа 1865 г. Елизавета Алексеевна вышла замуж за Анатолия Дмитриевича Нарышкина и на время оставила придворную службу. Вначале все ее силы были поглощены заботой о детях: в 1866 г. она родила первенца Бориса, который прожил всего два года, затем родились сын Кирилл (28 апреля 1868 г.) и дочь Вера (1874). Но вскоре Елизавета Алексеевна переживает новый душевный кризис, связанный со смертью первенца, а затем новорожденной дочери. И вновь на помощь приходит великая княгиня Елена Павловна: зная, что Нарышкина отправляется за границу, она дает ей поручение увидеться в Париже со своей близкой подругой мадам Андре, для которой благотворительность стала делом жизни и у которой Нарышкина познакомилась с главами многих европейских христианских благотворительных организаций, чей опыт впоследствии очень ей пригодился. Оценивая влияние, которое оказали на ее жизнь великая княгиня Елена Павловна и ее окружение, Е. А. Нарышкина признавалась в письме к А. Ф. Кони в 1926 г.: «Над всем возвышается величавое представление великой княгини Елены Павловны, которую Вы лично не знали, но которую Вы так сумели понять. Для меня служит всегда предметом удивленной гордости, что меня, застенчивую и бесцветную девочку, она удостоила своим вниманием и направила на путь активной благотворительности, дав мне в самостоятельное управление богадельню Еленинского училища. Это была также почва нашего сближения с Эдитой Федоровной [Раден], советами которой я пользовалась в незнакомом для меня деле. Но вскоре великая княгиня приказала мне являться прямо к ней с моими докладами, на которых она иногда меня задерживала с личными вопросами, которые не имели ничего общего с богадельней. Эдита же с того времени сделалась моей путеводительной звездой и лучшим другом до самой ее кончины»[6].

Дружба с баронессой Э. Ф. Раден была для Елизаветы Алексеевны в интеллектуальном и нравственном смысле настоящей школой. Вместе с ней Елизавета Алексеевна принимала участие в организации помощи нуждающимся воинам в 1876–1878 гг., в работе Мариинского попечительства о слепых, Мариинской попечительской школы кружевниц. Баронесса Раден, полагая, что «ничто так не развивает молодой женский ум, как общение его с мужскими зрелыми умами» (с. 143), способствовала развитию молодой подруги, введя Елизавету Алексеевну в круг своих друзей, в числе которых были К. П. Победоносцев, Ю. Ф. Самарин, К. Д. Кавелин, П. П. Семенов-Тян-Шанский, Ф. М. Дмитриев, Б. Н. Чичерин.

Впоследствии столь же важное место в жизни Елизаветы Алексеевны, составляя одну из ее «сердечных радостей и умственных опор», занимала дружба с первой женщиной — историком церкви, княгиней Е. Г. Волконской. Их связывали общие интеллектуальные интересы[7], и немаловажным объединяющим их фактом была веротерпимость Нарышкиной, которая объяснялась не только воспитанием (она выросла в католической стране и имела английских гувернанток-протестанток) и превосходным религиозным образованием (у нее был умный и образованный законоучитель отец И. В. Васильев, знаток православия и исследователь католицизма, а затем она сама в Женеве прослушала курс истории религий и истории философии), но и семейными традициями: ее бабка — княгиня Е. Б. Куракина — в начале XIX в. перешла в католичество, католиками были близкие родственники ее мужа: бабка — графиня Е. П. Ростопчина и сестра его матери Софья де Сегюр, а также многие родственники по линии Нарышкиных и Голицыных, жившие в Европе.

Широта религиозных взглядов Нарышкиной, которая проявлялась в свободном общении с представителями разных христианских конфессий (православный священник Иоанн Кронштадтский, протестантский пастор Навиль, кальвинист Лагарп, англиканин Редсток или католик Сегюр), была основана на уважении к другим конфессиям, которые она считала «самыми высокими проявлениями человеческого разума» и изучение которых ее очень «завлекало». Она писала впоследствии: «Моя религия была слишком твердо основана на камне веры и познания, и при том запечатлена победой, одержанной над сомнениями, чтобы эти изучения ее могли поколебать. Они только открывали мне огромный широкий горизонт. Мне казалось, что вместо низкого потолка над моей головой подымаются высокие своды, как у готических соборов, доходящих только почти, но не до неба — так как это все-таки не было христианство. А христианство одно содержит для меня абсолютную истину. В воображаемой мной схеме по этому предмету я представляю ее себе так: каждая из религий, которыми жило и живет нехристианское человечество в течение долгих веков, без сомнения, содержит в себе большую или меньшую часть истины, подобно тому, как в отдельных лучах света, разбивающихся в радугу, содержится тот же световой элемент, несмотря на разность внешнего проявления каждой из его частей. Эти лучи в соединении производят абсолютный свет — как и отдельные доли истины, соединенные в свете Божеского откровения, получаемого в христианстве, сияют вместе сиянием вечным. Мы чувствуем со всем человечеством однородность в нашей потребности верить; поэтому изучение этих таинственных религий так завлекательно. К сожалению, ему предаются большей частью лица, не изучившие серьезно глубины христианства, смешивая его с ежедневным отправлением его обрядов, тогда как они видят древние религии в ореоле их идеальной высоты и восторгаются ими. Какие бы то ни были течения философской мысли (и эти течения сильно колеблют в настоящее время основы наших верований), истина останется истиной, и не раз придется повторить слова Спасителя: „Камень, которым пренебрегли зиждущие, тот стоит во главе угла“» (с. 223).

Расхождения в богословских вопросах не мешали Нарышкиной использовать опыт протестантов и католиков по организации благотворительных учреждений. Можно сказать, именно их конструктивный подход к этому делу утвердил ее в намерении «выйти из области фантазии и идеологии» и заняться реальной помощью людям. Возвращаясь из Европы в 1875 г., Нарышкина уже твердо знала, что хочет воплотить на практике свои идеи улучшения жизни людей — она была сторонницей продолжения реформ сверху («с высоты престола») и собиралась содействовать им на деле, для начала создав у себя в Степановском «настоящую воспитывающую школу, направляющую в желаемом смысле развитие будущего поколения» (с. 227). Во время Русско-турецкой войны 1876–1878 гг. вместе с баронессой Э. Ф. Раден Е. А. Нарышкина помогала организовать Главное попечительство для пособия нуждающимся семействам воинов и вошла в его совет. В 1878 г. она стала членом комитета Общества пособия несовершеннолетним, выходящим из мест заключения. Так началась ее деятельность по оказанию помощи заключенным и их семьям, тогда же Нарышкина впервые столкнулась с проблемой социальной реабилитации бывших заключенных — проблемой, которую она будет пытаться решить многие годы.

Вскоре после смерти матери (в 1881 г.) Е. А. Нарышкиной было предложено вернуться на придворную службу, и в 1882 г. она была назначена обер-гофмейстериной великой княгини Ольги Федоровны, с условием, чтобы у нее оставалось свободное время для семьи и трудов благотворительности, «жертвовать которыми» она «не могла». Елизавета Алексеевна пробыла на этой службе 9 лет, а после кончины великой княгини Ольги Федоровны в 1891 г. была назначена статс-дамой императрицы Марии Федоровны, с 1894 г. — статс-дамой императрицы Александры Федоровны, а с 1910 г. и вплоть до Февральской революции 1917 г. занимала пост гофмейстерины императрицы[8]. За время своей службы при дворе она была отмечена орденом Святой великомученицы Екатерины Малого креста (1907), в 1908 г. получила Мариинский знак отличия за 25-летие, а в 1913 г. — за 30-летие службы в благотворительных учреждениях Ведомства императрицы Марии, в июне 1912 г. ей был пожалован портрет императрицы Александры Федоровны, украшенный бриллиантами, для ношения на груди «для добавления к шифру статс-дамы». Она обладала при дворе значительным влиянием, в чем, хотя и шутя, признавался брат ее, князь Ф. А. Куракин: «Оказывается, что без тебя никакое дело в Петербурге не обходится»[9].

В 1884 г. подруга Елизаветы Алексеевны принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская, зная ее опыт и организаторские способности, учитывая ее семейные традиции[10], а главное — стремясь отвлечь от тяжелых мыслей после скоропостижной смерти мужа в 1883 г., предложила ей возглавить Дамский комитет Общества попечительного о тюрьмах[11], которым до 1869 г. руководила двоюродная бабка Е. А. Нарышкиной — Т. Б. Потемкина, а затем сама Евгения Максимилиановна. Деятельность Е. А. Нарышкиной в тюремном комитете[12], длившаяся более 34 лет, была направлена на реформирование российской пенитенциарной системы и привела не только к значительному улучшению содержания женщин и обучению детей в местах лишения свободы, но и к облегчению их адаптации к жизни после освобождения из заключения.

Даже после Февральской революции 1917 г., находясь вместе с царской семьей под арестом в Александровском дворце Царского Села, Е. А. Нарышкина продолжала руководить работой комитета и оставила его лишь в июле 1917 г. Деятельность комитета, девизом которого было «Человеколюбием исправлять!», прекратилась сразу после октябрьского переворота 1917 г.

О том, какую роль сыграла Нарышкина в облегчении участи ссыльнокаторжных и их семей, А. Ф. Кони писал: «Я был в 1891 году членом Общества попечения о семьях ссыльно-каторжных, во главе которого стояла его учредительница Е. А. Нарышкина, вносившая в осуществление целей общества сердечное их понимание и большую энергию. Благодаря последней общество получило, путем призыва к пожертвованиям, довольно значительные средства и могло открыть в Горном Зерентуе Забайкальской области приют на 150 детей, попавших в обстановку Нерчинской каторги, — и затем устроить его филиальные отделения еще в двух поселениях. Она же <…> предприняла весьма решительные и настойчивые шаги, чтобы возбудить во властных сферах сознание необходимости отменить телесное наказание для сосланных в Сибирь женщин, и своим влиянием, просьбами и убеждениями дала несомненный толчок к последовавшему в 1893 году решению Государственного совета о такой отмене»[13].

И, очевидно, не только чувством долга, но и многолетней работой в тюремном комитете с ее опытом посещения тюрем и умением облегчить положение заключенных руководствовалась Е. А. Нарышкина, когда после Февральской революции не оставила в беде семью Николая II и осталась с нею в заточении: она лучше других знала, в каком утешении и помощи нуждаются заключенные. Она даже предлагала остаться с больными царскими детьми до их выздоровления, дав возможность царской чете бежать, если появится такая возможность[14]. Елизавета Алексеевна пробыла под арестом до 14 мая 1917 г. и была вынуждена покинуть царскую семью вследствие тяжелой болезни и из-за боязни умереть, не повидав своих родных. Она не прерывала связи с венценосными узниками, и даже когда их увезли в Тобольск, она нашла возможность обмениваться письмами с императрицей[15].

Тревожиться в ту пору за судьбу своих близких у Нарышкиной были все основания: уже в марте 1917 г., сразу после отречения Николая II, был арестован ее зять — граф Д. Н. Татищев. В июне его освободили, а летом 1918 г. снова арестовали вместе с сыном Николаем (1896–1985), которого в начале 1919 г. отпустили[16], он уехал на фронт, бежал в Крым и в 1922 г. оказался в эмиграции. Сам Дмитрий Николаевич был расстрелян в ночь с 13 на 14 сентября 1919 г. Ее двадцатилетний внук Кирилл Кириллович Нарышкин (1897–1917) в ноябре 1917 г. отправился из Петрограда в Москву и пропал без вести. Ее сын Кирилл был арестован в начале 1918 г., заключен в Петропавловскую крепость, где матери удалось его навестить, и умер в тюремной больнице в 1924 г. Его жену Наталью Кирилловну Нарышкину в 1925 г. выслали в Чердынь, затем в Оренбург, где расстреляли 23 октября 1937 г.[17], а их младший сын Петр Кириллович Нарышкин (1902 —?) провел несколько лет в ссылке и погиб в лагере (по некоторым сведениям — в Карлаге) во время войны. Ее внучка — графиня Ирина Дмитриевна Татищева[18] — была арестована в сентябре 1923 г. и в 1924 г. выслана в Пермь; ей с семьей разрешили уехать из России в 1932 г.[19] В 1924 г. была арестована и сослана сначала в Тобольск, а затем переведена в Пермь дочь Елизаветы Алексеевны — графиня В. А. Татищева, в 1926 г. ей (как потомку декабристов, в связи с годовщиной в 1925 г. восстания декабристов) разрешили уехать из России во Францию[20]. В России осталась лишь старшая дочь Веры Анатольевны — Елизавета Дмитриевна Татищева (1894–1970), не захотевшая уезжать из России, принявшая новый строй и всю жизнь посвятившая воспитанию детей в дошкольных учреждениях[21].

Сама Елизавета Алексеевна после освобождения из-под ареста в мае 1917 г. вела жизнь странницы. Создавая убежища для женщин, выходящих из заключения, Е. А. Нарышкина не предполагала, что сама окажется в их положении. В июне 1917 г. она собиралась воспользоваться одним из таких убежищ, но оно оказалось небезопасным, и Елизавета Алексеевна оставалась в Царском Селе, пока в октябре 1917 г. не приняла приглашение Е. П. Васильчиковой поселиться вместе с дочерью в Петрограде на Сергиевской улице[22], где они прожили до лета 1918 г. После ареста зятя и внука она сняла квартиру неподалеку и пробыла там до конца 1919 г. Зиму 1920 г. Нарышкина провела в монастыре под Новгородом, о чем сообщала в письме к А. Ф. Кони 9 мая 1920 г.[23] Весной 1920 г. В. А. Татищева привезла мать в Москву, где Елизавете Алексеевне «предложил хорошую комнату в своем доме разбогатевший крестьянин» из Степановского[24]. Зимой 1920–1921 гг. Е. А. Нарышкина переехала в село Ивашково, неподалеку от Степановского, где крестьяне укрывали ее и снабжали всем необходимым[25]. В августе 1921 г. в Ивашково приехала В. А. Татищева с дочерьми, они провели там некоторое время и увезли Нарышкину в Москву. Елизавета Алексеевна пробыла в Москве до 1925 г., когда ей разрешено было уехать из России. Она направилась во Францию через Финляндию, по пути побывав в Дании, а в начале июля 1925 г. уже была во Франции, в Буа-Коломб[26].

Оказавшись на чужбине, Е. А. Нарышкина не утратила ни стойкости, ни деятельного отношения к жизни. 11 июня 1925 г. она отмечает: «Ну, вот и начинается новая полоса моей жизни, и это — в 86 лет! Подумать только, что я прожила так долго, прошла через столько перевоплощений и осталась самой собой! Что, несмотря на многочисленные удары, изменившие всю мою жизнь, я не потеряла рассудка! Да, это я, и это с меня спросится за то, с чем я подойду к великому дню, когда начнется моя вечная жизнь. Господь даровал мне ясный ум, и я всегда знала об этом, но воля моя по природе слаба, я не умею противиться своим земным желаниям. И все же я ощущаю руку Божью, которая вела меня, и благодарю Господа за испытания и страдания, которые выпали на мою долю как дар Его милости. Осмеливаюсь надеяться, что я не оттолкнула Его любви своими бесконечными прегрешениями и что он будет хранить меня до конца моих дней!»[27]

Она снова ищет пристанища — «сначала у Армии спасения, потом у протестантских сестер»[28], ей приходится заботиться о хлебе насущном, она не приемлет бездействия, тревожится за судьбу своих, как ей кажется, непрактичных близких и пишет в дневнике 31 июля 1926 г.: «Сейчас не время <…> предаваться нытью, которое ни к чему не ведет. Надо жить и обеспечивать жизнь тем, кто от нас зависит»[29]. При этом ее не оставляют боль и тревога за судьбу России и монархии. Она записывает: «Со жгучим интересом я читаю все, что доходит до нас, о событиях и разногласиях в бандитском правительстве, которое хозяйничает в нашей несчастной стране. Пора было бы совершить решительный государственный переворот и восстановить монархию, страна примет ее с воодушевлением. По-моему, кажется, я единственная, кто об этом говорит, надо утвердить великий принцип легитимности[30]. А легитимный суверен — несомненно, Николай. Дело не в его достоинствах, дело в его неоспоримом праве. Надо, чтобы этот принцип был признан всем народом независимо от суждений и оценок того, кто его представляет, и чтобы, прежде всего, этот принцип признала семья. Чтобы великий князь Николай поставил на службу этому принципу свою популярность и свою шпагу — и чтобы императрица-мать отказалась от своей ребяческой веры в сказку о том, что император жив и скрывается. Во враждебности к Кириллу с ее стороны есть много от старой семейной вражды, и, конечно, было бы еще одним ударом для нее видеть, как кто-то займет место ее детей. Ей не хватает высоты души, чтобы подняться над этими личными счетами и антипатиями и признать, прежде всего, что спасение России — в объединении народа вокруг скипетра, вокруг одного человека, каким бы слабым он ни был. Самым лучшим было бы пресечь требования всех партий, которые противоречат друг другу и ведут к взаимному уничтожению. Я по-прежнему очень привязана к императрице [Марии Федоровне], будучи, наверное, последней из тех, кто окружал ее после приезда в Россию. Я ее люблю и восхищаюсь ее чистым и любящим сердцем, ее полной достоинства жизнью и благородством ее чувств. Я глубоко предана ей моим сердцем, но мой рассудок не может не видеть, насколько ошибочен избранный ею путь и насколько ее отказ видеть Кирилла усиливает распри в императорской семье и раздоры среди эмиграции. Великий князь Николай стареет в бездействии»[31].

Последние годы жизни Е. А. Нарышкина провела в «Русском доме» в Сен-Женевьев-де-Буа, где скончалась 20 октября 1928 г. и была похоронена на русском кладбище. На ее кончину откликнулась некрологом парижская газета «Возрождение»: «Статс-дама, гофмейстерина, кавалерственная дама Елизавета Алексеевна Нарышкина, рожденная княжна Куракина, тихо скончалась на 90-м году жизни, в Русском Доме в Ste-Genevieve des Bois 17(30) октября в 11 ч. 30 мин. вечера. Погребение на местном кладбище после отпевания в домовой церкви Русского Дома и литургия, которая начнется в 10 ч. утра в пятницу 20 окт. (2 ноября), о чем объявляет Русский Дом. Панихиды ежедневно в 3 ч. д. Поездка с вокзала Quai d’Orsay до станц. St-Michel-sur-Orge»[32].

Такова внешняя канва жизни высокопоставленной и влиятельной придворной дамы, деятельной благотворительницы Е. А. Нарышкиной. Но помимо этого была другая Елизавета Алексеевна: Zizi, как все ее называли с детства, была восторженной фантазеркой, что не вызывало одобрения ее матери[33]. Эмоциональная натура девочки искала выход и нашла его в сочинении стихов и в писании дневника, в котором она «стала изливать» «избыток своих ощущений» (с. 257). В отрочестве и юности ее внутренняя жизнь настолько была далека от реальности, что возникло ощущение раздвоенности. Е. А. Нарышкина так описывала свое состояние: «Моя жизненность была так велика, что она создавала свою область фантазии и мечты, помимо всего окружающего. С этого времени, как мне кажется, начинается то раздвоение жизни, которое было моим уделом в течение долгих лет до той поры, пока, достигши наконец пристани, я могла собрать аккорд из бывших так часто болезненных диссонансов» (с. 83). Но в периоды острых душевных переживаний это чувство возвращалось, и вновь она замечала: «Внешняя жизнь текла по-прежнему: раздвоение между ней и моим внутренним миром было ужасно — но никто его не подозревал» (с. 179). В дневниках раздвоенность преодолевалась: в них мирно соседствовали излияния чувств, фантазии, стихи и точное, почти протокольное изложение событий. Обладая «редкой непроизвольной» памятью[34], Елизавета Алексеевна с ранних лет подробно описывала все происходившее вокруг, а окружали ее с детства «интересы общественного характера», которыми жила ее семья — семья дипломата и высокопоставленного придворного, связанного родственными узами с знатными и влиятельными семьями Европы. К тому же почти вся семья Куракиных находилась на службе при императорском дворе: отец — у великой княгини Марии Николаевны, мать — у великой княгини Екатерины Михайловны, а позднее у цесаревны Марии Федоровны, сестра Александра (с 1866 г.) — у цесаревны, затем императрицы Марии Федоровны, сама Елизавета Алексеевна — сначала у великой княгини Екатерины Михайловны, потом у великой княгини Ольги Федоровны, затем у императрицы Александры Федоровны. Находясь в гуще жизни императорской семьи, Е. А. Нарышкина обладала информацией о политических событиях и решениях высшей государственной власти из первых рук. Поэтому политика находит отражение в ее дневниках, даже когда она пишет о своих переживаниях или семейных событиях. Начав вести дневник (а писала она его по-французски, поскольку это был ее первый «природный» язык) сначала для того, чтобы было кому «поверить свои восторги», и называя его «милым и скромным наперсником» («cher et discret confident»), которому можно излить свою душу и высказать любую тайну, Нарышкина делает его хранителем не только собственных мыслей и чувств, но и важных cведений, касающихся политической жизни России. Выдержка и умение скрывать свои чувства позволили ей на протяжении многих лет находиться на службе при дворе, часто не имея возможности высказать свое мнение, и потому лишь в дневниках она позволяла себе «открыть уста». Она делилась своими мнениями только с очень близкими друзьями, такими, как юрист, писатель и общественный деятель А. Ф. Кони. Она не показывала никому свои дневниковые записи, даже отцу, хотя «была очень близка к нему». Нарышкина вспоминала: «Он читал мне все свои записки, размышления, стихи, наполнявшие несколько толстых тетрадей, и находил во мне понимание и отзывчивость, но я никогда не говорила ему о себе» (с. 212). Лишь с течением времени она стала осознавать ценность своих записей не только для себя, но и для других и почувствовала необходимость поделиться своим жизненным опытом.

Поводом, побудившим ее напечатать свои написанные на основе дневников мемуары, стали, очевидно, события 1905 г., которые вызвали в памяти у Е. А. Нарышкиной отчетливые ассоциации с Французской революцией 1848 года, свидетелем которой она была. И хотя хронологической границей «Моих воспоминаний» являлись события 1875 г., окончательный их текст был подготовлен к публикации в конце 1905 г.[35] Причем Елизавета Алексеевна писала мемуары по-русски, считая, «что в этом нет ошибки и что повествовательный язык мне доступен» (с. 207). Отрывки из них она предварительно читала вслух родным и друзьям[36]. В деле печатания книги ее поддержала дочь известного библиофила С. Д. Полторацкого Эрмиония Полторацкая, которая написала: «Надеюсь, что у Вас хватит присутствия духа, чтобы отстоять свои мемуары. К тому же хорошо укрыться в прошлом, поскольку настоящее полно невежд и невежества»[37].

Вероятно, в семье Нарышкиной много было разговоров о публикации воспоминаний, и волнения Елизаветы Алексеевны по этому поводу вызывали у родных желание ее поддержать, что и сделал в шутливой форме ее маленький десятилетний внук Кот (Николай Татищев), который, поздравляя бабушку с именинами 2 сентября 1906 г., сообщал ей: «Я пишу мемуары. <…> Целую тебя. Котик»[38].

В конце января или в начале февраля 1907 г. «Мои воспоминания» были напечатаны. Мемуары не были предназначены для широкого распространения, свою книгу Нарышкина дарила или давала для прочтения людям, которых уважала и мнением которых дорожила. Тем ценнее было для нее одобрение в проникновенном и сердечном отклике П. И. Бартенева:

«Когда я дочел Вашу чудесную книгу (за доставление которой почтительнейше целую Вашу правую руку), мне вспомнилось четверостишие Хомякова:

Он с тем, кто духа и свободы

Ему возносит фимиам;

Он с тем, кто все зовет народы

В духовный мир, в Господень храм.

Но кроме впечатления нравственного, книга Ваша мне драгоценна в отношении историческом. Вы описали жизнь, проведенную на вершинах общества; а в пестрой галерее выведенных лиц отрадно мне и повстречаться с теми, кого и я чтил и любил, начиная с Вашей матушки, окончая княгинею Коконою. При том, как умело соединено личное с общим, с государственным, с современным. Я невежда в оценке французских стихов, но меня привели в умиление помещенные на стр. 325. Самый язык, по свойствам своим, не поэтичен (извольте, в письмах к Гримму, прочитать, как Екатерина сравнивает его с русским). В книге Вашей не встретил я ни одного галлицизма. Слог Ваш выразителен, чему конечно способствует знакомство с языком церковным. Некоторые страницы растрогали меня до глубины сердечной. То, что вы изволили мне читать в Волосове, на меня мало действовало; но тут паки и паки целую Ваши руки. Неужели не познакомлюсь с Вашим романом? Не дозволите ли мне поместить в Русском Архиве мой отзыв с выписками напр. о безучастии духовенства, с страницами о июньских днях в Париже? Известны ли Вам письма англичанки о бывшей Французской Революции? Необыкновенное сходство с тем, что мы недавно пережили (у меня на Садовой треснула стена от выстрелов). Стар я (78 л.), не двигаюсь без чужой помощи, но по милости Божией, еще страстен к проявлениям высокого ума, дарований и деятельного сердца.

Не извольте предавать забвению

Петра Бартенева»[39].

Перемены, произошедшие в России с 1906 по 1917 г., заставили Нарышкину еще раз, по-новому, взглянуть на политические события, которые она протокольно четко фиксировала в дневниках. Мысль написать новые мемуары возникла, вероятно, в 1917 г., когда стали очевидны последствия роковых ошибок, совершенных российской монархией на протяжении последних трех царствований. Нарышкина начинает осмыслять и пересматривать свои взгляды на события, произошедшие в России. Она осознает, что многие не понимают происходящего, и 8/21 апреля 1917 г. записывает в дневнике: «У многих нет другого горизонта, кроме света, его блеска, — и желания бежать из России. Незнакомство с историей — феноменальное. Никакого понятия не только о философии истории, но о внешних фактах, на которых она строится» (с. 423–424). Елизавета Алексеевна понимает, что, являясь очевидцем и участником важных исторических событий, обязана высказать свою точку зрения на историю трех последних царствований. В ее дневнике за 1917 г. имеются указания на то, что она вновь взялась за написание мемуаров. Она использует свои дневники и старые подготовительные материалы к воспоминаниям, опубликованным в 1907 г., по соображениям хронологии не вошедшие в них. Об этом свидетельствует фрагмент, который был написан в 1905 г.[40]

Вначале она намеревалась подробно рассказать о событиях, связанных с убийством императора Александра II и восшествием на престол Александра III. Эту часть воспоминаний Елизавета Алексеевна читала вслух царской семье во время пребывания под арестом в Александровском дворце Царского Села. Далее Е. А. Нарышкина хотела подробно остановиться на периоде царствования императора Александра III, что, по ее словам, раньше «невозможно было <…> сделать», так как в своей оценке она «оказалась бы слишком против течения, излагая свою мысль» (с. 424). К 1917 г. изменился ее взгляд на политику Александра III, и если раньше она была сторонницей продолжения реформ, начатых Александром II, то теперь пишет: «…откровенно говорю, что я <…> глубоко сожалела о потере надежды на преобразование России. В настоящее время мое суждение изменилось, и я теперь думаю, что в то время государь поступил мудро, остановив разом шатанье мыслей и взяв твердой рукой единоличное кормило правления» (с. 457). Затем Е. А. Нарышкина предполагала написать обзор царствования Николая II. Таким образом, хотя хронологически новые мемуары были продолжением «Моих воспоминаний», они отражали новый взгляд на события, произошедшие в России.

В это время она уже ясно понимала значение своих записей и продолжала их вести, находясь под арестом в 1917 г., в страшные 1920-е гг. и в эмиграции. Ей чудом удалось вынести их из Александровского дворца в мае 1917 г. (когда ее, больную, перевозили в большой Царскосельский дворец), несмотря на обыск, которому подвергли все ее вещи и благодаря тому обстоятельству, что досмотр производили солдаты, которые не поняли важности этих бумаг[41]. Хранить их было опасно: в лучшем случае их могли конфисковать (например, в апреле 1917 г. в Крыму были конфискованы все дневники императрицы Марии Федоровны), а в худшем — расстрелять владельца. Так, дневник зятя Нарышкиной — графа Д. Н. Татищева — был обнаружен чекистами в 1918 г., и «когда его арестовали, <…> он был обвинен на основании того, что писал»[42]. От опасных бумаг избавлялись: так, еще до возвращения Николая II, в первые дни заключения (6 и 7 марта 1917 г.) в Александровском дворце Царского Села Лили Ден сожгла в красной гостиной все свои бумаги, а вместе с императрицей они уничтожили все дневники и письма Александры Федоровны, а также 9 томов дневников фрейлины Сони Орбелиани, «содержащих много интимных подробностей жизни императорской четы»[43]. Она дорожила дневниками, берегла и, увидев реальную возможность их публикации, передала рукопись в 1923 г. австрийскому журналисту Рене Фюлеп-Миллеру. Остальные бумаги, в том числе дневники, Е. А. Нарышкина вывезла во Францию. В Париже она предоставила П. Н. Милюкову дневник за 1917 г., перевод значительной части которого был напечатан им в 1936 г. в газете «Последние новости».

Потомки Е. А. Нарышкиной также понимали ценность исторических свидетельств, касающихся истории России, и их значение для будущих поколений. Так, в 1917 г. сын Елизаветы Алексеевны К. А. Нарышкин, который по долгу службы составлял протокол отречения императора, понимая, что стал свидетелем рокового для России исторического события, и сознавая необходимость сохранить для потомков документальные свидетельства о нем, вместе с лицами из ближайшего окружения государя собирался «записать до малейших подробностей, чуть ли не по минутам, все то, что происходило за эти три дня». Как вспоминал флигель-адъютант А. А. Мордвинов, «Нарышкин записывал все подробно под нашу диктовку, хотел напечатать на пишущей машинке и дать это описание каждому из нас. Копии телеграмм главнокомандующих мы получили, наш общий дневник он переписать не успел»[44]. Кирилл Нарышкин успел написать историю отречения и передать матери, находящейся тогда в заточении в Александровском дворце. Дочь Е. А. Нарышкиной — графиня В. А. Татищева — в 1912 г. опубликовала записки своей бабки — графини Н. Ф. Нарышкиной, урожденной Ростопчиной — о событиях войны 1812 г.[45] Внуки Елизаветы Алексеевны постарались сохранить для потомков свои воспоминания об исторических событиях в России, свидетелями которых им довелось быть: графиня И. Д. Татищева (в замужестве княгиня Голицына) оставила воспоминания о своей жизни в России до 1932 г.[46], о трагических судьбах своих родственников и друзей, о своих жизненных испытаниях после революции 1917 г. (арестах и ссылке в Пермь, где состоялось ее знакомство с будущим мужем — князем Н. Э. Голицыным, о рождении в ссылке своих детей и отъезде в эмиграцию). Внук Елизаветы Алексеевны граф Н. Д. Татищев уже в ранней юности ощущал необходимость перемен. Он вспоминал: «Это было незадолго перед первой мировой войной. Мы жили тогда в Ярославле. Предпотопная Россия была больна, это ощущалось многими, и, как я теперь понимаю, люди тогда стремились не столько к свободе, сколько к равенству. <…> Может быть, как раз поэтому я и моя старшая сестра предугадывали, что очень скоро все вокруг развалится, падет прахом»[47]. Во время ссылки царя в Тобольск Николай Татищев в начале 1918 г. отправился с группой молодых офицеров в Сибирь освобождать императорскую семью, после этой неудавшейся попытки он вернулся в Петроград и был арестован вместе с отцом, чудом освободившись в январе 1919 г. из большевистской тюрьмы, отправился на фронт и летом 1919 г. присоединился к Белой армии, вместе с ней оказался в Крыму, а затем в эмиграции. Николай Татищев уже в 9 лет сочинял стихи, рассказы и вел дневник, а в эмиграции во Франции писал стихи и воспоминания в форме литературных эссе[48]. Будучи удивительно доброжелательным и отзывчивым на настоящий талант, он стал верным другом и душеприказчиком рано погибшего поэта Бориса Поплавского. Он (а затем и его дети) был хранителем архива поэта и публикатором его произведений. До конца жизни его не оставляла любовь к покинутой родине[49], это чувство он передал и своим детям, которым пришлось выполнять миссию не только хранителей исторической памяти, но и спасителей культурного достояния России. Сыну Н. Д. Татищева — правнуку Е. А. Нарышкиной — Степану Николаевичу Татищеву довелось вернуться в Россию в качестве атташе по культуре при посольстве Франции в Москве, где он пробыл три года (с 1971 по 1974 г.). В 1971 г. он познакомился с вдовой О. Э. Мандельштама Надеждой Яковлевной и по ее просьбе, чтобы спасти архив поэта от конфискации советскими властями (как когда-то его прабабка спасала свои дневники и записки), в 1973 г. нелегально вывез его во Францию, пользуясь дипломатическим иммунитетом. Степан Николаевич выполнял весьма рискованные в то время поручения А. И. Солженицына: он нелегально переправлял в Россию запрещенные книги, журналы и деньги для политзаключенных, а из России — личные письма заключенных; помог вывезти на Запад остатки архива Солженицыных, за что был объявлен персоной нон грата и выслан из СССР. В последнее время многие из потомков Е. А. Нарышкиной вернулись в Россию, возвращаются на родину потерянные и неизвестные свидетельства современников об ушедшей России. Сама Е. А. Нарышкина своими воспоминаниями и дневниками много сделала для того, чтобы не ушла «в подземный мир Гекаты навсегда»[50] память о прошлой России.

* * *

Представленный в настоящей книге корпус мемуарной прозы Е. А. Нарышкиной состоит из двух частей и приложений.

«Мои воспоминания» были напечатаны в начале 1907 г. в Петербурге в Государственной типографии, которая находилась в прямом подчинении Государственного совета.

Местом печати «Моих воспоминаний» Е. А. Нарышкина выбрала Государственную типографию не случайно: по-видимому, она изначально была настроена печатать книгу в наиболее надежной типографии, чтобы исключить несколько крайне нежелательных обстоятельств: во-первых, доступ к изданию посторонних лиц, а во-вторых, несанкционированную утечку из типографии части тиража или же незаконную печать «лишних» экземпляров.

Сохранились отдельные корректурные листы, помеченные ноябрем 1906 г.[51] и январем 1907 г., а выход книги можно датировать январем — началом февраля 1907 г. Напечатана она была крайне незначительным тиражом, в продажу не поступала[52] и предназначалась для ограниченного круга лиц, которым Нарышкина ее дарила[53] или же давала для прочтения. И, конечно же, часть экземпляров предназначалась для императорской семьи[54]. Но далеко не все, даже самые близкие друзья автора, смогли получить книгу. В этом отношении интересно письмо Е. А. Нарышкиной А. Ф. Кони от 28 февраля 1907 г.: «Согласно моему обещанию, я послала Вам мои мемуары, но которые мне возвратились, так как в то время Вас еще не было в С.-Петербурге»[55]. Вскоре она практически перестает раздавать экземпляры, более того, начинает собирать уже розданные, предпочитая лишь чтение вслух.

На обязательном экземпляре, который поступил в Императорскую публичную библиотеку из Государственной типографии, было специально помечено: «Не выдается»[56].

А. Ф. Кони, который так и не получил свой экземпляр, в мае 1907 г. писал Елизавете Алексеевне: «Мне очень интересно прослушать Ваши мемуары»[57], а в письме от 22 октября 1908 г. спрашивал: «Не скажете ли мне, до какого времени Вы думаете остаться здесь? Я бы пришел послушать Ваши воспоминания и поделиться с Вами своими»[58].

Таким образом, издание сразу стало библиографической редкостью. Известный библиограф С. Р. Минцлов отмечает: «Нарышкина Е. А. Записки. СПб. 1906. Большая редкость. Напечатано было очень небольшое количество экземпляров, и почти все они были отобраны автором от лиц, которым они были розданы, и уничтожены»[59].

Н. П. Смирнов-Сокольский, из коллекции которого происходит экземпляр «Моих воспоминаний» Е. А. Нарышкиной, хранящийся ныне в Музее книги Российской государственной библиотеки (Шифр: МК С—111/8-Н), описывает его так: «В полукожаном переплете. На титульном листе автограф: „Е. А. Масальской-Суриной[60] от автора“. Книга редка чрезвычайно. Упоминает о ней едва ли не один С. Р. Минцлов в своем „Обзоре записок, дневников, воспоминаний“. <…> Покойный ленинградский букинист Ф. Г. Шилов рассказывал, что и ему, несмотря на все старания, не привелось повидать эту книгу. Причины, побудившие автора уничтожить свою книгу, становятся ясны после ознакомления с ее содержанием. Ряд критических замечаний, относящихся к членам царской фамилии и другим высокопоставленным лицам, несомненно, привлекли внимание к этим воспоминаниям, и фрейлине, по-видимому, „посоветовали“ изъять книгу из обращения»[61].

В российских собраниях ныне нам известны лишь пять экземпляров книги: два хранятся в собрании РНБ, два — в РГБ[62] и один — в ОРК Библиотеки Академии наук (обязательный экземпляр, имеющий на титульном листе гербовую печать «Библиотека императорской Академии наук»). Один экземпляр хранится в славянском фонде Национальной библиотеки Финляндии[63].

В настоящем издании текст «Моих воспоминаний» приводится по экземпляру РГБ из собрания Н. П. Смирнова-Сокольского, который ценен тем, что в тексте имеются рукописные исправления, сделанные Е. А. Нарышкиной, которые мы учитывали при публикации.

В комментариях к «Моим воспоминаниям» отражены наиболее важные разночтения между опубликованным текстом и корректурными листами книги, выявленными нами в РГАДА (118 страниц, причем на некоторых стоит печать Государственной типографии с указанием, когда отправлен автору соответствующий лист корректуры: 9 ноября, 11 ноября, 29 ноября, 5 января)[64]. Найден был и фрагмент одной из редакций воспоминаний Нарышкиной[65]. В основной своей части этот текст вошел в публикацию, но в некоторых местах он значительно шире по содержанию[66], поэтому наиболее важные изъятые фрагменты приводятся нами в комментариях. Исключением является первый лист рукописи, который содержит отрывок[67], хронологически выпадающий из общего контекста, так как события, описываемые в нем, относятся к 1891 г., между тем как «Мои воспоминания» заканчиваются 1875 годом (сокращенный вариант этого текста вошел во вторую книгу ее мемуаров).

Книга «Под властью трех царей» впервые публикуется на русском языке. В первых четырех главах ее хотя и описываются повторно некоторые события, представленные в «Моих воспоминаниях», но в то же время в них включены эпизоды, которые по каким-то соображениям не вошли в издание 1906 г., в том числе рассказ о салоне графини С. А. Толстой и знакомстве автора с Ф. М. Достоевским, И. С. Тургеневым, И. А. Гончаровым, В. С. Соловьевым и А. Ф. Кони. Далее, с пятой главы, автор как бы продолжает повествование, начатое в «Моих воспоминаниях», и описывает события, происходившие с 1876 г. до 14 августа 1917 г. — даты отправки царской семьи в Тобольск.

Мы публикуем обратный перевод с немецкого на русский язык книги, выпущенной в 1930 г. под редакцией Ренé Фюлеп-Миллера. История этого издания так же авантюрна, как и личность самого издателя[68].

Филипп-Рене-Мария Мюллер (Müller; 1891–1963), взявший себе литературный псевдоним Ренé Фюлеп-Миллер (René Fülöp-Miller), — австрийский журналист, публицист, историк, литературовед и культуролог — прожил увлекательную, насыщенную приключениями жизнь. Сын врача-психиатра, он обучался в университетах Вены, Лозанны и Парижа, имел диплом химика-фармацевта, затем стал психиатром, постигал психоанализ, дружил и переписывался с Зигмундом Фрейдом. После окончания учебы он много путешествовал, начал публиковать заметки в немецких и австрийских газетах, и журналистика его увлекла. Тогда же, по совету своего друга Стефана Цвейга, он взял себе псевдоним. Во время Первой мировой войны Рене в качестве врача оказался на русском фронте. Увиденное на войне заставило его задуматься о причинах, лежавших в основе мировых событий, и он стал серьезно интересоваться политической жизнью: весной 1922 г. присутствовал на Генуэзской конференции, где брал интервью у крупных политиков и приобрел известность. Затем он принял участие во всемирном антивоенном женском конгрессе в Лугано. Фюлеп-Миллер был одним из первых, кто стал изучать в Италии корни нового явления — зарождавшегося фашизма — и неоднократно беседовал с Муссолини. В 1922 г. Рене познакомился в Вене с двадцатилетним советским журналистом К. А. Уманским (1902–1945), сотрудником Российского телеграфного агентства, полиглотом, знатоком искусства, автором книги о художниках русского авангарда «Новое искусство в России», написанной им в восемнадцатилетнем возрасте и изданной в Потсдаме на немецком языке[69].

Р. Фюлеп-Миллера и К. А. Уманского объединило увлечение литературой, в частности произведениями Ф. М. Достоевского, к тому же Фюлеп-Миллера, как психиатра и психоаналитика, интересовала сама личность писателя. Вероятно, рассказы Уманского вызвали у Рене такой интерес к России, что в том же 1922 г. приятели отправились в Москву. Фюлеп-Миллер оказался в России периода НЭПа, когда, с одной стороны, наблюдался взлет нового искусства, а с другой стороны, шло невиданное гонение на старую интеллектуальную элиту страны, готовилась высылка за гpаницу писателей и професcоров, уничтожалась аристократия, а многие выдающиеся деятели искусства и их семьи голодали. Рене оказался в самой гуще новых литературных, музыкальных и театральных течений. Он увлекался конструктивизмом и биомеханикой, посещал Центральный институт труда, познакомился с Мейерхольдом, Маяковским и даже поступил учиться в Высший литературно-художественный институт, основанный В. Я. Брюсовым в 1921 г. В то же самое время он познакомился с наследниками Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого и предложил опубликовать за рубежом их неизданные сочинения. Для решения связанных с этим финансовых проблем Рене на короткое время уехал в Вену, где получил необходимые средства. В результате ему удалось приобрести и затем впервые опубликовать дневник А. Г. Достоевской[70], а также фрагменты произведений писателя[71]. Дочь Л. Н. Толстого Александра Львовна доверила Рене для публикации на Западе неизданные произведения отца: многие короткие рассказы, заметки, письма и записи бесед Толстого[72]. На основе многих ранее неизвестных документов А. Л. Толстая и Р. Фюлеп-Миллер опубликовали книгу «Бегство и смерть Толстого»[73], а в 1927 г. вышло исследование Фюлеп-Миллера «Неизвестный Толстой»[74].

Находясь в России в 1922–1925 гг., Рене собрал материалы для нескольких книг, касающихся истории и культуры России[75], причем автора интересовали ранее не исследованные социальные и психологические аспекты. Он изучал корни русского менталитета на примере Распутина, а затем — Ленина и пришел к выводу о влиянии религиозного сектантства, особенно его умения манипулировать людьми, на идеологию и методы управления в большевистской России. Он также отмечал опасность большевизма для европейской цивилизации. Спорность выводов Фюлеп-Миллера не умаляет, однако, значения его книг — они имели большой резонанс и совершенно рассеивали тот иллюзорный образ России, который пыталась создать на Западе советская пропаганда.

В поисках источников для своих книг он усердно собирал и изучал документы, искал и опрашивал свидетелей важнейших исторических событий. Именно таким образом в процессе подготовки книги о Распутине он и познакомился в 1923 г. в Москве с Е. А. Нарышкиной, которая в это время жила в постоянном ожидании ареста: ее дети уже были арестованы, один внук погиб, другой внук и внучка арестованы и высланы. В своей каморке она много вечеров подряд читала ему свои дневники. Фюлеп-Миллер понял их исключительную ценность, и по его просьбе Елизавета Алексеевна согласилась на основе своих набросков и заметок подготовить книгу мемуаров, а Рене приобрел рукопись с правом ее опубликовать[76].

Текст воспоминаний, который перешел в его руки, был написан Е. А. Нарышкиной по-русски, вероятнее всего, в 1917–1923 гг., на основе как свидетельств собственной памяти, так и дневников, которые она вела по-французски на протяжении всей жизни. Кроме того, Елизавета Алексеевна использовала и черновики к «Моим воспоминаниям»[77]. Помимо дневника она в 1917 г., находясь под арестом, записывала что-то в тетради, «где больше места» (с. 444), так как события тех дней в прямом и переносном смысле не могли уложиться в карманный формат «Памятной книжки на 1917 год», подаренной ей императрицей Александрой Федоровной.

Сама Нарышкина впоследствии писала: «[В] 1923 году я вверила свои воспоминания г. Мюллеру, так как преследования были в полном разгаре и мемуары были бы, несомненно, конфискованы. Этот издатель обещал мне не опубликовывать их без моего согласия, и чтобы я указала ему пассажи, которые нужно будет изъять. <…> Мы не заключили легального договора, ввиду внутренних обстоятельств. Я была довольна уже тем, что рукопись моя благополучно пришла в Вену. Он дал мне 500 долларов за мой труд. Это мало, но у меня не было выбора» (с. 396).

Фюлеп-Миллеру удалось вывезти все купленные в России документы благодаря А. В. Луначарскому, с которым его познакомил К. А. Уманский и который оказывал молодому австрийскому журналисту всяческое содействие, возможно, намереваясь использовать его для работы в Коминтерне. Когда же в 1925 г. Нарышкина оказалась во Франции, она обратилась к Фюлеп-Миллеру с просьбой возвратить ей еще не опубликованную рукопись для редактуры, чтобы в тексте «не было ничего неприятного для меня (désagreable) по последствиям, которые это могло бы иметь» (с. 396). Ответа на свое письмо она не получила. В 1927 г. Фюлеп-Миллер в книге о Распутине указал среди источников и рукопись воспоминаний Нарышкиной как находящуюся у него в собственности[78]. Смерть Елизаветы Алексеевны в 1928 г. освободила Фюлеп-Миллера от моральных обязательств перед ней, и в 1930 г. он напечатал в Вене немецкий перевод воспоминаний без купюр.

После прихода нацистов к власти Фюлеп-Миллер переехал из Германии во Францию, а в 1939 г. вместе с женой, поэтессой и переводчицей Эрикой Левендаль (1911–1990), эмигрировал в Америку, в город Ганновер (в штате Нью-Гемпшир), где читал в Дартмут-колледже лекции по русской культуре и социологии, затем вел курс истории культуры в Хантер-колледже в Нью-Йорке, писал статьи, опубликовал несколько романов и исследований, посвященных истории церкви, культурологии и социальной психологии. Умер в 1963 г. Документы его архива рассеяны по библиотекам Германии[79] и США[80], но рукопись воспоминаний Е. А. Нарышкиной нам среди этих материалов отыскать не удалось[81].

Публикация столь ценных мемуаров иностранцем, к тому же не на русском языке, вызвала неодобрение в среде русской эмиграции. А то обстоятельство, что Фюлеп-Миллер не внял просьбам Е. А. Нарышкиной и опубликовал текст без купюр, сразу же вменили ему в вину в качестве непорядочного поступка. Кроме того, издателя стали упрекать в «весьма произвольном» отношении к авторскому тексту. Особенно здесь нужно отметить выпады П. Н. Милюкова, который в 1936 г. напечатал в редактируемых им парижских «Последних новостях» переводы фрагментов из дневника Е. А. Нарышкиной за 1917 г., сопоставив их с текстом мемуаров. Хотя он и не подверг сомнению подлинность мемуаров как таковых, но все-таки попытался поставить под сомнение работу публикатора, например писал, что «в немецком тексте сокращения гораздо более значительны, даты перепутаны, а есть и произвольные вставки». Правда, он ниже сам же и объясняет это обстоятельство: «Некоторое затруднение тут составляет тот факт, что в руках Фюллопа-Мюллера находился, по-видимому, несколько измененный текст дневника и что в некоторых случаях эти изменения сделаны Е. А. Нарышкиной при передаче ему материалов» (с. 397, 417).

Действительно, один тот факт, что П. Н. Милюков печатал фрагменты дневника, а Фюлеп-Миллер — мемуары, для которых этот дневник был лишь одним из источников, без труда объясняют несовпадение текстов, которые изначально не должны были быть идентичными. А сами замечания П. Н. Милюкова о том, что он при публикации записей дневника обращался к немецкому изданию, «прежде всего, чтобы установить несколько дат из биографии Е. А. Нарышкиной», также лишь утверждают нас во мнении, что истинной причиной его нападок на Фюлеп-Миллера явилась ревность Милюкова-издателя.

Обвинения же П. Н. Милюкова, будто Фюлеп-Миллер произвольно вставлял в текст некоторые пассажи — например, о том, что царицу подозревали в связях с Германией во время войны, — и вовсе несправедливы. Во-первых, именно об этом говорил сам Милюков на заседании Государственной думы 1 ноября 1916 г.[82], и вдруг, «двадцать лет спустя», в 1936 г., он приписывает их Фюлеп-Миллеру. Во-вторых, сама мысль о возможной измене императрицы выражена в мемуарах в сослагательном наклонении, и Е. А. Нарышкина говорит только об опасении за неправильное поведение императрицы, которое может быть превратно истолковано, и о том, что у Вырубовой могли храниться компрометирующие царицу документы[83].

В целом, если сравнивать текст «Под властью трех царей», во-первых, с текстом «Моих воспоминаний», во-вторых, с фрагментом рукописи мемуаров Нарышкиной, хранящейся в ГАРФ, где дается описание смены царствования в 1881–1883 гг. (о ней пойдет речь ниже), и, в-третьих, с дневником за 1917 г., опубликованным П. Н. Милюковым, то без труда фиксируются многочисленные фактические, стилистические и даже дословные совпадения. Более того, при сопоставлении этих источников можно видеть, что когда Фюлеп-Миллер, редактируя авторский текст, ради сокращения длиннот самостоятельно группирует отдельные фразы и абзацы, то не нарушает авторского изложения последовательности событий и не искажает смысл происходящего. Единственным недостатком такого сокращения, который был нами усмотрен, явилась путаница в датах событий апреля 1917 г., поскольку одни оказались указаны по новому, а другие — по старому стилю.

Стоит оговорить и то обстоятельство, что удивительная точность сведений, содержащихся в мемуарах Е. А. Нарышкиной, многократно подтверждена внушительным рядом ее современников[84], а некоторые (например, А. Ф. Керенский) даже использовали большие фрагменты ее мемуаров для написания собственных воспоминаний[85].

Перевод русского текста мемуаров «Под властью трех царей» на немецкий язык был выполнен баронессой Агнетой фон Бер. И несмотря на утверждения П. Н. Милюкова, будто в результате мемуары оказались «мало замеченной книжкой», уже через год они были изданы в переводе на английский и итальянский языки[86].

Появление в печати в 1930 г. немецкого перевода мемуаров «Под властью трех царей» не только вызвало гневную критику П. Н. Милюкова, но, несомненно, явилось для него побудительной причиной, чтобы позднее опубликовать дневник Е. А. Нарышкиной за 1917 г. По замыслу П. Н. Милюкова, публикация русского перевода попавшей в его распоряжение «Памятной книжки на 1917 год», содержащей дневниковые записи на французском, должна была, вероятно, противопоставить подлинный документ вышедшей книге и доказать несостоятельность его оппонента — Рене Фюлеп-Миллера. На деле же оказалось, что дневник и мемуары дополняют и уточняют друг друга.

Действительно, те выдержки из дневника за 1917 г., которые Е. А. Нарышкина приводит в мемуарах «Под властью трех царей», носят гораздо более обобщенный, аналитический характер, между тем как сами ее дневниковые записи, изданные П. Н. Милюковым, отличают насыщенность историческими фактами, скрупулезное изложение событий и фиксация множества важных деталей. К тому же отрывки из дневника, вошедшие в мемуары «Под властью трех царей», включают в себя только выборочные записи с 27 февраля / 12 марта по 30 марта / 12 апреля, а также несколько фрагментов за апрель и май и обрываются 18/31 июля 1917 г., в то время как дневник начинается 1/14 января и заканчивается 14/27 августа 1917 г., а потому содержит более подробные сведения о жизни автора мемуаров в те трагические дни.

Таким образом, воспроизведение опубликованного П. Н. Милюковым[87] дневника Е. А. Нарышкиной за 1917 г. вместе с ее мемуарами «Под властью трех царей» позволяет не только более точно и полно проследить развитие исторических событий, зафиксированных Е. А. Нарышкиной в дневнике в переломном для России 1917 г., но и оценить справедливость ее суждений и взглядов на эти события.

Поскольку введение, которое предпослал этой публикации П. Н. Милюков, а также ремарки по ходу повествования имеют самостоятельное историческое и археографическое значение, мы приводим текст публикации целиком по газетной публикации в «Последних новостях», снабдив его необходимым комментарием.

Таким образом, «Мои воспоминания», «Под властью трех царей» и «С царской семьей под арестом» не только продолжают и дополняют друг друга, представляя собой картину полувековой жизни русского двора, но и являются своего рода трилогией, хотя и не задуманной изначально, но силою исторических обстоятельств ХХ в. сложившихся в таковую.

Вместе с тем в процессе нашей работы было выявлено значительное число материалов, относящихся как непосредственно к подготовке мемуаров (варианты, черновики, наброски), так и к личности автора (материалы по благотворительной деятельности и эпистолярные источники), которые зримо дополняют тексты Нарышкиной. Они приводятся в приложении.

Как указывает Е. А. Нарышкина в дневнике за 1917 г., во время пребывания под арестом в Александровском дворце Царского Села она читала семье бывшего императора фрагменты своих воспоминаний[88]. В бумагах Александры Федоровны в ГАРФ удалось найти и сам текст — «Последний день жизни Александра II и начало царствования Александра III»[89]. Это 22 листа машинописи с правкой чернилами. Он содержит отрывок воспоминаний Е. А. Нарышкиной, который начинается событиями последнего дня жизни и убийством императора Александра II (1 марта 1881 г.) и заканчивается описанием коронации Александра III (15 мая 1883 г.). Сохранившийся текст представляет собой русский оригинал фрагмента книги «Под властью трех царей», значительно сокращенный при переводе для издания на немецком языке. Из его содержания совершенно ясно, что он написан после революции 1917 г. на основании дневниковых записей, поскольку в них Е. А. Нарышкина дает оценку событий, произошедших после революции, о чем и сама пишет в этом тексте. Неизвестно, на каком этапе были проведены сокращения, — в процессе авторской работы над рукописью в 1920-е гг. или на этапе редакционной подготовки. Отрывок этот ценен в качестве ранней редакции русского оригинала книги «Под властью трех царей». Мы сохранили при публикации специфические особенности в написании слов (пенуар, пальятивы и др.).

Кроме указанного текста в приложении публикуются три письма, которые были выделены нами из значительного корпуса эпистолярия Е. А. Нарышкиной, просмотренного в процессе подготовки настоящего издания, ввиду их особенного значения для характеристики Е. А. Нарышкиной — два письма к бывшей императрице Александре Федоровне, написанные в 1918 г., а также письмо А. Ф. Кони, присланное ею уже из эмиграции в 1926 г. Первые два письма являются последними знаками многолетнего преданного служения Елизаветы Алексеевны Нарышкиной императорской фамилии, а письмо к А. Ф. Кони, по сути, подводит итог ее продолжительной, богатой событиями и трагическими поворотами жизни.

* * *

Публикация этой книги не могла бы осуществиться без помощи моих коллег — сотрудников РГАДА, ГАРФ, РГАЛИ, РГИА, РГБ, РНБ, Тверского государственного объединенного музея и Библиотеки Бейнеке Йельского университета, за что сердечно их благодарю.

Искренне благодарю В. А. Мильчину и М. Шрубу за ценные замечания, касающиеся перевода французского текста, а О. Ю. Бычкову за помощь при переводе немецкого текста.

Выражаю особую признательность Т. А. Лаптевой и Е. Е. Лыковой за их постоянную дружескую поддержку.

Благодарю моего сына П. А. Дружинина, который был инициатором этой публикации.

Е. В. Дружинина

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ

ГЛАВА I

Мои самые дальние воспоминания переносят меня в Париж, где мой отец[90] состоял первым секретарем посольства при Николае Дмитриевиче Киселеве. Нас было четверо детей, из коих мой брат Борис и я были старшие, а двое младших[91] родились в Вене, где началась заграничная дипломатическая карьера нашего отца. Кроме того, самый старший из нас умер годовалым ребенком, к великому горю наших родителей. Это был первый Борис, — второго, также Бориса, мой отец назвал при рождении l’enfant de la consolation[92], чем он действительно был во все время своей слишком короткой жизни[93]. У нас было политическое детство. С ранних лет нас окружали интересы общественного характера. Общительность моего отца и то обстоятельство, что посланник не был женат, способствовали сосредоточению в нашем доме дипломатического кружка. При моей крайней впечатлительности, присутствуя при разговорах и рассуждениях, я без усилия запоминала отрывки речей, облики известных лиц. В моем воображении проходит целая вереница личностей, тем или иным ознаменовавших себя. Вот старая графиня de Valence, дочь знаменитой в свое время графини de Genlis. Она уже была замужем во время первой французской революции[94], ее имя упоминается в мемуарах того времени. Мы, дети, были друзьями ее правнуков и бывали у них по вечерам, играя и резвясь в то время, как наша мать[95], сидя с ней в гостиной в небольшом кружке лиц, слушала, как умная и живая француженка рассказывала эпизоды из блестящей придворной жизни при Марии Антуанетте и как вихрь революции привел ее в тюрьму Conciergerie[96], откуда она вышла на свободу, а не на гильотину только благодаря смерти Робеспьера. Отрывки этих рассказов долетали и до ушей шестилетней девочки и запечатлевались в ее воображении с легкостью и верностью фотографической пластинки. К тем же годам относится веселый день, проведенный мною у M-me Récamier. Не знаю, по какому случаю ей вздумалось дать детский дневной бал в своем помещении в Abbaye-aux-Bois[97]. Помню, как меня одевали, как coiffeur[98] завил мои волосы бумажными папильотками и прижег их щипцами так, что моя голова сделалась кудрявой, как у барашка, и надел круглый венок из живых цветов (primevères[99]), и как я стояла на столе, пока оправляли мое белое кисейное платье. Помню, что я была представлена старой даме и старому господину, и много лет спустя громкие имена M-me Récamier и Chateaubriand получили для меня свое значение, которое, понятно, было от меня скрыто тогда. С поздравлением на новый год и на Пасху мамá возила меня к старой тетушке княгине Багратион. Она была дочь известной красавицы графини Литта (племянницы князя Потемкина и сестры моей прабабушки княгини Голицыной). Она жила в собственном доме в Faubourg St.-Honoré[100] с большим садом, который доходил до Avenue Gabriel в Champs Elysées[101]. Рослый швейцар с булавой и в треугольной шляпе встречал посетителей у подъезда в глубине широкого двора. В комнатах с крепким запахом духов царила тропическая жара, так несвойственная парижским домам. В большой гостиной, слабо освещенной и убранной массой пальм и других растений, сидела хозяйка, всегда одетая в белые прозрачные платья, подбитые розовым или голубым шелком, с такими же туфлями на миниатюрных ногах. Сама она была бледна, с тонкими чертами лица и казалась изваянной из белого воска. Длинные белокурые букли окружали ее лицо. Она никогда не носила чепца. Мне она казалась каким-то волшебным существом вроде феи, и я чувствовала всегда известную робость в ее присутствии. Совсем другое чувство вселяла во мне другая пожилая дама Марья Яковлевна Нарышкина, рожденная княжна Лобанова-Ростовская, друг юности моей бабушки княгини Голицыной. Они вместе были свитными фрейлинами при Императрице Марии Федоровне. Она очень любила мою мать, которую звала по имени. С нами была ласкова, щедра и добра, как настоящая бабушка, и мы ее также любили. Помню еще знаменитую княгиню Ливен. Раз в год, 6 декабря, мы ее всегда видели в церкви по случаю именин Государя, но ее имя часто произносилось у нас. Ее значение было большое, и в ее салоне собирались по воскресеньям все политические деятели того времени, все дипломаты и государственные люди, в числе которых неизменно был первый министр Гизо.

В 1845 году мы совершили нашу первую поездку в Россию со времени нашего переселения за границу. Мой отец, не имея отпуска на все лето, решил, что мамá уедет сначала с нами раннею весной и будет ждать у матери своей княгини Анны Александровны Голицыной приезда его, чтобы вместе отправиться к его отцу князю Борису Алексеевичу, жившему в своем орловском имении Куракине[102]. Он проводил нас до Гавра, так как путешествие наше должно было совершиться морем, но и до Гавра из Парижа пути сообщения далеко не достигали еще в то время современной быстроты. Железная дорога шла только до Руана, а потом приходилось следовать по Сене на пароходе. В Гавре к нам присоединилась графиня Аппони, урожденная графиня Бенкендорф, подруга моей матери, которая вместе с нами ехала в Россию, и, дождавшись благоприятной погоды, на третий день мы сели на пароход «Amsterdam» и отплыли в дальний путь. До сих пор не изгладилось во мне впечатление ужасного путешествия по Северному морю. Впрочем, оно было только субъективно ужасно, так как никакой опасности нам не грозило. Море было бурное, высокие серые волны колыхались, пенясь до пределов серого же горизонта, сливаясь с ним. Я страшно была больна морской болезнью и трое суток не выходила из каюты, где все наши вещи попадали и катались по полу от качки. Наконец, я выползла, увидела кучку людей, смотревших пристально на голубую отдаленную линию. Это была Дания. Зная уже историю Христофора Колумба, я вообразила себя им и с восторгом закричала: «Terre, terre»[103], как в моей детской книге Колумб закричал, впервые увидя Америку. В Копенгагене мы вышли на сушу, я была безумно рада, почувствовав под собой твердую почву. Мы были приняты посольством, нас угощали, катали, занимали, показали сад Тиволи, и вечером мы возвратились в свой плавучий дом. Море утихло и приняло голубой цвет, следующие дни мы проводили на палубе. Наш пароход вез первые устрицы, которые потом продавались на бирже; по этому случаю биржа делалась весной в Петербурге сборным местом, куда съезжалось все элегантное общество. Ели устрицы и любовались красивыми заморскими птицами и животными, также приходившими с первой навигацией. На нашем пароходе везлись такие же пассажиры. Мы бегали по палубе и играли в прятки между высокими корзинами с устрицами и потом посещали друзей наших: сидящих в клетках, дивных попугаев и милых гримасниц обезьянок. Графиня Аппони была все время с нами. Это была очаровательная молодая женщина, прекрасная музыкантша. Помню, как раз она села за фортепиано в кают-компании и запела. Никогда не забуду моего впечатления от ее голоса. Она пела модный романс Алябьева «Соловей, мой соловей»[104] и пела прекрасно. Я была вне себя от восторга; до сих пор вижу ее, красивую и тонкую, с белокурыми сбитыми буклями по обеим сторонам лица, с ее изящными руками, украшенными кольцами, окруженную маленьким обществом наших спутников, внимательно слушавших ее дивный голос. Я уверена, что никто глубже меня не восчувствовал его прелесть; этот момент был открытием для меня так сильно развившегося впоследствии очарования музыкой. Между тем мы подходили уже к концу нашего плавания. Нам объявили, что на другой день в первом часу будем в Кронштадте. Утром я просыпаюсь и чувствую, что стоим. Воображая, что мы уже приехали, я с радостью спрашиваю о том одевавшую меня девушку, но оказывается, что мы окружены льдинами и не можем двигаться. Выбегаю на палубу и вижу, что вдали виднеется Кронштадт, но между ним и нами огромное замерзшее пространство. Попытавшись безуспешно пробить себе дорогу между льдинами и достигши только того, что переломалось одно колесо парохода, которое пришлось чинить, мы принуждены были стоять на месте. Мало-помалу истощались наши запасы провизии и особенно пресной воды. Капитан решил повернуть обратно на Ревель и там запастись всем нужным. Помню, с какой медленной осторожностью мы пробивались между льдинами, пока не пришли в открытое голубое море. В Ревеле мы вышли на берег и целым караваном ходили по городу и за город. Была прелестная погода, травка и первые цветы меня восхищали. Графиня Аппони нас оставила в Ревеле и поехала к своему отцу графу Бенкендорфу[105] в имение Фалль[106] и оттуда проехала в Петербург на лошадях, мы же возвратились на наш пароход. Лед был рассеян ветром или растаял, и мы пришли благополучно без нового инцидента в Кронштадт. Меня поразила масса таможенных чиновников, высадившихся на наше судно, как только мы причалили, на них были одеты длинные серые шинели с зелеными воротниками, и они писали, писали без конца. Меня это зрелище крайне удивило, часы проходили, а они все писали и писали. Наконец прибыли на пароход старший брат моей матери князь Александр Федорович Голицын[107] с младшим братом князем Борисом Федоровичем и стал объясняться с чиновниками. Подействовало ли его влияние или работа их кончилась, но нас отпустили, и мы сели на маленький пароход, который нас доставил в Петербург.

Трудно мне описать очарование и трепет, которые овладели мною по мере того, как мы приближались к столице. Золотой купол Исаакиевского собора, стрелка Адмиралтейства выступали из голубого тумана и блестели под солнечными лучами. Мы стояли на палубе и следили, как мало-помалу волшебный город обозначался все яснее и яснее в своих очертаниях. Он мне казался прекрасным, сердце мое билось. Церковные здания, подобия которым я никогда не видала (так как в Париже у нас была только домовая церковь), казались мне почему-то родными. Всей душой я стремилась к моей незнакомой родине, которую я инстинктивно любила недетской, необъяснимой любовью. Бабушка, княгиня Анна Александровна Голицына, встретила нас со слезами радости. Мы узнали, что все в Петербурге страшно беспокоились о нас. Вышедший из Гавра после «Амстердама» пароход «Le Tage»[108], исполнявший, попеременно с первым, рейсы до Кронштадта, прибыл накануне, а об «Амстердаме» сведений не было; опасались, что мы потерпели крушение, может быть, даже и погибли, так как никто не знал о нашей задержке льдинами и заезде в Ревель. Нас окружила многочисленная родня. Все нас ласкали, любовались нами и нашим заграничным видом и парижским акцентом, заставляли нас петь французские детские песни; к счастью, в нас слабо был развит микроб тщеславия, а то бы мы могли в сильной мере им заразиться. Со стороны моего отца главным лицом была Татьяна Борисовна Потемкина, сестра его матери княгини Елизаветы Борисовны, урожденной княжны Голицыной. Эта замечательная женщина заслуживает того, чтобы о ней была написана особенная биография. Друг Императоров Александра и Николая Павловичей, она употребляла свое влияние и высокие связи исключительно для пользы страждущих и обездоленных. В одном письме к Государю Николаю Павловичу она так выражается: «Sire, je tremble, en Vous écrivant, mais j’ai encore plus peur de la veuve et de l’orphelin et c’est ce qui me décide à Vous adresser ma requête»[109]. Государь был так тронут этими словами, что дал ей разрешение прибегать к нему лично во всех случаях и предложил ей приезжать, «когда Он будет ей нужен», во дворец великой княгини Марии Николаевны, куда он сам приезжал каждый день к двум часам во время обеда своих внуков. Татьяна Борисовна широко пользовалась этим разрешением, и в продолжение всего царствования Николая Павловича Государь никогда не отказывал ей в своей всесильной помощи. Он имел доброту и терпение тут же разбирать все приносимые ее прошения и собственноручно писал свои резолюции. Понятно значение и влияние, которые она имела, и сколько запутанных и долго тянущихся дел она, таким образом, привела к справедливому и милостивому окончанию. Дом ее был на Миллионной, когда-то принадлежал он князю Александру Борисовичу Куракину, который давал в нем блестящие балы в присутствии Императрицы Марии Федоровны. При Татьяне Борисовне он был хорошо известен всем иерархам нашей церкви и всем нуждающимся всех концов России. Ее глубокое благочестие и сострадание ко всем видам людского горя привлекало к ней массу лиц. На каждодневные большие обеды съезжались попеременно все обширное родство, друзья, высшие должностные лица и всегда бывало несколько приезжих, которым она давала у себя приют и щедрое гостеприимство, помогая им в устройстве дел, приведших их в столицу. Это разнородное общество встречалось за пышным столом на почве своеобразной христианской простоты. Первоклассный французский повар и многочисленные ливрейные лакеи свидетельствовали о привычке хозяев к широкой барской жизни, преимущества которой они одинаково делили со всеми. С членами царской фамилии Татьяна Борисовна была в коротких и дружеских отношениях, хотя и отказалась со времени первой молодости от участия в придворных церемониях и вечерних выездов. Она нередко принимала их у себя в Петербурге, в Гостилицах, Святых Горах (Харьковской губернии) и в Крыму, во всех этих местах у нее были роскошно обставленные имения. Она была одна из первых красавиц своего времени и сохранила в пожилых годах свои прелестные черты и ласкающее, доброе выражение глаз, в которых светилась ее любвеобильная душа. Она была первой председательницей Петербургского дамского тюремного комитета[110], это дело ее глубоко интересовало, и она вложила в него все свое сердце, посвятив ему более тридцати лет. Я счастлива, что мне пришлось продолжать основанное ею дело, вследствие назначения меня Государем Императором Александром III председательницей этого комитета в 1884 году. На нас, детей, она также излила свою ласку и любовь, и мы от души подпали ее обаянию. Мы сблизились еще с семейством дяди моего, князя Александра Борисовича Куракина, брата моего отца, с женой княгиней Марией Александровной, урожденной графиней Гурьевой, и детьми их Лизой и Борисом; Анатолий был еще младенцем. Мы составляли с ними как бы одну семью и впоследствии, живя вместе, мы считали их родными братьями и сестрами. Я сохранила глубокую сердечную благодарность за радушие и теплоту, с которой встретила нас наша далекая незнакомая нам родина. Думаю, что то впечатление способствовало к развитию врожденного в нас патриотизма. Бабушка, у которой мы жили в Павловске, была для нас очень добра, она занималась с нами, рисовала для нас сама фигурки, которые мы раскрашивали, и читала вслух «Les Veillées du Château» M-me de Genlis[111]. Я страшно любила эти повести, и мне приятно было знать, что Pulchérie, о которой шла речь, была та самая графиня de Valence, которую мы так хорошо знали.

По приезде отца мы уехали с ним с Орловскую губернию к нашему дедушке. Теперь, когда путешествие совершается так быстро, в удобных спальных вагонах, трудно себе представить всю сумму утомления, которая выпадала путешественникам, предпринимавшим столь дальний путь. Мы ехали в двух дорожных каретах; в первой двухместной помещались родители и один из нас попеременно на скамеечке; в другой большой четырехместной остальные дети с няней и Каролиной Карловной, камер-юнгферой[112] моей матери. Моя гувернантка Miss Hunter осталась в Париже. Над обоими экипажами помещались большие чемоданы во весь размер крыш кареты, а сзади были места для мужской прислуги. Эти рыдваны были крайне тяжелы и тащились шестериками из самого Петербурга. Было жарко, пыльно, утомительно до невозможности, и казалось, что длилось бесконечно, но все имеет конец, и мы приехали в Москву, где остановились в нашем фамильном куракинском доме[113]. Помню этот приезд поздно вечером, как я старалась размять ноги, прыгая в этих знакомых впоследствии комнатах. Нам подали чай с калачами, которые я увидела в первый раз, и кипячеными сливками, что показалось мне отвратительным. Между тем мой отец, увидев фортепиано, тотчас сел за него и стал играть прелюдию. Как теперь вижу эту маленькую сцену — моя мать, разливающая чай в описанной обстановке, тут же управляющий Соловьев и мой отец, играющий на дребезжащих клавикордах и поющий модный тогда романс «Черный цвет, мрачный цвет, ты мне мил навсегда»[114]. Еще длинный бесконечный путь уже не по шоссе, а по грунтовым дорогам, и, наконец, приехали в Куракино к важному и внушающему трепет старому князю. Он жил постоянно в деревне. Слишком избалованный жизнью с колыбели, единственный представитель славного рода, наследник огромных имений[115], он вступил в жизнь под сенью высокого государственного значения своего отца и дяди[116], но извлек мало пользы от этих преимуществ. Он был, несомненно, умен и обладал высокой культурой, равно как и музыкальным талантом, но все эти дарования давали ему только повод к презрению других и питали его непомерную гордость. Женившись рано по страсти на прекрасной княжне Елизавете Борисовне Голицыной, мать которой происходила от старшей владетельной ветви царей Грузинских, он через год уже открыто изменял ей с известной актрисой M-me George и тем приводил свою жену в отчаяние. Она была страстная, артистическая натура, серьезно образованная под влиянием ученого итальянского аббата, приглашенного в дом как воспитателя ее братьев[117], но грубоватые натуры трех молодых повес мало его интересовали, а все старания свои он сосредоточил на развитии богато одаренной молодой девушки, в которой нашел благодарную почву. Сам перворазрядный классик, он читал с ней в подлиннике произведения латинских философов. Она знала в совершенстве итальянский и французский языки и писала на них свободно в стихах и прозой. Поэтическая натура ее проявлялась с одинаково выработанной техникой в литературе, музыке, живописи. Сохранились ее прелестные стихи и портрет ее детей и сестры Татьяны Борисовны, писанные ею миниатюрой и пастелью. В пожилых уже годах и больная, она еще играла наизусть с удивительной беглостью и чувством концерты Моцарта и Фильда. Она много страдала в своей недолгой брачной жизни: может быть, ее оскорбленная страстная натура не устояла бы против искушений, если бы она не нашла опору в неведомом для нее доселе новом мире. У нее, воспитанной философом, которого духовный сан выражался одной сутаной, религия занимала мало места в жизни. В эту пору она коротко познакомилась с французскими эмигрантами, графом de Maistre, Princesse de Tarrente и другими, деятельно занимавшимися вместе с иезуитами католической пропагандой. Благодаря им, ее жаждущая душа познала суть христианства, и, естественно, она переняла также и форму, в которой явились пред ней высокие утешительные истины, и она перешла в римско-католическую веру. Она оставила свет и успех в нем и предалась всем существом вновь созданному религиозному чувству, на котором основала свою жизнь. Но этот кризис явился слишком поздно для ее расшатанных нервов; натянутые до последней степени, они не выдержали нового сильного напора, и развивающаяся постепенно психическая болезнь обрушилась на нее всей своей тяжестью. Столько дарований, прелести, ума, таланта — все было сметено неумолимым недугом, и двадцати шести лет от роду она перестала жить сознательной жизнью, сохраняя в своем прозябании лишь проблески памяти о прежних днях.

Дедушка принял нас с удивительным волнением. Когда, вышедши из второй кареты, вслед за нашими родителями, опередившими нас, мы прошли через длинную анфиладу в кабинет, мы увидели его стоящим на коленях посреди комнаты и громко благодарящим Бога, приведшего нас к нему. Все были в слезах. Были ли эти восторги искренни? Без сомнения. Он чувствовал сильно, но он так окружил себя раболепством и лестью, в атмосфере которой он играл роль какого-то сверхчеловека, что привычка к сосредоточию всех интересов на себе взяла свое, и его жизнь, несмотря на наше присутствие, осталась по-прежнему помпезно одинокой. Нам отвели особый небольшой каменный дом. В таком же точно доме помещался дядя, князь Александр Борисович, приехавший представить в первый раз свою жену, княгиню Марию Александровну (после, однако, 8-летнего супружества). Общий сад соединял эти дома, и в нем были устроены для нас первые виденные нами русские качели. Строгий этикет был установлен в Куракине. Утром посылалось узнать о здоровье князя, и до возвращения посланного, иногда долго задержанного, нельзя было идти гулять, так как это было бы признаком малого интереса к просимым сведениям. К обеду, к 5 часам перед нашими домами подавались две коляски с четверней цугом[118] для выезда в большой дом. К этому времени мамá и тетя нарядно одевались, и мой отец был во фраке. Разумеется, мы всегда шли пешком, и наши экипажи следовали за нами. После торжественного и пышного обеда нас отпускали, и мы ездили кататься по окрестностям. Помню, как мой отец поднимал свою высокую серую шляпу, отвечая на приветствия встречаемых крестьян, а дядя только кивал своей покрытой кавалергардской фуражкой головой и смеялся над поклонами своего брата. Вечером в десять часов большие опять бывали у отца на ежедневном концерте из собственных музыкантов, на который они получали каждый раз особое приглашение. В парке были разные храмы и беседки, между прочими, храм философии довольно несообразно был окружен двенадцатью пушками. Каждый день за полчаса до обеда палили из одной из них, а в торжественный момент, когда садились за стол, раздавался второй выстрел. В дни наших именин палили из всех пушек по чину, для нас, внуков, обходился круг один раз, т. е. было двенадцать выстрелов; для второго поколения два раза, а для самого князя три раза, т. е. было тридцать шесть выстрелов. Он был окружен обществом управляющих, главных и других секретарей, всякого рода фавориток, которые интриговали между собой, сплетничали на детей и обкрадывали его ужасным образом. Многие из них и потомство их имеют до сих пор дома и имения, нажитые без особого труда. Иногда при нас говорилось о разных инцидентах, касавшихся этого мира, и чтобы мы не понимали, о ком шла речь, звали дедушку «le grand voisin»[119]. Но мы прекрасно понимали и сами стали звать его этим именем. Все они исчезали при появлении семьи. Иногда только мы их встречали на наших катаньях, причем замечалось, что их лошади и коляски были лучше тех, которые нам отпускались. Конечно, мы только впоследствии узнали, кто были эти незнакомцы. Тогда вся обстановка поражала нас исключительно своей странностью. Воспитанным как европейские дети, нам казалось, что мы перенесены в какое-то отдаленное царство, где мы стали какими-то царьками и как будто переживали волшебную сказку наяву. Думаю, что мой дед переживал ту же сказку и наполнял пустоту своей жизни самопоклонением и мелочным этикетом, который подчеркивал его величие. С ранней молодости он привык к большому свету и сохранил в одиночестве все привычки изящной жизни. Ни на один момент он не опустился. Карьера его началась блистательно. Двадцати лет он сопровождал отца своего, назначенного чрезвычайным послом для присутствия на свадьбе Наполеона с Марией-Луизой, тогда как его дядя князь Александр Борисович уже состоял в Париже постоянным послом, так что все трое князей Куракиных были представителями России на этом торжестве. Он очень рано был сенатором и в этом звании произвел ревизию в Сибири. По возвращении своем, может быть, по преувеличенному представлению о своих заслугах, а может быть, и по основательным причинам, он счел себя обиженным и не по достоинству оцененным и, не перенеся этого укола своему самолюбию, демонстративно оставил службу и удалился в свое имение, где стал будировать двор. Вероятно, он ждал, что его вызовут, но этого не случилось, и, не будучи сорока лет от роду, он обрек себя на одиночество. Человека его характера и его привычек жизнь в отдаленной деревне, как бы роскошно она ни была обставлена, не могла удовлетворить. Думаю, что взятая на себя роль владетельной особы до некоторой степени заглушала его тоску. Он много читал и писал огромные письма прекрасным французским слогом, где представлял себя мудрецом, отрешившимся от шума и света и вкушающим спокойствие уединения. Но в этих письмах слишком ясно сквозит горечь и неудовлетворенное самолюбие. В окружающем его обществе он встречал одну лесть и раболепную покорность, и чувство своего огромного умственного превосходства над ними питало в нем презрение к людям и сознание, что он создан из иного, чем большинство из смертных, теста. Полагаю, что он был глубоко несчастен. К тому же, денежные дела его запутывались, пришла роковая минута, когда обнаружилось, что он состоял должником 12 миллионов. Полное разорение было на волоске. Оно было только устранено влиянием кн[ягини] Анны Александровны Голицыной, моей бабушки, благодаря связям которой было установлено над куракинскими имениями попечительство. Несмотря на это учреждение, князь Борис Алексеевич был мало стеснен в распоряжении своим имуществом. Конечно, некоторые из имений пришлось продать, но то, что оставалось, было еще значительно, и мы видели в Куракине, что образ жизни его был широк по-прежнему. Последние годы он ездил в Пятигорск на лечение. Что такое были эти поездки с самого Куракина на долгих[120], со своими лошадьми и экипажами, с остановкой каждую ночь — трудно теперь вообразить. Впереди ехал фургон с поварами, кухонной и серебряной буфетной посудой; за ним дормез князя и целый караван с секретарями, камердинерами, с фавориткой и ее штатом. Замыкал обоз другим фургоном, где помещалась складная мебель, чуть не на целую комнату. Железная кровать с зелеными шелковыми занавесками, ширмы, столики, все принадлежности для туалета из серебра. И таким образом ехали до Пятигорска каждое лето и осенью возвращались оттуда. В последнюю такую поездку осенью 1850 года, на обратном пути он должен был остановиться в Харькове и там тяжело занемог. К счастью его, в Харьков одновременно приехала свояченица его Татьяна Борисовна Потемкина, возвращающаяся из своего Святогорского имения. Они в продолжение многих лет не виделись, так как отношения между князем и семьей его несчастной жены были почти прерваны. Но, узнав об его болезни, она тотчас же отправилась к нему. С ней был состоящий при ней доктор M. Patenôtre. Состояние князя было настолько серьезно, что она решилась не покидать его. Для умирающего присутствие Татьяны Борисовны было как Богом посланное. Ее глубокая религиозность нашла доступ к его душе и пробудила в ней источник добра, заглушенный его эгоистическим самопоклонением. Вместе с тем изящность ее и умный разговор окружили его природной атмосферой, от которой он отвык, но которую не мог забыть. Он внимал ее словам и принял с радостью выписанного ею настоятеля Святогорского монастыря отца Арсения[121]. Его беседы и молитвы тронули его до того, что он дал обет, в случае выздоровления, поступить в число братии управляемого им монастыря. Но не суждено было ему исполнить этот обет. Он тихо скончался, примиренный со своей совестью, с теплыми выражениями благодарности и любви ко всем окружающим и к отдаленным своим детям. Так как в силу обета его считали как бы поступившим в монастырь, его отпевали как монашествующего, и он погребен в Святогорском монастыре. Ему было 66 лет.

После пребывания в Куракине мой отец должен был возвратиться в Париж, а мы с мамой остались в России до осени. Обратное путешествие было длинное и трудное. В октябре, при холодном ветре и бурном море, из Кронштадта до Любека, потом в Гамбург, оттуда почему-то в Амстердам, в Антверпен и, наконец, до Парижа на лошадях. Удивляюсь, как молодая женщина, как мамá, могла справиться со всеми хлопотами столь длинного пути в такое время года и с четырьмя детьми, из коих старшему было 7 лет, а младшему 3 года[122]. С нами также ехал наш новый учитель Константин Васильевич Васильев, только что окончивший университет и с радостью принявший предложение поступить к нам, так как путешествия за границу были сопряжены тогда с большими затруднениями и расходами. Уроки с ним начались безотлагательно по нашему приезду. Я уже умела читать и писать по-русски и по-французски с 4-летнего возраста, а спустя год я выучилась тому же по-английски с моей гувернанткой. Новейшие педагоги находят, что ребенка следует начинать учить гораздо позднее, но мой опыт показал, что раннее развитие, когда оно не насильственно, не приносит никакого вреда здоровью. Напротив, я думаю, что одновременное развитие физических и умственных способностей вполне нормально и дает всему существу гармоничное уравновешение. Мамá сама выучила меня, почти шутя, моим первым познаниям. Вместе с уроками священной истории по книжкам г-жи Зонтаг[123] обучалась первым двум правилам арифметики, составляя сложение и вычитание из служивших нам, вместо цифр, шоколадинок, которые я, после урока, съедала. С прибытием Константина Васильевича начались более систематические уроки. Я училась вместе со старшим братом Борисом, очень способным мальчиком, так что мое внимание поддерживалось его вниманием и быстротою его ответов; Константин Васильевич был редкий учитель, все, чему я выучилась с ним, осталось на всю жизнь основанием последующих приобретенных знаний. Он читал нам свой собственный курс по всем предметам и умел возбудить в нас интерес к ним. Например, проходя историю Греции, мы во время другого урока — русского языка переводили с французского на русский язык места из «Voyage du jeune Anarchasis en Grèce»[124], и исторические факты получили жизненную окраску, сообщенную описаниями аббата Barthélémy. Меня очень занимали рассказы о философских школах, особенно некоторые положения софистов. Само собою разумеется, что эти познания были крайне поверхностны, но все же их характер был передан верно. Я получила от них зародыши понятия о движении человеческой мысли. Я тоже очень любила мифологию и пленялась рассказами о похождениях греческих богов; мы рисовали их атрибуты и были очень довольны, когда узнавали их в аллегорических картинах и статуях. Русскую историю мы любили и отлично знали даже удельную систему с переплетавшейся генеалогией разных князей и имели ясно в уме хронологический порядок их. Летом, к пополнению наших знаний, мы читали отрывки из Карамзина, а также «Илиады» в переводе Гнедича. В этом году приехал в Париж назначенный при посольской церкви молодой священник Иосиф Васильевич Васильев. Его имя сделалось известным как одно из самых блестящих среди нашего духовенства. Он был сразу радушно принят моими родителями и был единственным нашим законоучителем и первым духовником. Он положил непоколебимое основание моей религиозной жизни своими прекрасными еженедельными уроками, которые он в продолжение 7 лет неукоснительно давал нам. Мы знали догматы нашей веры как маленькие богословы. Пространный катехизис Филарета[125] не казался нам сухим при объяснениях батюшки. Тексты мы, наперерыв, отчеканивали наизусть и переводили их по-русски. Богослужение, история церкви, разделение церквей, различие между ними, все это нам интересно преподавалось. Живя в католической стране и имея протестантских английских гувернанток, мы чувствовали потребность иметь свое и гордиться им. Обрядная сторона была несложна. На нее обращалось мало внимания. Праздники мы знали только двунадесятые[126]. Вообще, не отягощали нас внешними правилами, но то, что мы имели, того мы держались крепко. Один эпизод может служить тому примером. Графиня de L’Aigle, внучка графини de Valence, предложила взять меня со своими дочерьми, моими подругами Mathilde и Geneviève на детский дневной праздник, на который я была приглашена. Это был день Крещенского сочельника. Мамá отпустила меня, упомянув только, что, несмотря на сочельник, она не хочет лишить меня удовольствия. Я была крайне живая девочка и очень любила выезды. Там мне было очень весело. После игр и всяких удовольствий детей усадили за большой стол, установленный всякими сладостями. Я была большая лакомка, но, несмотря на это, я отказалась от шоколада и всего, что мне предлагали, исключая компот и постного чая, которого я не могла терпеть, потому что я знала, что сочельник был для нас постный день. Вечером мамá видела графиню de L’Aigle, которая спросила у нее, не больна ли я была, так как я ничего не ела, кроме чая без сливок. Мамá объяснила ей причину моего воздержания. Граф[127] сказал: «Mais tous ces petits gâteaux étaient maigres»[128]. И мамá объяснила ему различие между нашим постом и католическим, и оба они очень удивились, что девочка семи лет так хорошо знает и исполняет уставы своей церкви, а также что такие уставы существуют у схизматиков. Меня начали учить на фортепьяно. Музыку я всегда очень любила и прилагала все старания, чтобы научиться хорошо играть. Я всегда слушала с восхищением, когда по окончании урока моя учительница играла ту пьесу, которую я с трудом разбирала. Музыка всегда имела для меня глубокий смысл, который я старалась передать в неуклюжих стихах. То, что я называла этим именем, и другие сочинения были часто для меня источником горьких слез. Братья и сестра ими овладевали и читали громко, с пафосом, смеясь над ними. Конечно, мои произведения другого не стоили, но для меня они изливались из самого sanctum sanctorum[129] моей души, и я придавала им свое личное значение. Кончалось тем, что я набрасывалась с кулаками на моих критиков, плакала, сердилась, меня наказывали, увещевали, я каялась, но не исправлялась, так как я была очень вспыльчивая, и все-таки продолжала писать стихи. Лето проводили мы в живописных и милых мне по воспоминаниям окрестностях Парижа. Раз был нанят Château de la Jonchère[130] близ Bougival[131]. Это был прекрасный дом с большим садом недалеко от Сены, по которой мы катались на лодке. А с другой стороны дома простирался дивный лес из каштановых деревьев. Другой раз, когда мы жили в St. Germain[132], мой отец был приглашен герцогом Омальским на охоту в знаменитый Forêt[133]. Он поехал верхом и взял с собой моего брата Бориса, которому было только девять лет и который, на своей маленькой лошадке, следовал за охотой в продолжение 5 часов. Мы были очень горды этим его подвигом.

Так застал нас 1848 год. Уже с некоторых пор чувствовалось брожение в политическом мире, и разговоры принимали все увеличивавшийся тревожный оттенок. Не берусь написать объективно историю февральской революции[134]. Здесь место только личным моим воспоминаниям, и потому коснусь исторических фактов только, насколько они отражались в моих детских впечатлениях. Дня за два до катастрофы мои родители были вечером в Тьюлерийском дворце. Король[135], снисходя к буржуазному духу своего правления, упростил, насколько мог, этикет, обычный при всех дворах. Так, предоставлялось известным лицам приезжать вечером без приглашения и по своему личному усмотрению и уезжать, не дожидаясь, чтобы их отпустили. После званого обеда или вечера такой визит был обязателен. Государь Николай Павлович не разрешил русским путешественникам представляться к французскому двору, и так как никто из членов посольства не был женат, кроме моего отца, то моя мать была единственная русская дама, бывшая в Тьюлери при Орлеанах. В этот день вся королевская семья была спокойна и радостна. Король долго говорил с моим отцом, гуляя с ним по комнатам, а мамá сидела с Королевой[136] и принцессами[137] вокруг стола, где каждая из них, имея перед собой подсвечник из севрского фарфора с абажуром, держала в руках работу. Такова была обычная обстановка этих вечеров. В предшествующие дни были волнения по случаю банкета, который желали устроить в Champs Elysées в честь Blanqui. Банкет был только что разрешен на 21 февраля, и все думали, что этим достигается успокоение умов. 20 февраля мы, как всегда, встретились с своими подругами в Champs Elysées и, уходя, говорили, прощаясь: «Demain nous ne viendrons pas, parce qu’il y aura une révolution»[138]. Нам казалось забавно и важно произнести это грозное слово, не сознавая его значения. Но так как банкет должен был иметь место в Champs Elysées, то нас заранее предупредили, что в этот день мы не пойдем туда гулять. 21 февраля, во вторник утром, мамá готовилась идти с сестрой на курсы m. Colart, где мы учились общим предметам и особенно французскому языку. Но ей сказали, что улицы полны толпой. Мы просидели дома целый день. Мой отец отправился в посольство и послал нам оттуда два раза известия тревожного характера. По улицам слышны были уже крики: «Долой короля» («À bas le roi, à bas Guizot»)[139], уличные мальчишки били окна, толпа приняла угрожающий вид и начала врываться в дома и в оружейные лавки, чтобы их ограбить. Вечером у нас должно было быть маленькое собрание, но, конечно, никто не приехал. На другой день состояние еще ухудшилось. Мы узнали, что национальная гвардия[140] побраталась с инсургентами и что строятся баррикады. Так как у моего отца были ружья и дорогие кавказские сабли, то утром этого дня их зарыли в саду вместе с серебряными вазами и потом сровняли землю. Мы, дети, усердно топтали это место, думая принести свою долю пользы нашей обороне. Муниципальная гвардия была еще верна Королю; происходили стычки, и раздавались выстрелы, и говорили уже о раненых и убитых в отдаленных кварталах. У нас близ Champs-Elysées все было тихо, но все были очень возбуждены. Со всех сторон приносили нам вести, все более и более тревожные. Знакомые всяких категорий то и дело входили и выходили от нас, и некоторые русские, оставшиеся в отелях, искали у нас защиты. Многие собирались уехать из Франции. На третий день, в четверг 23-го, пронеслась весть об отречении Короля в пользу внука, графа Парижского[141], с регентством его матери, герцогини Орлеанской[142], и о бегстве его с остальной семьей в Англию. Оставшаяся в Париже герцогиня Орлеанская отправилась с сыном в палату во время заседания, чтобы представить народу нового Короля. Но при ужасном смятении молодой граф Парижский (наш ровесник) чуть не был задушен, и герцогиня-мать с трудом спаслась с ним и должна была последовать за прочими членами королевского дома в Англию. После этого события республика была провозглашена, и временное правительство учреждено. Толпа ринулась в опустевший Тьюлерийский дворец. Бегство королевской семьи было так внезапно, что все сохраняло еще следы их ежедневной жизни. Много было сделано опустошений и расхищено драгоценностей. Инсургенты в блузах надевали на себя парадные атласные и бархатные платья принцесс, покрытые дорогими кружевами, и их наколки и шляпы на свои головы. В этом безобразном виде они выбегали на улицу. Трон был взят и сожжен в саду. Несшие его рабочие, которые, как французы, всегда имеют le mot pour rire[143], говорили между собой: «Сe sera la première fois, que le trône aura eu le soutien du peuple»[144]. Положение было критическое. К счастью, Ламартин, участвовавший во временном правительстве, стал его центром и своим красноречием сумел удержать порядок. Его обаяние было замечательно и способность импровизировать речи поразительна. Депутации за депутациями являлись к нему безостановочно, требуя каждая для себя известных прав. Каждую он умел отпустить спокойной и довольной. Его речь лилась широкой и блестящей, и французы, пленяемые формой, как древние афиняне, были побеждены ею. Мы, дети, были окружены этой политической атмосферой и принимали в ней участие по-своему. Имена главных лиц были знакомы нам, и предметы вожделений депутаций обсуждались при нас, открывали нам существование волнующих до сих пор современников социальных вопросов. Константин Васильевич принимал живейший интерес в развивающихся событиях. Симпатии его не были тайные, и мои родители сочли нужным просить его умерить выражение их при нас. Он повиновался, но молчаливый протест его мы отгадывали, когда в разговорах при нем касались ежедневных дел. Он бывал в клубах и на собраниях рабочих, что не могло не интересовать молодого человека. Внешним образом он выражал свои симпатии курением камфарных папирос, рекомендованных, как панацею против заразы, ярым республиканцем доктором Распайлем, впервые открывшим тогда существование микроорганизмов. Очень скоро Париж принял свой обычный вид. Только в Champs-Elysées, куда мы по-прежнему ходили каждый день, появились группы, человек по сорока, в блузах, которые добродушно и вяло счищали едва заметную травку в аллеях. Для этой работы достаточно было бы одного мальчика. Это были рабочие, оставшиеся без работы, которые, в силу нового принципа «le droit au travail»[145], получали от казны два франка в день за этот труд. Часто мы встречали разные депутации, идущие в ратушу со своими петициями, и иногда символические колесницы, где девицы в трико и балетных кисейных платьях, между гирляндами из бумажных цветов, изображали ту или другую гражданскую добродетель (vertu civique). Я заглядывалась на эти колесницы и завидовала этим дамам в их парадировании, не замечая, что они дрожали от холода в своих легких костюмах при резком мартовском ветре. На многих площадях города сажали тополи, называемые «arbres de la liberté»[146]. Военные церемонии сопровождали такие насаждения, и священники благословляли их и кропили святой водой. Увы, если бы теперь вздумали возобновиться такие церемонии, то священники не были бы призваны участвовать в них. При внешнем затишье умы волновались, и все утопии развивались в брошюрах, в речах, в страстных разговорах и попадали наконец под карандаш Cham’a в его остроумные карикатуры. У нас их было несколько тетрадей. Признаюсь, мы больше через них познакомились с именами Proudhon, Considérant, Enfantin и проч. и с предлагаемыми ими рецептами для блага человечества. Все разговоры были проникнуты этими темами. Никакого правительства не существовало, спокойствие поддерживалось привычкой, но не властью. Однако масса безработных рабочих увеличивалась и представляла большую опасность, тем более что брожение среди них росло, а средства на поддержание их истощались. На параде на Марсовом поле 10 мая крайняя партия выкинула красный флаг и хотела провозгласить анархию. Тут красноречие Ламартина опять сослужило свою службу. Отстаивая трехцветный флаг, свою пламенную речь он заключил: «Le drapeau tricolore a fait le tour du monde, tandis que le drapeau rouge n’a fait le tour que du Champ de Mars»[147]. Волнения успокоились до июня месяца, когда восстание вспыхнуло с небывалой яростью и наступили ужасные, так называемые «journées de juin»[148]. Мы в это лето не ездили на дачу, ожидая каждую минуту отозвания посольства. Все наши вещи заранее были уложены. В продолжение трех дней буквально все мужское население Парижа было на баррикадах, сражаясь в том или другом лагере. Все лавки были закрыты, в каждом доме пробавлялись имеющейся провизией. Все женщины трепетали за судьбу своих мужей или сыновей, и все, мы в том числе, щипали корпию[149] для раненых и изготовляли компрессы и бинты. Не было различия состояния или положения, сыновья пэров и герцогов дрались наравне с другими. Постоянно слышен был отдаленный гул артиллерийских снарядов и бой барабана учащенным темпом, называемым «la générale»[150]. Фантастические рассказы с ужасом передавались. Вдруг мы узнали, что убит монсеньер Affre, архиепископ Парижский. Это известие произвело огромное впечатление. Действительно, этот достойный пастырь, проникнутый высотой своего призвания, появился на баррикадах во время сражения с увещеванием прекратить братоубийственную резню. Он пал, сраженный пулей, неизвестно кем направленной, но кровь его не была пролита даром. Окруженный инсургентами и солдатами, которые со слезами целовали его руки, он умер с утешением, что долг свой он свято исполнил и что жизнь свою он отдал за братьев своих. После его смерти битва прекратилась и инсургенты сдались.

Вспоминая этот эпизод, я невольно грустно сравниваю поступок monseigneur Affre с апатией, проявленной нашим духовенством во время мятежа в Петербурге, 9 января 1905 года. Как высоко могли поставить себя наши иерархи, выступая посредниками между обманутыми рабочими и православным царем. Во время всеобщего смятения одно духовенство спало мертвым сном. Из среды его одно только имя прославилось… имя Гапона[151]. Ни один из самых уважаемых иерархов и самых популярных священнослужителей не поднял голоса, не пришел к этим бедным овцам, чтобы помочь им разобраться в коварных советах, которыми их искушали и толкали на гибель. Ни один не выступил, чтобы остановить их вовремя в этот роковой день[152]. Чем бы рисковали они? Рабочие были безоружны, а если бы пуля революционера и нашла бы одного из них, то он бы умер, подобно архиепископу Парижскому, мучеником своего христианского призвания. Но этого бы не случилось. Агитаторы поняли бы, что такое злодеяние обратило бы против них самих весь гнев народа и что их дело было бы проиграно надолго. Такая апатия не составляет характерного явления в традициях русского духовенства. Вспомним имена Св. Сергия[153], митрополитов — Алексия, Филиппа, Гермогена[154] и современного нам Филарета. Все они принимали участие в вопросах, волновавших общество. Даже в дни описываемого мной детства не было той пассивности перед светской властью, которая развилась особенно в последнее двадцатипятилетие. Последний пункт в катехизисе Филарета, упраздненный в новейших изданиях, был следующий: на вопрос, что должно делать, если повеление правителей явно противоречит Закону Божию, стоял ответ: надо сказать, как апостолы сказали синедриону: судите сами, кого мы должны слушаться более, вас или Бога. Такой ответ предполагает независимость в суждениях и руководство своей совестью, а не одним слепым повиновением. Духовный наставник наш Иосиф Васильевич в открытой переписке с епископом Нантским[155], заявившим в одном из своих посланий к пастве, что в православной церкви государь есть глава церкви, убежденно и убедительно доказывал в ряде писем ошибочность этого понятия. То же самое писал и исповедовал ученый аббат Гетте, перешедший из католичества в православие. Но с 1880 года светское влияние все более и более преобладало в решении всех религиозных вопросов, и это давление привело духовенство к атрофии своих жизненных сил. Мы стоим теперь на рубеже нового порядка вещей и среди кризиса, который может или возродить нас, или ввергнуть в пучину страшных бедствий. Откуда явится принцип возрождения нашего?.. По моему крайнему убеждению, одна церковь может дать его, но она должна сама пробудиться и одухотвориться. В настоящем ее состоянии мы вправе спросить, как у пророка Иезекииля пред сухими костями: «Сыне человече, оживут ли кости сии?» Пророк отвечал: «Господи Боже, ты веси сие»[156]. Кости ожили и сделались живым организмом. Надо пламенно молиться, чтобы тот дух, который совершил это чудо в видении вящего пророка, проник бы в действительности во все прекрасные, но безжизненные формы нашей великолепной обрядности и чтобы символы привели, наконец, к великим идеям, которым они служат прообразами.

Но возвратимся к моему детству. После умиротворения начали готовиться к избранию президента республики. Лето было удушливое, воздух в Париже испорчен миазмами человеческой крови, мы побледнели и утомились и были рады уехать в сентябре в Диепп, на морские купания. Морской воздух оживил нас. Я была в восторге от бушующего моря, разбивающего свои пенящиеся волны о скалы, и любила оглушительный рев моря при сильном ветре. Все общество сходилось на пляже, было много знакомых, и разумеется, толковали исключительно о политике. Вся Европа была охвачена пламенем революции. В Италии Король Карл Альберт воевал с австрийцами[157]. Мы встречали каждый день мать его, княгиню Монлеар, с которой мои родители много разговаривали. Это была высокая, полная женщина с мужским голосом и седыми усиками. Ее сопровождал всегда хромой и тщедушный муж ее, много ниже ее ростом. Она была по рождению эрцгерцогиней австрийской, и Monsieur Monléart[158] состоял при ней в качестве слишком приближенного секретаря. Раз, во время одного свидания, находясь в опасности быть открытым, он бросился из окна ее комнаты и сломал себе ногу. Отсюда его хромота. Вследствие происшедшего скандала она вышла за него замуж; он получил титул князя, а она отрешилась от своего царственного сана и перешла в частную жизнь. Впоследствии, после ее смерти он женился на богатейшей англичанке[159], которая желала красоваться его титулом, но он, взяв деньги, не удовлетворил ее тщеславию и держал ее на ноге морганатической супруги. Когда она умерла и он был обладателем всего ее богатства, уже в глубокой старости он женился в третий раз на ровеснице моей, одной из первых подруг моего детства, Félicie de la Tremoille, несмотря на то что она годилась ему во внучки или в правнучки. Месяца через три он умер сам, оставив ей все свое состояние. Она надела легкий элегантный траур и стала жить широкой светской жизнью. Я была так возмущена ее поступком, что не хотела возобновить знакомства с ней и потеряла ее из виду. Из впечатлений Диеппа выдается поездка на развалины Château d’Arques, где Генрих IV одержал одну из своих знаменитых побед[160], после которой он писал герцогу Крильонскому: «Рends-toi, brave Сrillon; nous avons combattu à Arques et tu n’y étais pas»[161]. День был дивный, чисто летний, мы долгое время плыли по реке в большой лодке, которой управляли гребцы. Река извивалась живописно между полями, лугами и лесами, меняя постоянно картину, мимо которой мы проходили. Я всегда была глубоко отзывчива к красотам природы и до сих пор чувствую отголосок восхищения этого дня. Старый замок стоял на горе, откуда открывался дивный вид. Мое воображение старалось представить себе героическую битву, как ее передают на картинах, и белый панаш[162] Короля, ведущий своих воинов к победе. Он был тогда одним из моих исторических любимцев.

В следующем году Константин Васильевич нас оставил. Вспоминаю о нем с глубокой благодарностью. Он положил основательное начало нашим наукам, и главное, вселил в нас охоту учиться. Мне было десять лет, когда он уехал. Мы прошли с ним всю русскую грамматику и синтаксис, географию, которой я не любила, всю древнюю историю и средневековую до Магомета, русскую историю до Петра Великого и всю арифметику до кубических корней. Кроме того, имели первоначальные понятия о естественной истории, физике и ботанике. По-французски мы учились на курсах monsieur Colart, где французский язык был главным предметом, также преподавалась французская и всеобщая история и география и немного арифметики, что было только повторением того, что мы учили по-русски. Начиная в первом году с элементов языка, доходили постепенно на этих курсах до филологической законченности его. Метод был вполне научен. По смерти monsieur Colart, эти курсы перешли к репетитору нашему, товарищу его, monsieur Rémy. Когда мы впоследствии переехали жить в Петербург, то великая княгиня Елена Павловна расспрашивала мамá про этот метод учения и так была заинтересована им и нашими тетрадями, которые она пожелала видеть, что поручила m-lle Troubat, находящейся в Париже, изучить системы их и других однородных учреждений, с целью устроить что-нибудь подобное в Петербурге. Тогда гимназии еще не существовали у нас. Известные курсы m-lle Troubat, хотя много разнились с парижскими, все-таки были устроены в подражание им[163].

Мой отец был артист в душе. В La Jonchère он занимался скульптурой, а в этом году он был поглощен живописью. У него была большая мастерская на Rue du Faubourg du Roule[164], где он проводил все свое свободное время за огромными картинами. Сколько он написал наших портретов в разных позах и костюмах, особенно портретов моей матери![165] Между прочим, копию во весь рост картины Horace Vernet, изображающей кн. Витгенштейн, рожденную кн. Барятинскую[166], в средневековой обстановке, возвращающуюся в охоты. С разрешения княгини и самого художника точная копия, написанная моим отцом, была только изменена портретами лиц. Вместо княгини моя мать изображена главным лицом, а в окружающей группе мы все фигурируем вместо членов семейства Витгенштейн. Помогал моему отцу живописец Витковский. Он был одним из доморощенных крепостных живописцев моего деда. Отец заметил его во время нашего пребывания в Куракине и, плененный его талантом, испросил ему вольную и привез его с собой в Париж, где Horace Vernet, по просьбе его, согласился принять его в число своих учеников. Мой отец любил общество талантливых людей. Он бывал иногда у Alexandre Dumas в его Château de Monte-Cristo[167] недалеко от St.-Cloud[168]. Его живо интересовали вопросы магнетизма, ясновиденья и проч., которые тогда только что появились, и мы часто слышали имена барона du Potet, Marcillac, Alexis Didier и др. Моя мать не одобряла этого занятия и тщательно нас устраняла от всякого влияния их.

В этом году вся Европа страшно волновалась. Один Государь Николай Павлович стоял как величественный колосс, непоколебимый среди разъяренной бури. Его обаяние было огромное, и мы были горды за Россию. Венгерская кампания окружила его новым престижем[169]. Мы жили в это лето в прелестном месте Villeneuve-l’Etang[170] близ Ville-d’Avray[171]. Эта дача принадлежала когда-то герцогине Ангулемской (дочери Людовика XVI) и была оставлена ею одному из верных слуг в ее изгнании, графу Decazes[172]. Семейство это жило в самом château[173] среди обширного парка, имеющего в окружности 200 десятин. А мы нанимали дом на краю его. Никогда не видела я более роскошной и редкой растительности: огромные тюльпановые деревья (Tulipiers) из рода платанов, с цветами, похожими на тюльпаны, магнолии, каталпа[174], великолепные ореховые деревья с их освежающей тенью. Там было большое озеро и над рекой, протекающей через парк, каменный мост, покрытый вьющимися пурпуровыми цветами. На берегу большие белые и розовые акации с их гроздьями душистых цветов, целые рощицы каштановых деревьев с их сладкими плодами, которые мы осенью подбирали и пекли. Собирали также массу земляники и грибов, которых никто не трогал, считая их ядовитыми. Все это было перемешано с широко раскинутыми изумрудными лугами. Всей этой роскошью добрая мать-природа щедро одарила счастливых детей, живших среди ее богатств. Decazes не обладали достаточными средствами, чтобы содержать этот огромный парк в строгом порядке. Кроме ближайших мест, около их дома и нашего, все было несколько запущено. Но это придавало еще более прелести нашему милому саду. Впоследствии, во время Второй империи Наполеон купил эту дачу и давал в ней блестящие празднества. Наш парк граничил с огражденной частью парка St. Cloud, и через небольшую дверь в каменной ограде можно было проникнуть в него.

Осенью моя мать получила известие о трагической смерти брата, князя Сергея Федоровича[175]. Он нечаянно застрелился на охоте у родственника своего, Виктора Владимировича Апраксина, в имении Брассово, принадлежащем теперь великому князю Михаилу Александровичу. Два года перед тем он женился на княжне Ольге Алексеевне Щербатовой, но, в усугубление горя, она только что уехала с матерью к сестре кн. Васильчиковой[176] и по дороге узнала о катастрофе, разбившей ее жизнь. Вся семья была в отчаянии. Моя мать разделяла его глубоко. Сначала она хотела уехать немедленно в Россию, но, уступая советам своей матери, она решила повременить отъездом и дождаться весны. Итак, весной 1850 года мы во второй раз отправились на родину, и опять морем, в этот раз из Дюнкирхена[177]. С нами ехал наш учитель Ал. Ив. Поповицкий, сменивший Константина Васильевича. Занятия наши не прекращались, где бы мы ни были. У нас никогда не было каникул, но летом мы учились только до завтрака, т. е. до часа. Мы не знали напряжения, спешных приготовлений к экзамену, ни долгого ничегонеделания в остальное время. Мы всегда были заняты и никогда не утомлены. Кроме воскресенья и двунадесятых праздников, мы не учились только: второй день Пасхи, 6 декабря, день именин Государя, в дни рождения и именин наших родителей, и каждый из нас праздновал свои собственные именины и день рождения. Такой порядок было бы невозможно завести в Петербурге. Он показался бы там суровым, но мы нисколько не тяготились им. Не было детей более нас живых и веселых, и времени оставалось у нас довольно для всевозможных игр и движений на воздухе. Более всего наша мать ненавидела праздность и распущенность, а особенно всякий вид притворства и лжи. Мой отец говорил ей иногда, смеясь: «Vous aves un amour exageré de la verité»[178]. Думаю, что принятая в отношении нас система способствовала к усвоению нами постепенно и без скачков того, что нам преподавалось. Обучение наше было только одна из сторон общего воспитания, приучавшая нас к внешней и нравственной дисциплине и чувству ответственности, т. е. к развитию совести.

Мы провели это лето у бабушки, княгини Анны Александровны, в Павловске на даче Лярского. Первый момент свидания после недавней утраты был, конечно, тяжел, и много было пролито слез. Но для нас, детей, снова повеяло родной радушной лаской, как в последний наш приезд. Мы познакомились с нашими молодыми тетями, вышедшими замуж за последние годы, с женами: князя Александра Федоровича, впоследствии принявшего имя своего деда князя Прозоровского, Марией Александровной, рожденной Львовой, и князя Давида Федоровича, красавицей Верой Аркадьевной, рожденной Столыпиной, и со вдовой оплакиваемого князя Сергея Федоровича, Ольгой Алексеевной. Все они проводили по несколько недель с нами. Княгиня Марья Александровна Куракина приезжала очень часто с детьми, с которыми мы крепко сдружились. Они жили на даче Волконских на островах. Все гостили у нас по несколько дней сряду, и мы также ездили к ним. Было много смеха, игр и забав всякого рода. Большие иногда принимали участие в нашей возне. Вместе со всеми Куракиными мы поехали на несколько дней в Гостилицу к тетушке Татьяне Борисовне Потемкиной. Там было много народа, как всегда. Дом был великолепен, и сад удивительно живописен, с большим обрывом, разделявшим его, и ключами холодной, как лед, воды, с фонтаном и большим озером, и содержался в совершенстве. В этот раз мы не поехали к дедушке, так как он сам собирался в Пятигорск на свое, как оказалось, последнее пребывание.

Осенью мы уехали в Париж и, к большой радости, увезли с собой Куракиных. Тетя была больна и приняла предложение наших родителей поселиться на зиму у нас. Дядя не мог оставить свой полк и приехал много позже. Чувство тяжелой скорби давило мое сердце, когда мы прощались с родными, которых я очень любила, особенно бабушку, и когда с палубы парохода «Владимир» я грустно глядела на берег родной земли, постепенно исчезавшей в тумане серого осеннего горизонта. Лежа в каюте из-за морской болезни, я подбирала рифмы, чтобы выразить мое настроение в русских стихах, но выходило ужасно нескладно. Русский язык не был моим природным языком. Мы всегда говорили и переписывались по-французски, с гувернантками по-английски. Я его знала, как хорошо преподанный иностранный язык. О народной жизни мы не имели ни малейшего понятия. Когда мы учили наизусть стихи Кольцова, например, «Ну тащися, сивка…», приходилось учителю разъяснять смысл почти каждого слова[179], и все-таки мы не имели ясного представления о жизни, так далеко стоящей от нашего кругозора. Но я страстно, инстинктивно любила все русское. Зачитываясь хрестоматией Галахова[180], я знала наизусть почти все стихи в ней, отрывки из «Полтавы», «Руслана и Людмилы» и проч., восторгалась геройством нашего народа в отечественную войну, увлекалась записками Михайловского-Данилевского[181]. История Пересвета и Осляби, монахов, идущих на бой против угнетающих нас татар, выражения «Святая Русь», «христолюбивое воинство» представляли моему уму соединение идеи церкви и отечества. Мне казалось, что наша армия должна быть как фаланга святых, вроде армий первых христиан при Константине[182], и что, подобно ей, она должна быть осенена святым знаменем креста, с обещанием: «Сим победиши». Эту врожденную любовь ко всему русскому я отношу к атавизму, оставшемуся во мне от долгого ряда предков, всегда имевших близкое соприкосновение с народом. Вспоминая рассуждение нашего гениального писателя[183] по поводу русской пляски Наташи в художественном романе «Война и мир», думаю, что во мне происходило что-нибудь подобное.

Отец мой приехал сюрпризом к нам в Штеттин, к большой нашей радости. Вместе мы уехали в Берлин, где остановились на несколько дней, и скоро приехали в Париж. Но только что мы устроились дома, как получилось тревожное известие о здоровье моего деда, и отец, глубоко пораженный, почти тотчас же собрался назад в Россию. Однако не застал уже в живых своего отца и почти сразу уехал в Харьков, чтобы поклониться его могиле. Его отсутствие было продолжительно. Дела были страшно запутанны. Приходилось платить огромные долги, особенно по дарственным записям. Попечительство все еще длилось. Лет пятнадцать оно еще продолжало свои действия до конечной ликвидации всех долговых обязательств. Нас всех облекли в глубокий траур, и мамá, понятно, никуда не выезжала. Мы же продолжали нашу детскую жизнь, сделавшуюся еще оживленнее от присутствия трех лишних гостей. Вместе с ними нас было семеро, и они разделяли все наши обычные забавы. Я продолжала учиться с Борисом и подвигаться на курсах monsieur Rémy. Раз нам дали как тему сочинения описание события, наиболее поразившего нас в нашей жизни. Одна девочка описала, как у нее вырвали зуб, Olga de Lagrenée о виденных ею пирамидах, а сестра ее Gabrielle о Китае, где отец их был посланником[184]. Я же написала о первом нашем приезде в Россию и о чувствах, волновавших меня тогда. Мое сочинение имело неожиданный для меня успех. Вероятно, оно было написано тепло. Его читали вслух при всеобщем одобрении. Мамá переписала его и послала в Петербург к бабушке. Другой раз нам задали писать во время урока о летнем вечере, предоставив нам для сего 20 минут. Никакая тема не могла быть для меня симпатичнее, так как я любила природу и чувствовала глубоко ее прелесть. Я быстро написала свое сочинение, которое и в этот раз оказалось лучше прочих, m. Rémy прочитал его с видимым одобрением, расхвалил и в заключение сказал, смеясь: «Et qu’on nous dise après cela, que les Russes sont des Cosaques!»[185] Но не всегда была такая удача. Нам давали самые разнообразные темы, например, по случаю того, что президент принц Наполеон, желая оградить себя от возможности постройки баррикад, на что употреблялись крепкие кубические камни парижской мостовой, начал везде заменять эту мостовую родом шоссе под названием макадама, нам задали писать диалог: «Le macadam et le pavé»[186]. Сколько помнится мне, мой успех был сомнителен.

Кажется, я не сказала в этих беглых записках, что главные кандидаты на выборы в главы государства были: принц Людовик-Наполеон и суровый республиканец Кавеньяк, как президенты республики, и герцог Бордосский, которого легитимисты метили в короли, под именем Генриха V. Всюду распространялись гимны и статьи в честь каждого из этих кандидатов от их приверженцев и столько же насмешек над ними со стороны их политических врагов. Так вспоминалось, что при первой высадке в Boulogne в царствование Луи-Филиппа принц Наполеон, желая произвести впечатление на умы народа, выдумал приручать орла, который прилетал на его плечо во время гулянья на пляже[187]. Масса карикатур изображала этот инцидент. Много позже, в 1870 году, во время агонии Второй империи, Рошфор упомянул об этом эпизоде в первой своей речи по избрании своем в депутаты одного из парижских округов. Вот подлинные его слова, произнесенные в палате: «Le chef de l’état a cru devoir ricaner quand on a appelé mon nom à l’audience. Si ridicule que je sois je ne me suis jamais promené sur la plage de Boulogne avec un aigle sur mon épaule et un morceau de lard dans mon chapeau»[188]. Несмотря на все сарказмы, Наполеон был избран подавляющим большинством голосов и укоренился на своем посту, все более и более принимая положение царственного лица. Предчувствовалась уже возможность империи. С русским посольством Наполеон был особенно предупредителен по политическим своим расчетам, страстно желая сближения с нашим Государем, и моя мать, как единственная дама посольства, была окружена его вниманием.

Летом мы опять жили в нашем прелестном Villeneuve-l’Etang. Мои родители нередко ездили оттуда на обеды к президенту, проводившему осень в St.-Cloud. Тетя уехала на лечение в Пиренеи, а ее дети остались у нас. Нам подарили маленькую лошадку с экипажем, каждый из нас попеременно был ее хозяином и имел право ею править и приглашать седоков. Мы ездили на ней каждый день в St.-Cloud на купанье в Сене. У нас тоже был осел Charlotte. Моя мать любила бесконечные прогулки пешком. Из нашего дома через дивные леса, почва которых была покрыта лиловыми цветами вереска (bruyère), мы доходили иногда до Версаля и возвращались обратно, остановившись там у знакомых. Мы брали с собой Charlotte и попеременно садились на нее, отдыхая как бы на передвижной скамейке. Мамá же все время шла своим ровным шагом, восхищаясь движением, воздухом, природой. В течение всего лета бывали в окрестностях Парижа так называемые fêtes[189]. Особенно красивы были эти fêtes в St.-Germain и в St.-Cloud. Между рядами лавок, изящно убранных игрушками, пряниками, sucre d’orge’ами[190], лотереями, были игры всякого рода, балаганы с разными представлениями, кухни на воздухе, где чисто и аппетитно приготовляли разные фритюры и знаменитую galette du Gymnase[191]. При каждом новом испечении ее раздавался звонок, и все, отвечая на него, получали за 10 сантимов кусок, угол которого был завернут в бумагу для сохранения перчаток и выдавался поварами в белоснежных куртках. И все было весело, полно добродушия и остроумия, без всякой толкотни. Вечером бывали для народа балы на лугах. Мы иногда смотрели, как танцевали. Моему отцу так понравился этот род веселья, что он устроил такие bals champêtres[192] у нас, на широкой луговине около дома. Были также фейерверки. Вообще он любил простой народ и легко сообщался с ним. Несмотря на республиканские веяния, они все были очень почтительны к нам. В это лето приехало в Париж семейство Кутузовых. Графиня, рожденная Рибопьер[193], была близкая родственница моей матери. Они поселились в Ville-d’Avray, в недалеком расстоянии от нас, и мы виделись ежедневно. Сыну их Саше[194] было 5 лет. Я начала учить его азбуке и письму, и впоследствии говорила ему, что он мне обязан основанием своих знаний. К графине Кутузовой приехала ее сестра, графиня Brassier de St.-Simon, которую звали Мими. Муж ее был прусским посланником в Швеции[195]. Они обе прекрасно пели. Это лето было особенно музыкально, и к нам собирались почти каждый вечер. Балабин, товарищ моего отца (впоследствии посол в Вене), имел прекрасный слух и играл бесконечно наизусть. Мой отец тоже. Князь Алексей Михайлович Дондуков-Корсаков только что сменил другого секретаря, князя Алексея Борисовича Лобанова, родственника и друга моего отца (впоследствии он был министром иностранных дул). Княгиня Дондукова была великолепная пианистка, одна из первых учениц Гензельта. Я восхищалась всей этой музыкой, особенно когда милая и пленительная графиня Кутузова пела своим прекрасным контральто. Меня тоже заставляли играть. Конечно, с технической стороны мой талант был в зародыше, но я имела своеобразное понимание и чувство музыкальных мотивов, и княгиня Дондукова говорила, слушая меня: «Как это странно, она играет, как большая». Некоторые из моих пьес мой отец заставлял меня повторять до пяти раз кряду, так нравилось ему мое исполнение.

Надо сказать, что музыка служила мне в то время проводником смутных волнений, наполнявших мою душу непонятной тревогой. Я читала с моей матерью мой первый роман. Это был добродетельный девический роман — но все-таки роман, и он открыл неисчерпаемый источник мечтаний и желаний какого-то неописуемого счастья. Досуга для мечтаний и самосозерцания у нас было мало, так как правило моей матери было то, что девочки должны быть настолько заняты, чтобы не иметь времени думать. Но в перерывах между уроками я бегала в сад, садилась на качели и, мягко покачиваясь, предавалась своим грезам. Что понимала я в любви?.. Конечно, ничего; так как нельзя было иметь воображения более чистого и невиннее моего. Но мне казалось, что это таинственное слово открывает доступ ко всем блаженствам мира, подобно тому, как другое слово — смерть, в моем представлении, должно было приподнять завесу на все блаженства другого мира. Это последнее впечатление родилось во мне давно. Читая в любимой мной хрестоматии Галахова письмо Жуковского о смерти Пушкина, когда перед его застывшим навсегда ликом он готов спросить у него: «Что видишь, друг?» И над этим вопросом мое воображение напрягало все усилия, стараясь проникнуть в неразрешимую тайну. Любви я не знала и смерти еще никогда не видела, и мечты мои роились в пустом пространстве моей не начинавшейся еще жизни.

Около того времени родилась у графини Кутузовой дочь Мария[196]. Теперь она состоит камер-фрейлиной Императрицы Марии Федоровны. Мой отец был восприемником вместе с графиней Brassier, и мы, дети, присутствовали при крестинах. В этом же году приехало в Париж семейство Паниных[197], близких друзей моих родителей. Граф Виктор Никитич слишком известный государственный человек, чтоб я о нем распространялась. Он был тогда министром юстиции. Графиня была слаба здоровьем и по этой причине осталась два года в Париже с детьми — четырьмя дочерьми и сыном. Мы сблизились с ними на всю жизнь. Моя подруга была вторая дочь Eugéniе, прелестное существо, похищенное смертью от чахотки в 1869 году[198]. Старшая, Ольга, впоследствии графиня Левашева, была блистательного ума и недюжинных способностей. На курсе М. Rémy, куда они поступили, следуя нашему примеру, она была впереди всех и была объявлена hors de concours[199]. Они были старше меня и потому ходили на курсы высшие, чем мои, а две последние — на низшие. Графиня Левашева хорошо памятна всему Петербургу. Ее приемы в собственном доме на Фонтанке и в прелестном загородном имении Осиновая Роща[200] собирали вокруг нее лучшие силы петербургского общества. Она много читала и была более других в курсе современной политики. Ее правдивость, горячность убеждений приобрели ей несколько искренних друзей и заставляли уважать ее даже тех, которые не разделяли ее слишком либеральных мнений. Она скончалась весной 1904 года после короткой болезни, в которой она проявила всю силу духа и христианскую непоколебимую веру. Ее смерть горестно отозвалась в моем сердце. Более пятидесяти лет постоянных дружеских отношений связали нас неразрывными узами. Из всей многочисленной семьи Паниных осталась теперь третья дочь, графиня Комаровская, и вдова сына, графа Владимира Викторовича, вышедшая замуж вторым браком за Петрункевича[201]. Единственная наследница огромного состояния Паниных, дочь ее, вышедшая замуж за Половцова и после развода с ним принявшая опять свою девичью фамилию, графиня Софья Владимировна Панина употребляет все свое богатство и молодую жизнь на дела широкой социальной благотворительности. Зимой мы часто виделись с Паниными. Куракины взяли квартиру в нашем доме. У них, у нас, у Паниных, у Кутузовых бывали детские балы. Как мы веселились на этих незатейливых вечерах и как усердно танцевали под звуки музыки неизменного нашего тапера поляка Шиманского! На одном из них я помню молодого кавалергарда Пашкова, приглашенного старшим его товарищем, моим дядей князем Александром Борисовичем. Из учтивости он сделал со мной и двоюродной сестрой Лизой[202] несколько туров вальса. Впоследствии я его знала проповедником христианского учения и основателем секты пашковцев. Но об этом после. Между многочисленными нашими обычными гостями княгиня Меньшикова выделялась своим блестящим умом. Мой отец любил с ней разговаривать и смеяться. Блестки остроумия каждого из них составляли фейерверк живых речей. Чтобы не мешать их перекрестному огню, когда княгиня Меньшикова у нас обедала, мамá нас отправляла наверх, что также было заведено, когда давали званые обеды. В эти дни мы появлялись в гостиной после десерта. Был тоже веселый и остроумный двоюродный брат моей матери князь Сергей Григорьевич Голицын, прозванный Фирсом, со своей женой, рожденной графиней Езерской. Мы были дружны с его сыном Гри-Гри и с дочерьми Жюли и Мари[203]. Они были воспитаны в религии и национальности их матери[204], тогда как сыновья были православные и воспитывались в России. Кузины приходили к нам на уроки рисования. У нас был отличный учитель Daméry школы Paul Delаroche. Князь сочинял стихи, романсы и был прекрасным музыкантом. Нередко после обеда он брал аккорды на фортепиано, находил по слуху аккомпанемент к русским романсам и направлял хор, в котором участвовали он сам, его жена, графиня Брассье и графиня Кутузова, и все было гармонично и мило. Меня русские мотивы приводили в восторг. Лето мы проводили в окрестностях С[ен]-Жермена на даче под названием Maison Verte[205]. У нас был очень большой сад с горкой, откуда открывался прелестный вид на покатую плантацию виноградников и на широкую даль. В саду был павильон, служащий нам учебной комнатой. От него спускался огород, куда разрешалось нам бегать между уроками. Из-за нас поселилась в это лето в С[ен]-Жермене княгиня Марья Аркадьевна Вяземская со своими детьми. Муж ее, князь Павел Петрович, сын знаменитого поэта, князя Петра Андреевича, был членом посольства в Гааге. Она должна была оставить этот город вследствие погрешности в этикете, которую она, по рассеянности, совершила, именно: на Пасхальной заутрени она подошла к кресту прежде Королевы Анны Павловны. По придворным и дипломатическим понятиям это составляет une énormité[206]. Королева была так ошеломлена этим поступком, что потеряла обычное у царственных лиц самообладание и громко ей сделала выговор. Вследствие сего княгиня уехала из Гааги, а князь там остался до передачи места своему преемнику. Впоследствии я была готова благословлять Королеву за этот инцидент, так как он привел меня к сближению со старшей дочерью княгини от первого ее брака, Марией Бек. Это была моя первая сознательная дружба, которой я предавалась со всей восторженностью моей натуры, встретивши наконец в другой душе отголосок всех своих пламенных мечтаний. Мери, как ее звали, была редко одаренная личность. Очень молодой она вышла замуж за графа Ламздорфа и умерла 27 лет от роду, оставляя за собой долгий след поэтических воспоминаний. Князь Петр Андреевич посвятил ей некоторые из своих лучших стихов[207], о ней писали некрологи, и память ее является как бы окруженной ореолом поэзии и грусти. Тогда она была милая девочка 13 лет, веселая и живая, одетая очень просто, как и мы, и без всяких претензий на светскость. Только в наших интимных беседах, когда мы вместе упивались стихами Ламартина и некоторых английских поэтов, можно было узнать ее природное настроение. Сестра ее, Вера, была более terre à terre[208]. Она подружилась с моей сестрой, и дружба эта длится до сих пор, несмотря на то, что она почти всегда живет за границей, поселившаяся здоровья ради в Арко[209], на берегу Гардского озера[210]. Она вышла за князя Горчакова[211], и сын ее успел уже жениться, развестись с женой[212] и жениться во второй раз. Мери и Вера были дети первого брака Марии Аркадьевны, рожденной Столыпиной и родной сестры Веры Аркадьевны, сделавшейся моей тетей по выходе замуж за брата моей матери князя Давида Федоровича Голицына. Они обе были выдающейся красоты, равно как и третья сестра, Екатерина Аркадьевна Кочубей, умершая в молодых годах. От второго брака были тогда две миленькие девочки, одна будущая графиня Шереметева[213], а другая Александра Павловна Сипягина. Мы виделись каждый день, устраивали спектакли с ними и с другим семейством, англичанами Blount, с которыми мы были давно дружны и которые жили летом в С[ен]-Жермене. Было большое удовольствие выбирать пьесы, распределять роли, сходиться на репетициях. В верхнем этаже нашего дома была комната под библиотеку, где было удобно устраивать сцену. Мы писали декорации с помощью одного художника M. Bunout. Все это было страшно весело. После одного из таких представлений у нас был настоящий бал, где мы, подростки, танцевали вместе с взрослыми. Была иллюминация, фейерверк, ужин. Между гостями был князь Лобанов, очень приятный и умный моряк, сделавший кругосветное путешествие на своей яхте и принесший с собой интересный альбом с рисунками собственного изделия. Его яхта стояла в Гавре, и он устроил на ней pаrtie de plaisir[214], на которую пригласил несколько дам, в том числе мою мать, но она отказалась от этой поездки, и мой отец отправился один. Помню умный разговор князя Лобанова, когда он сидел с нашей матерью, в нашем саду под роскошной сенью векового дуба, распустившегося перед домом. В это лето я начала два раза в неделю ездить верхом. Это было и долго оставалось для меня первым удовольствием. Мы ездили втроем: мои оба брата и я. У Бориса была своя лошадь, которая выделывала удивительные прыжки. Для меня и для Феди нанимали лошади в manège d’amateurs[215] некоего Ravelet на террасе. Мы ездили одни, без всякого присмотра и исчезали в огромном forêt на два часа и более. Удивляюсь, что наша мать не боялась отпустить нас таким образом, не зная даже, в какую сторону мы поедем. Иногда ездили до Malmaison[216], иногда до маленького города Poissy[217], откуда привозили коробки с известным местным лакомством, называемым sucre-tors[218]. Коробки эти купцы привязывали к нашим седлам. Как мы любили наши поездки. Нам было так безгранично весело, что они оставили во мне яркое воспоминание до сих пор. Гигантские деревья, окаймляющие зеленые и широкие дороги, по которым было так удобно и мягко скакать галопом, простирались далеко, далеко, исчезая в синеве как бы океана деревьев. Не очень давно, в 1901 году, сопровождая их величества в их поездке в Компиен[219], я получила то же впечатление от тамошнего леса, который напомнил мне столь знакомую моему детству Forêt de St.-Germain[220]. Вблизи от него был прекрасный Сhâteau Du Val[221], принадлежащий герцогине De Poix. Катаясь с нашей матерью в коляске, мы заезжали к ней и любовались ее роскошными цветами. Бывали также в Chambourcy[222] у герцогини De Gramont, очень важной, красивой и ласковой дамы, приятельницы моей матери. Наша гувернантка Mrs. Hall была прежде при ее уже взрослых дочерях[223]. Это составляло род связи между нами, несмотря на большую разницу в годах. Графиня Кутузова провела у нас с детьми несколько недель во время отсутствия своего мужа. Ее присутствие всегда приносило оживление и музыкальный элемент. Я так желала петь и так обрадовалась, когда она, испробовав мой голос, обнадежила меня, сказав, что он годится для пения. Но, увы, ничего из него не вышло. Думаю, что я испортила зачаток его, если он и существовал, утомив его прежде времени. Бегая к фортепиано во все свободные минуты, я пела все большие арии и романсы, которые мне попадались, у нас их была большая коллекция, и я вдохновлялась словами столько же, как и мотивами. В моем изучении французского языка я в то время дошла до сложных правил стихотворения. Это познание было мне очень полезным, так как оно дало рамки моим поэтическим «творениям», и я стала выражать свои мечты в правильной форме. Осенью к нам приехала подруга детства моей матери Марья Сергеевна Бутурлина, рожденная княжна Гагарина, с детьми[224]. Они были воспитаны на русский лад, т. е. были разнузданны, недисциплинированны и непослушны донельзя. Но были добрые дети, особенно Сергей, старший и любимец матери. Они гостили у нас некоторое время.

Между тем политическая жизнь не останавливалась. Уже 2 декабря 1851 года принц Наполеон совершил свой coup d’état[225] и провозгласил себя пожизненным президентом. По странной случайности, как и накануне февральской революции, мои родители провели в Елисейском дворце вечер 1 декабря. Президент оставлял по временам своих гостей и уходил в свой кабинет, где, как оказалось, он давал распоряжения на следующий день. Потом возвращался в залы и разыгрывал роль любезного хозяина. Самообладание его было удивительное. Никто не имел ни малейшего подозрения о готовящемся событии. На другой день было масса арестов, и войска энергично и жестоко подавляли несуществующий бунт, признак которого был нужен президенту как предлог, чтобы сбросить все ограничения и утвердить свою власть. От пожизненного президентства до империи — шаг был невелик, и мало-помалу правительство подготовляло общество к этой мысли. Наш посланник Николай Дмитриевич Киселев был вызван в Петербург для личного доклада и совместных соображений, и мой отец остался в Париже как поверенный в делах. Осенью 1852 года президент предпринял путешествие по югу Франции. Почва была подготовлена, и его всюду встречали с энтузиазмом и криком «Vive l’Empereur!»[226] Въезд его в Париж был настоящим триумфом. Он принимал все овации с видимым удовольствием и довершил общий восторг провозглашением, что «l’Empire c’est la рaix»[227]. Никогда слово, которое, по выражению Талейрана, дано человеку для того, чтобы скрывать свою мысль, не оправдало более этого назначения и не выражало менее правды. Вместо обещанного мира, со времени наступления империи, беспрерывные войны привели Францию к большому триумфу сначала и к Седанской катастрофе впоследствии[228]. По принятии императорской короны вопрос поднялся, под каким именем будет царствовать новый обладатель Франции. Louis Napoléon I[229] указывало бы на основание новой династии, что разрушило бы престиж наполеоновской идеи. С другой стороны, имя Наполеона III противоречило решению Венского конгресса, упразднившего навсегда династию Наполеонов, так как выбранная новым Императором цифра III подразумевала существование непосредственно после Наполеона I права на царство герцога Рейхштадтского, называемого Наполеоном II. Поэтому было немало толков и споров в дипломатическом мире и вокруг нас. Мой отец в своих депешах горячо ратовал за признание совершившегося факта и за дарование согласия на избранное новым Императором имя. Предстал вслед затем очень важный вопрос о титуловании его другими монархами. Перепишу по этому поводу несколько строк из моего дневника, написанного в 1854 году по возвращении нашем в Россию, по поводу разговоров о наступившей Крымской войне. «27 Septembre 1854. Hier soir on a causé au salon de la guerre. On aurait pu l’éviter avec la France, c’eût été un ennemi de moins. Papa raconte qu’ à un bal à St. Cloud, Napoléon III ayant pris Kisseléff à part dans l’embrasure d’une fenêtre lui dit: „Ecoutez, si votre maître répond aux avances que je lui fais, s’il me donne le titre de frère, je suis prêt à être pour lui un ami fidèle. Alors je m’arrangerai avec l’Angleterre pour laquelle j’ai de l’éloignement, mais s’il m’humilie, s’il me traite comme il a traité mon prédécesseur, je me jette dans les bras de l’Angleterre et je ne réponds plus des conséquences“. Kisseléff, pendant son séjour à Pétersbourg, voulant plaire au comte Nesselrodé, qui haïssait les Bonaparte et avait combattu les bonnes dispositions de l’еmpereur Nicolas, et il avait conseillé de n’user que de politesse en lui donnant le titre d’ami. Le lendemain de sa conversation de St.-Cloud, il reçoit la dépêche qui donnait ce titre à l’еmpereur des Français. Il s’y attendait, puisque c’etait lui qui l’avait conseillé. Il en fut au désespoir, mais cela ne servit à rien et il dut communiquer à Napoléon l’ordre de son souverain dont toute la Russie déplore les funestes conséquences»[230].

Но мы забегаем вперед. Начинался образовываться двор, этикет, мундиры, волнение поэтому и выборы первых придворных чинов носили характер поспешности и какого-то водевильного переодевания. Придворные обычаи, если имеют какую-либо ценность, то в силу традиции и как символы чего-то установленного веками. Новоиспеченная важность заставляла улыбаться лиц, привыкших к старым монархиям, и критики и насмешек было много в первое время. Сравнивали новый двор с двором Императора Сулука и Королевы Томаре[231], царствовавшими над какими-то отдаленными африканскими островами и захотевшими устроить свои дворы по-европейски. Было много карикатур по этому счету. Однако Государь Николай Павлович, признав Наполеона, разрешил русским по желанию представляться к новому двору. Моя мать составляла списки дам и представляла их. В эту зиму приехало в Париж семейство Воронцовых. Графиня Александра Кирилловна[232], дочь Марии Яковлевны Нарышкиной, была подругой детства моей матери. С ней были ее дети: Илларион Иванович[233], нынешний наместник Кавказа, тогда товарищ моего брата Бориса, и графиня Ирина Ивановна[234], только что помолвленная за кн. Паскевича. Моя мать предложила графине представиться и получила от нее следующий ответ, который я и теперь помню, как все помню: «Ma chère Julie, ni mon mari, ni moi, ni ma fille, ni ma nièce, ni le pr. Paskévitch, nous ne voulons être présentés à sa majesté Soulouque I»[235], и проч. и проч. в этом духе. Однако впоследствии она переменила намерение и пожелала поехать к Императору. Мамá ее представила. Наполеон любезно сказал ей: «Vous arrivez de Berlin, madame. Comment avez-vous trouvé le roi de Prusse?» Она ответила: «Sire, c’est toujours la même chose, c’est une petite boule sur une grosse boule». Он улыбнулся и сказал: «Alors c’est une brioche?»[236] Ей так понравился этот ответ, что он сразу попал в число ее любимцев. С тех пор она везде его восхваляла, и о Сулуке не было больше речи. Вот какие пустяки способствуют общественному мнению.

Уже с предшествующего года приехала в Париж графиня Монтихо с дочерью. Она была вдова испанского гранда[237], очень родовитого, но не знаю, по каким обстоятельствам лишившегося своего богатства. Сама была ирландка, не из особенно аристократической фамилии. Говорили про нее, что она умна и что она хочет пройти в парижское высшее общество. Дочь ее, молодая Евгения, была замечательной красоты. Ею уже восторгался герцог Омальский, когда он ездил в Испанию на бракосочетание брата своего герцога Монпансье с испанской инфантой[238] и написал с нее портрет верхом в андалузском костюме на фоне скалистых гор. Этот портрет впоследствии красовался в витринах всех магазинов художественных вещей. Она резко отличалась от типа современных ей парижских девиц. Она ездила верхом, вела дружбу с мужчинами и была близка с дамами довольно двусмысленной репутации. Между ними главная ее подруга была маркиза de Contades, дочь фельдмаршала de Castellane, оставившего интересные мемуары[239] за долгий период времени, начиная с кампании 12-го года. Она имела вообще огромный успех. Приглашенная с матерью на пребывание в замке Compiègne[240], она была центром внимания особенно Императора Наполеона, который сильно влюбился в нее. Не решаясь жениться на ней, так как он не терял еще надежды связать себя родственно с царскими домами, он сделал ей предложение, которое она с негодованием отвергла. Ее друг M-me de Contades, которой она поверила этот эпизод, высказала ей свое неодобрение, прибавив: «Eh, ma chère, il vaut mieux avoir un remords qu’un regret»[241]. Но события показали, что ей не о чем было сожалеть, так как скоро потом манифестом было объявлено о помолвке ее с Императором. Ей было тогда 26 лет. Решение Наполеона и его прокламация, где он назвал себя «parvenu»[242], чтобы сравняться с избранной его сердца, произвели огромную сенсацию. Бракосочетание совершилось в соборе Notre-Dame. Мои родители, конечно, присутствовали при церемонии. Мы же смотрели кортеж из Лувра, куда нам даны были билеты, и видели в окно парадной кареты молодую Императрицу, бледную от волнения и прекрасную в своем белом платье, сидящую рядом со своим супругом в генеральском мундире.

Из впечатлений этой последней зимы, проведенной в Париже, хочу отметить еще мое глубокое восхищение от игры знаменитой Рашель. Меня повезли смотреть ее в трагедии «Marie Stuart» Lebrun (подражание шиллеровской трагедии)[243]. Как мне выразить мой восторг! Я впивалась в нее глазами, следила за ее движениями и жестами. Передо мной воскресала, как живая, поэтическая Королева Шотландии, ее сцена с Елизаветой, вначале сдержанная и перешедшая в бурный поток негодования, кончившаяся нравственным унижением властной соперницы и словами: «Leicester était là, j’étais reine à ses yeux»[244]. А вслед за тем месть, заключение, Мария Стюарт вся в черном, палач, эшафот — все это произвело на меня неизгладимое впечатление. В последнем акте я плакала. Я страстно всегда любила драматические представления.

Однако мало-помалу грозные тучи собирались на политическом горизонте. Крымская война надвигалась. Конференции для отвращения ее не увенчались успехом. В нашей семейной обстановке совершались также перемены. К крайнему нашему удивлению, великая княгиня Елена Павловна предложила моей матери через графа Рибопьера назначение гофмейстериной при дочери ее, великой княгине Екатерине Михайловне. В самом деле было странно, что великая княгиня, которую моя мать так давно не видела и никогда близко не знала, так как все придворные милости исходили от большого двора и личных отношений с Императрицей Александрой Федоровной, вдруг вспомнила о так далеко проводящей свою жизнь супруге парижского секретаря посольства. На выраженное ее высочеству в этом смысле замечание моей тетушкой княгиней Чернышевой, великая княгиня ответила: «Il y a longtemps que je l’espionne»[245]. В дипломатической карьере моего отца совершался также перелом. Ему предлагали один из двух постов: посланника в Гааге или в Лиссабоне. Пришлось бы, во всяком случае, оставить Париж и, может быть, закабалить себя за границей на долгие годы. Вместе с этим наследство после моего деда, значительное, но запутанное и обремененное огромными долгами, равно как и необходимость дать русское образование моему брату Борису, указывали на неотложность возвращения в Россию. Ответ на предложение великой княгини был тот, что, не предрешая еще его в окончательной форме, мы приедем летом в Петербург для выяснения этого и прочих вопросов, связанных с нашим дальнейшим местопребыванием. И вот, при полной неопределенности будущего, одно только стало для нас ясно, это неизбежность разрыва с прошедшим и с настоящим. Я чувствовала нетерпение и любопытство к будущему, но сердце мое сжималось от тоски при мысли, что все, что я знала, к чему привыкла и что составляло мою жизнь, исчезнет бесследно. Мне трудно даже было реализовать такую перемену. В двух наших поездках в Россию мы были в гостях. Наш home[246] со своими привязанностями и корнями был в Париже. И будем ли мы еще жить в России, куда нас влекло наше патриотическое чувство, или в новой какой-нибудь стране, где все чужое и ничто нас не прельщало?

Мы уехали 11/23 июня 1853 года. Чтобы передать мои чувства, выпишу опять несколько строк из моего дневника, написанного в Петербурге, спустя три года после этого дня. «Lundi, 11 Juin 1856. — Voilà aujourd’ hui trois ans que nous avons quitté Paris. Et cette idée me mène droit au souvenir de cette journée pleine d’agitation, de joie, de regret. Je me vois assise dans бeседка de notre jardin pensant comme je fixe les yeux sur la maison où nous avons vécu tant d’années que je ne la reverrai peut-être plus jamais de la vie. Et puis cette foule de personnes qui vont et viennent pour prendre congé de nous, l’arrivée au chemin de fer avec papa et le baron Felkersam qui nous ont reconduits et, enfin, le dernier sifflet, le signe du départ et le souvenir du sentiment amer qui crispa mon coeur pendant que chaque secousse de la locomotive nous éloignait de Paris, Paris ville charmante, qui a été témoin de mon enfance, qui renferme tous mes souvenirs les plus vagues, les plus lointains, ne te reverrais-je jamais?.. Parfois, j’espère, parfois je crois ce bonheur impossible et toujours après у avoir pensé, j’anticipe sur la réalisation de ce désir, l’un des plus chers de mon coeur et je me figure alors ce que je ferais journellement si la joie de débarquer à Paris pouvait m’arriver»[247]. Да, хорошо помню этот день, и как я выбежала в сад, и сидела в беседке, и с грустью смотрела на наш милый дом, которого уже я не видела более, так как я нашла его срытым и перестроенным, когда впоследствии навестила старое место. Я сорвала в эту последнюю минуту ветку пеларгонии и бережно взяла ее с собой, до сих пор сохраняя ее как последнюю реликвию моего счастливого детства. О мое милое детство! Вспоминаю о тебе с благодарностью и любовью. Много оно дало мне, много заложило во мне того, что помогло мне впоследствии, когда жизнь, к которой моя страстная натура стремилась с таким увлечением и такими требованиями счастья, открылась мне в своей реальной действительности и со своими преградами. Благодаря насаждениям в детстве привычки к нравственной дисциплине, культивированию совести и воли, не в смысле упрямого своеволия, но как силы, доходящей, если нужно, до самоотречения, я достигла того, что к концу моей жизни я могу передать моим детям без изъяна ту монументальную репутацию моей матери и моей бабушки, под сенью которой я начала свою самостоятельную жизнь. В Париже у нас была картина, писанная пастелью моей матерью. Я ее очень любила и засматривалась на нее. Она изображала женскую фигуру, задумчиво сидящую на берегу моря при закате солнца. Это была копия с картины современного художника, не помню его имени, и носила заглавие «Mélancolie»[248]. Я всегда старалась угадывать предметы дум этой мечтательницы в зеленом шарфе. Много позднее, в Петербурге, когда мне было 18 или 19 лет, переживая впечатления детства, я вспомнила об этой любимой мною картине и написала следующие стихи:

J’aime le soir la rêverie

Au bruit des flots

Lorsque l’âme se sent saisie

D’un doux repos,

A l’heure pâle où la nuit sombre

Couvrant les eaux

Répand son silence et son ombre

Sur les coteaux,

Alors de mon âme s’envole

Un long soupir

Echo plaintif, douce auréole

Du souvenir

Et du passé l’aimé visage

S’offre à mes yeux,

Illusion, charmant mirage

Don précieux,

Qu’ avec bonheur mon rêve accueille.

Ses premiers ans

Fleur charmante, mais qui s’effeuille

Presqu’en naissant

Où l’enfant lève sur la vie

Son regard pur

Plein du reflet de poésie

D’un ciel d’azur,

Où de sa limpide innocence

La blanche fleur

S’allie avec la jouissance

De son bonheur.

Et j’aime errer dans ce domaine

De pureté

Pour oublier la lourde chaîne

Réalité.

Alors mon âme libre, heureuse,

Sort de prison

Et dans sa course aventureuse

Fuit la raison.

De l’ange de la poésie

J’entends l’accord

Et mon âme se sent saisie

D’un doux transport.

Oh! laissez-moi la chère ivresse

D’un rêve aimé,

Laissez-le envelopper sans cesse

Mon coeur charmé, —

Et lorsqu’à la tristesse obscure

Il est dispos

Qu’il vienne ouïr ce que murmure

Le bruit des flots[249].

И теперь, с бóльшим правом, чем тогда, мне отрадно восстановить перед собою эти первые страницы моей многозаботной жизни и перенестись от современной тяжкой действительности к смеющимся, ласкающим воспоминаниям о первых годах моего бытия.

ГЛАВА II

Итак, мы уехали из Парижа. Наша первая довольно длинная остановка была в Берлине, где только что скончалась на 31 году своей жизни прелестная наша тетя, княгиня Вера Аркадьевна Голицына. Дядя нуждался в утешении и поддержке сестры своей (нашей матери), с которой был особенно дружен с раннего детства. Мы вместе уехали в Штеттин, а оттуда морем в Петербург. Наши спутники на пароходе были, между прочими, вдова и дети только что скончавшегося поэта Жуковского[250]. Они были в большом трауре, как и мы. Г[оспо]жа Жуковская была очень ко мне добра и много со мной разговаривала. Впоследствии я часто встречалась с детьми, так беззаботно игравшими на палубе парохода. Как разыгралась жизнь их, расскажу, если придется довести мои записки до времени, когда жизнь нас снова соединила. Другим путешественником был Андрей Николаевич Карамзин, муж прекрасной финляндки M-me Aurore[251], бывшей в первом замужестве за богачом Демидовым. Он был блестящ и приятен и говорил изящным русским языком, к чему я не привыкла, так как светский разговор я до сих пор всегда слышала французский. Полтора года спустя он погиб в сражении с турками под Силистриею в одной несчастной рекогносцировке, куда завлекла его отвага, может быть, недостаточно проверенная техническим знанием. Чувствовалось и тогда приближение тяжелой войны. Одна из неудавшихся попыток к устранению ее была, между прочим, австрийская миссия графа Guilay[252], ехавшего одновременно с нами, со всем своим штабом, с целью предложить Государю посредничество Австрии для улаживания конфликта. Все эти австрийцы были в высшей степени элегантны в своих светлых блестящих мундирах. Мамá знала некоторых из них и самого графа со времени венского нашего пребывания, поэтому было много разговоров на тему общих воспоминаний, причем избегались жгучие вопросы политики. На этот раз приезд наш на родину был скромнее предыдущих. Все уже разъехались на летнее пребывание. Мы, остановившись на несколько часов в пустом доме Татьяны Борисовны Потемкиной (сама она была в Святых Горах), потом отправились в Павловск, где ожидала нас бабушка. Приезд наш, как и все это лето, имеет в моих воспоминаниях серенький, тусклый оттенок. После наших дивных летних местопребываний в окрестностях Парижа деревянная дачка, занимаемая бабушкой, показалась нам страшно мизерной. Было тесно, неуютно, неизящно, несвободно, так как мы все время были на глазах, и бабушка слышала каждую фальшивую ноту моих музыкальных упражнений. Рояль стоял в ее гостиной, что меня страшно стесняло. Мы вяло учились с Александром Ивановичем[253], так как не имели учебной комнаты, и он сам был рассеян заботами об устройстве служебного положения. Собственно, он не был педагогом. Его единственный предмет был литература, что, впрочем, вполне совпадало с моими вкусами. Мы проходили с ним теорию словесности Чистякова и историю словесности по Плаксину[254]. Там было много выдержек разных сочинений, и поэтому руководство это мне нравилось. Только эти два пункта выступают светлыми точками в общем тумане, покрывающем для меня это время. Единственным развлечением нашим были нескончаемые прогулки пешком от 8 до 10 часов утра с бабушкой и столько же вечером с мамá. Где была наша лошадка, наш осел, где наши удовольствия, комедии, верховая езда, где были все наши милые друзья! Мы были совершенно одни, никого не знали и не видели, день следовал за днем в бессодержательном однообразии. Куракины были в Пиренеях, где тетя лечилась на водах. Все прочие наши товарищи на своих местах. Осенью стало еще хуже, было холодно, сыро, неприглядно, и мы были рады, когда переехали в октябре в Петербург, где мои родители решили поселиться, приняв предложение великой княгини. Я с нетерпением ждала, когда устроится наша жизнь, но, увы, на первых порах действительность не оправдала моих надежд. Была взята большая квартира на Царицыном лугу в доме, ныне принадлежащем принцу Ольденбургскому. До переделки его мы занимали весь бельэтаж во всю длину дома. Комнаты были большие, но до крайности холодные и все были проходные, составляющие длинную анфиладу. Мой отец мало обращал внимания на неудобства для вседневной жизни и был доволен тем, что места было много для развешивания картин. Мой брат Борис помещался в бальном зале, вся из faux marbre[255] с лепными работами, разделенном на две половины ситцевыми занавесками. Занятия мои вместе с ним прекратились, и потеря его сообщества была для меня большим лишением. Естественно, что жизнь наша не могла войти разом в свою колею. Моя мать должна была освоиться с придворной жизнью, очень содержательной в то время, особенно в Михайловском дворце, возобновить прежние знакомства, сделать массу новых, вступить опять в среду обширного родства, отбывать так называемые devoirs de famille[256], между которыми бабушка занимала первое место. Дела были запутанны, наследство обременено большими долгами, между тем переселение наше, устройство всего дома требовало сильных расходов; к тому же, необходимо было безотлагательно установить уроки моих братьев в виду всей их будущности. К нам же поступила Елизавета Алексеевна Гусева или Goussette, как мы ее звали. Воспитание свое она получила в институте, основанном прабабушкой моей княгиней Голицыной в имении своем Зубриловке (Саратовской губернии) для дочерей местных дворян[257]. Поэтому она сохранила большую преданность бабушке, рекомендовавшей ее моей матери. Она была очень добрая и религиозная женщина, и мы ее любили, но весь склад ее ума, воспитанного в средней чиновничьей среде, был до того чужд нам, что мы постоянно впадали в недоумение от ее взгляда на вещи. Мы ходили в ней каждый день гулять по улицам Петербурга, которые казались нам такими пустынными и скучными после оживления парижских, так что мало извлекали удовольствия от наших прогулок. Холод казался мне нестерпимым, вообще мы плохо переносили перемену климата и часто болели первое время.

Мало-помалу я разочаровалась в моем прежнем восхищении Петербургом. Первое разочарование касалось области церкви. Мы знали только один храм и одного священника, облеченного, в наших глазах, всем престижем своего высокого служения. Здесь я была поражена пренебрежительным тоном, с которым говорили о духовных лицах, вульгарностью их самих, открытыми разговорами о требах (о которых мы не имели понятия), общей халатностью в отправлении богослужения, возней с просфорами и свечами, бесцеремонным хождением взад и вперед сторожей во время службы и массой незнакомых мне обрядов и обычаев, которые считались как бы сутью религии, а для меня они были соблазн, так как много позднее я поняла их смысл и значение. Второе разочарование касалось отношения к людям. Крепостное право существовало в полности. Помню, как после одного семейного обеда один из моих дядей сказал мимоходом другому: «Я купил повара». Тот спросил самым невозмутимым образом: «С семьей?» Первый подтвердил: «С семьей», и все тут… Я не верила своим ушам. Как? Неужели такие вещи произносятся и делаются в России, на Святой земле русской? До нашего отъезда из Парижа появилась наделавшая много шума книга «Хижина дяди Тома»[258]. Из романа составлена была драма, и мой отец повез на нее брата Бориса. Много по этому поводу приходилось нам слышать разговоров, единодушно клеймивших рабство, и вот, у нас, среди нас, такое же рабство существует. Однородное с этим впечатление я испытала, когда в самый день Рождества Христова пронесся слух, что предводитель дворянства был ночью убит своими крепостными людьми за его крайне жестокое обращение с ними. Несчастные шли на лютую казнь, принеся себя в жертву, чтобы освободить прочих от свирепости своего господина. Что же могла быть за жестокость, вынудившая этих смирных людей на такой поступок? Наконец в апреле, когда снег сошел с Марсова поля, я увидела из окон происходившее на нем учение солдат и рекрут. Боже мой, что это было за зрелище! Я до того никогда не видела, чтобы били людей; выразить мое негодование, отчаяние, позор нет слов. Я бросилась в другую комнату, закрыла лицо в подушки дивана, не хотела поднять лица на свет Божий. Итак, вот христолюбивое воинство. Вот православная Россия, вот моя фаланга воинов Христовых. Весь мой патриотизм исчез, и я стала думать о милом Париже как об утраченном рае…

Внешняя наша жизнь постепенно устраивалась. Для развития моих музыкальных способностей решено было пригласить знаменитого учителя Гензельта. Он приехал к нам в один вечер и, видя перед собой застенчивую девочку, сначала сказал, что пошлет одного из своих учеников, чтобы подготовить меня для его уроков. Однако пожелал послушать меня. Я играла, как всегда, наизусть, но дурно, потому что волновалась. Несмотря на то, он нашел, вероятно, во мне признаки таланта и сразу решил заняться со мной сам. Уроки начались со следующей недели и продолжались четыре года. Я была горда моим учителем, но как трепетала в ожидании его уроков, с каким старанием разыгрывала трудные этюды и пьесы! Как счастлива была, когда он меня хвалил! Я не могла выносить, когда он сидел около меня и, нахмуренный, следил за моими пальцами, изредка покрикивая: «Falsch!»[259] или «Legato»[260], тогда я отвратительно играла, как самая бездарная ученица; зато, когда он расхаживал по комнате и, улыбаясь, поговаривал: «Très bien, charmant»[261] и особенно когда он заявлял, что ему доставляет удовольствие слышать мое исполнение его собственных сочинений, я была вне себя от восторга и чувствовала сама, что играю уверенно и со смыслом. Раза два в год Гензельт устраивал у себя концерты, в которых мы с ним являлись единственными исполнителями. Я играла первую партию, а он на другом рояле партию оркестра. Так исполняли мы: Concert-Stück Вебера[262], концерты Мендельсона[263], Quintette и Septuor Hummel[264], этюды Краммера, Moschelés, Шопена и пьесы самого Гензельта: «Si oiseau j’étais», «Poème d’Amour»[265] и другие. Собирался ареопаг знатоков музыки из числа моих родных. Эти концерты были праздником для моего отца. Я же страшно волновалась, и дни и ночи до концерта при моей нервности были прямо мучительны. Но потом как довольна я была, видя радость Гензельта при моих успехах и принимая похвалы и критику моих слушателей! Между ними один из наиболее авторитетных для меня был князь Юрий Николаевич Голицын, двоюродный брат моего отца. Он прославился своим хором певчих, которых образовал из своих крепостных. Действительно, он достиг с ними поразительных результатов. К сожалению, он был равно известен своим необузданным нравом и сумасбродными выходками, от которых страдала его семья и он сам, так как, несмотря на большое состояние, с которым он начал жизнь, одно время он был принужден выступать перед публикой в качестве дирижера оркестра[266]. Герцен верно рисует его физиономию в своих мемуарах, называя Юпитером Олимпийским[267] из-за великолепной классической головы его, которая возвышалась над колоссальной фигурой.

К нашей общей радости, Панины также воротились этой осенью в Петербург. Их дом на Караванной не был окончательно устроен, и они провели эту зиму в доме Министерства юстиции. С ними мы могли говорить о милой парижской жизни, и они были единственные наши старые друзья посреди всех новых знакомств. Между последними мы сблизились тесной дружбой с Давыдовыми, или, как они стали называться два года спустя, Орловыми-Давыдовыми. Наши подруги были Мария и Евгения, или Женинька, как мы ее звали. Последняя вышла очень рано замуж за Петра Алексеевича Васильчикова и скончалась еще очень молодой, оставив своих пятерых дочерей[268] на попечение матери своей, графини Ольги Ивановны. Старшая Мария олицетворяла с ранних лет тип христианской отроковицы, и этот характер она сохранила в последующем развитии ее жизни. Благодаря общественному положению ее родителей и их богатству, дом их был нередко открыт для блестящих светских приемов. Бывали у них балы и великолепные концерты с итальянскими певцами. Marie являлась на эти вечера кроткая и со всеми любезная, без застенчивости, со спокойным достоинством, окруженная как бы ореолом нравственной чистоты, и чувствовалось, что она была в мире, но не от мира. Действительно, вся жизнь ее была уже сосредоточена в любви к Богу и к ближним. Широкая благотворительность ее бабушки, княгини Барятинской, создала известную общину сестер милосердия ее имени[269]. Графиня Ольга Ивановна приняла по наследству попечение об этой общине и много расширила ее, находя в дочери деятельную помощницу в исполнении своих предначертаний. Кроме того, пользуясь, по разумной доброте своих родителей, обширными личными средствами, она имела свое независимое поле действий в области многосторонней благотворительности. Все стороны ее жизни, даже занятия искусствами, пение, живопись, имели одно общее направление, которое придавало всему строю пленительную для меня цельность. Во мне также религиозная нота была развита, но я ее не всегда слышала в бушевании всех притягивавших меня других голосов, смысл которых был неизменен — стремление к земному счастью. В атмосфере, окружающей Marie, я искала и находила поддержку этой бедной заглушаемой нотки, и моя, тогда тревожная, душа успокаивалась на время. Само собой разумеется, что эти чувства развились вполне с последующими годами — тогда нас только влекла друг к другу взаимная симпатия. В доме каждый из членов нашей семьи находил соответствующего себе товарища. Борис был дружен с сыновьями-близнецами Владимиром и Анатолием. Они все трое поступили вместе юнкерами в Кавалергардский полк и вместе были произведены в офицеры. Мой отец был приятелем графа, а моя мать со времени первой молодости была близка с графиней, сестрой княгини Витгенштейн[270], которую мы так часто видели в Париже. Кроме долголетних дружеских отношений их соединяла общность основных принципов, руководящих жизнью каждой из них. Изредка нас возили на детские балы. Нас всюду звали, по дружбе и уважению к моей матери. Девочки, которых мы встречали, представляли для меня собой новый тип. Они были элегантны и нарядны, как настоящие маленькие дамы, и умели говорить светским жаргоном о светских вещах. В этом отношении я сознавала их безусловное превосходство надо мной; их апломб, миленькие манеры, легкий флирт с пажами, рассказы и смешки были для меня недосягаемы, и вместе с тем я чувствовала, что никогда не заговорила бы при них о том, что наполняло мою голову и мое сердце, так что моя роль с ними была довольно пассивна. Я даже не умела отчетливо отвечать на их вопросы о том, что происходит в Михайловском дворце, так как до сих пор мало этим интересовалась. Впрочем, мы скоро познакомились и с придворной обстановкой.

Великая княгиня Елена Павловна, заинтересовавшаяся уже, как я выше сказала, нашими уроками, пожелала видеть нас самих. По ее приглашению мамá привезла нас с сестрой в верхнюю церковь дворца ко всенощной в Страстную пятницу. По окончании службы мы были представлены и после короткого разговора получили приглашение приехать к пасхальной заутрене. Со времени смерти Михаила Павловича великая княгиня не ездила на обычные большие выходы в Зимнем дворце. Вот почему служили пасхальное богослужение у себя дома. Великая княгиня Екатерина Михайловна должна была особенно беречь себя и осталась с матерью. Служба началась в 10½ часов заутреней в музыкальной гостиной. Присутствовали обе великие княгини, лица свиты, потом священник отправлял ту же службу в верхней церкви, по окончании чего, в сопровождении всех присутствующих, наполнявших храм, он спускался в нижнюю церковь, куда к обедне являлись великие княгини. В этот промежуток времени мы сидели в роскошных гостиных, пили чай и разговаривали. После обедни великая княгиня обошла все столы, приготовленные для служащих и их семейств на всем протяжении галереи, окружающей монументальную лестницу. За ней несли большие блюда с фарфоровыми яйцами, которые она раздавала по пути, а перед ней шел священник, окропляя святой водой приготовленное разговенье. После этого мы сели за стол. Меня вся эта придворная пышность поразила своей внушительностью и грандиозностью, и это впечатление было вполне справедливо, так как Михайловский дворец сохранил дольше других дворцов величавые традиции прежнего времени.

Весной мой отец уехал с братьями в деревню, куда мы с мамá должны были прибыть после ожидаемого великой княгиней Екатериной Михайловной рождения ее первого ребенка. Это событие произошло 29 июня, но, к глубокому горю молодой матери, роды были крайне тяжелы, и маленький принц Николай умер спустя несколько часов после своего появления на свет. Мы оставались в городе до половины июля. Мамá уезжала на целый день на Каменный остров — мы обыкновенно приезжали за ней, и иногда великая княгиня предоставляла в наше распоряжение свой большой катер, на котором мы объезжали красивые острова, окаймляющие Неву своей свежей зеленью. Так как в то время пароходы еще не сновали по всем направлениям, то катер наш, управляемый опытными гребцами-матросами, следовал без препятствий и без опасности для своего пути. Эти вечерние речные катания были дивно хороши, особенно когда с Елагинской Pointe[271] открывалось широкое пространство, освещенное блеском солнечного заката. В это лето мы познакомились с фрейлинами: баронессой Эдитой Федоровной Раден, Елизаветой Павловной Эйлер и Hélènе Staal. Последняя была, по красоте своей, украшением Михайловского дворца, равно как и другая красавица, фрейлина великой княгини Екатерины Михайловны Элен Штрандман (впоследствии графиня Толь), их звали «die beiden Helenen»[272]. Были еще две певицы, состоявшие при великой княгине: Анна Карловна Фридбург, вышедшая замуж через несколько лет за пианиста Лешитицкого, и Александра Доримидонтовна Соколова, дочь нашего священника в Берлине. Голос первой был дивный по timbr’y контральто, у второй был звучный сопрано. Обе получили законченное музыкальное образование, и их чудные голоса в дуэтах или соло доставляли истинное артистическое наслаждение слушателям. Над всеми этими девицами была пожилая дама г-жа Гельмерсон, которую звали la gouvernante des demoiselles d’honneur[273]. У нее собирались к обеду и иногда вечером. Нам приходилось бывать у нее часто, когда приезжали за мамá и ожидали, пока она не освободится. Они все были добры и внимательны к нам, так что я перед ними не стеснялась, играла мои пьесы на фортепьянах и нередко с восхищением слушала пение, которое репетировалось для исполнения в присутствии великой княгини. В это лето Рубинштейн сочинил на всех дам ряд музыкальных пьес-портретов их. Коллекция эта составляет «Album de Kamennoï Ostrof»[274].

В июле мы с большой радостью уехали в наше тверское имение Степановское[275]. Из Твери пришлось ехать 80 верст по отвратительным дорогам. За нами посланы были две подставы, и, несмотря на то что остановки нигде не было, путь наш показался бесконечным и утомительным. Но зато какое приятное родное впечатление мы получили, прибыв на место! Уже на границе нашего имения отец наш встретил нас с братьями, управляющим и служащими и, взяв мамá в свой экипаж, открыл дорогу к дому, которого еще не видно было за густыми деревьями парка. Борис сел в нашу карету и, сообщив мне, что он нашел для меня верховую лошадь, указывал нам местность по пути. Вот широкий пруд, на нем стоит яхта, украшенная трехцветными значками. У пристани несколько лодок разной формы, вдали виднеются мосты с китайскими павильонами, потом, огибая парк, проезжаем мимо широкой еловой аллеи, в конце которой мелькает дом, а над ним флаг с нашим гербом. Усталые лошади скачут мимо оранжерей и других построек и наконец, завернув в большой двор, останавливаются у каменного подъезда. Масса народа нас встречает и кидается к нам с приветствиями. Это все дворовые, очень многочисленные в этом имении, хотя их было менее, однако, чем в Куракине, где жил мой дед. Потом отец водит нас по всему дому. Мы в восторге. Столько простора, изящества, столько фамильных портретов, огромная библиотека, и все хлопочут вокруг нас и любят нас, не зная еще нас, в силу какой-то связи, установленной трехвековыми постоянными добрыми отношениями. Мы, со своей стороны, идем навстречу им всем сердцем. И это впечатление не было мимолетным. Чем дольше мы жили в деревне, тем глубже мы чувствовали эту связь. Я ощущала наконец то родное представление об отечестве, в котором так была обманута в Петербурге. Со времени отъезда нашего из Парижа я могла сравнить себя с деревцем, вырванным с корнями из своей почвы и дрожащим в сухой холодной атмосфере. Здесь же деревце нашло свое питание, и корни его принялись в родной земле. Одной из первых забот моего отца было устройство школы, для чего он привез книг и разных приспособлений для взаимного обучения по ланкастерскому методу[276]. Школа была основана, но все таблицы и проч. остались без употребления, так как учитель, конторский писарь Константин Ворошнин, не понимал обучения иначе, как по азам. Священник был приглашен для уроков по Закону Божию, и, как бы то ни было, дети все-таки получали образование. Мы очень интересовались этим делом и потому невыразимо были поражены, когда приехавшие однажды к нам из Зубцова предводители дворянства и судья высказали, что грамота мужику не только не нужна, но и вредна, и что не следует образовывать его. Такое рассуждение мы слышали в первый раз, но, увы, не в последний! Мы перестали удивляться, но остались при своем мнении и продолжали действовать согласно ему.

Война между тем разыгрывалась, тяжелая, грозная, полная неожиданных разочарований. Наша военная мощь таяла перед удивленными взорами Европы и нашим собственным недоумением. Боже мой, какие страдания пришлось испытать нашему бедному серому войску, дурно вооруженному, дурно содержимому, дурно предводительствуемому, беззаветно отдающему свои силы и жизнь. Двор был в Гатчине в эту осень. С тревогой ожидалось приездов фельдъегерей, скакавших день и ночь на перекладных по непроездным дорогам, чтобы привезти известия о наших поражениях. Один флот поддерживал старую славу русского оружия. Имена черноморских адмиралов Лазарева, Корнилова, Нахимова произносились с патриотической гордостью. Государь страдал неимоверно. Он страшно переменился за последнее время. Молодые великие князья Николай и Михаил Николаевичи были посланы на войну. Отпуская их, Императрица грустно говорила: «Toutes les familles ont là tout ce qu’elles ont de plus cher. Nous devons aussi y envoyer les nôtres»[277]. Грусть царила в Петербурге. В гостиных обличали, спорили, судили и рядили, повторяя: «Voilà l’éducation du corps des Pages et du Champ de Mars»[278] и цитировали слова великого князя Константина Павловича, который говорил, что война портит солдата, назначение которого, по его мнению, было, вероятно, выделывать удивительную шагистику на парадах.

Великая княгиня Елена Павловна не предавалась бесплодному нытью. Ее живой ум и горячее сердце искали средства к уменьшению страданий. Узнав об ужасном состоянии наших военных госпиталей, она задумала окружить наших мучеников христианским культурным элементом взамен единственной помощи, имеющейся у них в лице грубых военных фельдшеров. Так зародилась Крестовоздвиженская община сестер милосердия[279]. Только при ее исключительно высоком положении и счастливом сочетании с ним ее широкого ума, при ее неутомимой энергии и стойкой воле удалось ей преодолеть все препятствия, которые она встретила на пути, главным образом со стороны военной администрации. Ближайшим ее советником и руководителем в этом деле был Николай Иванович Пирогов, а помощницей в исполнении ее предначертаний — ее фрейлина баронесса Раден. Этот первый почин деятельности сестер милосердия на театре войны уяснил необходимость присутствия женского элемента в тяжелые минуты народной жизни и получил широкое и блестящее развитие, справедливо прославившее русскую женщину. Переносясь в эту, уже отдаленную от нас, эпоху, я поражаюсь той огромной эволюции в идеях, совершившейся за этот промежуток времени, а в данном случае в сфере столь естественной для женщины, как оказание помощи ближним. Двоюродный брат моей матери, князь Александр Владимирович Голицын, находился со своим полком на войне. Его молодая жена[280], узнав о формировании отрядов крестовоздвиженских сестер, обратилась к великой княгине за разрешением присоединиться к ним. Действительно, после обычного испытания она отправилась в качестве сестры и проработала в Севастополе до конца. Надо было слышать все вопли негодования, вызванные в обществе ее поступком. Находили его неприличным, упрекали ее за то, что она бросила «un devoir direct»[281], гоняясь за приключениями. Надо сказать, что этот пресловутый devoir состоял в ухаживании за своей belle-mére[282], больной в течение 20 лет хроническим ревматизмом, окруженной в своем доме нежным попечением дочери[283] и уходом целого сонма разных компаньонок. Детей же у молодой княгини не было, вследствие чего, получив согласие своего мужа, она считала себя вправе располагать несколькими месяцами своей жизни. Но не так судило общество и, к удивлению моему, много очень достойных, добрых и религиозных членов семьи. Когда она воротилась, о ней говорили как о женщине, совершившей проступок. Она не отвечала и не оправдывалась, только иногда приговаривала: «Позор мой — крест мой». Я должна сказать, что мать моя не присоединяла своего голоса к общему гвалту и даже помогла ей завязать необходимые для нее сношения с Михайловским дворцом. Я же возмущалась ее преследователями и считала ее за героиню. Теперь трудно поверить, что такое обычное явление, как вступление в ряды сестер милосердия, могло вызвать подобный протест. В идеях совершается прогрессивная эволюция, а жизнь человека есть воплощение его идей; вот почему так важна строгая проверка источника этих руководящих идей и освещение их не временным, но вечным мировоззрением.

Этой зимой скончался Государь Николай Павлович. Его исполинская натура, подкошенная неутешным горем, не выдержала напора короткой болезни — бронхита, и 18 февраля его царское страдальческое сердце умолкло навсегда. Приведу опять несколько строк из моего дневника, написанного в этот день. «Vendredi 18 Février 1855. Quel désastre! Quel coup de foudre vient fondre sur nous, sur la Russie entière! On est encore à se demander: est-il vrai que l’еmpereur soit mort? Mon Dieu est-ce possible? Est-ce compréhensible? Ce coup si inattendu est un de ceux qui nous apprennent le mieux à ne pas compter sur notre fragilité humaine… Nous avons appris cette catastrophe de la manière la plus subite. Ce matin en allant nous promener, nous avons passé chez grand-maman. „Savez-vous, nous dit-elle, que l’еmpereur est fort mal?“ Nous ne nous en doutions pas, — nous savions il est vrai, que l’еmpereur était grippé depuis quelques jours, mais l’idée du danger ne se présentait même pas à notre esprit. La veille nous avions dîné chez les demoiselles d’honneur du palais Michel et elles n’avaient pas la moindre inquiétude. Le bulletin que grand-maman nous montra disait: „Положение его величества весьма опасно“. Nous quittâmes grand-maman le cœur plein de tristesse et nous nous entretenions en marchant sur le quai de ce triste sujet. Arrivées à la hauteur du palais, nous retournâmes sur nos pas, à peine en avions nous fait quelques-uns dans cette direction que nous vîmes un jeune officier sortir du palais en traîneau de louage, troublé, le visage plein de larmes, en descendant sur la Néva, il cria au будочник qui se trouvait à côté de nous: „Государь сейчас скончался“. Il était midi et demi, l’âme de l’еmpereur Nicolas avait quitté son corps depuis 10 minutes. Longtemps les paroles que nous venions d’entendre nous parurent incompréhensibles — nous restions à nous quatre immobiles comme des statues. Enfin le будочник rompit le silence, il fit le signe de la croix et dit: „Государь помер, дай Бог ему Царство Небесное“, et il alla à sa будка communiquer la nouvelle à son camarade. Nos pleurs coulèrent. Pauvre еmpereur, il a fallu que bien des tourments aient miné ce corps si robuste pour qu’une grippe l’ait mené à la mort. Nous passâmes chez grand-maman pour lui dire ce que nous savions, nous essayions de croire que nous avions mal entendu, — bientôt Boris arrivé de son régiment ne nous laissa plus de doutes. M-lle Euler nous donna des détails sur les derniers moments de l’еmpereur. Il s’est senti mal hier soir à 11 heures. A 4 h. du matin, il a reçu l’extreme onction. La grande-duchesse Hélène que le c[om]te Adlerberg était venu avertir est allée au Palais à 5 heures. Dès que l’Empereur à su qu’elle était arrivée il la fait appeler, et lui a dit. „Ah! M-me Michel, merci, merci d’être venue“ et il lui a fait un signe avec la main pour lui dire qu’il s’en allait. Plus tard quand il ne pouvait plus parler, quelques minutes avant sa mort, alors que toute l’auguste famille était rassemblée, il regarda la grande-duchesse héritière et reporta ensuite ce regard sur l’impératrice. Il ne dit pas un mot, mais l’expression de ce regard était telle que toute l’assemblée en frémit»[284]. Мамá была в то время с великой княгиней Екатериной Михайловной в Мекленбург-Стрелицке, откуда они поспешили приехать при известии о несчастье.

Новое царствование открывалось при тяжелых обстоятельствах. Симпатичный образ молодого Государя давал всем надежды на более либеральное течение в правительственных сферах. Еще ничего не было предпринято, но говорилось уже свободнее, указывали на все прорехи, на невозможный архаизм наших учреждений, и прежде всего, на необходимость отмены крепостного права. «Колокол» Герцена начинал проникать всюду и волновать умы. Между тем Севастополь продолжал бороться на жизнь или на смерть. Почти одновременно с общим трауром нас постигло новое семейное горе. В начале марта дядя князь Давид Федорович Голицын уехал в свое саратовское имение Зубриловку. После холодной снежной зимы оттепель сразу наступила и превратила дороги в сплошную непролазную грязь, а тронувшиеся реки в бурные потоки или даже озера. Сопровождал дядю камердинер его Михаил Кирсанов. Доехав с невыразимыми усилиями до речки Прони Рязанской губернии, путешественники с недоумением увидели, что речка эта широко разлилась, снеся все мосты, и что устроена тут была лодочная переправа. Дул сильный ветер, и смеркалось. Лодочник не советовал пускаться в путь при такой непогоде. Пока они советовались, подоспел другой экипаж, в котором сидели муж, жена и ребенок с кормилицей и лакеем на козлах. На пустом берегу не было пристанища — путешественники решили не останавливаться и приказали лодочнику приготовляться. Все сели в лодку. Что случилось потом, мы точно никогда не могли узнать. На противоположном берегу сквозь сгустившиеся сумерки заметили, что лодка опрокинулась. Крестьяне спустили свою лодку и стали грести по направлению к месту катастрофы. Долго искали они тщетно, наконец нашли окоченевшего от холода человека. Он был в обмороке, его привели в избу и положили на печь. Когда через некоторое время он пришел в себя, то первые слова его были: «А где другие?» И на вопрос: «Разве еще есть?» — он ответил: «Их было много». Несмотря на темную, наступившую уже ночь, отправились на новые поиски, но безуспешно. Утром опять вышли на реку, и вот у холмика, выступавшего посреди разлива, нашли наконец тела погибших, волна их привела всех вместе к их общей могиле. Это случилось 18 марта 1855 года. Понятно горе всей нашей семьи, особенно бедной бабушки, которая теряла второго сына в неожиданной катастрофе. Сообщения были медленны тогда; мы узнали о совершившемся только спустя несколько дней. Мои дяди выехали на место происшествия, чтобы принять необходимые меры и собрать те скудные подробности, которые можно было получить от местных жителей. При покойном был найден портрет его жены, писанный масляными красками ею самою, с которым он никогда не расставался, но портфель с крупной суммой денег исчез — между тем, по свидетельству главного управляющего, он вез с собой 60 000 рублей. Вместе с сим, разговаривая с представителем полиции, князь Борис Федорович вдруг увидел на руке своего собеседника кольцо, принадлежавшее его покойному брату. На замечание его о сем, тот смутился, тотчас же снял кольцо с пальца и, передавая его, объяснил, что он нарочно надел его, чтобы не потерять и возвратить по принадлежности. Чтобы утешить бедную бабушку в ее тяжелом горе, мамá решила провести лето с ней, и так как придворные ее обязанности притягивали ее к Каменному острову, то взята была поблизости дача в Лесном. Мой отец ездил по имениям. Брат Борис был в первый раз в лагерном сборе с полком, и Федя[285] был частью в пансионе, частью с ним.

Не могу сказать, что это пребывание имело для меня много прелести. Дача была посредственная. Красот природы в Лесном мало, жизнь была однообразная и для нас, девочек, одинокая. Но для меня внешняя форма ее имела второстепенное значение. Моя жизненность была так велика, что она создавала свою область фантазии и мечты помимо всего окружающего. С этого времени, как мне кажется, начинается то раздвоение жизни, которое было моим уделом в течение долгих лет до той поры, пока, достигши наконец пристани, я могла собрать аккорд из бывших так часто болезненных диссонансов. Вот что я писала по этому поводу в моем дневнике: «25 Juin 1855. Quelles délices je trouve à rêver toute éveillée! On se laisse emporter par 1’imagination dans les champs brillants de l’avenir, du passé, on se crée mille images riantes ou tristes selon la disposition du moment. On se figure des situations, des mots, des gestes, des sourires, des expressions, des contenances, l’illusion est si parfaite qu’on en rit ou on en pleure selon les sujets et on aime à у rester tant il у a de charmes dans les vagues tableaux qu’on se représente dont on fait partie, et quand ils s’envolent, l’imagination en crée d’autres aussi brillants aussi illusoires. D’autres ont-ils senti comme moi ce charme mystérieux? Voilà une question, que je me pose souvent et que je ne saurais résoudre, je crois que oui, car je ne suis ni plus folle, ni plus poète que d’autres. Avec l’âge je suis bien sûre que mes chimères s’envoleront quand des intérêts sérieux viendront occuper mon esprit. — Pourquoi ne pas en jouir avec délices maintenant qu’elles me restent encore. J’ai lu autrefois un conte de Lélio intitulé „La reine Mab“[286]. C’est cette reine qui apparaît toutes les nuits à une pensionnaire nommée Lina et qui la mène au milieu de toutes les splendeurs, que peut enfanter la plus riche imagination. Ma fée à moi: c’est l’illusion revêtue des couleurs de la vérité et c’est elle qui me présente des images réelles et charmantes»[287]. Я мечтала о войне, я желала быть Jeanne d’Arc, чтобы спасти мою родину, или я представляла себе упоение властью над сердцами людей посредством музыки, поэзии, вдохновенного слова. Я читала запоем стихи Victor Hugo, чувствовала сама потребность стихотворствовать. Между массой забытых мною вспоминаю одно из моих сочинений, передающее довольно верно мое настроение. Вот оно.

Rapide est l’éclair qui sillonne

En déchirant les sombres cieux.

Quand le tonnerre qui résonne

Accompagne ses feux,

Rapide elle est la jeune fille

Qui vole vers l’objet aimé,

Rapide est l’étoile qui file

Dans l’abîme insondé

Et le coursier que rien n’arrête

Vole rapide au son du cor,

Mais le coup d’aile du poète

Est plus rapide encore![288]

Я также читала с увлечением исторические книги, между прочим, обширный труд Чезаре Канту, переведенный с итальянского на французский язык: «История ста лет от 1750 до 1850 года»[289]. Эта книга произвела на меня сильное впечатление, чему служит доказательством то, что после 50 лет я ее еще хорошо помню. До тех пор я знала историю французской революции из учебников и современных мемуаров, где факты, конечно, передавались в исключительной окраске. В первый раз цельная картина ее внешней и внутренней стороны представилась моему сознанию, и я поняла глубокое значение этого всемирного кризиса.

В августе добрая великая княгиня Елена Павловна предложила моей матери привезти нас с собой в Ораниенбаум, куда двор перекочевал на несколько дней. Несмотря на мою мечтательность, я любила действительность еще более, когда она была привлекательна; четыре дня, проведенных мной в Ораниенбауме, были для меня восхитительны. Там мы нашли огромное общество, умное, приятное, артистическое. Князь и княгиня Одоевские[290], граф Владимир Соллогуб, граф Павел Дмитриевич Киселев, брат его Николай Дмитриевич, бывший начальник моего отца в Париже, барон Брунов, наш бывший посол в Лондоне, — все люди известные и блестящие собеседники. Die beiden Helenen[291] были центром веселых групп, серьезные разговоры сосредоточились около баронессы Раден, а сентиментальные окружили Lise Euler; было много музыки и дивного пения. Мне было очень приятно попасть вдруг в число взрослых и пользоваться своей маленькой долей внимания. Дома я была безмолвной, застенчивой девочкой и никогда не смела проговориться о моих мыслях. Сидя по целым вечерам с работой в руках около стола, где восседала бабушка, я слышала сквозь обычные мечтания рассказы ее о былом времени, о тогдашнем придворном мире, об оригинальностях вельмож, с которыми наша семья состояла в родстве и традиционной дружбе. Благодаря моей редкой непроизвольной памяти, рассказы эти запечатлевались в ней механически, так что я, зная хронику этой отдаленной эпохи, как будто бы жила в ее время. Каково бы ни было содержание моей замкнутой жизни, на посторонних я, конечно, производила впечатление недоделанного подростка, потому понятно, что первое вступление мое в волшебный мир светского общения было для меня очаровательно. В то время устраивали для великой княгини Екатерины Михайловны прелестный Китайский дворец[292], где во время оно жила Императрица Екатерина II. С тех пор он пришел в упадок, ныне восстановлялся в прежней роскоши и артистическом вкусе, и на следующий год уже был готов для помещения в нем. Мы гуляли по широким аллеям грандиозного парка и восхищались видом на море с павильона Катальной горы[293], откуда уже при помощи телескопа можно было видеть за Кронштадтом неприятельские суда, стерегущие наши берега. Мы провели в Ораниенбауме день рождения великой княгини Екатерины Михайловны 16 августа. По этому случаю исполнена была кантата, слова которой сочинил граф Соллогуб, музыку князь Одоевский, пропета же она была певицами Фридберг и Соколовой с хором. Вот как она начиналась:

On dit que les arts d’Italie

Au nord s’en allant voyager

Crurent retrouver leur patrie

Sous les splendeurs d’un oranger.

Le séjour de la poésie

Au nord dit on donna raison

Le soleil seul par jalousie

Resta pour garder la maison[294], и проч. и проч.

(два последних стиха относятся к погоде, которая была дождливая). На следующий день мы отбыли, как и прибыли, на императорском пароходе до Елагинской пристани. Описав подробно все инциденты нашей поездки в своем дневнике, я кончаю так: «…nous voguons pas une vague n’agite la mer, M-r Arséniеf (впоследствии адмирал Дмитрий Сергеевич) nous offre du thé, — nous en prenons avec plaisir, — on rit, on cause, on s’amuse. Notre aimable capitaine apporte plusieurs volumes de caricatures. On se les partage, on les regarde, on rit encore, on s’amuse toujours. Tout à coup un matelot semblant sortir de dessous terre présente un plateau chargé des plus beaux fruits. On est enchanté, on s’écrie — „Mais c’est une féerie vraiment“. On mange des fruits, ils sont exquis. On remercie le galant capitaine. Tout à coup on aperçoit Elaguine devant soi. Quoi, déjà! s’écrie-t-on. Oui déja, la traversée est finie, le beau rêve aussi. En montant en calèche, les grandes demoiselles d’Oranienbaum redeviennent les petites bûches des Forestiers. Adieu grandeurs! Аdieu honneurs! Effacez-vous devant les leçons, les exercices de Henselt et leur suite, étonnés d’être restés quatre jours sans fonctionner!»[295]

Жестокая война все еще продолжалась. Малахов курган стоял последним отважным борцом за честь родины. Я читала только что появившиеся «Севастопольские рассказы» графа Л. Н. Толстого[296], и сердце сжималось от энтузиазма и от боли при описании этой геройской эпопеи. Наконец 26 августа войска удалились, оставив неприятелю одни окровавленные развалины, как писал в своем донесении князь Горчаков[297]. После этого события мир был близок, и, несмотря на угнетающую скорбь, чувствовалось облегчение вследствие прекращения стольких адских страданий. Что касается до меня, то жизнерадостность моя очень быстро взяла свое. В эту зиму мне было особенно весело. Мы постоянно виделись с нашими друзьями Орловыми-Давыдовыми, Паниными и Куракиными, давно уже возвратившимися в Петербург. Кроме них наше постоянное общество составляли Гри-Гри Голицын[298] (уже камер-паж)[299], товарищ Бориса, юнкер Кавалергардского полка князь Долгорукий (родители коего были в Полтавской губернии)[300] и студент университета Иван Иванович Рюмин. Мы играли комедию, что я любила больше всего. У Куракиных была устроена сцена, мы исполняли две пьесы Скриба: «La demoiselle à marier» и «Le Menteur Véridique»[301]. После спектакля мы танцевали. Вообще часто бывали танцевальные вечера, на которых я безумно веселилась. За мной ухаживали, и это мне страшно нравилось, и моя голова была полна разговорами и воспоминаниями о бальных эпизодиках, которые я лихорадочно записывала в моем дневнике, не имея никого, кому могла бы поверить свои восторги. Великая княгиня Елена Павловна также приглашала меня на свои маленькие вечера. На одном из них была исполнена Kinder Symphonie[302], род музыки, впервые вступившей тогда в моду. Основание составляло фортепьяно Лешетицкого с аккомпанементом квартета музыкантов, и при этом играл целый оркестр из детских инструментов, долженствовавших изображать пение птиц. Нужно было только знать счет и следить по нотам, чтобы выступить вовремя. Мне тогда дали какой-то инструмент, который должен был изображать перепелку, и пришлось руководить двумя моими соседками, которые не умели твердо считать такты. Пока я стояла за моим пюпитром, ко мне подошла дама, которая стала любезно говорить со мною. Сначала я ее не узнала, но в течение разговора поняла, что это была Императрица Мария Александровна. На этом же вечере я была представлена великим княгиням Александре Иосифовне и Марии Николаевне. Все были ко мне чрезвычайно ласковы и добры, так что я не чувствовала робости. Весной мы были приглашены на пребывание в Каменноостровский дворец. Мы там оставались несколько недель до переезда в Ораниенбаум, где Китайский дворец только что был отделан, а для свиты был построен Кавалерский дом при дворце. В этом доме помещались мы, фрейлина Штрандман, адъютанты герцога, состоявший при нем генерал Баумгарт, гофмейстер князь Мещерский[303] (немного позже), и были устроены помещения для гостей. Весь дом блестел свежестью и отличался комфортом. Мы все завтракали и обедали вместе в кавалерской зале, где также происходили изредка вечерние собрания, на которые приезжала великая княгиня со своим супругом, а мамá принимала. Анна Карловна Фридберг уже вышла замуж за Лешетицкого. Музыкальный элемент на этих вечерах состоял из пения г-жи Соколовой и моей игры, что меня всегда смущало, тем более что я играла наизусть. Но чаще всего собрания происходили в Китайском или Большом дворце у великой княгини Елены Павловны. Там общество было очень многолюдное и оживленное. Гостили поочередно князь Петр Андреевич Вяземский, некоторые дипломаты, граф Кейзерлинг, князь Павел Павлович Гагарин, граф Киселев, а постоянно пребывали: Одоевский, несколько немецких принцев из родни великой княгини, между ними веселый принц Николай Нассауский (впоследствии женившийся на дочери Пушкина г-же Дуббельт)[304], и также великая герцогиня Веймарская, Мария Павловна, приглашенная присутствовать на коронации, назначенной на 26 августа. Эта принцесса была другом юности моей бабушки княгини Голицыной, бывшей фрейлины Императрицы Марии Федоровны. Поэтому она пожелала видеть внучку ее старой подруги, и я была представлена ей на первом же вечере. Она также была в большой дружбе с нашим дедом князем Александром Борисовичем Куракиным[305], который даже умер, гостя у ней в Веймаре. Тело его было перевезено, по желанию Императрицы, из Веймара в Павловск, где оно покоится в церкви под памятником, сооруженным ему Государыней, с надписью: «Другу супруга моего». Собрания в Большом дворце происходили в большой круглой зале, называемой Японской, оттого в шутку звали наши оба дворца «la Chine et le Japon»[306]. Я всегда была приглашаема на них и очень веселилась. Играли с большим оживлением в petits jeux[307]. Особенным успехом пользовалась игра под названием la Poste[308], где приходилось перебегать постоянно из одного места в другое. Кроме того, была музыка, и велись умные разговоры, к которым я прислушивалась с наслаждением. Довольно часто великая княгиня Екатерина Михайловна брала меня с собой, для обратной езды в «Китай». Тут началось мое сближение с этой высокой душой, которое никогда не прерывалось.

Меня решили не представлять еще официально ко двору во время коронации. Конечно, мне было жаль, тем более что мои ровесницы дебютировали в это время, и я не могла не сознавать, что по моему развитию я заслуживала того, чтобы меня не считали уже ребенком, но я так привыкла к дисциплине, что не смела роптать даже мысленно. Одной из причин этого решения была та, что по состоянию здоровья великой княгини Екатерины Михайловны неизвестно было еще, поедет ли она в Москву или нет? Если бы нашли эту поездку для нее опасной, то мамá осталась бы при ней, и эта перемена отразилась бы также и на моей судьбе. Вообще, мы были дрессированы в безусловном повиновении. Приведу один пример. Однажды за завтраком один из наших кавалеров, зная мою страсть к верховой езде, предложил мне свою лошадь. С разрешения мамá я с радостью приняла его предложение, и Элен Штрандман стала давать мне советы, как лучше, скорее и дешевле устроить мой верховой костюм. Я была в восторге от мысли, что мне предстоит это любимое мое удовольствие, и, придя в мою комнату после завтрака, я ходила взад и вперед, обдумывая с восхищением, как привести его к скорейшему исполнению. Надо сказать, что в Ораниенбауме к нам не ездили учителя, но расписание уроков существовало: в 2 часа (мы завтракали в 1 час) я должна была заниматься английским языком. Было 10 минут третьего. Дверь отворилась. Вошла мамá. Я остановилась посреди моего шагания. Мамá спросила: «Que faites-vous?»[309] Я отвечала, смущенная: «Je pense à mon amazone»[310]. Мамá заметила: «Vous devriez faire votre Anglais»[311], — и прибавила, уходя: «Je suis surprise de vous voir vous affranchir si facilement d’une obligation imposée par le devoir»[312]. Я вздохнула, отогнала до поры до времени мысль об амазонке и верховой езде туда, где покоились все прочие мечты, ожидавшие свободы, а пока запертые на замок, и засела за анализ одной главы из Мильтона.

В Москву мы все-таки поехали. Для великой княгини был предоставлен от большого двора роскошный дом Самарина на Тверской[313]. Мамá помещалась там же, а мы обе с Goussette были приглашены Марией Сергеевной Бутурлиной в ее дом на Знаменке[314]. Я в первый раз была в Москве, в этом сердце России, среди всех исторических воспоминаний, столь дорогих каждому русскому сердцу. Мы ездили смотреть все достопримечательности и восхищались ими. Из моих подруг только Орловы-Давыдовы не выезжали, но я постоянно сообщалась с придворным и местным обществом, так как вся Москва приезжала к моей матери, и меня всегда звали во время визита дам с их дебютирующими дочерьми. И всегда тот же вопрос: почему я не выезжаю? Даже раз, когда я сопровождала великую княгиню Екатерину Михайловну и она представила меня Императрице Александре Федоровне, Государыня в очень ласковом обращении со мной сказала, между прочим: «Mais c’est une tyrannie de vous garder à la maison!»[315] Эту tyrannie[316] я не особенно чувствовала по привычке никогда не сметь ничего требовать, и вообще, настоящее почти не существовало для меня. Я жила в будущем, стремясь к нему на всех крыльях моих несбыточных мечтаний.

Въезд на коронацию был удивителен. Мне пришлось единственный раз видеть это великолепное зрелище, так как при двух последующих подобных случаях в 1883 и 1896 годах я участвовала в кортеже и потому не могла видеть общего впечатления. Длинная процессия плавно следовала вдоль Тверской улицы, и казалось, превращала ее в реку с золотыми волнами. Шествие замыкалось представителями всех азиатских и кавказских племен в их национальных костюмах, и число их и разнообразность давало внушительное понятие о величии России, соединявшей под своим скипетром столько народов. В самый день коронации мы заняли места на трибунах с 6 часов утра. Был ясный солнечный день. Впечатление той минуты, когда царственная чета вышла уже коронованная из Успенского собора, осталось для меня неизгладимым. Дневник мой и на этот раз сохраняет о нем память. Приведу опять несколько строк: «Lundl 26 Août 1856… Une décharge étourdissante de canons ainsi que la reprise du Боже Царя храни executée par tous les régiments qui se trouvaient là nous annoncent la fin du Те Deum[317]. En effet la famille impériale se dirige vers le palais dans le même ordre que précedemment. Au même instant l’еmpereur et l’impératrice[318] la couronne en tête et le manteau impérial sur les épaules sortent de la сathédrale par une autre porte et vont faire le tour des trois соборы avant de remonter le Красное крыльцо. L’Еmpereur est pâle, il a l’air fortement ému, mais sa belle figure est pleine d’une douce majesté et on se sent attendri en le regardant. Les rayons du soleil font briller de mille feux les magnifiques diamants de la сouronne et celui du sceptre qu’il tient en main. L’Impératrice elle aussi est émue et cette émotion visible ne fait qu’ajouter au charme de sa personne, aussi digne que gracieuse. De chaque coté de L. L. M. M. se tiennent leurs assistants. Ceux de l’empereur sont ses deux frères les grands-ducs Constantin et Nicolas, ceux de l’impératrice son frère le prince Alexandre de Hesse et le duс Georges. Comment exprimer la magnificence de ce spectacle? L’enthousiasme était au comble, des hurrahs sortaient de toutes les bouches, tous les yeux se mouillaient de larmes, les hommes agitaient leurs chapeaux, les femmes leurs mouchoirs, tous les cœurs s’unissaient à cet hymne, qui ne cessait de se faire entendre, tous demandaient au Ciel de bénir cet empereur dont le règne si récent et commencé dans des circonstances si difficiles a déjà trouvé une gloire dans la cimentation de la paix. Cependant, le cortège après avoir fait le tour des cathédrales, remonte le grand escalier et entre dans les appartements du palais. Le grand acte est accompli. M-r Numers nous fait trouver bientôt notre voiture et vers trois heures nous revinmes chez nous. Nous у trouvâmes M-me Boutourline, enthousiasmée de ce qu’elle avait vu au point de demander ce que le ciel pouvait offrir de plus beau à ses élus?»[319] По кончании всех праздников коронации мы уехали 16 сентября из Москвы в экстренном поезде великой княгини Екатерины Михайловны и, намереваясь провести последний осенний месяц в деревне, взяли с собой мою двоюродную сестру Лизу Куракину, которая должна была прогостить у нас это время. Мы расстались с великой княгиней в Твери, откуда собирались уехать на другое утро в наше Степановское. В тот же еще день мы встречали на станции великую княгиню Елену Павловну, уезжавшую из Москвы и направлявшуюся на всю зиму в Ниццу. Пока весь двор и принцы выходили к приготовленному для них в царских комнатах обеду, великая княгиня оставалась в своем вагоне и пригласила к себе мамá и нас трех. Она была добра и ласкова с нами донельзя, угощала конфетами, спрашивала о наших впечатлениях. Одним словом, была относительно нас, трех бесцветных девочек, той же Charmeuse[320], какой являлась государственным людям и великим умам, с ней соприкасавшимся. Мы остались с ней до отхода поезда, а на следующее утро уже прыгали по кочкам, катились по косогорам, вылезали из трясин, переезжали со страхом через живые мосты, одним словом, испытывали все прелести путешествия в дормезе[321] по невообразимым тверским дорогам. Приехавши наконец, мы с радостью окунулись в родную, уютную атмосферу. Мой отец ждал нас и приготовил для нас разные сюрпризы в усадьбе. Несколько дней спустя брат Борис приехал со своим товарищем князем Долгоруким. Мы ездили верхом, катались, веселились, потому что были беззаботны и веселы. Мой двоюродный брат Борис Куракин также прикатил к нам, и мы мирно и приятно окончили осень.

По окончании коронационных торжеств Государь произнес свою знаменитую речь дворянству, объявив первый раз официально свою державную волю освободить крестьян от крепостной зависимости и прося дворянство обдумать способы к осуществлению этой мысли[322]. Великая княгиня Елена Павловна ранее всех откликнулась на призыв Государя и занялась проектами по устройству крестьян в своем Полтавском имении Карловке[323]. Она желала подать наглядный пример способа освобождения крестьян в надежде, что другие землевладельцы последуют ему. Но частные сделки не могли, конечно, привести к общему переустройству условий собственности, и вскоре потом было приступлено к большой законодательной работе, завершившейся великим актом 19 февраля 1861 года. Несмотря на мою молодость, мысль о власти человека над человеком меня всегда давила, и счет имущества по душам человеческим меня возмущал. Моя бабушка раздала при жизни все свое большое состояние своим сыновьям, довольствуясь известной рентой, которую они ей платили. Меня всегда коробило, когда она говорила: «Je suis si contente, je n’ai plus un seul paysan!»[324], выражая этим, что у нее более нет личного состояния. Конечно, ничего в нашей семье не давало мне представления о тяжелых формах крепостной зависимости, но самые условия нормальной жизни создавали поневоле страшный гнет. Приведу к этому два примера. При переселении нашем в Петербург, ввиду массы непредвиденных расходов моей матери, понадобилось, как временную меру, заложить в частные руки одно из своих имений. Я помню ее беспокойство и почти отчаяние, когда к приближению срока уплаты она видела возможность перехода ее добрых, преданных, избалованных крестьян в чужие руки. К счастью, опасность миновала, так как один из ее братьев выручил ее в эту минуту, но одна возможность такого непоправимого несчастья, от которого более нас пострадало бы целое общество посторонних людей, служит иллюстрацией невозможных условий тогдашнего порядка вещей. У моей матери было имение в Тульской губернии[325], густо населенное, так что часть малоземельных крестьян жила в Петербурге, занимаясь разными ремеслами и торговлей. В каждый наш приезд из Парижа они являлись с подношениями конфет, апельсинов и кондитерских пирогов и беседовали с нами, выказывая к нам добрые и преданные чувства. Мы с любопытством и симпатией прислушивались к их разговорам с нашей матерью. У двух из них были собственные дома, но, будучи крепостными, они не имели права владения, так что купчая крепость, равно как и все бумаги, были совершены на имя моей матери, которая значилась по закону владетельницей этих имуществ. В данном случае, конечно, их неограниченное доверие не было обмануто, но сколько могло встретиться непредвиденных обстоятельств в подобных сделках, могущих и без злого умысла лишить настоящих владельцев своего добра? Внезапная смерть, опека над малолетними, описание имения за долги… такие и подобные случайности могли сразу превратить зажиточных людей в нищих. Что же сказать, когда владельцы или управляющие, пользуясь своим юридическим правом, могли безнаказанно присвоить себе чужое! Припомню еще между многими один для меня характерный факт, служащий подтверждением моей мысли. Одна помещица, очень добрая и культурная, жила в своем имении и пользовалась заслуженной любовью среди своих крестьян. Не имея детей, она взяла к себе маленькую девочку и занялась ее воспитанием. Она так привязалась к ней и была так довольна восприимчивостью ребенка к учению, особенно к музыке, и природной ее добротой, что намеревалась усыновить ее и завещать ей все свое состояние. Воспитанница уже пользовалась всеми преимуществами своего положения и любила свою благодетельницу как родную мать, но вдруг внезапный апоплексический удар разрушил до основания все здание их устроенной жизни. В патриархальном, идиллическом строе этого мирного уголка о юридических формальностях заботились мало, и хотя добрая барыня и хотела облечь в законную силу великодушные свои намерения касательно своей воспитанницы, но дело откладывалось год за годом, а теперь смерть отняла возможность его осуществить. Имение перешло к отдаленному родственнику, который никогда близко не стоял к бывшей владелице и не заботился об ее отношениях к воспитаннице. К ужасу своему, бедная сирота оказалась его крепостной! Присланный поверенный, приняв имение, передал ей от имени нового владельца единовременное пособие и водворил ее в семью дяди, от которого она была взята. Не распространяюсь об ее отчаянии. Всякий поймет, что значило для нее, привыкшей к сравнительной роскоши и культурной жизни, очутиться в среде бедной и грубой крестьянской семьи. К счастью своему, этот сокрушающий удар постиг ее за год до провозглашения освобождения русского народа, и ее мучения кончились с упразднением крепостного ига для всей России. Она переехала в Москву, занялась преподаванием музыки и, взяв к себе на воспитание малолетнего племянника, сумела открыть в нем сильный музыкальный талант[326]. Под ее руководством имя его приобрело всеобщую почетную известность. Мне пришлось слушать великолепное исполнение дирижируемым им хором церковного пения старой итальянской школы XVI столетия на слова псалмов. В нарядной гостиной выделялась среди блестящих туалетов скромная пожилая женщина, вся в черном, которая, видимо, следила за каждым звуком и, казалось, знала наизусть как музыкальные мотивы, так и латинские слова, которые губы ее беззвучно произносили. Она меня заинтересовала, и я узнала, что она была та самая девушка, для которой великий акт 19 февраля даровал свободу личности. Вот почему, какие бы ни встретились ошибки в проведении в жизнь великих реформ, слава Государя как освободителя человеческой личности многомиллионного народа остается неувядаемой.

Атмосфера Михайловского дворца поддерживала во мне мое природное чувство справедливости, укрепленное впечатлениями детства, проведенного в свободной стране, и энтузиазм по этому вопросу чередовался в моем бьющемся скорым темпом сердце с моими личными мечтами об открывающейся предо мной жизни. Если бы мне пришлось нарисовать схему следующих полутора лет, то есть зимы, лета и опять зимы, я бы окрасила этот период времени сплошной ярко-розовой краской. Признанная наконец взрослой девицей, я жила на всех парах всем моим существом, умом, воображением, поэзией, крайним физическим напряжением моего несокрушимого здоровья и неутомимой мускулатурой. Балы, на которые я начала выезжать, и мои успехи там, верховая езда на красивой золотистой верховой лошади Забаве, подаренной мне отцом и на которой я обучалась манежной езде и скачкам через барьеры, живые картины в Михайловском дворце, в которых мы постоянно участвовали; курсы французской литературы у m-r Bougault и английской литературы у m-lle Troubat, уроки Гензельта и ежедневные двухчасовые приготовления к ним, мое восхищение «Демоном» Лермонтова, которого я читала в первый раз в рукописи[327] и столько раз перечитывала, что знала почти всю поэму наизусть, в сознании всей этой жизни я чувствовала интенсивное счастье, что не хотела спать, дабы не терять этого ощущения, и даже во время сна крылатые строфы, казалось, летали вокруг меня и убаюкивали меня мелодичными стихами моих любимых поэтов. К довершению счастья, семейство Вяземских[328] переехало в эту зиму в Петербург. Моего друга Мери[329] я не видела со времени нашего первого знакомства в S-t Germain, когда мы обе были 13-летними девочками, а теперь Мери хотя и была уже помолвлена за своего родственника графа Ламздорфа, но согласие на этот брак мать ее дала только через год. Я имела смутное опасение, что наши отношения изменятся. Но как я была счастлива, когда убедилась, что Мери осталась той же умной, чуткой, все понимающей, любящей, каковой я ее оставила. Мы сблизились, как могут только сблизиться молодые сердца однородные, верующие во все хорошее и находящие взаимную поддержку в стремлениях к общим идеалам. Дружба Мери была моей большой отрадой в этом году. Весной она вышла замуж и уехала на время, а я осталась одинокой, с сердцем, полным порывами, в недопускающей увлечения строгой обстановке семьи.

Бабушка пользовалась у нас огромным авторитетом. Высокий разум руководил ее сентенциями. Ее суждения, носившие всегда печать благородства и независимости, передавались в сжатой форме, как бы вырезанные на камне. Она справедливо имела репутацию женщины большого ума, но не понимала и презирала все, что было похоже на восторженность и всякое внешнее проявление какого бы то ни было чувства. Так, я помню, как однажды на панихиде по одной молодой княгине Голицыной, умершей 18-ти лет в первых родах, она заметила про одну даму, которая плакала навзрыд, что она была «bien provinciale de pleurer de cette façon»[330]. Мы ездили каждое воскресенье с ней к обедне к Татьяне Борисовне Потемкиной (мамá была в эти дни в Михайловском дворце) и стояли впереди нее. Если мне случалось, забыв все, погрузиться в усердную молитву, я чувствовала на плече сухие пальцы бабушки, и ее голос у моего уха произносил: «Ne vous exaltez pas!»[331] Несмотря на то что я более всех походила на своего отца, с которым она никогда не могла сойтись, так как их натуры были прямыми противоположностями, она меня очень любила, хотя ни в чем не проявляла своей нежности. Понятно, что я не чувствовала себя ободренной к откровенности в такой атмосфере и что я более и более замыкалась в моем внутреннем мире. Мамá замечала это с некоторой досадой и говорила мне иногда: «Vous avez toujours vos poses de phénomène incompris»[332]. Феномен?! Я?! Как далека я была от такого представления о себе. Я слишком болезненно чувствовала почти смешное различие между тем, чем я желала быть, и тем, что я была.

Моя привычка думать и составлять самостоятельно свои заключения выработала во мне ясный ум и прямую совесть. Эти свойства были драгоценным для меня даром при моей способности к увлечениям — они были моей нравственной уздой. Я не могла действовать по неведению и потому никогда не теряла сознания своей ответственности. Основанием моей внутренней жизни было религиозное чувство, очень сильное. Крест представлялся мне последним выражением любви, доходящей до страдания, и я его видела в том же сиянии, в котором предстал пред апостолами Христос на Фаворской горе во время беседы о будущем своем кресте. Эти восторги происходили скорее от поэтического чувства и потому, увы, были мимолетны, но на время отрезвляли меня от светского чада. Я упрекала себя в моей любви к наслаждениям жизнью и под влиянием этой мысли написала следующее стихотворение:

A une jeune fille

Lorsque du premier bal, la grâce enchanteresse

Verse à flots ses trésors de lumière et de fleurs,

Et que d’un air dansant, le son rempli d’ivresse

Vous fait rêver, enfant, et palpiter le cœur,

Lorsque d’un pas léger, vous parcourez la salle

Au son brillant de l’air, qui gaiement retentit

Et que l’œil animé, vous effleurez la dalle,

Le plaisir est bien grand et votre coeur bondit.

Mais après ce plaisir, où l’âme s’abandonne

Que reste-t-il, enfant? Un brillant souvenir?

Pas toujours, et déjà, votre cœur en frissonne,

Au souvenir se joint un douloureux soupir.

Lorsqu’en rentrant du bal, votre tête se penche

Sur la main dégantée ou brillent des joyaux

Quel sont tous les pensers dont votre esprit s’épanche,

Pourquoi sont-ils amers, vos sentiments nouveaux?

Pourquoi le lendemain voit-on planer une ombre

Sur votre bleu regard hier encore si riant?

Pourquoi ce front candide a-t-il pris un air sombre

Lorsque la veille encore il était si brillant?

Pourquoi vous surprend-on à faiblement sourire

Pendant un long récit, que vous n’écoutez pas

Et lorsque par hasard, d’heureux éclats de rire

S’échappent près de vous, soupirez-vous tout bas?

Ah! c’est que votre esprit est au bal de la veille,

C’est qu’il vous montre encorе ses tableaux enivrants

C’est que des mots flatteurs enchantent votre оreille

Pendant qu’autour de vous babillent des enfants.

Autour de vous toujours, le quadrille se presse

Vous vous sentez encore dans le flot tournoyant

Et vos regards fermés contemplent dans l’ivresse

La foule admiratrice à vos pas s’attachant.

Et si dans cette foule, un être se détache

Pour qui, prête à rougir, tu sens battre ton cœur,

Vers qui le plus souvent ton souvenir s’attache

Et redit mille fois son compliment flatteur,

Enfant! Je t’en conjure, ah! Laisse-là ce rêve,

Ce plaisir dangereux qui trouble ton repos,

Renverse les châteaux que ton ésprit élève.

Ne fais point le roman, dont il est le héros.

Retourne à tes devoirs, à ton Dieu, vers ta mère,

Cesse, ma pauvre enfant, ces rêves de langueur,

Ce n’est pas pour rêver que l’on est sur la terre.

Au foyer seulement se trouve le bonheur![333]

В этом году двор почти весь отсутствовал. Вдовствующая Императрица и Елена Павловна были в Ницце, а Мария Николаевна в Швейцарии. Императрица Мария Александровна не принимала по нездоровью, придворных балов совсем не было. Впрочем, эти обстоятельства совпадали с взглядами моей матери, не желавшей, чтобы мое вступление в свет ознаменовалось каким-то переломом в моей жизни. Она предупредила меня, что мое времяпрепровождение останется все то же, за исключением некоторых новых удовольствий, и что чем более я буду веселиться, тем строже я должна буду относиться к моим devoirs[334]. Я никогда не знала, когда меня повезут на вечер. Меня всюду приглашали, но мамá не принимала всех приглашений. Я часто тогда только узнавала, что меня ожидает выезд, когда я видела, как девушки расправляют мои незатейливые наряды, — все это моя мать делала, чтобы умерить мою любовь к свету и отвлечь мои мысли от суеты. Мне кажется, что получилось как раз обратное действие, потому что трудно себе представить, с каким трепетом я ожидала, повезут ли меня или нет. Во всяком случае, у нас не было места тем честолюбивым расчетам, с которыми связывается иногда появление девицы в свете.

23 апреля мне неожиданно прислан был фрейлинский шифр[335], но официально представление мое ко двору состоялось только осенью в Царском Селе, так как в конце апреля родился великий князь Сергей Александрович, а Императрица Александра Федоровна еще не возвратилась из-за границы. Весной мы, по обыкновению, провели несколько недель в Каменноостровском дворце, а потом переехали в Ораниенбаум. Там мне было особенно приятно. Мои впечатления тотчас же передадут живее картину нашего житья-бытья, чем мои рассказы a posteriori[336], и потому я решаюсь переписать часть дневника моего, касающуюся этого лета.

«Mercredi 26 Juin 1857. Hier soir à la Катальная, la grande-duchesse[337] dit qu’il faudrait arranger quelque chose pour le retour du duc[338], qui doit arriver samedi ou dimanche. On discuta des charades, des proverbes, des tableaux, rien ne fut décidé. Dеmain, le p[rin]ce Mestchersky ira en ville et en ramènera le c[om]te Fredro. C’est sur lui que nous fondons nos espérances.

Vendredi 28 Juin. Ah! quelle journée décousue et accidentée — que celle d’aujourd’hui! Ce matin, après la promenade lorsque j’entrai dans le salon, je vis chez maman Fredro et Jean Rumine (ce dernier venu de Péterhof). On causa, on discuta des plans pour la surprise, que l’imagination du c[om]te Fredro produisit en abondance jusqu’au moment du déjeuner. Après, toute la sociéte se réunit de nouveau chez nous. On délibéra au milieu des rires et des saillies spirituelles du c[om]te Fredro, et le résultat fut le choix de trois mots qui doivent être présentés à dîner à la grande-duchesse. Première charade: Art-mai[339], 2-de: Vers-vers[340], 3-e: Vol-terre[341]. Ce plan à peu près fixé, on alla faire une promenade en deux calèches du coté de Венки. La première, celle de la grande-duchesse, contenait Hélène et moi dans le fond et le p[rin]ce Mestchersky avec Fredro sur le devant. Dans la seconde, la nôtre, il у avait maman[342], Sacha et Rumine. La promenade fut très gaie. En rentrant, nous vimes arriver Boris[343] inopinément du camp. Nous avons été engagés à dîner chez la grande-duchesse, mais maman, pour rester avec Boris, parvint à se dégager et m’y envoya seule. On parla de nouveau des charades, puis la grande-duchesse m’invita à rouler avec elle dans son ponney-chaise. Nous fimes une charmante promenade autour du lac, avant de rejoindre le reste de la société, qui s’était transportée pour le thé à la Катальная. Après le thé on écrivit une lettre collective en vers à la p[rince]sse Odoevsky. C’est Fredro, qui en a été le rédacteur. Pendant qu’elle se composait nous jouions aux syllabes, m-lle Strandman, Boris, m-r Numers et nous deux. Lorsque la lettre fut achevée la grande-duchesse nous appela pour en entendre la lecture. Les derniers vers en étaient:

Et nous allons dater cette épitre amicale

Des sommets fortunés de la Гора Katale.

Nous apposâmes tous notre signature à cette missive, et on se sépara bientôt. La grande-duchesse me ramena en ponney-chaise. Le reste de la compagnie rentra à pied. Le duc arrive après-demain et nos charades sont pour samedi.

Samedi 29 Juin. Aujourd’hui, jour de la Saint Pierre, nous avons eu la messe. Après le déjeuner, délibération chez nous. Fredro a admirablement lu des scènes de Molière. Puis, arrangements de nos costumes, avec m-lle Strandman. Ce n’est pas une petite affaire que d’improviser trois jolis costumes pompadour avec les éléments que nous avons à notre disposition. Nous dînâmes tous et Boris aussi chez la grande-duchesse. Après le dîner on se réunit dans une promenade en ligne. J’étais placée à côté de Fredro et sa conversation m’a surprise. Lui, si gai, si en train toujours, me parlait avec tristesse du poids des souvenirs, de l’amertume de la vie présente, dont on suit le cours au milieu des tombeaux de tant de personnes qui nous furent chères, lui parlait-on d’un autre côté, il ripostait vivement par une saillie remplie de verve pétillante, semblable à une fusée qui s’allume soudainement sur un ciel couvert de nuages. Cet esprit brillant, cette gaieté intarissable, ne sont-ils donc qu’un masque, au moyen duquel il dissimule la tristesse qui remplit son coeur? S’il en est ainsi, il est fort à plaindre. Nous prîmes le thé au palais. Boris, nous deux, Hélène et Jorry[344], nous étions assis á la table des fruits et du laitage. Boris se mit à parler de mes soi-disant dispositions poétiques, et malgré tous mes efforts récita le malheureux: „Heureux jour de mon âge“ qui fait mon tourment depuis l’âge de sept ans que je l’ai composé. Sacha amplifia et assura que je composais des vers jusqu’a présent, que j’en avais une masse. Hélène dit qu’elle le savait et elle et Jorry ajoutèrent qu’ils me les feraient réciter a la Кавалерская[345]. Par exemple! C’est bien compter sans leur hôte.

Dimanche 30 Juin, Fredro me persécuta pour que je lui dise mes vers. Je refusai carrément. Le duc est arrivé. La surprise aura lieu demain.

Mardi 2 Juillet. D’abord nous eûmes la répétition à 2 heures. On se rendit à la salle des Muses et Fredro commenca à nous grouper. La grande-duchesse représentant la peinture se tenait devant un chevalet. Hélène sculptait le buste de m-me Weymarn qui posait d’un air inspiré. Sacha et moi, nous étions en pose de menuet et le p[rin]ce Mestchersky avec sa pochette représentalt notre maître de danse. Dans un coin, m-r Jorry, Boris et Rumine, ayant l’air de déclamer devant un livre posaient pour la poésie. M-lle Harder, excellente pianiste et élève de Chopin, exécutait pendant la durée du tableau une pièce courte et brillante à laquelle devait succéder l’air du menuet de Don Juan[346] chanté par m-me Kochétof (Sokolof), son frére[347] et sa soeur[348]. En même temps les groupes s’animent et on danse un menuet à quatre paires. La grande-duchesse, qui le savait seule commença à nous l’apprendre. Les danseurs étaient: la grande-duchesse avec Jorry, le p[rin]ce Mestchersky avec m-me Weymarn, Boris et moi — Hélène avec Jean Rumine. A la fin du menuet on passa dans la chambre voisine transformée en un délicieux jardin au moyen d’une multitude de plantes de serre chaude posée sur une élévation simmulant une colline, et un Watteau langoureux rappellant le Décaméron de Boccace, et formé par les personnages de la première syllabe, viеnt у figurer le mois de Mai. — Le tout fut représenté par le Wallenstein’s lager, organisé sur les pelouses avoisinant le palais Chinois. Une tente fut dressée, des faisceaux d’armes, des soldats revêtus d’armures du moyen âge, des feux et une scène de la tragédie de Schiller[349], récitée par Jorry, Sokoloff et Numers. La seconde charade fut Ververt. D’abord une scène du Misanthrope[350] recitée par Fredro, le p[rin]ce Mestchersky et Jean Rumine, puis une scène de Zaïre[351] declamée par la grande-duchesse et maman devant le p[rin]ce Mestchersky, représentant Voltaire et le tout fut un tableau représentant la stupéfaction des Nonnes rassemblées autour de la cage de Ververt. C’est Numers qui représentait la mère Abbesse, et il m’avait emprunté ma jupe d’Amazone pour remplir ce rôle. Tout réussit à merveille, il у eut beaucoup de gaieté et la soirée fut charmante. A la fin des charades, la grande-duchesse organisa une ronde qu’on dansa autour de Fredro et à la fin de laquelle elle lui posa une couronne sur la tête. On alla souper et tout le monde se sépara enchanté de sa soirée. Fredro est parti aujourd’hui promettant de revenir dans quelques jours. Nous devons avoir un bal ces jours-ci à la Катальная et c’est maman qui invitera et recevra.

Jeudi 4 Juillet. Nous avons fait une longue promenade à pied avec Hélène — pendant le retour en calèche. Maman m’a dit de réciter à Hélène mes vers sur le bal, que j’ai faits ce printemps. Je m’en défendis d’abord, mais force me fut de céder et de les accompagner du Myosotis et de l’Hirondelle. Je crois qu’ils plurent à Hélène.

Samedi 6 Juillet. Demain le bal! Toutes nos têtes sont pleines de cette idée, on compte et recompte les invités — on lit avec satisfaction les billets, qui acceptent, avec dépit ceux qui refusent. On va voir la Гора Katale ornée d’une multitude de fleurs. Entre les mille distractions de ces jours j’ai trouvé quelques moments à consacrer … à la Muse! Voici ce qui l’a provoqué. Hier la grande-duchesse me ramena du mont Katale. La soirée était magnifique et je ne résistai pas à la tentation de m’établir pour quelques instants sur le balcon pour у attendre le reste de la sociéte, qui revenait à pied. L’air était pur et embaumé des parfums du soir, le ciel serein, la température vivifiante et douce, le silence troublé seulement par les échos des voix de la societé attardée, tout concourait pour pénétrer mon âme d’un sentiment piein de douceur, je levai les yeux vers la voute céleste si calme, si majestueuse de son harmonie grandiose. Je sentis, que si j’étais née poète, ce moment m’aurait inspiré mes plus beaux chants, et je plongeai dans l’intérieur de mon âme, pour en tirer les expressions qui devaient rendre les sentiments que j’éprouvais. Cette nuit encore, j’y rêvai, et ce matin, je mis en ordre mes idées et j’ecrivis:

Plus que l’éclat brillant du jour plein de splendeur

J’aime l’heure douteuse, où la lune projette

De son pâle rayon la rêveuse douceur.

J’aime d’un ciel serein la majesté muette

Et le calme imposant d’un beau soir de l’été

Et j’aime à veiller seule à l’heure où tout sommeille,

A sentir s’élever la douce volupté

Qu’un rêve, une prière en mon âme réveille.

C’est l’heure, où tout repose, où la nature dort,

Seule l’âme s’élève au-dessus de la terre

Oubliant tous ses maux, et perce avec transport

Les voiles ténébreux, pour trouver la lumière.

Le calme de la nuit se répand dans mon cœur,

Je le sens palpiter d’un frisson plein de charmes.

Mon être est traversé par un souffle enchanteur

Qui me fait voir le Ciel, et qui tarit mes larmes.

Et dans mon cœur résonne un son mélodieux,

Car tu descends alors, divine poésie,

Et mon âme en extase en s’élançant aux Cieux

Par un douleureux charme est touchée et ravie!

O! moment plein d’ivresse! ô suave douleur

Qui frappe en tons réveurs, les cordes de ma lyre.

Le cœur sait te comprendre et sentir ta douceur,

Hélas, l’esprit n’a pas de mots pour te décrire!

Je me trouve dans un de ces moments de la vie, où on voudrait la passer à contempler une belle nuit étoilée, à lire des poésies inspirées, à écouter les accords d’une voix s’élançant vers le Ciel, accompagnant le son grave d’une orgue réligieuse; dans un de ces moments aussi où l’on sent le manque dans votre coeur de la plénitude de vie que vous trouvez dans la nature. Oh! s’il était permis à ce coeur de former un désir!.. O doux, mais irréalisable rêve, quitte moi — une sphère étroite est tracée autour de ma vie. Que ma pensée s’y renferme aussi.

8 Juillet. J’ai eu une conversation sur la poésie avec Fredro, dont j’ai infiniment joui. Il a un esprit sérieux et médidatif sous l’apparence comique, dont il l’enveloppe, et je lui trouve beaucoup de charme. Il m’a appris une jolie énigme de Jean Jacques Rousseau dont le mot est Portrait.

Enfant de l’art, rival de la nature

Sans prolonger les jours, j’empêche de mourir.

Plus je suis vrai, plus je fais imposture

Et je deviens trop jeune à force de vieillir.

Le duc est de nouveau parti et pour son retour on prépare une nouvelle surprise.

Samedi 13 Juillet. La grande-duchesse est pour moi d’une bonté qui me touche, je me promène presque tous tes jours avec elle, et nous causons beaucoup. Aujourd’hui, je l’ai accompagnée à une visite qu’elle a faite à la p[rince]sse d’Oldenbourg. Comme je rentrais à pied du pavillion Chinois je vis Hélène à sa fenêtre qui me cria d’entrer chez elle. Je le fis et après une petite causerie, elle me pria de venir jouer du piano à la Кавалерская, où Fredro devait faire son portrait. Comme cela avait été mon intention, je consentis avec plaisir et Fredro dessinant Hélène posant, moi, jouant, et tous les trois causant par intervalles, nous passâmes une heure fort agréable. Après le dîner chez la grande-duchesse, nous fîmes une courte promenade à pied avec Fredro. Tout en causant gaiement, nous depassâmes un banc, sur lequel deux messieurs étaient assis. Nous en étions à quelques pas, lorsque l’un d’eux, un militaire se leva vivement et d’une voix haute s’adressa à nous: „Pardon messieurs et mesdames, faites moi la grâce de vous arrêter un moment“. Un peu surpris, nous fîmes ce qu’il voulait et lui et son compagnon s’approchèrent de nous. Fredro prit la parole et lui demanda ce qu’il désirait: „Je suis aveugle“, monsieur, répondit il, „j’ai perdu mes yeux à la guerre: une pension que la grande-duchesse m’accorde aide à ma subsistance ainsi qu’à celle de ma famille, mais depuis quelque temps j’ai cessé de la recevoir. J’etais venu à Oranienbaum pour voir m-r Numers et lui demander de ne pas m’oublier, mais voilà trois jours que je cherche en vain à le voir; on me dit toujours qu’il est en ville. Faites-moi la grâce de me dire, si la grande-duchesse doit passer par cette allée, je l’attends depuis plusieurs heures pour me jeter à ses pieds et lui exposer ma demande“. Ce récit fait avec l’accent de la vérité nous toucha tous beaucoup. Fredro parla au malheureux officier avec une bienveillance qui me donna une bien bonne opinion de son coeur. Il lui dit de venir le lendemain le trouver au palais et d’y demander m-r Fredro. „Le c[om]te Fredro?“ — demanda le pauvre aveugle en se decouvrant. „Oui, monsieur“, répondit Fredro en rendant son salut au malheureux qui cependant ne pouvait pas le voir. Maman promit de parler de lui à la grande-duchesse, Fredro, de faire de même à l’égard de Numers, et j’espère que ce pauvre homme sera consolé. Nous continuâmes notre promenade en silence; cette rencontre nous avait attristés. Moi pour ma part, j’y réfléchis longuement et douloureusement. A coté du luxe et de l’insouciance d’une vie heureuse, que de misères inconnues! Quel contraste avec la manière dont nous avions passé la journée avec les angoisses du pauvre homme pendant qu’il épiait la grande-duchesse pour lui adresser sa requête. Quand nous rentrâmes on se rendait aux parterres, où le thé était servi. La fraicheur de la soirée nous fit rentrer au salon. On fit de la musique, je jouai, la grande-duchesse chanta.

Lundi 15 Juillet. Enfin, enfin, la surprise prend des formes définies. Voici ce qu’on a arrêté. Premièrement, on aura Mignon de Goethe en trois tableaux. Un air de Beethoven se trouve parfaitement adapté aux délicieuses paroles: „Kennst Du das Land“[352]. — Mignon sera représenté par Hélène Strandman, le barde par Jorry, Wilhelm-Meister par Jean Rumine, dont on ne verra que le chapeau caché comme il doit l’être par les arbres. Sur une estrade un tableau Italien imité du repos de Winterhalter[353], sera formé par la grande-duchesse, m-me Timachef, la c[omte]sse Pouchkine[354], Schérémétieff[355], Sacha et moi en fait de dames et quelques hommes. Dans le second tableau, toutes les italiennes deviendront des statues à l’aide de draps de lit, de gaze roulée autour des cheveux et de force poudre de riz, sur la figure. Un clair de lune doit les éclairer d’une lumière fantastique. Enfin pour le 3-me tableau, la lumière rose de l’aurore remplacera la bleuâtre clarté de la lune, une colline sera simulée par un banc deguisé par un massif de fleurs. C’est l’arrivée des voyageurs qui appellent Mignon vers eux. Les tableaux seront suivis d’une pantomime inventée par Fredro. Une jeune personne (m-me Weymarn) aime et est aimée d’un jeune homme (Fredro), le grand-père (m-r Weymarn) consent à leur union. De joie ils exécutent une danse. La grand-mère (le c[om]te Dmitry Nesselrode) bourrue et grondeuse entre en fureur de les trouver ensemble, elle chasse le soupirant, gronde sa petite fille, bat son mari et finit par avoir une attaque de nerfs. Pour la calmer on fait venir un magnétiseur qui reussit à l’endormir. Alors le rideau du fond se lève et on voit apparaître les songes qui la bercent dans son sommeil en lui retraçant son passé. Le premier tableau la montre enfant (Sacha) jouant avec un compagnon de son âge (Jean Rumine), derrière eux leur ange gardien (la grande-duchesse) les protège et veille sur eux. Puis plusieurs tableaux représentant des scènes de la jeunesse lorsqu’un tuteur barbare veut la condamner à un mariage contre son inclination. Alors elle sera représentée par Hélène. La vieille femme sera réveillée par une sérénade, adressée à sa petite fille et chantée par Sokoloff. La grande-duchesse у répondra pour m-me Weymarn par cette délicieuse romance du c[om]te Vielhorsky „Je ne mens pas“. L’effet en sera charmant. L’influence du rêve amollit le coeur de la vieille mégère qui consent à tout et le résultat final sera une styrienne dansée par tous les personnages, et que la grande-duchesse doit nous apprendre. Pendant toute la durée de la pantomime une musique adaptée au sujet se fera entendre. Voilà le programme detaillé de la surprise qui doit être exécutée après-demain. Nous répétons avec zèle jusque-là.

Samedi 20. Je n’écrirai qu’un mot ce soir. Je reviens de la soirée de la grande-duchesse. On a joué an secrétaire[356], je m’y suis excessivement amusée. On a dit beaucoup de jolies choses, surtout Fredro, la grande-duchesse, le p[rin]ce Wiasemsky et m-r Titoff. Moi aussi j’étais en veine et plusieurs de mes réponses ont eu du succès. Aprés le secrétaire le duc mit le feu à tous les billets. Heureusement que j’ai reussi à en dérober quelques uns. Ceux-là je les garde en souvenir de cette charmante soirèe.

Dimanche 21. Je viens de traverser un moment des plus énivrants, un moment de triomphe de jouissance dont je me rappellerai toute ma vie. Nous dinâmes aujourd’hui à la Кавалерская avec Boris, Jorry et Numers. Le reste de la société avait été engagé chez la grande-duchesse. Aprés le dîner, Boris trouva mes vers sur le bal, que j’avais copiés pour maman et qu’elle avait laissés sur sa table de toilette. S’en emparer, s’enfuir avec ne fut pour lui que l’affaire d’un instant. Le moment suivant me vit courir après lui pour lui enlever le papier. Nous arrivâmes ainsi, moi le poursuivant sur le balcon, juste au moment où la société revenant en bande du dîner de la grande-duchesse passait devant nous. „Comte Fredro, comte Fredro, voulez vous lire les vers de ma soeur?“ — cria Boris à tue-tête. Et dans un moment Fredro attrappait le papier et se disposait à le lire. „C[om]te Fredro, je vous en supplie, ne le lisez pas! rendez-le moi“, — criai-je de toutes mes forces. Mais Fredro ne voulut rien entendre et et se mit à lire tout haut le reste de la société en cercle autour de lui. Je ne pouvais rien faire! J’étais au comble de la confusion, je me tus, je fis comme les autres, j’écoutai. Fredro lisait cependant, il lisait avec expression d’approbation, qu’un murmure confirmait. Je suivais avec avidité chacune des paroles, qui sortaient de sa bouche. Mes vers me semblèrent mélodieux, un horizon sans bornes s’ouvrait devant moi, une jouissance pure enivrante faisait frémir mon âme, je me sentais poète enfin! Et cette conviction descendit sur moi avec son auréole que le monde ne connait pas, car il ne donne rien qui у ressemble. Le сiel, le soleil couchant, dont les rayons jouaient avec les arbres, la brise qui caressait mon visage tout semblait m’inviter à un commerce doux fraternel, car l’âme poetique et les merveilles de la nature vivent dans un accord plein d’harmonie. Pendant que j’éprouvais ces différents sentiments Fredro avait fini de lire. II monta chez nous. „Princesse, me dit il, je ne puis pas vous remercier de m’avoir laissé lire vos vers, car assurément il est impossible d’avoir mis plus de mauvaise grâce à accorder cette permission, que vous ne l’avez fait, mais je remercie votre frère pour la jouissance qu’il vient de me procurer“. Fredro me dit encore bien des choses du même genre, j’en fus enivrée, j’en fus heureuse et je m’enfuis pour le confier à l’heure même à ce cher et discret confident. Suis-je vraiment poète? Ah! Сe don serait trop divin pour mon âme!

Lundi 28 Juillet. Fredro nous parle de sa tristesse de quitter Oranienbaum. „Je ne puis vous exprimer, — nous dit-il, — la peine que j’éprouve à quitter cet Eldorado ce paradis sur la terre, où on est à l’abri de toutes les préoccupations de la vie, de toute inimitié de la part des hommes, où les plus graves soucis qu’on ait sont les craintes de n’avoir pas assez de fleurs pour les tableaux“. La tristesse de Fredro me gagna, je me sentis d’une mélancolie vague, qui me suivit dans mes lectures. En effet c’est avec chagrin, que je vois la fin des bonnes relations, qui nous ont unis cet été. Deux jours restent encore, car le 25 la grande-duchesse part pour Strelitz et nous pour la ville d’abord et puis pour Stepanowsky. „Adieu, — me dit Fredro, en partant, — conservez moi un bon souvenir, et cultivez votre bien bien beau talent. N’arrêtez jamais l’essor de votre inspiration, lorsqu’elle se fera sentir et dans ces moments pensez un peu à moi“. Ce soir nous eûmes une longue conversation très confiante avec Hélène Strandman. Elle me dit que j’étais très dissimulée que je cachais avec soin mes sentiments et mes actions même les plus simples, que j’étais énormément exaltée et qu’il у avait dans mon caractère de quoi souffrir beaucoup. Elle a peut être raison, mais je m’étonne qu’elle l’ait compris.

Jeudi 25. Je reviens dans notre Кавалерский корпус, après avoir reconduits nos chers partants jusqu’à Cronstadt. Il faisait si beau, quand nous nous arrêtâmes en vue du magnifique bâtiment l’Olaf qui devait les emporter. La musique salua l’arrivée de la grande-duchesse, C’était joli à voir, et joli à entendre en plein air, en pleine mer par un temps aussi merveilleusement splendide. On monta sur le superbe bâtiment de guerre, tous les officiers étaient en grande tenue, tout avait un air de fête. Il fallait bientôt prendre congé et nous le fîmes bien cordialement de part et d’autre. Et maintenant que cette page est tournée je jette un long et triste regard sur le séjour qui vient de finir, et je m’en retrace les incidents si récents encore, mais qui dès ce moment tombent dans le gouffre du passé et ne vivront plus qu’en souvenir! Adieu, charmant séjour, adieu! Mon coeur est triste, mon esprit inquiet… Ah! je sens que je me suis gâtée au contact du monde! Pourquoi cette tristesse? Dans trois jours, ne serai-je pas à Stépanowsky? Pourquoi cette pensée ne me réjouit elle plus, comme par le passé? Se peut-il que j’aie à ce point contracté l’habitude d’une vie mondaine que la solitude de la campagne m’effraye et ne me suffise plus? Oh, mon coeur que vous êtes faible! Que vous vous attachez facilement aux jouissances terrestres!»[357]

В нашем милом Степановском я успокоилась и вернула свое равновесие. Мы с сестрой занимались нашей школой, и я по целым часам ездила верхом в сопровождении моего берейтора, отставного вахмистра, уроженца одной из наших деревень. По свойству моему сближаться с людьми, я вступала с ним в продолжительные разговоры и ловила в его словах черты души народной. Раз он сказал мне, вздохнув глубоко: «Если бы жив был Государь Николай Павлович, мы Севастополя никогда не отдали бы». Так дорога нашему народу честь родины. Можно судить по этому, как болезненно отзывались на нем поражения последней войны.

Осенью в Царском Селе я была официально представлена, и, согласно тогдашнему этикету, в платье декольте — хотя это было утром после обедни, Императрица сказала мне: «C’est vous, ma chère, qui faites de si jolis vers?»[358] Я смутилась и отвечала: «Ils ne sont pas bien fameux, Madame»[359]. «Si fait, — продолжала Государыня, — on m’en a parlé avec beaucoup d’éloges»[360]. Мой первый бал был гусарский. Мне сделали по этому случаю красивое белое тюлевое платье, очень воздушное и пышное. Я чувствовала себя хорошо одетой, и мне было особенно весело. Вообще в эту зиму я веселилась вовсю. Придворных балов было очень много, больших и малых, и folle journée[361], и ни в одном дворце не происходило танцев без моего участия. Мой отец уже на коронации был назначен гофмейстером при великой княгине Марии Николаевне, но сразу после коронационных торжеств великая княгиня уехала за границу — по возвращении же своем через год она пожелала сблизить нас со своими дочерьми[362], и вот с тех пор начались непрерывающиеся дружеские отношения, которые связывают нас с милыми принцессами до сих пор. Мы собирались у Марии Максимилиановны вечерами по вторникам, кроме нас были еще Адина Философова и Вера Бек. У Евгении Максимилиановны были свои подруги моложе нас: Ольга Философова и Мери Перовская. Великая княгиня иногда приходила к нам. Она была с нами матерински добра, отношения были самые непринужденные, мы звали принцесс по именам, и не было намека на придворный этикет. Мария Максимилиановна начала выезжать на небольшие балы, великий князь Николай Николаевич[363] дирижировал всеми балами, он был весел и мил и вносил всюду оживление, с нами танцевал постоянно и звал нас своим летучим эскадроном. Помимо моей веселости у меня был еще свой маленький поэтический ореол. Фредро и другие разболтали о моих стихах, их переписывали, и они ходили по рукам. Иногда мои кавалеры цитировали мне их на балах, а люди постарше делали мне инквизиторские вопросы, желая проникнуть в душу веселой девочки, которая так умела мечтать. «У Вас удивительные глаза, — говорили мне, — в них многое можно прочесть». При моей страшной субъективности, понятно, что столько впечатлений должно было отразиться на напряженных до крайности нервах. Весной я почувствовала в себе сильное утомление. Мы уехали в деревню, но я не успокоилась и не отдохнула. Я старалась сбросить с себя это тяжелое чувство немощи, но оно меня давило. Любимая моя верховая езда не приносила уже мне бодрости. Я страдала бессонницей и нервными болями в лице. Когда мы приехали в Ораниенбаум, все ахнули, так я побледнела и похудела. Однако я все еще старалась бороться с охватывающей меня непривычной общей слабостью. Раз я поехала к другу моему Мери Ламздорф на ее дачу. Я ее застала у колыбели своей новорожденной дочери: она была счастлива полнотой своей жизни. Образ ее запечатлелся в моей памяти таким, как я ее видела в этот день. Я не знала тогда, что я никогда более не увижу ее на земле. Другой раз великая княгиня Мария Николаевна взяла нас с собой на целый день в Гостилицу к Татьяне Борисовне Потемкиной. Мы приехали на Сергиевскую дачу[364] к обедне, так как это было в воскресенье, и после завтрака уселись в двух экипажах и помчались на все время скачущих четверках. В первой коляске была великая княгиня с графиней Александрой Андреевной Толстой и с графом Г. А. Строгановым; во второй — Мария Максимилиановна и мы обе без всякого начальства, что было нам очень приятно. Быстрая езда нас восхищала, все расстояние было около 25 верст, на полдороге готовые подставы нас ожидали, и мы через несколько мгновений летели снова. Мы провели прелестный день, гуляя по дивному парку, — вошли, между прочим, в грот, где холодный как лед родник наполнял бассейн никогда не замерзающей водой. Я прикладывала эту воду на мою бедную голову, в которой чувствовала постоянно угнетающую тупую боль, тщетно ища облегчения. После обеда мы уехали. Опять бешено скакали, приехали вечером в Сергиевку, а в Ораниенбаум уже довольно поздно. Этот день был бы для меня приятен, если бы только я не чувствовала себя столь бесконечно разбитой. Но поездка была последней моей попыткой встрепенуться. Через несколько дней я заболела очень серьезно и болела долго, поправлялась еще дольше и уже никогда не могда оправиться совершенно. Мои нервы, о которых я не имела понятия, дали себя знать и расшатались не на шутку.

Вместе с моим блестящим здоровьем кончился навсегда период моей беззаботной, беззаветной жизнерадостности…

ГЛАВА III

Осень и зиму мы провели за границей вследствие болезни, которую великая княгиня вынесла весной. Это решение, принятое по отношению к ее здоровью, совпадало с советами врачей для меня. Hélène Strandman осталась в Петербурге, так как ее свадьба с графом Толь должна была состояться в скором времени. Великая княгиня уехала с герцогом и маленькой принцессой Еленой, которой шел тогда второй год, а мы с мамá отправились позже и соединились с ними в Ницце в начале октября.

Ницца не была тем новым Вавилоном, коим она сделалась со времени присоединения своего к Франции[365]. Тогда это был уголок Сардинского королевства, дивный по красоте своей природы, в котором жилось почти дачной жизнью. Железных дорог в округе еще не было. Южный климат встретил нас с подобающей ему приветливостью. Стояли настоящие летние дни. Я была в восторге от тропической растительности, голубого неба и безбрежной дали синего моря, плеск которого мы постоянно могли слышать с террасы нашего сада, так как мы занимали виллу на самом Promenade des Anglais[366]. Аллея пальмовых деревьев не была еще насажена вдоль этого проспекта, и не существовало набережной, которая отделяет его от моря. Волны могли непосредственно разбиваться у наших ног. Мое здоровье не поправлялось, я была слишком слаба, чтобы принимать участие в длинных прогулках и катаниях с остальными членами нашего придворного общества, и я по целым часам сидела у моря, прислушиваясь к говору волн, и предавалась беспредельным мечтам, навеянным их безустанным движением, которое я уподобляла стремлениям моей тревожной души. Я искала цели и значения жизни; многое пережитое мной, и особенно мое нервное состояние, привело меня к убеждению, что рай на земле не будет моим уделом — малым же довольствоваться я не хотела. Успокоение моей душевной тревоги я находила иногда в религиозном экстазе, но эти чудные проблески настоящего рая были слишком мимолетны — я чувствовала сама, что не в силах удержаться на этих высотах, и я думала о смерти как об единственном пристанище и конечном достижении возможного для меня мира. Следующие стихи, которые, как всегда, служили отголоском моего настроения, могут подтвердить верность воспоминания уже так давно минувших впечатлений.

Brillants rayons du soleil d’Italie

En vain vos feux étalent leurs splendeurs.

Hélas pour moi que de mélancolie

Dans tout l’éclat de votre riche ardeur.

Car c’est en vain que de la rose frêle

Vous ranimez la timide couleur,

En vain vers vous s’élance l’hirondelle

Fuyant du nord l’hiver plein de rigueur.

Hélas sur moi vous n’avez pas d’empire

Et je fléchis sous un mal accablant.

Et dans ces eaux où le soleil se mire

Je vois la tombe ouverte m’appelant

Et de la mer la musique funèbre

Semble redire un grave et triste chant

Et m’attirer vers le lieu de ténèbre

Dans chaque flot à mes pieds se brisant.

Soleil brillant, j’aime l’ardeur cruelle

De tes rayons pour mon corps sans chaleur

Mais qui frappant une intime étincelle

D’un saint transport viennent ravir mon cœur

Et plein d’amour il subit tout le charme

De ce beau ciel, de cette mer d’azur

Où je rêvais, laissant fuir une larme

Rivant mes yeux dans l’horizon si pur!

Où je trouvais la contrepart sublime

Des vains désirs du sentiment humain,

Où mon esprit se noyait dans l’abîme

De la grandeur du Сréateur divin!

Où tout mon cœur n’était qu’une prière

Qu’accompagnait le murmure des flots

Dans cet accord, saisi d’un saint mystère

Semblant chanter un hymne de repos.

Garde toujours, o frémissante plage,

Le souvenir de ces moments heureux

Et si jamais sur ce calme rivage

Un autre cœur venait rêver des Cieux,

Que le reflux de la mer d’Italie

En répétant son monotone chant

Redise encore à la mélancolie

Се qu’il a dit à mon coeur bien souvent:

«Laisse la vie et les biens de la terre

Et dans mes flots qui reflètent le Ciel

Entends la voix qui te murmure: „Espère,

De là la mer est un port éternel“»[367].

В другой раз, помню, мне было очень тяжело. Я страдала моими лицевыми невралгиями, и в душе моей было полное смятение. Я старалась отделаться от этого чувства и написала карандашом следующие, недавно случайно найденные мной почти стертыми, строки:

J’aime le bruit de la vague mourante,

J’aime le son rêveur,

Qu’elle produit lorsqu’elle vient expirante

Soupirer sa douleur

Sur les galets de la plage mobile

Qu’elle vient caresser

Tel vient l’enfant à sa mère docile

Doucement l’embrasser.

Mon coeur у trouve une image fidèle

De sa mobilité,

De ses désirs, de sa substance frêle,

De la fatalité

Qui le poursuit malgré son impuissance

A s’élancer toujours

Pour se briser à l’amère souffrance

De ses cruels retours!

Mais au delà de l’horizon visible

Il est un port lointain

Et c’est là seul le refuge paisible

Qu’ici je cherche en vain!

Tourne-toi donc vers ce dernier rivage

Ô mon cœur, plein d’effroi,

Et dans l’espoir d’atteindre cette plage

Endors-toi dans la foi!

Et laisse-toi balancer dessus l’onde

De l’Océan des jours

Comme l’Esquif insouciant qu’inonde

L’eau dont il suit le cours![368]

Конечно, никто не знал об этих стихах, и хотя я потеряла мою прежнюю торжествующую веселость, моя внешняя жизнь отделялась от общей только в тех случаях, когда мое здоровье было этому причиной. На одном secrétaire у великой княгини мне попал вопрос: «Que doit-on faire de la vie?»[369] Я написала ответ: «La traverser en regardant le Ciel»[370]. Герцог, читая вслух билетики, сказал: «Сomme c’est joli»[371] — и перечитал второй раз. Великая княгиня сказала: «Оui, mais comme c’est triste, c’est trop triste»[372]. Для меня это не было особенно triste[373], а выражало мое обычное настроение.

Наше общество вскоре увеличилось с приездом великого князя Константина Николаевича с супругой[374] и старшим сыном Николаем Константиновичем[375] — красивым мальчиком, одетым в матросское платье, что было редкостью в то время; большей частью дети носили русские рубашки. Их сопровождала недавно назначенная фрейлина, графиня Анна Егоровна Комаровская. Мы ее и прежде немного знали, но теперь сблизились и остались с нею в искренних дружеских отношениях до самой ее смерти, случившейся, к глубокому моему горю, почти одновременно с упоминанием моем о ней в этих записках, — в январе 1906 года. Прибыл также из Турина наш посланник при Короле Викторе Эммануиле граф Штакельберг со своей красавицей женой Marie Antoinette, рожд. Tamisier. Он был приятелем моего отца, состоя военным агентом в Париже в наше время. Он часто бывал у нас тогда, приезжая верхом к нам в Villeneuve-l’Etang из окрестностей Версаля, где он тогда жил в вилле, называемой Jardy. Кажется, что в этом же месте умер Гамбетта много лет спустя. Была также в Ницце его сестра баронесса Мейендорф с младшей дочерью Жоржиной или Bichon, как ее звали. Она была невеста Василия Николаевича Чичерина, состоявшего при нашем посольстве в Париже. С ними была Александра Николаевна Чичерина (сестра жениха), вышедшая впоследствии за Эммануила Дмитриевича Нарышкина и хорошо известная петербургскому обществу под именем тети Саши. Профессор Борис Николаевич Чичерин, уже оцененный великой княгиней Еленой Павловной, приехал также в Ниццу с рекомендательным письмом от фрейлины Раден. Он бывал вечером и на обедах у великой княгини, которая пригласила его, между прочим, на вечер, когда ожидался великий князь Константин Николаевич. Но вот возникло затруднение. Он еще не представлялся великому князю, так как носил бороду, что в то время считалось признаком вольнодумства. Эта борода была предметом дипломатических сношений между Екатериной Михайловной и ее августейшим родственником, который хотя и согласился на присутствие этого украшения, однако покосился на нее, когда Чичерин был ему представлен великой княгиней. Чичерин привез вести из Петербурга. Работы начались по крестьянскому вопросу. Мы с живейшим интересом слушали рассказы его о разных течениях, окружавших этот знаменательный вопрос. Конечно, я всей душой симпатизировала благим начинаниям Государя и с нетерпением ожидала осуществления великой реформы. Князь Петр Андреевич Вяземский, его добрейшая и оригинальная жена княгиня Вера Федоровна были также в числе наших завсегдатаев, но более всех интересовал меня своей личностью князь Сергей Григорьевич Волконский, декабрист, только что возвратившийся из Сибири в силу амнистии, дарованной на коронации. Его жена княгиня Мария Николаевна, высокая стройная брюнетка, часто бывала у моей матери. Благородное лицо ее носило следы великого своего прошлого. Глубокие черные глаза ее имели грустное выражение, но все в ней говорило о спокойствии после перенесенной бури, о нравственной силе, покорившей испытания, от которых содрогнулось бы ее мужественное сердце, если бы оно могло их предвидеть. С ними был сын их князь Михаил Сергеевич. Я встречала его уже в Петербурге, и он мне был симпатичен по его артистической натуре. Он писал красивые стихи и пел с большой выразительностью и музыкальным вкусом.

Русские суда стояли в порте Villefranche[376]. Пользуясь присутствием на них иеромонаха, великая княгиня приглашала его для совершения службы по воскресеньям и церковным праздникам, не для обедни, так как не было алтаря, а для служения так называемой обедницы и всенощной. Вся русская колония собиралась в такие дни в занимаемую нами виллу. При нас была совершена закладка русской церкви[377] в присутствии высочайших особ. Александра Иосифовна была тогда в апогее своей величественной красоты. Винтергальтер писал с нее портрет. Мы присутствовали при одном из сеансов, и великий князь, тогда еще так сильно влюбленный[378], видимо любовался ею, следя за работой художника. Кроме постоянных малых приемов было у великой княгини два больших музыкальных вечера. В Ницце проживала баронесса Вижье, бывшая знаменитая певица Крувелли. Ее дивное пение чередовалось в концерте с инструментальной музыкой, между исполнителями которой был граф Cessole, постоянный обитатель Ниццы. У него была красивая дочь Mathilde[379], с которой мы познакомились.

6 января, в самый день Крещения, мы отплыли из Ниццы на военном пароходе «Рюрик», направляясь к Чивитавекия. С сожалением покинула я чудные берега Средиземного моря. Мне казалось, что я оставляю так много своего на этом прибрежье, и грустно мне было при мысли, что не услышу более говора волн, нашептывающих так много моим думам. Но мы ехали в Рим, и я с радостью переносилась к ожиданию встречи моей с всемирным городом. Погода выходила из ряду вон по своей мягкости и прелести. Было теплее, чем у нас летом. Мы оставались все время на палубе, где устроен был тент для защиты от слишком ярких солнечных лучей. Вечер этого дня был очаровательный. Пароход наш тихо рассекал без борьбы темно-синее море, гладкое и прозрачное, в котором по временам плескались дельфины. Темно-синее небо подымалось высоко и блистало мириадами звезд. Легкие тучки быстро перебегали по его пространству, и мы следили за луной, которая то скрывалась под этими тучками, то выступала, озаряя нас вдруг своим блеском и кидая свои лучи, играющие на поверхности воды. Я стояла на палубе, прислонившись к мачте, с одним из наших спутников, перебирая вполголоса прелестные стихи Лермонтова:

На воздушном океане,

Без руля и без ветрил

Тихо плавают в тумане

Хоры утренних светил[380] —

и пр. и пр.

На другой день вечером мы прибыли в Чивитавекия, но остались до следующего дня на пароходе. Утром же, простившись с капитаном Баженовым и офицерами, выехали в экипажах под охраной папских жандармов, так как в то время водились в этой местности разбойники. На пути далеко от Рима мы увидели купол собора Св. Петра и послали ему горячий привет. Было уже совершенно темно, когда мы остановились в Европейской гостинице в Piazza di Spagna[381], где были приготовлены помещения великой княгине и нам. За обедом с остальными лицами свиты послышался голос великой княгини Марии Николаевны, звавшей нас. Она приехала, чтобы встретить великую княгиню Екатерину Михайловну, и, сойдя по лестнице, вошла, чтобы поздороваться с нами. Дочери ее были в Петербурге, но она проводила зиму в Риме со своими сыновьями и выразила намерение видеть нас часто.

Что мне сказать о нашем пребывании в Риме? Кто не знает, какое богатство этот единственный город представляет в области истории, археологии искусства при ласкающем климате и волшебной природе? Папский двор назначил состоять при великой княгине Cameriere Secreto[382] графа Альборгетти, и у него секретарем был маленький аббат, который доставал нам всевозможные разрешения для посещения достопримечательностей. Мы ездили с утра по его указаниям вместе с Александрой Александровной Воейковой, фрейлиной великой княгини Марии Николаевны. Всякий, кто ее знал, помнит ее блестящий ум, начитанность, артистическую культуру, потому лишнее было бы распространяться о ценности ее общества в наших поездках. Вообще, мы находились в редко благоприятных условиях для изучения Рима. У великой княгини были очень интересные вечера. Приезжали ученые, беседовали каждый о своей специальности. Это были: то M-r Ampère по части археологии и истории, автор книги «Histoire de Rome à Rome»[383], то Грегоровиус, только что издавший тогда свою книгу о папских гробницах[384], он говорил по-немецки, и я его понимала, хотя не решалась говорить с ним на этом языке, то M-r Rio, восторженный и красноречивый француз, друг семейства La Ferronnays[385], автор книги «L’Art Chrétien»[386], то кавалер Росси, которого открытия в катакомбах дали новое направление в изучении христианской археологии. Посещение катакомб оставило во мне глубокое воспоминание. Нас сопровождал Пальмер, очень ученый англичанин, бывший диакон англиканской церкви, перешедший в католичество. Он сначала сильно тяготел к нашей церкви и провел несколько времени в Петербурге, бывая постоянно у Татьяны Борисовны Потемкиной и изучая наше богословие с настойчивостью и определенностью англичанина. Он написал книгу под заглавием «A visit to the Russian Church»[387], но он нашел, что нам недостает авторитетного духовного центра и что цезаризм, заменивший его, имеет слишком много отрицательных сторон. Несколько жуткое чувство ощущалось при спуске в недра земли и при следовании по узким, извилистым галереям, между двумя рядами могил, у которых часто стояли бутылочки с запекшейся кровью, свидетельствующие, что тут погребен мученик. Эти галереи прерывались от времени до времени небольшими капеллами со стенами, украшенными символической живописью, значение которой объяснял нам Пальмер. Здесь совершались таинства в первые дни христианства, когда мученическая и преследуемая церковь была еще так близка к святому своему идеалу. Из прелатов мы чаще других видели первого министра кардинала Антонелли, умного и тонкого итальянца, напоминавшего мне Макиавелли. Очень представительной наружности, высокий, скорее худощавый, с черными живыми глазами и черными густыми волосами, он входил в комнату медленной поступью в своей красной сутане, улыбаясь своим крупным ртом и белыми крепкими зубами. Он был более политик, чем духовное лицо; в духовной иерархии носил даже только сан диакона и выступал в этом качестве в сонме церковнослужителей при церемониальных мессах св. отца. В этих случаях все бинокли дам с трибун устремлялись на кардинала-диакона, на его величественную походку, прекрасно обутую ногу и великолепные кружева. Другой прелат монсиньор Гогенлоэ бывал еще чаще. Он был товарищем герцога по Боннскому университету, и отношения их, как и с великой княгиней, были чисто дружеские. Он был убежденный христианин, кроткий и приятный, с манерами и разговорами человека высокого круга. Однажды мы разговорились, и, зная, что я более или менее больна, он обещал мне молиться о мне, это меня очень тронуло. Несмотря на всю свою преданность церкви, его глубокая религиозность оберегала его от иезуитского направления и светского честолюбия, присущего этому ордену. По мере того как это направление стало преобладающим, он был менее и менее в милости и удалялся в свою виллу d’Este в Тиволи[388]. После смерти Папы Пия IX, перед выбором нового Папы великая княгиня Екатерина Михайловна, бывшая тогда в Риме, спросила у кардинала Гогенлоэ, не будет ли он Папой. Он усмехнулся и ответил: «Конечно, нет, — и если бы даже на меня пал жребий, то я оставался бы Папой только три дня. В первый — я бы отменил безбрачие священников, во второй — непогрешимость Папы, а в третий — я уже лежал бы в своем гробу». Упомяну еще о монсиньоре Prospero, добродушном человеке, который, к несчастью своему, слыл за Gettatore[389]; случайные совпадения усиливали суеверный страх, который он внушал. Я была приглашена с ним на обед у великой княгини. В этот день мы выезжали с великой княгиней Марией Николаевной. Прогулка была дивная, мы находились в прелестной вилле Doria Pamphili[390], гуляли по лугам, покрытым еще фиалками, между высокими итальянскими соснами, любовались видом, открывающимся с вершины Яникула[391], и были уже на возвратном пути, как вдруг заметили, что лошади неистово прыгают и что кучер не в силах успокоить их. В коляске сидели великая княгиня, мамá и я, а в следующей — фрейлина Воейкова с моей сестрой. Оказалось, что удила сломались во рту одной из лошадей и причиняли ей боль; чем больше кучер дергал ее, тем она делалась неспокойнее. Наконец взбесившиеся лошади взобрались на высокий тротуар и потащили коляску, которая опрокинулась, и в одно мгновение мы все были выброшены на шоссе. Я стукнулась головой о землю и оставалась несколько минут ошеломленной; потом, подняв голову, увидела около распростертых лошадей лакея великой княгини с кровью на лице, кричавшего с плачем: «Santo Padre! Santo Padre!»[392] В эту минуту я услышала голос великой княгини, которая нам кричала: «Я невредима, а вы что?» Она уже поднялась, мы последовали ее примеру. Мы тоже были невредимы; более всех пострадал лакей, но и он не был опасно ранен. В первую минуту мы ощущали только радость избавления от большой опасности, потом оказались некоторые последствия, особенно у меня, и я была не в состоянии присутствовать на обеде у великой княгини. Тотчас же разнесся слух, что монсиньор Prospero навеял нам наше приключение, что на мне оно более отозвалось потому, что я именно должна была встретиться с ним на обеде. Под впечатлением этой мысли великая княгиня сказала во время обеда по-русски своему камердинеру, чтобы маленькую принцессу не приводили, по обыкновению, к концу обеда. Светское общество было многочисленное и приятное. При отсутствии двора аристократические фамилии под названием Principi Romani: Doria, Pallaviccini, Chiggri, Borghese[393] и другие играли первенствующую роль. Они жили в своих великолепных палаццо, полных чудес искусства, свято сохраняемых, благодаря майоратам, из рода в род, подобно бриллиантам, которыми украшали себя носительницы гордых имен. Теперь под давлением демократической волны майораты уничтожены, и многие огромные состояния рушились пред современным стремлением к равенству. Тогда Рим носил еще отпечаток средневекового, исключительно клерикального города. Даже военный министр был духовное лицо — monseigneur de Mérode[394].

Среди этого мира у нас была родственница: княгиня Odescalchi, кузина моей матери, так как она была урожденная графиня Браницкая. Княгиня Витгенштейн, с которой мы опять встретились, выдала свою дочь за князя Киджи. Княгиня Чернышева, двоюродная сестра моего отца (мать ее была сестра моего деда)[395], жила в Риме уже несколько лет сряду. Она принимала на еженедельных вечерах. Сын ее Лев был одних лет с братом моим Борисом и был дружен с ним и с нами. У них жила в то время молодая 15-летняя княжна Мария Элимовна Мещерская, внучатая племянница княгини со стороны ее покойного мужа[396]. Отец ее[397], поэт, жил и умер в Париже. Мать же, рожденная Жихарева[398], вела в Флоренции такой эксцентричный образ жизни, что Императрица Александра Федоровна взяла к себе ее дочь, приняв на себя заботу об ее воспитании, и поместила ее в институт. Но бедная девочка, привыкшая к ничему не стесненной свободе и к теплому климату Италии, не могла ужиться в холоде, неволе и строгом порядке институтской жизни на севере и заболела, что побудило Государыню просить княгиню Чернышеву взять ее к себе в Рим на время. Она была удивительно хороша собою и в эти лета уже обещала быть той пленительницей, которой она сделалась несколько лет спустя в расцвете своей выдающейся красоты. Княгиня Чернышева была вдова известного любимца Государя Николая Павловича, бывшего военного министра, князя Александра Ивановича Чернышева. В награждение его (по-моему, сомнительных)[399] заслуг Государь осыпал его своими милостями с истинно царской щедростью. Между прочим, княгиня еще в молодых летах была пожалована статс-дамой и имела орден Святой Екатерины Большого Креста, что в настоящее время исключительно дается царским особам, а Лев был корнетом Кавалергардского полка и флигель-адъютантом 13 лет. Дочь ее, княгиня Бетси Барятинская[400], проводила тоже эту зиму в Риме, равно как и belle-soeur[401] ее, княгиня Олимпиада[402]. Обе считались между первыми львицами петербургского общества, и обе, богатые, изящные, блестящие, были постоянно окружены итальянской высшей знатью.

Одна из русских постоянных обитательниц Рима была еще княгиня Мария Александровна Волконская, рожденная графиня Бенкендорф, сестра графини Аппони, которую мы знавали в Париже. Она была одна из очаровательнейших женщин, которых можно себе представить. Высокая, тонкая, с гармоническими, грациозными движениями хрупкого тела, с красивым бледным лицом, окруженным роскошными светлыми волосами, она являлась типом женской прелести и резким контрастом с дочерью своей[403], красивой брюнеткой, мужественной в своих манерах, с румянами здоровья на свежем лице, с прямой, быстрой и решительной походкой. Ум сиял на ее широком лбу и в тонкой улыбке, и она говорила низким грудным голосом также отчетливо и ясно, как и совершался процесс ее мыслей. Впоследствии мы крепко сблизились. Ее драгоценная дружба сделалась одной из опор и радостей моей жизни. К ним приехал их родственник князь Михаил Сергеевич[404], которого мы видели в Ницце. Иногда во время наших катаний по Римской Кампаньи мы встречали их всех троих верхом: княгиню с дочерью и с тем, которого молва уже называла ее женихом, — они являли собой изящную группу. Вскоре молва оправдалась, и мы узнали о их помолвке.

На балы же я не ездила, так как лечивший меня доктор запретил мне вечерние поздние выезды. Моя сестра порхала всюду с матерью. Нельзя было начать светскую жизнь в более прелестной обстановке, чем в той, которая нас окружала. Я была только на одном балу у испанской Королевы[405], желая хоть раз взглянуть на собранное римское общество. Когда я оставалась одна, то писала грустные стихи или философские размышления. Иногда, ввиду того, что великая княгиня также не выезжала по причине своей беременности, мы соединяли с ней наше одиночество. Вообще, она все более и более приближала меня к себе, и я привязалась к ней всей душой. Мы, конечно, представились Папе Пию IX. Согласно этикету, одеты мы были в черном, с нашими орденами и с черными вуалями на голове, и приехали в Ватикан в парадных посольских каретах в сопровождении посланника Николая Дмитриевича Киселева и всего штата посольства. Швейцарская гвардия в их своеобразных костюмах шла перед нами по высокой из белого мрамора лестнице папского дворца. Папа вышел навстречу великой княгине в приемной зале. При его появлении мы низко поклонились, но не упали на колени, как то делают католики. Св. отец повел великую княгиню и герцога в соседние покои, а мы остались в первой зале. Тут были кардиналы, монсиньоры, другие прелаты, а также светские камерьеры, одетые в костюмы по рисункам Рафаэля: черные бархатные пелеринки и высокие фрезы[406] из кружев. Вся обстановка переносила нас в XVI век. Через несколько времени дверь отворилась, и высокие особы вышли. Великая княгиня представила каждого из нас. Мы поцеловали у Папы руку, благословляющую нас, как то делаем с нашим высшим духовенством. Папа сказал нам несколько слов, потом обратился с речью к великой княгине на итальянском языке, выражая ей и ее семейству и всем нам свои добрые пожелания. Итальянский язык мы хорошо понимали, так как усердно им занимались в Ницце и Риме при помощи хороших учителей. Наша Пасха совпадала в этом году с католической, потому на Страстной неделе мы не выходили из церковных служб. После наших, совершаемых в посольской домовой церкви, мы летели в собор Св. Петра. Более всего поразил меня «Miserere»[407], пропетый за вечерней в Страстную пятницу в Сикстинской капелле. Вся церковь обита трауром. Папа и весь синклит в траурных облачениях стоят все время на коленях, и переливы старинной итальянской музыки, великолепно исполняемой, раздаются под сводами и говорят в раздирающих звуках о скорби человечества, подавленного своим грехом. Утром Светлого праздника мы также после нашей ночной пасхальной службы и разговения присутствовали у торжественной обедни, отслуженной Папой. Вслед затем было благословение Св. отца с высоты трибуны Св. Петра Urbi et Orbi[408], осеняющее коленопреклонный народ, тысячами наполнявший огромную площадь. И этот величественный акт под дивной синевой неба, при плеске неумолкаемых фонтанов, при щедром сиянии солнца составлял зрелище, единственное по своей грандиозности. Весна расточала всю свою роскошь. Погода была исключительно тепла даже для Рима, все цвело и благоухало. Мы пользовались этими счастливыми обстоятельствами, чтобы совершить экскурсии по окрестностям: Albanо, Frascati, Tivoli[409], — все это было дивно хорошо и оставило во мне неизгладимое впечатление, а также поездка вечером в Колизей при лунном свете. Колизей был одним из излюбленных мной мест Древнего Рима. Теперь археологическая наука нарушила его поэзию. Тогда величественная руина окружала пустую арену, так много говорившую в своем безмолвии о подвигах мучеников, о борьбе христианства с Древним Римом. Высокий крест возвышался посреди широкого пространства, как символ победы и вместе с тем страданья, которым победа достигается. Теперь креста уже нет, и значение святого места исчезло. Арена, на которой тень его ложилась лунным освещением, теперь изрыта и загорожена со всех сторон учеными изыскателями, которые в погоне за материальным изучением подземного механизма, изобретенного в дни кровожадных празднеств, убивают вечный смысл, сообщавший нам веяние духовной жизни.

Великая княгиня Мария Николаевна уже давно уехала из Рима. Конец ее пребывания был омрачен болезнью, а потом смертью ее ребенка, маленького Гриши Строганова. Великая княгиня глубоко почувствовала эту утрату, очень долго отзывавшуюся на ее настроении и даже здоровье. Как только грустное событие совершилось, она уехала в Албано с графом Григорием Александровичем и, проведя там несколько дней, не возвращаясь уже в Рим, отбыла в Россию. Наше пребывание тоже приходило к концу. Был уже май месяц, и Екатерина Михайловна ожидала в конце его рождения своего ребенка; к тому же раскаты грома, предвещавшего близкую войну, уже раздавались на политическом горизонте. Мы уехали из Рима, окруженные добрыми пожеланиями всех наших новых знакомых и старых друзей. Железная дорога до Чивиттавекия уже была открыта, а там нас ожидал военный пароход «Баян» под командой вице-адмирала Истомина[410], чтобы довезти нас до Marseille[411]. Итак, кончилось наше интересное пребывание в Риме. Оно открыло мне целую область артистических ощущений. С нами ехала и княжна Мещерская, которую княгиня Чернышева просила великую княгиню взять с собой, так как она должна была возвратиться к Императрице, а также семейство Суворовых: князь Александр Аркадьевич, княгиня и обе дочери[412]. Возвращение сухим путем было уже затруднено большим движением войск в Северной Италии, и потому они просили быть включенными в число пассажиров «Баяна».

Из Марселя мы намеревались ехать в Баден через Дижон и Штрасбург, но, прибыв в Марсель, мы были встречены самой неожиданной новостью. Немедленно по остановке в гавани на пароход явился полковник Новицкий, наш военный агент в Париже, посланный графом Киселевым для вручения великой княгине длинной телеграммы от великой княгини Елены Павловны, в которой она настоятельно просила свою дочь от имени Государя заехать в Париж, чтобы сделать визит Императрице Евгении. Для того чтобы объяснить причину этого желания со стороны Государя, необходимо возвратиться несколько назад. Летом прошлого 1858 года, как известно, наш Государь встретился с Императором Наполеоном в Штутгарте. Свидание было устроено в этом городе по многим политическим соображениям. Государь должен был сделать первый визит Наполеону, увы, как победителю. Находясь у своей сестры Ольги Николаевны, он мог считать себя более или менее хозяином, принимавшим гостя, и потому этот первый визит, щекотливый для самолюбия России, приобретал характер courtoisie[413]. Был сделан запрос, будет ли Императрица Мария Александровна сопровождать своего супруга. Чувствуя себя не совсем здоровой, Императрица ответила в отрицательном смысле — но ее здоровье поправилось, и, следуя советам ее окружающих, она решила ехать, причем по непростительной оплошности Тьюлерийский двор не был извещен об этой перемене ее намерения. Ее появление после отказа было сочтено как нежелание встретиться с Императрицей Евгенией, намерение которой было сообразоваться с примером нашей Государыни. Первое время свидания было поэтому крайне натянуто; чтобы помочь оживить собранное общество, пригласили великую княгиню Елену Павловну, которая находилась где-то в Германии. Она приехала со своей свитой, привыкшей ко всякого рода акробатическим упражнениям в области разговоров. Сама великая княгиня своим умом, тактом, любезностью сумела придать вид веселости и непринужденности этому разделенному обществу, и в финале, по крайней мере, получился вид приятной сердечности. Но впечатление этой неловкости осталось у французского двора. Из членов царской фамилии посетил Париж только великий князь Константин Николаевич, и Наполеон выражал нашему послу свое удивление, что, проезжая так часто по Франции по пути к югу, ни одна из великих княгинь не сделала визита вежливости столице Франции и ее обладателям. Намерение великой княгини Марии Николаевны заехать в Париж не могло осуществиться, так как она уехала в таком глубоком горе, что не могла об этом и думать. Осталась одна Екатерина Михайловна. В телеграмме своей Елена Павловна выражалась приблизительно так: «L’Empereur sait la portée de sacrifice qu’il demande à une femme grosse de huit mois et à George dans les circonstances politiques où se trouve l’Allemagne, mais il te prie néanmoins de rendre ce service à ton pays»[414]. Война начиналась. Наполеон был вовлечен в нее своими прежними связями с секретными обществами Италии. Покушение Орсини, где в первый раз, сколько мне известно, были употреблены столь знакомые нам теперь бомбы, доказало ему, что бывшие товарищи его намерены добиться всеми мерами обещанного содействия к освобождению Италии. Государь не хотел активно вмешиваться в настоящее политическое осложнение, но желал сохранить с Францией добрые отношения, вот почему он так настаивал на оказании Наполеону столь желаемого им внимания. Как громом, поразила эта новость великую княгиню. Сначала она казалась неисполнимой. Состояние здоровья ее, положение герцога, как немецкого принца, неожиданность всей этой новой комбинации нас положительно ошеломили. Наконец после долгих совещаний с моей матерью и Новицким решено было покориться необходимости. Но возникал новый вопрос: по словам Новицкого, Наполеон, по всей вероятности, уже отбыл в армию — в таком случае будет ли своевременна наша поездка? Решено было, что мамá поедет в Париж немедленно для переговоров с графом Киселевым и что пришлет оттуда решающую телеграмму. Она взяла с собой мою сестру, с ними поехал адъютант герцога князь Трубецкой[415] и также m-me Monfort, камер-фрау, чтобы привести в порядок туалеты. Я же осталась при великой княгине, втайне желая, чтобы мой добрый рок привел меня в милый Париж моего детства. Мы оставались на два дня на пароходе в Марселе. Шел проливной дождь все время, мы плавали в лужах; все в каютах было пропитано сыростью. В день отъезда мы приехали на вокзал за час до отхода поезда, ища сухого места. Карета великой княгини была поставлена на платформу, и мы сидели в ней в течение всего времени пути. Тогда вагоны не представляли еще современного удобства. Во время остановок мы обедали втроем с герцогом. В Лионе мы провели сутки в прекрасной гостинице, где неожиданно встретили герцогов Лейхтенбергских — Николая и Евгения Максимилиановичей. Здесь мы получили телеграмму моей матери, в которой значилось: «Аrrivée opportune»[416], и с большей уверенностью продолжали наш путь. Ночевали еще в Дижоне и на следующий день прибыли в Париж. На вокзале мы узнали от посла, что Императрица Евгения будет ожидать в назначенном для великой княгини апартаменте в Тьюлерийском дворце. Поэтому герцогу следовало быть в мундире, а не в штатском платье, и он поспешил переодеться в доме при вокзале, равно как и свита, мы же в продолжение этого времени разговаривали на платформе с прибывшими на встречу членами посольства и русской колонии, а также с французами, командированными состоять при их высочествах. Через несколько минут мы сели в придворные парадные кареты — первую заняла великая княгиня с герцогом и моей матерью, вторую — маленькая принцесса со мной, и таким образом по знакомым мне улицам Парижа мы подъехали к части дворца, называемой Pavillon Marsan[417], где приготовлены были для нас помещения. Нас встретили все наличные члены наполеоновской семьи: Императрица, принцессы Матильда и Клотильда (жена принца Наполеона) и Король Иероним Вестфальский, брат Наполеона I[418]. Принцессу Матильду мы хорошо знали. Она была замужем за русским богачом Анатолием Демидовым, но рассталась с ним давно. Во время нашего пребывания в Париже она была дружна с моим отцом и приезжала к нему в его мастерскую с племянницей своей Анной Мюрат, девочкой наших лет, впоследствии вышедшей замуж за герцога de Mouchy. После взаимного представления свит нас пригласили на гофмаршальский обед под председательством графа Бачиокки, а за сим, по окончании недолгой послеобеденной беседы, меня провели наверх в комнаты, назначенные для dame d’honneur[419]. Я их заняла, по приказанию моей матери, так как приехала с великой княгиней. Мамá же с моей сестрой остались в отеле, где они поместились по приезде своем в Париж. Первая комната была гостиная с большим окном и балконом, выдающимся в Тьюлерийский сад. Оставшись одна, я села у этого окна и долго-долго смотрела в этот сад, в который я так часто бегала девочкой. Высокие деревья, которые я узнавала, чернели во мраке наступающей ночи, улица Rivoli, удлиненная за время нашего отсутствия, блестела массой огоньков, освещающих длинный ряд аркад. Неужели я в самом деле в Париже и сбылась моя заветная мечта, и неужели беззаботная веселая девочка, дух которой, как мне казалось, витал в этих густых аллеях, превратилась в то нервное существо, которым я себя чувствовала и которое уже успело познакомиться с страданьем. Слезы капали от многих противоречивых волнений. Наконец радость быть в Париже взяла верх. В течение трех последних дней у нас было два больших обеда — у Императрицы Евгении и один у посла графа Киселева. Дни были заняты обменами визитов и также катаньями в Bois de Boulogne[420] и обзором Лувра и других достопримечательностей. Императрица управляла государством в качестве регентши и председательствовала на советах министров. По случаю войны и отсутствия Императора никаких празднеств не было, что оказалось совершенно кстати, так как они утомили бы великую княгиню. После обедов были обычные при всех дворах cercles[421]. Императрица Евгения очень умело исполняла эту обязанность. Она была в расцвете своей красоты, особенно удивительно сложена, небольшого роста, очень грациозна во всех движениях, белые плечи ее и талия были прекрасны. После последнего обеда мы откланялись, так как должны были уехать очень рано утром. Но пока мы следовали по длинным залам, разделяющим Pavillon de Flore от Pavillon Marsan[422], она нас догнала одна, желая проводить великую княгиню и пожелать ей еще раз доброго пути. Она исполнила это очень сердечно и мило, после чего герцог отвел ее под руку на ее половину дворца. Несмотря на то что наше время было так занято, мы успели видеть многих наших прежних знакомых учителей и даже бывших слуг. Это было очень приятно. Все время великая княгиня боялась, что получатся вести с войны, которые осложнят наше строго нейтральное положение. Такая весть пронеслась по телеграфу в Verviers[423], где мы обедали и ночевали. Это была весть о первой победе французов при Мажента[424], и мы порадовались нашему своевременному отбытию.

На другой день мы расстались с нашим милым обществом. Пути наши расходились. Великая княгиня направлялась в Ремплин[425], в Мекленбургское великое герцогство, а мы, следуя с ними до Льежа, свернули оттуда в Спа[426], где я должна была пройти курс лечения. Там я занималась очень усердно, купила ноты, играла на фортепьяно, рисовала пейзажи с натуры, читала много, стараясь приковать свое внимание к читаемому. Часто ездила верхом. Спокойная жизнь оказала мне свою пользу. После Италии природа в Спа, конечно, не поражала ни своей грандиозностью, ни своим колоритом, но была успокоительна и приветлива. Через несколько времени мамá уехала в Ремплин на крестины новорожденного младенца принца Жоржакса[427], родившегося 25 мая. Почти одновременно с ее отъездом приехал мой отец, сопровождающий великую княгиню Марию Николаевну, и мы поселились с ним в Pavillon Belge[428] напротив Château de la Glacière[429], нанятом для великой княгини и ее семейства. Присутствие Марии Максимилиановны было для нас большой радостью. Мы виделись каждый день и даже целый день; между ее комнатой и нашей гостиной мы даже устроили род телеграфа, была проведена через улицу веревка, на обоих концах которой были звонки, которыми мы друг друга вызывали и говорили условными знаками посредством азбуки, сочиненной нами. Так, обыкновенно утром передавалась программа дня. Вечером мы всегда гуляли, катались вместе, очень часто верхом, после чего мы разговаривали без конца на террасе виллы в теплой атмосфере влажной ночи, окруженные мириадами светящихся лучиол[430]. Наши бесконечные разговоры обращали на себя внимание доктора Мяновского, состоящего в свите великой княгини. Проходя мимо нас, он говорил своим польским акцентом: «Oh! le coeur des jeunes filles! C’est une machine plus compliquée qu’un laboratoire de chimie!..»[431] Мы в шутку называли сердце laboratoir’ом[432]. Был также романс Alary со словами M-me de Girardin, строфу из которого мы распевали с увлечением:

Et son regard plein de tendress

A rencontré mes yeux ravis[433], —

каждая из нас произносила по-своему. Маруся стремительно говорила «rencontra»[434] (меняя этим размер стиха, что ее, впрочем, не останавливало). Я написала для нее послание в стихах, где, между прочим, значилось…

…Peut-être alors 1’imagination

Vous montrera en vision rapide

Tous nos plaisirs: la conversation

Du soir à l’air si doucement humide,

Le telégraphe et nos signaux joyeux,

De Franchimont la course ravissante

Et la romance où votre voix charmante

Disait si bien le «rencontra» fameux[435].

Я относилась немного свысока к этим ребячествам, но они доказывают, что мы были еще очень юны. Окончив лечение, мы уехали с отцом в Ремплин, где нас ожидала мамá. Это прекрасное имение было недавно приобретено великой княгиней, и дворец, очень обширный, не был еще вполне закончен. Готовы были обе боковые части дома, очень роскошно и с большим вкусом отделанные; середина же еще ждала своей перестройки. Украшение парка составляли длинные аллеи высоких ясеней, которые, соединяясь верхушками, образовывали подобие сводов готической церкви. Великая княгиня вышла к нам навстречу и радушно и мило приняла нас. Мы так сошлись с нею за последнюю зиму, что мне доставило сердечное удовольствие видеть ее счастливой своей новой материнской радостью. Она повела нас к великой княгине Елене Павловне, которая была по-прежнему добра и ласкова со мной, заставляя, как она умела это делать, обнаруживать способность к разговору. До нашего приезда замок был переполнен съехавшимися гостями, но теперь они почти все разъехались. Елена Павловна также скоро уехала со своей обширной свитой, оставив в Ремплине пожилую свою фрейлину княжну Львову, исполняющую при ней должность гофмейстерины (впоследствии она была пожалована камер-фрейлиной), и m-lle Stube, только что поступившую новую певицу. Это была особа с большим артистическим талантом, независимыми манерами, которые трудно укладывались в рамки придворных обычаев. Княжна Львова, которой поручено было воспитание ее, в этом отношении употребляла много такта, доброты и терпения, чтобы обуздать это дикое дитя богемы, и не всегда успевала в этом. Аристократию таланта она ставила выше всех прочих и возмущалась, когда после обеда, на который она не была звана, ее приглашали петь, не соображаясь с ее настроением. Свита великой княгини Елены Павловны была так многочисленна, что только часть ее (фрейлины и первые чины) нашли себе место в переполненном дворце. Остальные помещались в соседнем городе Мальхине и приезжали по приглашениям. M-lle Stube имела большой успех. Высокого роста, решительная, одетая немного по-мужски, красивая, оригинальная и властная, она привлекала к себе внимание мужчин. Гофмейстер великой княгини Александр Аггеевич Абаза не избег общей участи и вместе с графом Мальцаном ухаживал за ней. Так как она всегда жаловалась на неудобство приезжать и уезжать вечером по пустынной дороге между Мальхином и Ремплином, прибавляя при этом, что это даже опасно ввиду могущих встретиться разбойников, они условились сыграть роль этих фантастических разбойников, чтобы попугать m-lle Stube и певшую с ней другую певицу контральто m-lle Зубинскую. Действительно, переодевшись, они ушли ночью ранее конца собрания во дворце и сели в засаду по дороге в Мальхину. Когда появилась карета с дамами, они напали на нее, прекрасно разыграли свою роль. Те не на шутку испугались. M-lle Stube уже хотела отдать им в виде выкупа свои золотые украшения, но великодушные бриганты[436] отпустили их без выкупа. На другой день они патетически рассказывали о своем приключении, которому страх придал еще большие размеры, и только через несколько дней узнали, что были жертвой мистификации. Тогда они рассердились и, зная, что Абаза и Мальцан не любят раннего вставания, устроили под их окнами раздирающую уши ужасную Catzenmusik[437]. Это была их месть. Трудно себе представить важного сибарита Александра Аггеевича в роли опереточного разбойника. Этот маленький эпизод был прелюдией к более серьезному ухаживанию, которое завершилось два года спустя женитьбой его на Юлии Федоровне, ныне уже вдове его[438]. В Ремплине мы застали еще священника Ивана Леонтьевича Янышева, приехавшего из Висбадена несколько времени тому назад для освящения домовой церкви, сооруженной великой княгиней во дворце[439]. Он был молод тогда, полон энергии и преисполнен своего священного призвания, природный ум его развился в обществе ученых богословов Германии. Мы провели с ним несколько дней до его отъезда. Для меня эти дни остались незабываемыми. По-видимому, он также вынес об этом времени хорошее воспоминание, так как нередко упоминает мне теперь о них при наших частых встречах в большом дворце. Я с ним много беседовала. Моя бедная душа нуждалась в словах подкрепления, и я их получала в его спокойной, проникнутой верой речи. В одном из моих стихотворений: «A une jeune fille»[440], — я о нем думала, когда писала:

Aime un grave discours qui sème en qui l’écoute,

La soif d’être meilleur,

Qui tel qu’une eau puissante infiltre goutte à goutte

Sa vie en notre coeur[441].

Через некоторое время отец мой уехал обратно в Спа, откуда сопровождал великую княгиню Марию Николаевну в Англию, а осенью в Париж и Компьен, а мы уехали на морские купания на Мекленбургское прибрежье Балтийского моря в Добран[442]. При великой же княгине осталась княжна Львова. В близком расстоянии от маленького города Добрана было устроено купальное место Heilige Damm[443] на границе обширного леса из ясеней, который простирался до самого моря. Там в то время был выстроен дом, называемый Burg[444], где помещались почти все жители, нанимая себе квартиры и собираясь в одной общей столовой к обеду. Вблизи было еще несколько особых вилл, из которых одна принадлежала владетельному великому герцогу[445], а другая его матери[446], сестре нашей Императрицы Александры Федоровны. Великогерцогская чета приезжала часто к обеду в ту же Burg, причем экипаж великой герцогини состоял из русских дрожек с русским рысаком, подаренными Государем Николаем Павловичем. Кучер был немец, но носил окладистую бороду подобно нашим кучерам и был одет в русское кучерское платье. Маленькие принцы были все одеты в русские рубашки. Эти мелочи доказывают обаяние, которым мы пользовались тогда за границей. Нас также приглашали обедать у себя местные владетели. Великая герцогиня, рожденная принцесса Рейсс[447], была в высшей степени симпатичная личность, добрая и религиозно возвышенная. При ней часто мы видели ее дочку, четырехлетнюю девочку, смотревшую на нас умными большими глазами. Ее интересовали наши шифры, и она спрашивала, почему у моей матери была одна только буква «А», — у меня две, а у моей сестры не было совсем шифра[448]? Эта маленькая принцесса, по выходе замуж за великого князя Владимира Александровича, сделалась русской великой княгиней Марией Павловной.

В конце июля мы отбыли в Висмар[449], где присоединились к великой княгине Екатерине Михайловне, которая со всем домом приехала из Ремплина, чтобы морем вернуться в Россию. Нас уже ожидал военный пароход «Храбрый», вновь отделанный и блестящий элегантностью и чистотой. Начало путешествия было прелестно. Погода была очаровательна и море спокойно, как озеро. Вечером под воскресенье служили всенощную на палубе. Голоса матросов звучали на чистом воздухе — и казалось, что слова молитв вместе с фимиамом кадильным летели прямо к небесам, озаренным в ту минуту чудным закатом солнца. При словах «Слава Тебе, показавшему нам свет» мне почудилось, что душа моя объята возвещенным ей светом, прообраз которого представлялся мне в дивном явлении природы. Но вдруг при полном спокойствии нам объявили, что сейчас будет шторм. Действительно, не прошло и четверти часа, как разыгралась буря, но такая, какую я себе представить никогда не могла. Внезапно стемнело, море приняло темно-свинцовый цвет, и ветер, как лютый враг, объявивший нам беспощадную войну, стал реветь, рвать убираемые матросами паруса, тент, под которым мы только что пили чай, и подымать высокие волны, которые, как горы, казалось, были готовы потопить наш корабль, но как-то попадали под него и поднимали его вверх. Я помещалась в узкой рубке на палубе, отделенной стеной от каюты великой княгини. Когда я запирала дверь, то была как в гробу, так как окна в ней не было, поэтому я оставила ее открытой и наблюдала всю ночь, между приступами морской болезни, эту ужасную борьбу стихии с волей человека. Все, безусловно, были больны и лежали, где только кто мог. В нескольких шагах от меня на палубе лежал почти без чувств монах, прикрытый парусом от заливающих волн. Капитан ходил взад и вперед озабоченный и мрачный, половина команды только была в состоянии работать, однако всю ночь перегружали наш огромный багаж, так как он слишком налегал на нос корабля. Один доктор Чертораев из нашей компании был здоров и бодр и заменял нянь при детях. Он приходил ко мне и восклицал с восхищением: «Смотрите, какое великолепное зрелище!» 36 часов свирепствовала буря, — наконец она утихла и мы очутились близ Гельсингфорса, уклонившись значительно от нашего пути. Так как мы вошли в порт, чтобы принять угля, то с большим удовольствием сошли на берег, чтобы прогуляться по улицам. На другой день без новых инцидентов мы пришли в Кронштадт. Свиданье с братьями было счастливой минутой. Борис успешно прошел первый курс Николаевской военной академии и усердно занимался на втором. Мы поселились в Ораниенбауме, и снова началась обычная жизнь. Великая княгиня Елена Павловна была в своем дворце. Фредро приехал, вечера устраивались с шарадами, secrétair’ом и музыкой. M-lle Stube была в последнем отношении огромным приобретением. Были также денные балы в Знаменском и Стрельненском дворцах. Одним словом, прежнее веселье возобновилось, но для меня эта суета имела только вид веселья — я более интересовалась всем, что приходилось слышать по поводу упразднения крепостной зависимости крестьян. Трудно выразить, с какой страстностью я желала проведения этой реформы.

8 сентября был день совершеннолетия наследника Цесаревича Николая Александровича. Ему минуло 16 лет, и поэтому был назначен большой выход в Зимнем дворце. Церемония была торжественна и умилительна. Молодой и красивый великий князь произнес слова присяги сначала дрожащим от волнения голосом, и чувствовалось его проникновение всей важностью своего великого призвания. Императрица следила со слезами на глазах за словами, произносимыми своим возлюбленным сыном, ее гордостью, утешением, предметом ее лучших забот и стараний. К довершению радостного чувства, в этот день пришла весть о победе фельдмаршала Барятинского при Гунибе со сдачей Шамиля, и как последствие этого события — покорение Кавказа. Все были в приподнятом настроении, и ожидание реформ обещало в будущем новую славу. Осенью двор переехал в Гатчину, куда не возвращался со времени царствования Государя Николая Павловича, когда получаемые вести из Крыма падали, как удар за ударом, на обитателей дворца. Собрание было особенно блестяще, и велась роскошная vie de Château[450], наподобие пребывания в Компьене. Мы были приглашены на две недели. Огромный дворец был весь наполнен гостями. Все члены царской фамилии с их свитами и другие избранные (la crême de la crême[451]), всех около ста человек, ежедневно завтракали в Арсенальной зале за круглыми столами, во главе которых восседала одна из великих княгинь. Государь также присутствовал, но Императрица оставалась в своих покоях до обеда, который по тогдашним обычаям был ранний, в 5 часов. Утром и днем шли репетиции разных представлений, которые приготовлялись к вечеру: то живые картины, то комедии, и главным образом разучивалась огромная шарада «Mécène» (mai-scène)[452], в которой участвовали почти все присутствующие и которая в нескольких действиях проявляла весь гений изобретательности графа Фредро и его соучастника пианиста Леви, сочиняющего музыку к его тексту. Те, кто не участвовал в репетициях, катались, ездили на охоту или следовали за ней верхом. Обедали с их величествами за большим столом, расположенным покоем[453]. Кроме живущих во дворце лиц были постоянные приглашения из Петербурга на один или несколько дней. В субботу вечером до понедельника приезжал молодой наследник Цесаревич со своим попечителем, строгим и внушительным графом Сергеем Григорьевичем Строгановым. Послеобеденное время было непринужденно, и обязательно образовывались группы, завязывались флирты, из которых некоторые счастливо завершались. Среди девиц была удивительно хороша собой Hélène Staal. Очень красиво одетая в платья, которые подарила ей великая княгиня Елена Павловна к этому случаю, она сидела в устроенных в зале легких качелях, которые слегка покачивал канцлер князь Горчаков, большой поклонник ее красоты и ума[454]. Она даже одно время с некоторым правом имела основание мечтать о блестящем для себя положении в будущем, но, как многие мечты, и эта не осуществилась. Всем было весело. Вечером предлагалось всегда какое-нибудь увеселение. Иногда в дворцовом театре были представления итальянской оперы, французской или русской труппы, или театр был занят импровизациями Фредро, в которых мы участвовали. Одна из наиболее удавшихся была серия картин, изображавшая всю поэму «Ундину»[455] с аккомпанементом прелестной музыки, соответствующей сюжету[456], и Олимп, где великая княгиня Александра Иосифовна была великолепно хороша в античных драпировках и античной прическе, которую исполнил coiffeur[457] ее под личным указанием великого князя. Иногда также бывали танцы и выписывались к таким вечерам наши обычные кавалеры придворных балов. По возвращении в Петербург я с радостью приняла предложение великой княгини Екатерины Михайловны заниматься с ней живописью под руководством профессора Неффа. Я еще прежде писала немного масляными красками, и для меня было исключительным случаем пользоваться советами такого выдающегося преподавателя, каков был Нефф. Наша мастерская была устроена в нижней библиотеке покойного великого князя Михаила Павловича, — там же через несколько времени начались уроки ваяния с профессором Пименовым, талантливым и необузданным художником, имеющим много природного ума и мало воспитания, протестующим, как протестуют все русские люди, врагом всякой казенщины и возмущающимся всяким порядком, при всем том чрезвычайно симпатичным по своей непосредственности и безусловной искры гения. Великая княгиня лепила бюст вакханки в натуральную величину, который, вылитый из бронзы, украшает теперь палисадник у ораниенбаумского Китайского дворца. M-lle Stube приходила в открытом платье, чтобы позировать для плеч и шеи. Мои успехи в скульптуре не были очень заметны; у меня глаз вернее для колорита, чем для формы, к тому же я должна была прервать надолго мою начатую голову, и глина высохла и растрескалась, так что мои труды пропали. Hélène Staal присоединилась к нам, — она имела большие способности и вылепила очень хорошо в уменьшенном виде статуэтку Минервы, которую она подарила князю Горчакову. Я приезжала четыре раза в неделю в Михайловский дворец к этим занятиям, очень мне привлекательным. По окончании их я часто выезжала в санях с великой княгиней, так как фрейлины у нее еще не было, и иногда читала с ней вслух. Так начали мы только что появившийся в «Русском вестнике» роман «Отцы и дети»[458]. Когда я дошла до слова «нигилист», великая княгиня меня остановила и спросила, это что значит. Я тоже не знала. Тогда она решила, что это опечатка и что должно быть написано «гегелист»[459] от имени Гегеля. Так нова была еще идея, впервые указанная и названная Тургеневым этим словом, получившим с тех пор такое широкое право гражданства[460]. Почти всегда я заходила к милой княжне Львовой, которую очень любила. Она была для меня так добра и успокоительно ласкова. Она умела понять мои настроения и умерять кротко и участливо мою восторженность, к какому бы полюсу она ни стремилась. Она собирала у себя маленькое общество дам для совместного шитья одежды бедным. Сама отличная рукодельница, она приготовляла работу и давала свои указания. В это время сестра Крестовоздвиженской общины Варвара Ивановна Щедрина, объезжавшая бедных по поручению великой княгини, читала отчет о своих посещениях. Признаюсь, я дурно работала и брала домой начатую вещь, чтобы докончить ее с помощью моей девушки, и однообразная рецензия доброй сестры Щедриной, в которой мелькали постоянно слова: «чердак», «подвал», «четверо детей» и проч., не представляя мне никакой реальности, была только аккомпанементом моих собственных дум, сдержанных постоянным разнообразием моей внешней жизни, но глубоко поселившихся на дне моей тревожной души.

Единственный человек, с которым я могла отвести душу, был мой брат Борис. О, как я его любила последний год! Он был товарищем моего детства; одно время наши пути разъединились, а в эту зиму, так как он усиленно занимался, то оставался много дома и мы проводили часто вечера вдвоем. В общем порядке нашей жизни каждый вечер мы обязательно ездили к бабушке, это была повинность, которую мы несли не без внутреннего протеста; только придворные балы нас от нее избавляли, так как они начинались рано, но когда Борис был дома, то, пользуясь моим правом неустановившегося здоровья, я испрашивала разрешения не выезжать. Он работал у своего письменного стола, а я сидела в его кабинете с работой или книгой в руках. Он подсаживался ко мне во время чая, и мы говорили весело, добродушно и искренне. Иногда я переписывала некоторые из его записок по военным наукам. Когда он чертил карты, то просил меня играть на фортепиано и, слушая, посвистывал в тон. Дверь в гостиную, где стоял рояль, была отворена, и из-за письменного стола он назначал, что я должна играть. У него было редкое сочетание разных дарований. Ему всего было 22 года, но ум его был развит не по летам. Он мог давать моему отцу советы по делам и деликатно с тактом умерять обостренность его отношений к бабушке, заботясь о спокойствии нашей матери, вместе с тем был живой и веселый, как никто, pétri d’esprit[461], как о нем отзывались. Он имел пламенное сердце и твердую волю, уравновешивающую его гармоническую натуру, и был воплощением рыцарства и благородства. Когда он приходил домой из академии, его быстрые шаги раздавались в коридоре вместе с бряцанием палаша, и он отворял мою дверь, то появление его с добрыми улыбающимися серыми глазами и сверкающими ровными зубами, выглядывавшими из-под черных усов, — было как луч солнца, таким он был олицетворением бодрости, жизнерадостности, молодой силы. Будущность его могла бы быть блистательна. Его умственные и нравственные качества, его способности и культурность не могли не примениться с пользой для службы родине. Он был общим любимцем, репутация его была установлена, как это редко бывает в такие молодые годы, и живет до сих пор безупречная в воспоминаниях знавших его лиц — доказательства чего я нередко получаю и теперь…

Зимний сезон начался большим костюмированным балом у великой княгини Елены Павловны. Этот бал так интересно и живо описан Маркевичем в его романе «Перелом»[462], что мало можно к этому прибавить. В нем характерно было то, что вместе с изяществом большого великосветского праздника в нем отражались политические настроения, разделявшие общество. Под маской многое можно было говорить, и секрет во многих случаях оставался неразгаданным. Государь сам был в домино и маске, с ним была группа точно таких же домино, точно такого же роста, как он, так что невозможно было отгадать, под которым он скрывался; другая группа с той же системой имела в среде своей великого князя Константина Николаевича[463] и третья — наследника. Кроме того, было много дам — их, впрочем, легко можно было отгадать по присутствию на балу мужей их и по их официальному отсутствию. Все эти маски мелькали посреди групп пьеро, арлекинов, коломбин, костюмов всякого рода, между которыми выделялось 12 дам, открывших бал процессией четырех времен года. Осень была очень эффектно представлена тремя высокими красавицами: Дуббельт (дочь Пушкина), изображающей Les vendanges[464] и усеянной виноградными гроздьями, Лукерьей Карловной Нарышкиной, представляющей охоту со шкурой пантеры на изящных плечах, и княжной Александрой Сергеевной Долгорукой с осенними желтыми и красными листьями на платье цвета легкого тумана. Великие княгини Александра Иосифовна и Екатерина Михайловна изображали зиму с хлопьями снега из марабу[465] на белых платьях и бриллиантовыми ледяными сосульками, а между тремя дамами, представляющими лето, выделялась красивая Марья Николаевна Зубова, итальянка по матери, только что вышедшая замуж, 18 лет, новая звезда на горизонте петербургского большого света, так как она только что прибыла с родины своей Неаполя, и Михайловский дворец имел primeur[466] ее дебютов. Она была умна, естественна, живая, как дитя южного солнца, — великая княгиня говорила про нее: «La petite Zouboff réveillerait un mort»[467], — и была окружена вниманием умных мужчин. Тургенев давал ей уроки русского языка, барон Александр Мейендорф руководил ее чтением. Государь любил беседовать с ней, и его занимал неожиданный и остроумный ее разговор. Мы ее знали еще в Париже, на курсах m-eur Rémy. Муж ее[468] был товарищем моего брата по полку и по военной академии. Несмотря на свою женитьбу, он продолжал приготовляться к экзамену, и Борис бывал у них часто, так как по некоторым предметам они занимались вместе. Чтобы не мешать им, она не входила в комнату, где они работали, но, приотворив немного дверь, выталкивала по полу к ним апельсины и другие угощения, которые они подбирали.

Вечера в Михайловском дворце были особенно интересны. Все выдающиеся люди этой эпохи, необыкновенно урожайной в этом отношении, находили доступ к великой княгине, поощрение, возможность высказаться и, наконец, были приглашаемы на ее четверги, где всегда бывал Государь с Императрицей, и где они могли быть представлены неофициально, и где их талантам не суждено было увянуть в безызвестности или превратиться в озлобленный протест. Вечера были многолюдны, и расположение комнат как нельзя лучше устраивало разнохарактерность их элементов. В большой гостиной всегда была отличная музыка, инструментальная и вокальная, и, кроме того, был целый лабиринт меньших гостиных, очень удобных для разговоров всякого рода, для болтовни молодежи, petits jeux, и даже танцев. Каждый выбирал, что ему было более по сердцу. Умы обострялись в интеллектуальной атмосфере этих собраний, и настроенное общество теряло банальный характер обыкновенных светских агломераций. Великая княгиня видела всех, удивительным чутьем своим определяла оценку каждого посетителя и умела отгадать, что кроется под застенчивой оболочкой ослепленного в первый раз виденным величием скромного ученого. Но далеко не все высшее петербургское общество разделяло этот взгляд. Оппозиция против нее была громадная. Говорили, что она ведет Россию к гибели и что окружает Государя красными. Особенно восставали против поддерживаемого ею и Константином Николаевичем проекта освобождения крестьян с землей. Усматривали в этой мере колебание основ государства и расшатывание понятий собственности. Против великого князя раздражение было особенно велико. Правда, что резкость его суждений о дворянстве и презрение, которое он постоянно высказывал этому сословию, не могли располагать к нему сердца знати. Сила его была большая в это время, но, несмотря на то, негодование высказывалось очень явно. Великая княгиня знала о недоброжелательности большей части общества, и, проникнутая желанием добра, она была уязвлена таким отношением к ней. Поэтому в одном случае она не сумела сдержать себя. На один из своих вечеров она между прочими пригласила графиню Софью Львовну Шувалову и княгиню Паскевич. Оба мужа этих домов[469] были ее политическими противниками. Они не явились на приглашение и демонстративно поехали в театр, чтобы подчеркнуть намеренность своего отсутствия. Узнав о том, великая княгиня должна была бы оставить эту выходку без внимания, но она поручила княжне Львовой потребовать от них объяснения. Княжна читала свое письмо моей матери в моем присутствии. Она писала, что, не видя их имен в числе отказавшихся по разным причинам лиц, ее высочество сомневается, дошло ли до них ее приглашение, и проч. Графиня Шувалова ответила коротенькой запиской с упоминанием о легком нездоровье. Княгиня же Паскевич ответила только, что приглашение она получила. Тогда княжна Львова вторично ей написала, что, по принятым обычаям, лица, получающие приглашение от высочайших особ, должны или явиться, или предупредить о своем отсутствии. На это княгиня Паскевич иронически ответила, что она благодарит княжну Львову за довершение ее воспитания, но что теперь она считает эту задачу исполненной и потому просит княжну более ей не писать. Об этом эпизоде очень много говорилось в свете, и хотя княгиня Паскевич была кругом не права, но по тогдашнему настроению она считалась победительницей в этом маленьком конфликте. Балов в этот сезон было особенно много. Бывали маленькие интимные танцы для молодого наследника. Императрица все время следила за ним с видимой любовью. Раз, во время мазурки, которую мы танцевали вместе, он только что проделал фигуру и усаживался возле меня, как Императрица подозвала его. Вернувшись, великий князь сказал мне: «Мамá сделала мне замечание, — я должен был сделать полный тур с моей дамой, а я до окончания тура привел ее к ее месту». Так внимательно Государыня следила за каждыми мелочами, касавшимися ее возлюбленного сына.

С моими обычными кавалерами мы главным образом говорили о литературе. «Отцы и дети» мне не позволили докончить[470], но я восторгалась «Дворянским гнездом», «Записками охотника»[471], «Детством и отрочеством» графа Толстого[472] и только что появившимся «Обломовым»[473]. Мы горячо разбирали эти произведения и спорили по поводу их. В то время кипящие жизнью, даже бальные кавалеры были литературны. Я тоже читала с увлечением критики Белинского; не соглашаясь с ним во всем, я крайне интересовалась его суждениями и направлением. Дневник свой я совсем прекратила, но взамен его начала писать роман на французском языке. Он был у меня весь обдуман и разделен на главы, — и я уже написала несколько глав в их окончательном виде. Он остался у меня неоконченным; нынешним летом, перебирая мои старые бумаги, я нашла его. Все мое давнее прошлое воскресло предо мной, как живое, и мое чувство было похоже, по выражению графа Соллогуба, на воспоминание о шутливом друге над его могилой.

В Михайловском дворце кроме политических вечеров устраивались по-прежнему комедии и живые картины. Борис принимал в них участие с нами, хотя светские выезды его утомляли при его усиленных занятиях. По возвращении домой он нередко проводил ночи над своими книгами. В последнем из таких вечеров, как нам передавали впоследствии бывшие с ним товарищи, — переодеваясь, он выставлял свою широкую здоровую грудь, говоря при том весело: «Aves une poitrine comme cela on ne meurt pas des poumons»[474]. Увы… не прошло месяца, как он умер, и именно от легких, получив крупозное воспаление, быстро развившееся в его молодом организме, не ослабленном никакими излишествами. Эта смерть произвела перелом в жизни каждого из нас, — по выражению моего отца: «Еlle nоus a retournés comme un gant»[475]. Оставив великую княгиню Марию Николаевну в Париже, откуда она отбыла на зиму в Ниццу к своей августейшей матери Императрице Александре Федоровне, мой отец приехал сначала в Петербург, а потом уехал в свое тверское имение. Там он заболел перемежающейся лихорадкой. Вследствие преувеличенных известий об его болезни, привезенных внезапно одним другом нашего дома, Борис решил немедленно ехать к нему. Это случилось в четверг вечером на третьей неделе поста, когда мы собирались ехать, по обыкновению, в Михайловский дворец. Мамá, понятно, осталась дома и послала меня с сестрой во дворец, чтобы объяснить причину ее отсутствия, а Борис сейчас же отправился по начальству, чтобы получить отпуск и уехать на следующее утро. Помню, какое тяжелое предчувствие давило сердце моей матери, когда мы провожали Бориса. Она, привыкшая, как никто, владеть собой, горько плакала, повторяя: «Il me semble que je l’ai envoyé à la mort»[476]. Дней через десять он вернулся, по-видимому, здоровый, хотя жаловался на простуду. Вести привез он хорошие. Отец наш поправлялся и готовился приехать через несколько дней. С души нашей отлегло. Мы говели и на следующий день причащались с благодарным и мирным сердцем. Был ясный, солнечный, но морозный с ветром день. По всей вероятности, Борис довершил свою простуду; вечером у него был страшный озноб, и бывший у него друг его Рюмин не позволил ему выйти, как он предполагал, но положил его в постель. С этого момента начались для нас, к несчастью, известные многим, тяжелые дни, когда душой овладевает сперва неясная тревога, и вдруг, как зловещий блеск молнии, проносится мысль о возможности непостижимой еще смерти, — когда все существо борется с этим ужасным призраком, когда хватаешься за все естественное и сверхъестественное, чтобы удалить его призрак, когда сердце разрывается от жалости к страдающему и содрогается от неумолимости того, чего не хочешь видеть и не хочешь принять! И такое горе переживаешь, потому что наше хрупкое тело имеет неисчерпаемую способность к страданию. В другом моем очерке я написала день за днем, час за часом всю последовательность этого скорбного пути, пройденного умирающим и оставленными им на земле. Эти воспоминания для меня священны, ни одна черта не забыта, но о них могу говорить только в молитве или с молитвой. В начале, но когда болезнь принимала уже серьезный характер, он сказал докторам: «Когда мне будет худо, скажите мне, потому что я хочу умереть как христианин». Такой момент настал. Его напутствовал наш духовник отец Василий Шишов, глубоко религиозный человек, не обладающий разносторонностью ума и ученостью Васильева или Янышева, но духовная жизнь его была сильна — он не мог служить обедни без слез. Мамá и верный друг моего брата Рюмин проводили у него все ночи, разделяя между собой часы; нам не позволяли дежурить ночью, но мы сидели у него днем. 26 марта в 1 час дня в субботу, посвященную церковью воскресенью Лазаря, его не стало. Он умер в тихом сне без агонии, без тех страданий, которые измучили его в предшествующие дни. Об этой минуте говорить не буду. Впечатление о ней осталось живым, несмотря на 46 пройденных с тех пор лет, и останется таким же до последнего дня моей жизни. Итак, вот она, смерть, в ее ужасной реальности. Я всматривалась в это красивое лицо, важное и неподвижное, на эту форму, облеченную в белый кавалергардский мундир, на эти скрещенные бесцветные руки — и думала: «Неужели это мой Борис, который так недавно еще, входя в мою комнату, казалось, приносил с собой, как солнце, теплоту и жизнь». Более чем когда-либо меня мучил вопрос: «Что видишь, друг? О Господи! Открой мне тайны загробного мира. Где его душа?» Мы были окружены друзьями, сочувствующими нашему горю. Они действительно помогли нам — они как бы носили нас в продолжение первых ужасных дней. Все хвалили Бориса, все рассказывали об его достоинствах и говорили, что добродетели его заслужили ему вечную жизнь. Но эти рассуждения меня не убеждали. Конечно, моя неизмеримая любовь к нему сознавала, что тот, которого о. Васильев назвал в письме своем лучшим из его духовных детей, был один из лучших сыновей мира сего, но пред абсолютной чистотой лица Божия что значит человеческая относительная добродетель? Говорили также, что за него надо молиться. Значит ли это то, что он страдает? Есть ли в самом деле чистилище, как учит римская церковь? В таком случае надо молиться беспрерывно, и я молилась днем и ночью до изнеможения, до того, что я с отчаянием замечала, что моя молитва становится сплошным повторением одних и тех же слов. Я читала все, что могла читать по этому поводу. От писем Святогорца я содрогалась[477], и они меня возмущали, — видение праведной Музы, переходящей чрез мытарства и откупающейся от них запасом молитв Св. Василия[478], меня также не удовлетворяло. Почему молитвы Св. Василия имели такое действие, а не жертвоприношение на Голгофе? Я бродила во тьме моего глубокого безутешного горя. Наконец я напала на книжку женевского пастора Бриделя под заглавием: «Les sept paroles du Christ sur la Croix»[479]. Может быть, почва моей души была достаточно подготовлена, может быть, действительно в этих рассуждениях была необычайная сила, не могу судить, так как, несмотря на мои старанья, никогда не удалось найти этой книги потом; другие же произведения того же автора показались мне заурядными, — но при чтении ее я постепенно проникалась духом великой тайны искупления, а при последнем слове: «Совершилось» — все мне стало ясным, и я испытала такое внутреннее озарение, что потоки радостных благодатных слез облегчили наконец мое наболевшее сердце. Вместе с тем точно пелена спала с моих глаз, и я поняла, сколько эгоизма было в мечтаниях, наполнивших всю мою жизнь и которые вращались исключительно вокруг моего личного счастья. Личное счастье! Земное! Стоит ли о том думать! В силу сознанной вдруг отеческой Божией любви меня охватило чувство братства со всем человечеством. Все эти обездоленные, которых я не замечала, все эти чердаки и подвалы, наполненные существами, о которых читала сестра Щедрина и которые стояли так далеко от меня, получили вдруг для меня удивительную близость. Несмотря на тяжелую земную утрату, я была счастлива, и мое здоровье даже стало лучше. Мы провели все лето в деревне, с нами был друг моего брата Рюмин, разделявший одинаково с нами наше горе. Мои родители любили его, как сына, и он был близок к нам, как брат. Все лето прошло в этом приподнятом состоянии, о котором упоминаю в двух словах, хотя по разнообразности, интенсивности, богатству откровений, сопровождавших его, я могла бы распространяться без конца. Я могла сказать, как Иов сказал Богу к концу его испытаний: «Я слышал о Тебе моими ушами, но теперь мои очи Тебя узрели»[480]…

В этом году был первый поход Гарибальди в Неаполитанское королевство и победа его; но я ничего об этом не знала. Никакое из политических событий меня не интересовало. Одно, чего я желала беспредельно, это освобождения крестьян и чтобы им дали все, что они хотели, и как можно больше. Когда мы вернулись в Петербург осенью, Императрица Александра Федоровна умирала. 20 октября, окруженная всем августейшим семейством, Государыня скончалась в Царском Селе. При похоронах были те же кавалергарды, как при выносе и отпевании Бориса, и та же полковая музыка, игравшая их марш, так хорошо мне известный. Гроб был принесен в крепость и установлен на катафалке, согласно церемониалу, и тотчас же начались панихиды и дежурства. На мое дежурство мне пришлось остаться почти всю ночь в Петропавловском соборе, так как, отдежурив свои часы от 12 до 2 ночи, я должна была заменить отсутствующую почему-то фрейлину от 4 до 6 утра. Было очень торжественно и внушительно. Собор весь был в полумраке. Высокие восковые свечи освещали исхудавшие черты Государыни, достигшей тихого пристанища после многих бурь житейских, свойственных прочему человечеству. Царская мантия, падающая с гроба и лежащая у подножия его, мне казалась символом тщеты и призрачности всякого величия мирского пред единственной реальностью смерти. При тишине безмолвного дежурства раздавался медленный голос священника, беспрерывно читающего Евангелие, изрекающего слова жизни и призывающего сердца к отрешению от видимого к созерцанию вечного. Всю ночь, особенно под утро, народ приходил, чтобы поклониться праху усопшей царицы. Утром грандиозное впечатление ночи сменилось другим, ничего общего с ним не имеющим. Явились камер-фрау и парикмахер и стали приводить в порядок туалет и прическу ее величества. Было что-то странное в этом убирании мертвого тела. Что делать? Внешняя жизнь брала свое, и торжественная погребальная misе en scène[481] должна была быть безукоризненно величавой. С большой радостью мы опять встретились с нашими милыми принцессами. В прошедшем году в Ницце Мария Максимилиановна тесно сдружилась с княжной Мещерской, бывшей у Императрицы; кроме того, там же она сблизилась с несколькими девицами, получившими собирательное прозвание «шайки». Хотя они все были нам хорошо знакомы, но наше настроение не подходило к характеру этих девических собраний с их молодым хихиканьем, и мы не являлись на них и предпочитали проводить с Марией Максимилиановной тихие вечера в задушевных разговорах или за чтением. Придворный траур остановил на зиму светскую жизнь, однако были небольшие вечера, от которых мы отказывались. Великая княгиня Елена Павловна сказала мне однажды: «Vous ne voulez pas aller dans le monde?», я ответила: «Non, madame». — «Pourquoi?» Я объяснила. «Alors vous préférez n’être pas invitée?» — «Oui, madame, si votre altesse le veut bien». — «Fort bien, je ne vous inviterai pas à mes petits jours»[482]. И я благодарила великую княгиню и потом с улыбкой подумала, что предмет моей благодарности должен был казаться ей необычайным. Нередко Мария Максимилиановна нам говорила: «Maman vous fait dire que nous aurons du monde tel jour — les portes vous sont ouvertes, mais vous pouvez faire comme vous voulez»[483]. Взамен решительно изгнанных танцев в этом году выдумали кататься на коньках, что тогда было новизной в обществе; каток был устроен в садике Мариинского дворца, и великая княгиня Александра Иосифовна сочинила и нарисовала форму меховых шапочек, тогда еще не существовавших и получивших с тех пор такое всеобщее распространение. На каток приезжали тоже молодые великие князья, сыновья Государя. Потом это удовольствие было перенесено в Таврический сад, который сделался самым модным сборищем в Петербурге. Князь Владимир Мещерский («Гражданин»[484]) сочинил довольно милую поэму «Тавриаду», где удачно описал большинство лиц[485]. По-моему, у него творческого таланта немного, но он воспроизводит внешность своих героев с удивительной наблюдательностью, и они всегда похожи. Бывало, после вечера, начатого у Марии Максимилиановны, мы в 11 часов подымались в гостиную великой княгини, которая сидела за карточным столом со своей партией. Одновременно появлялись Николай Максимилианович[486] со своими двумя друзьями Мещерским и Горчаковым[487], «расой Черниговских князей»[488], как назвал его первый в своей «Тавриаде». Мы шестеро разговаривали за особым столом, пока великая княгиня оканчивала свою партию, потом нас собирал общий ужин. Такие вечера, впрочем, были лишь в следующем году. Я продолжала заниматься живописью с великой княгиней Екатериной Михайловной, но музыку я на время оставила. Она слишком долго служила проводником моих призраков счастья и будила во мне зарытые в могиле мечты. Стихотворство тоже оставила. Что у меня оставалось поэзии, то выражалось каким-то настроением, похожим на непрерывный гимн, общим фоном моей сократившейся внешней жизни. Все мои книги, поэмы, романы я заперла далеко. Я восхищалась поэзией псалмов. Моя прабабушка, дочь царей грузинских[489], говорила: «Je crois que j’aime tous les Psaumes parce que je descends du roi David»[490]. Такая генеалогическая оценка мне не приходила на ум, но я находила в псалмах выражение стремлений моей собственной души и дивилась общности человеческих чувств всех времен и народов. Я читала с большим вниманием все книги Иоанна Златоуста по два раза, даже его толкования на послания апостола Павла к римлянам и коринфянам, так как они были трудно понимаемы. Мое духовное развитие было чисто в православном направлении. Я также поняла и полюбила обрядовую сторону, которой до сих пор пренебрегала. Моя мать переносила свое горе с глубокой верой и христианским смирением, но сердце ее было разбито. Она всегда говорила, что жизнь ее делится на две части: до смерти Бориса и после нее. Я старалась сблизиться с ней и достигла своей цели. Мой отец не имел того же утешения. Его горячая душа была по природе религиозная, т. е. способная к восприятию религиозных истин, но определенности в этой области, устойчивости он не имел. Его ум переходил через всевозможные философские системы и религиозные понятия, не удовлетворяясь ничем. Одно время он увлекался спиритизмом, что я считала опасным, потому что спиритизм разрушает, по-моему, краеугольный камень нашей веры, т. е. спасение через искупление, и сводит дело, совершенное Спасителем на земле, к учительству и к поданию нам образца к подражанию. Я имела счастье видеть его перешедшим всем сердцем к учению церкви, и так как он стал изучать богослужение наше, то я переводила для него на русский язык все песнопения и молитвы, которые он трудно понимал на славянском языке.

Политическая жизнь кипела между тем. Не могу выразить торжественной радости, которую я испытала в великий день 19 февраля. Мы были, как всегда, у обедни в Михайловском дворце. Великая княгиня сияла счастьем. Вся наша семья была единодушна в этом чувстве. Несмотря на отдаленность, на ужасное состояние дорог, на свое личное горе и нездоровье, мой отец поспешил уехать в свое тверское имение, чтобы самому объявить своим крестьянам о постигшей их великой милости. Он собрал их в своем доме и прочитал им высочайший манифест с радостным волнением, со слезами счастья и благодарности. Впоследствии он чрезвычайно мудро и широко отделил им их надельные земли без всякого эгоистического расчета на удержание их в своей зависимости, и мы до сих пор пользуемся хорошими отношениями, которые такой образ действий установил между нами и бывшими нашими крестьянами.

У великой княгини Екатерины Михайловны была тогда новая фрейлина, красивая финляндка Alma Kothen. Мы встречались с ней еще в Риме, а через год, когда она приехала в Петербург с Авророй Карловной Карамзиной, она была назначена фрейлиной. Она была грациозна и изящна, представляя собой поэтический тип героинь скандинавских легенд, очень культурная, взлелеянная баловством всех окружающих ее и безмерной любовью своего отца (матери она лишилась в раннем детстве)[491]. Россия и придворная жизнь ей были незнакомы и, по существу, несимпатичны, но доброе сердце ее привязалось к встреченным ею в этом мире лицам, и мы с ней искренно подружились. В ней были симпатичны ее идеальность и неподдельная поэзия, в которой она витала и которая отделяла ее от светских мелочей и пошлостей. Высокая, гибкая, белокурая, со свежим цветом лица, всегда безукоризненно одетая, вдумчивая, но без всякой страсти, она пленяла всех, кто с ней встречался. Великая княгиня Мария Николаевна проводила лето на Сергиевской своей даче, мы виделись постоянно с принцессами, и там Альму тоже очень полюбили. В Ораниенбауме гостил в то время друг и товарищ герцога Мекленбургского Oertzen, владелец прекрасного имения Kittendorf, в соседстве Ремплина. Он также восхищался Альмой, которая смотрела на него, как на старика, хотя ему, в сущности, было немного более сорока лет. Он служил ей шапероном[492], когда она ездила верхом с другими кавалерами. Великая княгиня не разрешала ей таких поездок иначе, как в сопровождении Oertzen’а. Каково же было наше удивление, когда он сам объяснился ей в любви, прося ее руки. Она колебалась, но, тронутая его чувством и под влиянием отца, согласилась выйти за него замуж, что привело в негодование принцесс, и мы все жалели о ней. Однако этот брак оказался очень счастливым. Он сумел понять ее и устроить ее жизнь согласно ее вкусам, разнообразя ее поездками за границу и обществом интеллигентных лиц, которых он приглашал в свой замок. С тех пор мы не встречались уже с Альмой. Сначала мы переписывались, она обладала особенным литературным талантом в этом роде, но наши интересы так разъединились и наша русская жизнь была так серьезна и полна жгучих вопросов, что вряд ли оказалось бы возможным поддерживать долго чисто отвлеченную переписку. Я могла встретить ее в Италии год тому назад[493], но, зная, как она страстно относится к финляндскому вопросу[494], я предпочла не подвергаться неминуемому разочарованию, которое бы испытывала в беседе с ней, и сохранить в моем воспоминании образ красивой, поэтичной Альмы, какой она мне представляется в эти далекие дни.

Жизнь в Ораниенбауме текла по-прежнему. В начале лета обычное движение затормозилось рождением маленькой принцессы Марии[495], а потом я была отделена от всего, так как заболела скарлатиной. Моя мать разделила последующее засим мое заключение. К счастью, никто не заразился, и после первого тяжелого времени наше уединение в пустом большом Ораниенбаумском дворце было даже не без приятности. По возвращении нашем в общество в августе мы застали еще полное оживление. С обитателями Сергиевского устраивались шарады: сhant-paître (champêtre)[496], pas-rat-bol (parabole)[497]. Второй слог первой представлял ночное пастбище овец с Oertzen’ом в качестве пастуха, а Альма, освещенная ярким светом, являлась в облаках, изображая l’Etoile du Berger[498]. Эта картина была очень эффектна. Во второй шараде главное участие принял граф Григорий Александрович Строганов. В pas он представлял танцмейстера, а в rat вместе с князем Мещерским разыгрывал басню Lafontaine «Le rat de ville et le rat de champs»[499]. Потом мы уехали в Степановское, где остались до глубокой осени. Нам было хорошо, потому что не было разлада между внешней светскостью и нашим настроением. Мы занимались с сестрой нашей школой; начали собирать дворовых детей и сами учить их. Мы сблизились с нашими ближайшими соседями — семейством Ремер и владельцами большого имения Лотошина[500], Мещерскими[501]. К последним приехала сестра княгини Екатерина Васильевна Потапова. Муж ее только что был назначен с. — петербургским обер-полицмейстером, и они переехали из Варшавы в Петербург. Она только что провела несколько дней в Гатчине, где возобновилось блестящее осеннее пребывание, подобное тому, на котором мы присутствовали два года тому назад. Она рассказывала нам эпизоды их этого знакомого нам волшебного мирка. Екатерина Васильевна была олицетворенная доброта и милосердие, и я с ней коротко сблизилась со следующей зимы.

По возвращении нашем в город я стала искать реальной почвы для моей религиозности. Вся моя приподнятость, навеянная моими чтениями и размышлениями, требовала воплощения в жизни. Сравнительная роскошь, в которой я жила, была для меня как бы укором. В первый раз, на почве христианства, предстали передо мной социальные вопросы. Почему такое неравенство между детьми одного Отца небесного? Почему я, например, окружена попечением и обережена от всякого рода опасностей, а столько детей рождаются в нищете и самими условиями своей жизни обрекаются на погибель физическую и нравственную, не имея возможности развить свою душу и познать Бога? Следует ли буквально раздать все свое имущество? Уменьшится ли от этого на одну сотую сумма зла в мире, и имеют ли родители право лишать своих детей наследства, полученного от предков, и той культуры и воспитания, которые только возможны при обеспеченности материальной? Мне не с кем было говорить о волнующих меня вопросах, и я их перерабатывала, как умела, сама. Одно мне было ясно: то, что я должна была отрешиться от себя, т. е. от удовлетворения своих эгоистических желаний, и посвятить себя служению Богу в лице моих ближних. Первым делом мне нужно было непосредственное соприкосновение с этим миром страждущих, в отношении которых я чувствовала себя виноватой. Мне помог в этом умный и живой молодой священник о. Александр Гумилевский. Как все живые люди, у нас он был в загоне и в борьбе со своим начальством; но хотя его кипучая деятельность была кратковременна (он умер в молодых годах), он сумел создать в своем приходе на Песках первое приходское благотворительное общество, по типу которого развились все наши церковно-благотворительные общества, одно из лучших учреждений столицы, которое, несомненно, будет иметь большое значение, раз церковь и приход оживят новым духом. Он задумал возобновить существовавшее в первых веках христианства учреждение дьяконисс, выбирая их из женщин всякого сословия, не связанных монашескими обетами, остающихся в своих семьях, но посвящающих себя на служение и помощь бедным. Таких дьяконисс уже у него было несколько из числа его же прихожанок. Я случайно его встретила у Татьяны Борисовны Потемкиной, и все, что услышала от него, было мне крайне симпатично. На другой день я получила от него письмо, в котором он говорил, что почувствовал искренность в моих стремлениях «к доброделанию» и что на случай, если я, действительно, хочу работать на ниве Господней, то посылает мне адрес, где я найду, что делать. «Но не передавайте, — писал он, — Ваших денег через лакея, а выйдите из кареты, как самарянин слез с осла, и лично предложите Вашу помощь. Будьте православной дьякониссой», — заключил он. Это письмо принесла мне одна из его дьяконисс, скромная и кроткая девушка, на вид мещанка, одетая в черное платье, с черной косынкой на голове. Она мне сказала, что живет с матерью и работает, но находит время для служения бедным, идет, куда батюшка ей укажет, и что обряд посвящения ее состоял в молитве с ней и о ней батюшки с чтением Евангелия над ее склоненной головой. Письмо Гумилевского меня тронуло, и я на следующее утро отправилась пешком по указанному адресу. Меня сопровождала наша неоцененная Goussette[502], добрая, набожная, принимающая участие во всем, что нас касалось, никогда не отказывавшая нам ни в чем. Мы вошли в подвал, полный углами, — я в первый раз узнала, что это слово изображает. Кроме старухи Настасьи, о которой писал мне Гумилевский, было много другого народа, которые сперва с любопытством оглядели оставшихся навсегда неизвестными им посетительниц, а потом привыкли к ним и даже, как мне казалось, полюбили их. С Екатериной Васильевной Потаповой я ездила два раза в неделю по вторникам и пятницам в Таврическую школу, где преподавали добровольные учителя. Она имела один класс, а я другой. Кажется, что эту школу основал и ею руководил барон Михаил Осипович Косинский, ярый филантроп, которого я встречала у г-жи Потаповой. Она имела огромную деятельность и видела массу разнородных людей. Это первое движение 60-х годов, чуждое еще политической окраски и проникнутое искренней любовью к меньшей братии, было мне очень симпатично, и я примкнула к нему всем сердцем. Я также бегала в Крестовоздвиженскую общину и подружилась с сестрами, докторами и священником. Я чувствовала себя такой мизерной в сравнении с этими постоянными тружениками и смирялась в душе пред всеми и также пред рабочими, которые приходили в амбулаторию, из которых каждый имел свою грустную эпопею. Здесь я встречала баронессу Раден, которая часто приезжала в общину и оставалась иногда по ночам, чтобы дать возможность отдохнуть сестрам. Никто, кроме моей матери, не знал о моих похождениях. Мой отец запретил бы их, так как они расходились с его понятиями об облике великосветской барышни, а бабушка… — она сочла бы меня прямо за сумасшедшую и наложила бы свое веское veto, но моя добрая и умная мать поняла, что мне необходим был этот выход бушующих во мне сил, и охотно разрешала мне мои занятия, и даже помогала мне их осуществить. Все это я проделывала в утренние часы: в 7 часов я уже вставала, чтобы успеть со всем управиться. В третьем часу, наскоро позавтракав, соответственно переодевшись, я стремилась в придворной карете к великой княгине Екатерине Михайловне, заменяя ей фрейлину после свадьбы Альмы. Я выезжала с ней каждый день и очень часто у нее обедала. Великая княгиня испытала в декабре большое горе — маленькая принцесса Мария умерла в конвульсиях шестимесячным ребенком. Я была рада при таких обстоятельствах оказать хотя малую услугу великой княгине, которую так искренно любила и горю которой я сочувствовала от всей души. По причине этого траура праздников в Михайловском дворце не было.

Великая княгиня Елена Павловна была очень занята основанием консерватории, в чем главным исполнителем ее желаний был Антон Григорьевич Рубинштейн. Так как я опять стала ездить на маленькие музыкальные ее вечера, то имела случай слушать гениальную игру этого титана в области фортепьянной игры. Он изображал из себя целый оркестр по силе своего исполнения, и вместе с тем его пальцы пели на клавишах с удивительной тонкой прелестью. На этих вечерах постоянными посетителями были, между прочими, прусский посланник при нашем дворе и его супруга. Это был знаменитый граф Бисмарк, имя которого сделалось историческим через несколько лет. Идея единения Германии была его заветной мечтой с самого начала его дипломатической карьеры. Князь Горчаков рассказывал мне, что, будучи прусским посланником при Франкфуртском сейме, он уже развивал ему свой план о великой Германии и что все разговоры его с ним были на эту тему. Князь тогда состоял нашим посланником в Штутгарте. Впоследствии, когда он так блистательно осуществил свою мечту, встретившись с князем, он ему сказал: «Eh! bien, maître, êtes-vоus satisfait de votre élève!» Князь поклонился и ответил: «Comme le Perugin a pu être satisfait de Raphaël, l’élève a dépassé le maître!»[503] Прекрасная музыка и умные объективные разговоры были для меня приятным развлечением, которое я принимала без усилий. Не так было с балами, на которые мы должны были, хоть изредка, появляться. Первые балы были для меня настоящим мучением, и слезы были готовы брызнуть из моих глаз. Эта бальная музыка, которую я когда-то так упоительно любила, раздирала мое сердце, вызывая образы, исчезнувшие в вихре моих пройденных ощущений. Боже мой! Какая бездна разделяла меня от них. Мне казалось, что я пришелец из другого мира, и удивлялась, что внешность осталась все та же. Те же кавалеры подлетали ко мне, и я чувствовала в обхождении их какое-то безмолвное участие, которое меня трогало, но мне казалось, что каждый из них спросит меня: «Что тебе до нас и что нам до тебя?» Как все, что повторяется, сила этих впечатлений постепенно ослабевала. Я даже иногда забывалась и вдруг замечала, что мне по-прежнему весело. О, как я негодовала на себя в таких случаях! На другой день я приходила ранее часов к обедне в наш приходский храм Св. Пантелеймона и старалась воротить свое воображение к тому, что я считала единственным для меня путем; это состояние было тяжелое, потому что я чувствовала, что, несмотря на все, любовь к земной жизни осталась во мне несокрушенной и несокрушимой. На последнем балу у великого князя Николая Николаевича Михаил Николаевич прощался с нами, так как на другой день он уезжал на Кавказ, куда был назначен наместником. Во время мазурки он обходил всех нас, приговаривая: «Не поминайте меня лихом». Он был нам всегда очень симпатичен, хотя мы его менее знали, чем его брата, так как он всегда танцевал с замужними молодыми дамами, а Николай Николаевич был исключительно кавалером девиц. Молодая великая княгиня Ольга Федоровна уезжала с большой грустью. Она впоследствии передавала мне, как ей трудно было расстаться с Петербургом, в котором она познала так много счастья. Будучи небольшой германской принцессой, очень мало избалованной и никогда еще не выезжавшей из Карлсруэ, для нее очутиться русской великой княгиней в блестящей северной столице, во всей роскоши императорского двора, обласканной Императрицей Александрой Федоровной и, прибавляла она, «Аvec un mari comme le grand-duc»[504], — было осуществлением волшебной сказки наяву. Поэтому широкое поприще, ожидающее на Кавказе, ее мало прельщало, и она считала великолепную Колхиду, над которой она была призвана владычествовать вместе с великим князем, страной изгнания, раз этим отъездом разрушался ее достигнутый земной рай.

В то время Румянцевский музей был переведен в Москву[505], и заведующий им князь Одоевский должен был последовать за своим учреждением; его отсутствие было большим лишением для Михайловского дворца. Княгиня Ольга Степановна, его жена, заведовала училищем Св. Елены и находящейся поблизости богадельней для старух. Оба эти учреждения ей пришлось покинуть. Великая княгиня Елена Павловна заменила ее фрейлиной Раден и мной, передав первой училище, а мне богадельню. Этот знак доверия со стороны великой княгини я приняла со смущением, благодарностью и удивлением, разделенным также всей моей семьей, так как было принято смеяться над моей непрактичностью. Я никогда ничем не располагала и не имела понятия о счетах и о ценности вещей, и вдруг в мое единоличное распоряжение поступает целое учреждение и деньги на его содержание. Отчеты я должна была представлять великой княгине, а делопроизводителем мне назначили одного чиновника, некоего Краснопольского, с которым я была сначала страшно застенчива, так как не привыкла, чтобы меня считали начальством. Он был отличный человек и много мне помогал, чтобы разбираться в новом деле. Княгиня Одоевская прислала мне все старые счета, и я старалась изо всех сил уяснить себе нормальную стоимость продовольствия, цену на мясо, потребное количество на порцию и проч. Эти познания были плодом усиленной работы с моей стороны. Почти всегда я ездила в мою богадельню вместе с Эдитой Федоровной. Вспоминаю с удовольствием наши поездки; они были началом нашего тесного сближения. Окончив мое дело, я заходила к ней в институт и следила за ее обращением с девицами, учителями, воспитательницами, потом на обратном пути и в ее комнатах во дворце, где мы пили чай, я внимала ее речам, всегда проникнутым высокой мыслью и горячей любовью к людям. Я сообщала ей подробности моего управления и мои недоумения и просила передавать великой княгине мои замечания и просьбы. Сначала все дела проходили при ее посредстве, но вскоре затем великая княгиня приказала мне являться с моими докладами самой. Она принимала меня в своей уборной и выслушивала с ласковой добротой. В нескольких словах она быстро решала несложные вопросы, которым я придавала столько значения, потом удерживала меня у себя и с глазу на глаз беседовала со мной более или менее продолжительно. Она интересовалась моей малозначащей личностью, ставила вопросы, на которые я не могла не отвечать прямо, и говорила иногда о себе и о своей молодости, когда она воспитывалась в пансионе в Париже и когда она проводила праздничные дни в семействе подруги своей девицы Вальтер, племянницы знаменитого ученого Cuvier. Молодая принцесса находилась в обществе великих умов времени реставрации, и ее восприимчивый ум получил то влечение к научным интересам, которое она так благотворно использовала в ожидавшей ее сфере. Странно было слышать от этой важной и пышной великой княгини, так высоко державшей всегда знамя своего высокого положения, как она и сестра ее, принцесса Паулина (Нассауская)[506], сами расправляли единственные белые платья, служившие им неизменно на воскресных вечерах M-r Cuvier, жившего тогда в скромном помещении Jardin des Plantes[507]. Она, как мне теперь представляется, хотела предохранить меня от одностороннего мистического развития. Между прочим, она говорила, что вообще надо остерегаться слишком большого поклонения aux Archevèques et Directeurs de Conscience[508], прибавляя притом, улыбаясь: «С’est encore un subterfuge de la coquetterie féminine, car ce sont des hommes après tout!»[509] Когда она уезжала за границу, то я писала ей, по ее приказанию, каждые две недели. Эдита Федоровна устраивала для меня маленькие вечера, на которые она приглашала попеременно своих друзей, чтобы познакомить меня с ними. Она всегда говорила, что ничто так не развивает молодой женский ум, как общение его с мужскими зрелыми умами. Таким путем я узнала К. П. Победоносцева, Ю. Ф. Самарина, К. Н. Кавелина[510], П. П. Семенова, Ф. М. Дмитриева, Б. Н. Чичерина и других. Со всеми ними я осталась в личных дружеских отношениях. Беседы их расширили мой кругозор и познакомили меня с вопросами внутренней политики. Все мои новые друзья были тогда молоды и в расцвете сил, и во всех их чувствовалась горячая любовь к родине, разумный серьезный патриотизм, чуждый слащавой маниловщины, и живое упование на блистательную будущность России. Я очень наслаждалась этими скромными, но одушевленными вечерами. Но, увы! Применение к жизни великодушных идей не осуществилось, как мы ожидали, в дружной работе всех классов на благо родины. Борьба вокруг них не стихала. С одной стороны, старый режим косился на начатые реформы, с другой, революционный элемент находил их недостаточными и забегал вперед, требуя большего и требуя его немедленно. Появилась обличительная литература, вдохновленная нигилистическим духом. От идей перешли к делам, и в один прекрасный день значительная часть Петербурга запылала зловещим пожаром[511]. Мнения расходятся касательно этого явления. Иные думают, что это был результат простой случайности. Мне же представляется, что если даже первая искра была случайная, она была подхвачена революцией и явилась как взрыв не изведанной еще, но грозной стихийной силы. К начинающемуся еще нигилистическому движению примешалось польское сепарастическое брожение. Когда Государь прибыл в Варшаву, он был встречен просьбами о перемене отношений к Польше. Не предрешая ничего, Государь остановил их слишком пылкие желания словами: «Pas de rêves, messieurs, pas de rêves!»[512] Несмотря на то, общее либеральное веяние, охватившее Россию, сообщилось полякам, и они присоединились к русским нигилистам в общем движении против порядка. Начались аресты, цензурные запрещения и проч., и консервативная партия торжествовала, указывая на правильность своих предупреждений.

Великая княгиня Елена Павловна была грустно поражена таким результатом своих великодушных намерений и возбуждением против нее в обществе. Думаю, что под влиянием своих разочарований она, будучи осенью в Женеве, говорила Навилю, известному женевскому философу и ученому, о своем утомлении и желании оставить политическую жизнь и замкнуться в семейные интересы. Об этих разговорах я слышала от Навиля самого, и он также передавал мне о своем совете продолжать обширную деятельность, которая была ее призванием. Думаю также, что мысль об отстранении себя от дел была также навеяна неожиданной встречей, происшедшей с ней в Женеве. Оказалось, что в той же гостинице, где она остановилась, находилась m-me André, рожденная Вальтер, та самая племянница Кювье, которая была ее первой подругой в молодости и которую она с тех пор не видала. Пути их разъединились в самые противоположные стороны. Принцесса Виртембергская, переселившись в Россию, как супруга великого князя Михаила Павловича, испытала все, что жизнь может дать в смысле земного величия. M-lle Вальтер, очень красивая, вышла замуж за банкира m-r André, владеющего миллионным богатством, и в своей сфере имела некоторую долю значения. Но еще в очень молодых годах она отказалась от света, чтобы посвятить себя всецело служению Христу, как то указывала ей ее глубокая христианская вера. Она создала много полезных учреждений в Париже и в Версале и была душой религиозных миссий в Италии и Франции. Она имела огромное личное влияние, так как владела даром красноречия и убежденным словом, а главное, согласовала свою жизнь со своими принципами. Она считалась в роде mère de l’Eglise[513] в евангелических кружках. Более пятидесяти лет подруги не видались, и вот им пришлось сводить итоги проведенных жизней. Великая княгиня была поглощена разговорами с m-me André. Думаю, что ее оскорбленная душа нашла облегчение в той сфере, куда ее вводили эти беседы. Уезжая из Женевы, она пожелала взять с собой чтицу, которая поддерживала бы ее в этом направлении. Выбор пал на m-lle Guldin, которую она и привезла в Россию. Но пришлось великой княгине мало воспользоваться ее услугами. Многосторонняя кипучая петербургская жизнь с ее разнородными интересами охватила ее снова, и строгая Guldin с удивленными глазами и угловатыми движениями являлась среди шумной и пестрой жизни Михайловского дворца, не умея принимать в ней участия.

Предшествующее лето мы провели все, по обыкновению, в Ораниенбауме. У великой княгини Елены Павловны гостил, между прочими, известный архимандрит Порфирий Успенский, один из первых ученых знатоков Востока. Его многотомные труды составляют клад для изучения восточных церквей, в том числе арабских и коптских, и никто лучше его не был бы в состоянии поддержать связь с ними и нашей церковью и завоевать для России преобладающее положение в Иерусалиме. Оттого он стремился туда всеми силами своей души, и великая княгиня вместе с Татьяной Борисовной Потемкиной усиленно просили назначения его начальником нашей миссии. Но, как всегда бывает, около выдающихся людей зависть и сплетни свивают свои недостойные интриги. Вместо первоклассного ученого и высокообразованного человека назначили удобного невежественного монаха[514], и влияние наше на Востоке утратилось и на этом поприще. Порфирий часто приходил к моей матери, и я слышала его умные беседы. С нашим семейством связь его была давняя, так как он состоял при посольской церкви в Вене во время нашего пребывания в этой столице, и мой брат, родившийся там, был единственным младенцем, которого он крестил в своей жизни. Он так боялся держать новорожденного ребенка в своих руках, что не решался погрузить его в купель, а облил его прежде иорданской водой, нарочно привезенной моей матери маршалом Мармоном, совершившим путешествие к Святым местам.

Для подания помощи потерпевшим от пожара[515] был устроен комитет. Екатерина Васильевна Потапова была назначена председательницей его. Она часто приезжала к Ораниенбаум, где интересовались ее деятельностью. Муж ее, Александр Львович, также был приглашен. С ним говорили, особенно о польском вопросе, который он хорошо знал по своей прежней службе в Варшаве. Брожение было большое. Растерявшийся князь Горчаков умер. После него был назначен граф Ламберт с миссией вести умиротворительную политику, но, к несчастью, он также вскоре скончался, и одновременно застрелился военный начальник генерал Герценцвейг[516]. Эти три события произвели сильное впечатление, особенно самоубийство Герценцвейга, по своей загадочности; полагают, что оно было следствием американской дуэли, при которой один из соперников обязывается лишить себя жизни, если жребий упадет на него. Пока власть бездействовала, революция организовалась, и тайное правительство приобретало более влияния, чем официальное. Крайняя партия надеялась на успех вооруженного восстания, опираясь на вновь ознаменовавшее себя революционное движение в России и на симпатии Франции, на которую они рассчитывали для активной поддержки. Они мечтали не только о восстановлении Царства Польского, но о присоединении к нему всего Западного края с Киевской губернией до Черного моря, и уже издавались географические карты с таким распределением земель. Другая партия, более благоразумная, с маркизом Велепольским во главе, желая воротить Польшу к положению до 30-го года, просила наместником великого князя Константина Николаевича. Эта комбинация была принята, и великокняжеская чета выехала на свое вице-царство в августе месяце. Но на другой день после приезда их в Варшаву, в первый же выезд великого князя, он сделался жертвой покушения, от которого получил легкую рану в предплечье[517]. Ярошинский был повешен, но политика любезностей продолжалась, хотя настоящий пример лишний раз доказал, что уступчивость во время беспорядков ведет к усилению, а не к укрощению их. Это наконец понял маркиз Велепольский, когда, истощив все умиротворяющие меры, он посоветовал забрать разом под видом рекрутского набора всех намеченных революционеров. Это произошло 11 января 1863 года, и с тех пор началась открытая боевая революция. В Вильне Муравьев действовал решительнее, и как ни круты или даже жестоки были его меры, но волнение было подавлено скорее и стоило меньше жизней. Помощь, которую поляки ждали от Европы, выразилась в надменных нотах, препровожденных нашему правительству от лица всех держав, предъявлявших свои требования к России касательно Польши. Национальное патриотическое чувство не было еще тогда утрачено в нашем обществе, подобно тому, как мы с недоумением видели это во время Японской войны, когда русские люди радовались поражениям России. До такого позора не дошли враги правительства, и под влиянием горячих статей Каткова все стали, как один человек, готовые отстоять цельность государства и поддержать его честь. Блестящие ответные ноты князя Горчакова нашли отголосок в сердцах всех сынов России, и, конечно, твердая сплоченность нации, готовой дать отпор всяким внешним посягательствам, остановила дальнейшее вмешательство в наши дела, ограничив его этими безрезультатными протестами.

8 сентября [1862 г.] Государь и все наличные члены царской фамилии открывали в Новгороде памятник тысячелетия России. Наши великие княгини были в то время за границей, а мы в деревне. Там я получила письмо от Марии Максимилиановны, описывающей это торжество и энтузиазм всего народа, прибавляя к тому: «De tels moments donnent du courage à notre bien-aimé Empereur!»[518] Выдающимся событием следующей зимы (63-го года) была для меня свадьба Марии Максимилиановны с принцем Вильгельмом Баденским. Мы были с ней очень дружны. Сколько приятных дней и вечеров мы провели вместе в Мариинском дворце или на Сергиевской даче. Мы приезжали туда почти каждый день, тем более что мой отец живал там часто, занимая красивый отдельный домик в парке. Устраивались большие катанья в разных экипажах с участием обитателей всех прибрежных дворцов, оканчивающиеся чаепитиями в том или другом из павильонов. Кроме того, мы искренне по-дружески обменивались мыслями на почве культуры и общих идей. Иногда мы вместе занимались, читали Шекспира под руководством m-r Shaw, умного английского профессора, знатока своего дела. Одним словом, жизнь наша переплеталась многими нитями, и разрыв их вследствие переселения принцессы в Германию имел свою грустную сторону. Мы давно были посвящены в желания ее сердца касательно этого брака, на который великая княгиня сначала не давала своего согласия, и потому были свидетельницей ее радости, когда согласие это было даровано, и она была объявлена невестой. Конечно, озарение первых дней не обусловливает еще бесконечного счастья всей последующей жизни. Она так сильно любила Россию, что одна разлука с родиной должна была быть для нее незаменимым лишением. Когда много лет спустя я посетила ее в Карлсруэ, то она показала мне шкатулку, наполненную русской землей, которая стояла в ее образной посреди икон.

Свадьба происходила в конце января [1863 г.], вечером, в Зимнем дворце. Мы были в числе ее bride’s maids[519]. Всех нас было шесть, вот они: не считая нас, Евгения Максимилиановна, княжна Мария Элимовна Мещерская, графиня Мария Егоровна Толстая (впоследствии Орлова-Давыдова) и графиня Мария Борисовна Перовская. Все мы были одеты в одинаковые платья из белого тарлатана[520] с воланами и белыми широкими кушаками и с гирляндами из белых liserons[521] с зеленью и выступали попарно сейчас же за царской фамилией. До начала шествия мы находились в комнатах Императрицы Марии Александровны со всеми членами императорской семьи и окружали Марию Максимилиановну, подавая шпильки, пока ей накалывали ее кружевной вуаль за парадным туалетом. Пребывание в Ораниенбауме началось рано, так как ему не предшествовала обычная остановка на Каменном острове, из-за ожидаемого великой княгиней рождения ребенка, оказавшегося принцем Михаилом Георгиевичем[522]. По поводу наречения ему имени вышла размолвка между великой княгиней Еленой Павловной и ее зятем. Великая княгиня настаивала, чтобы новорожденный носил имя своего деда, покойного великого князя, а герцог желал назвать его Карлом по имени своего дяди. Размолвка вышла довольно серьезная, так как герцог не желал уступить — помирились на соединении обоих имен, и его назвали Charles-Michel, но обостренные отношения продолжались еще некоторое время, и другие дворы принимали участие во взаимных пререканиях.

Постоянное общество Китайского дворца увеличилось еще с прошлого лета появлением новой фрейлины Екатерины Петровны Голохвастовой, племянницы княжны Львовой, красивой, разумной, давно знакомой уже Михайловскому дворцу. В это же лето были приглашены Зубовы. Они только что приехали из-за Урала, где провели последние два года. После блестящего для Марии Николаевны 60-го года, когда она дебютировала с таким выдающимся успехом, они должны были оставить Петербург, так как родители обоих, оба очень состоятельные[523], почему-то отказались покрыть незначительные сверхсметные расходы, которые они принуждены были сделать для первоначального своего обзаведения. В силу этого непонятного упрямства он принужден был оставить Кавалергардский полк и академию, в которую он только что блистательно поступил, а она — отказаться от среды, в которой она успела завоевать столько симпатий. Зубов принял место мирового посредника в далеких пермских пустынях, где у отца его было большое имение, и вот жена его, избалованная дитя юга, оказалась переброшенной в дикий край, куда можно было добраться только после многодневного путешествия, где пристанищем для нее служил деревянный флигелек, лишенный всякого комфорта, не говоря уже об эстетике, и где, к довершению всего, она проводила долгие дни в полном одиночестве, так как огромные расстояния края принуждали ее мужа почти к постоянному пребыванию в тарантасе. У нее уже была маленькая девочка[524], и ожидалась вторая. Самой же ей только что минуло двадцать лет. Единственным живым существом около нее была старая французская няня ее Rose, воспитавшая ее и окружавшая маленькую Аду теми же заботами. Она, живая, общительная, привыкшая к веселой неаполитанской природе и ее жизнерадостным жителям, была охвачена невыразимой тоской в этом суровом безмолвном крае и, глядя на серые озера Сибири, вспоминала о лазурном прибрежье своей родной страны и со слезами на глазах пела дивным голосом свою милую Santa Lucia[525]. Зиму она провела в Екатеринбурге, так как домик в деревне был крайне холодный, там родилась вторая дочь ее Stella (Мария)[526], и она разом завоевала сердца всех обитателей. Мария Николаевна была настоящей царицей этого провинциального города, жители которого остались ей преданными на всю жизнь и не прерывали с ней отношений, несмотря на то, что она уже никогда не возвращалась в Пермскую губернию. В Ораниенбауме мы обрели ее по-прежнему блистательной, полной ума, жизни, юмора, пения, веселья, но слышна была в ее смехе нота надорванных ее нервов. Она часто приходила к моей матери, прося совета, как устроить свою будущность. От полка Зубов был оторван, а в Куяш они не были в силах зарыться снова. Ему всего было 26 лет, и он искал себе дела. Ко всем комбинациям примешивались денежные соображения. Все это она рассказывала со слезами, вперемешку с неожиданными комическими выходками, в образных выражениях, с пылкостью южной натуры и доверием ребенка, ищущего опоры. Везде она была душой общества. Ее бабушка была знаменитая певица Каталани, вышедшая замуж за французского графа Valаbrègue. Она унаследовала от нее чудный голос и музыкальный слух, и пение ее, легкое, мелодичное, непосредственное, было истинным наслаждением для слушателей.

Граф Фредро по-прежнему был частым посетителем Ораниенбаума, равно как и Сергиевской дачи, где он одинаково был оценен, блестящий, как всегда, хотя политические события Польши отражались на его настроении. Он читал нам иногда свои красивые стихи, между ними было комическое обозрение Петербургского общества от лиц якобы двух vieux célibataires, Zips et Perdreau[527] (его друг, музыкант Леви, и он). Zips написал на них музыку. Коснувшись Зимнего дворца, он так характеризует его обитательниц:

Demoiselles d’honneur aimables perce-neiges

Des frimas de la Cour, Vestales des Palais

Qui voilez votre rite aux regards sacrilèges

En attisant vos feux par des romans anglais,

Mélange superfin de nonne et bayadère,

Рar vos discours béats, par vos propos légers,

En assiégeant les coeurs des Grands de cette terre

Vos coeurs aussi par eux sont souvent assiégés[528], и проч.

Одним из постоянных посетителей Ораниенбаума был дипломат Еверс, бывший посланник, не помню, при каком дворе, а тогда занимавший высокий пост в Министерстве иностранных дел и очень приближенный к князю Горчакову. Он был очень приятен и остроумен и прекрасно осведомлен обо всем, что касается нашей международной политики. В другом роде был князь Сергей Николаевич Урусов, приезжавший также при первом своем досуге. Не касаясь его значения как государственного человека, скажу только, что он очень оживлял наше общество: был разговорчив, юмористичен, прекрасно читал нам вслух Гоголя, и его гибкий ум отличался в любимой нашей игре secrétaire. Жаль, что столько перл остроумия пропало, но герцог неумолимо уничтожал, по прочтении, все анонимные билетики, авторы которых принадлежали иногда к разряду самых блестящих современных умов, как то: князя Горчакова, князя Вяземского и португальского посла графа Мойра (женившегося на русской графине Апраксиной) и многих других. Великая княгиня Мария Николаевна также принимала участие в этой игре. Вообще, мы очень часто виделись с обитателями Сергиевского. Наша дружба с Марией Максимилиановной перешла к милой сестре ее. Иногда Евгения Максимилиановна приезжала к нам утром, и мы вместе рисовали пейзажи около живописного места в парке близ дома Петра III[529]. Мы с трудом ограждались от массы комаров, жужжащих вокруг нас и кусавших нас немилосердно. У них мы бывали большей частью вечером.

Раз мы приехали под присмотром графини Толстой на целый день в Гостилицу. Нам было, как всегда у доброй тети, приятно. Гуляя втроем по парку, мы вошли в грот с холодным родником. К одной стенке скалы была приделана икона с лампадкой, и перед ней горячо молился человек. Когда мы взошли, он поклонился нам, и мы с ним заговорили. Оказалось, что его зовут Маньковым[530], что он купец и что приехал хлопотать о поддержании православной миссии в Алтайском округе. По его словам, калмыки, кроткие по природе, с радостью принимают учение Христово, и из калмычек уже устроилась в Улале община сестер милосердия для распространения христианства примером христианской добродетели. Теперь необходимо было устроить пункт миссионеров с широкой материальной поддержкой и соорудить походную церковь при вновь устроенной общине. Для достижения этой цели он прибыл в Петербург и, как все нуждающиеся, нашел пристанище у Татьяны Борисовны. Об его заветном желании он и молился так горячо, когда мы вошли в грот. Появление наше показалось ему ответом на его молитву, в уповании, что мы посланы в помощь ему. Мы были очень заинтересованы его рассказами, и восторгу его не было предела, когда он узнал, что одна из трех девиц, уже так обрадовавших его одним своим появлением, была родная племянница Государя. Действительно, мысль его получила свое осуществление: был послан начальником миссии преосвященный Владимир. Татьяна Борисовна была душой этого дела, и в ее доме собирались комитеты. Мы также содействовали, как могли. Между прочим, образа иконостаса для Улалинской церкви были написаны масляными красками кружком девиц, в котором я участвовала. Мы собирались для этого у графини Марии Владимировны Орловой-Давыдовой. Мое личное участие выразилось в исполнении двух больших образов для обоих боковых дверей иконостаса: архангела Михаила и первого мученика Стефана. Много лет спустя я встретила после турецкой войны в одном из военных госпиталей раненого солдата из Барнаула. Мы разговорились с ним о его родине, и он сказал мне, что хорошо помнит наш походный иконостас, продолжающий служить миссионерским целям. Меня это очень обрадовало.

Осенью мы принимали молодого Короля греческого Георга, сына датского Короля Христиана VIII[531], только что избранного греческим Королем вследствие непроизвольного отречения Короля Оттона. Его первый визит был в Россию, где он принят был Государем со всеми почестями, подобающими его высокому новому сану. Ему было только 16 лет, и до тех пор он воспитывался в Морском училище[532], ничем не отличаясь от своих товарищей. В Ораниенбауме в честь его был парадный обед, а вечером были танцы. В его свите было несколько умных людей — я получила впечатление, что политическое положение в Греции было далеко не спокойное и что понадобится много такта молодому Королю, чтобы лавировать между столь обостренными отношениями партий.

Около 20 сентября мы уехали наконец в деревню, где стали вместе с сестрой устраивать небольшие школы грамотности в каждой деревне, причем учителями были наши же прежние ученики, обучавшиеся в усадьбе. Но пребывание наше в деревне внезапно сократилось. Мамá получила известие об опасном состоянии здоровья бабушки и сейчас же уехала в Петербург, а мы последовали за ней через несколько дней в сопровождении Goussette. Бедную бабушку мы нашли в безнадежном состоянии по слабости, однако в полном сознании. Она даже не ложилась в постель, но скончалась, как она жила, без самопослабления и в спокойном величии непоколебимой веры и покорности воле Божией. День смерти ее был 12 октября. По странной случайности, в то же число, но 13 лет тому назад умер мой дед князь Борис Алексеевич Куракин, с которым она прервала всякие отношения при жизни, а в то же число 12 октября умерла теща его, другая княгиня Анна Александровна Голицына, которая также была непримирима с ним. Может быть, такое совпадение не имеет значения. Может быть, это доказательство того, что в другом мире временные обиды исчезают и что там, в светлой атмосфере всепрощения и любви, забудутся те тени, которые омрачали отношения людей между собой. Смерть бабушки была крупным событием в нашей жизни, так как она занимала в ней значительное место. Она давно уже оставила двор и свет и нелицемерно любила сравнительное свое уединение, окруженная родными и друзьями, много читая и следя за современными событиями, о которых судила с удивительно ясной проницательностью. В другом очерке я написала о ней несколько слов[533]. Позволяю себе переписать часть их здесь, так как все, что я могла бы сказать о ней, было бы пересказом уже раз сказанного.

«Княгиня Анна Александровна была дочь фельдмаршала князя Прозоровского и княгини Анны Михайловны, рожденной княжны Волконской, статс-дамы и гофмейстерины при вдовствующей Императрице Марии Федоровне, супруге Павла I. Живя со своей матерью, она была вместе с тем свитной фрейлиною Императрицы и сохранила до конца своей жизни благоговейное воспоминание об этой Государыне. Воспитанная в школе ее, она приобрела привычку к строгому порядку в жизни, к постоянному труду и, вопреки обычаям изнеженного тогдашнего общества, к ходьбе во всякую погоду, к открытым окнам и даже к сквознякам. Характер у нее был благородный и независимый, и Королева Нидерландская[534] писала о ней, узнав о ее смерти: „J’ai beaucoup connu la рrincesse Golitzine, née р-sse Prozorovsky, dans ma jeunesse. C’était une personne aussi noble de naissance que de caractère“[535]. Выйдя замуж за князя Федора Сергеевича Голицына, она принесла ему громадное состояние, так как оба князя Волконские[536], братья ее матери, скончались бездетными, и все состояние перешло к ней. Князь Федор Сергеевич любил роскошную светскую жизнь. Дом их (теперешнее французское посольство на Французской набережной) был одним из самых блестящих того времени. Каждый вечер у них собирался цвет тогдашнего высшего общества, нередко бывали приезжие иностранные принцы и члены царской фамилии, отношения с которыми были установлены целым рядом поколений. Княгиня не любила светской жизни, предпочитая чтение серьезных книг и занятия с детьми, но в угоду мужу и в силу чувства долга, краеугольного камня ее жизни, она принимала участие во всех собраниях, где блистала своим умом. Летом они уезжали в саратовское имение Зубриловку всем домом со всеми чадами и домочадцами. Детей было семь человек (кроме того, двое умерло в раннем возрасте), и в нескончаемом караване такого переселения народов был, между прочим, целый дилижанс с учителями. В Зубриловке был основан матерью князя, княгиней Варварой Васильевной (племянница князя Потемкина) на собственные средства институт для девиц, с целью воспитывать дочерей местных дворян. Этот институт пользовался покровительством Императрицы Марии Федоровны, и она имела в нем своих стипендиаток. В Зубриловке часто гостил Иван Андреевич Крылов. Он сочинял для детей пьесы, которые они разыгрывали. Однако, как ни велико было состояние Голицыных, огромные расходы и страсть владельца к покупкам и променам в конце концов сильно расстроили их дела. Граф Рибопьер говорил: „Mon cousin Théodore a la passion du troc; il troque une terre contre une maison, une maison, contre une voiture, une voiture contre une tabatière“[537], так что, в результате, у него оказывалась табакерка. Эта шутка метко характеризует способ ведения им дел. В цвете лет он умер после краткой болезни, оставив молодой вдове, убитой горем, восемь миллионов долгу. Положение княгини было тяжело. Трудно было ей, никогда не занимавшейся делами и имевшей всегда почти неограниченные средства, встретить грозящее разорение. Дом в Петербурге, дача в Царском Селе (ныне графини Елизаветы Владимировны Шуваловой), картинная галерея, бриллианты — все было продано, и княгиня уехала с детьми в Зубриловку, где прожила безвыездно пять лет. Эти годы, проведенные в деревне, были светлой эпохой в воспоминании детей. Живя в здоровой деревенской атмосфере, в прекрасном дворце, откуда они на лето переходили в так называемый китайский дом, они развивались и крепли здоровьем под строгой дисциплиной матери, которая систематически направляла их гигиену и занятия, предоставляя им большую свободу для игр и движений на воздухе. По переезде в Петербург после пятилетнего отсутствия строгий строй жизни продолжался. Старшие сыновья поступали на военную службу, моя мать разделяла жизнь бабушки. Каждое утро в восемь часов во всякую погоду они ходили гулять по набережной и пустым улицам Петербурга в сопровождении целой своры собак, которых бабушка очень любила, и при всех состоял карлик Иван Васильевич. Когда в дни церковных служб они являлись к обедне в 10½ часов к Татьяне Борисовне Потемкиной, то до этого времени они успевали обойти большую часть города. Занятия чередовались, заполняя весь день. Эта привычка к пунктуальности стала основанием характера моей матери, которая проводила эту черту и в нашем воспитании. Такова была моя бабушка, строгая и властная, но крепко любящая тех, которых она любила. Я чувствовала, что пользовалась ее особенным расположением и любила ее искренно. В обществе она была известна под названием „la Princesse Théodore“»[538].

Из-за нашего траура мы в этот сезон не выезжали. Великая княгиня Елена Павловна, возвратившаяся из-за границы, привезла с собой свою племянницу, принцессу Елизавету Видскую[539], которая пробыла всю зиму в Михайловском дворце. M-lle Guldin нашла наконец применение себя к делу, так как была назначена, чтобы состоять при ней и сопровождать ее при выездах и прогулках. Великая княгиня желала предоставить принцессе развлечения светской жизни, но из-за грустной причины не удалось этого исполнить, так как вскоре после приезда в Петербург принцесса получила известие о смерти отца своего[540] и, вследствие полученного потрясения, заболела сама. Мы ее уже до этого печального случая знали, так как великая княгиня познакомила нас с ней с первых же дней после приезда, и ее глубокий траур составлял новую связь с нами. Она была умна, культурна, интересовалась всем, легко восторгалась, имела вдумчивое направление ума вследствие серьезной жизни, которую она вела дома среди заботливой матери[541] и болезненного отца. Говорила она также с большой нежностью о младшем брате ее[542] и о дружбе своей с принцессой Алисой Английской, впоследствии великой герцогиней Гессенской — матерью нашей Императрицы Александры Федоровны. Она любила литературу и сама хорошо и легко писала, и впоследствии завоевала себе почетное место на этом поприще под псевдонимом Carmen Sylva[543]. Мы сразу нашли с ней много точек прикосновения и искренно подружились. Еженедельно мы собирались для чтения Шекспира с ней и с двумя принцессами: Евгенией Максимилиановной и Екатериной Петровной Ольденбургской. Собрания происходили попеременно у одной из трех принцесс, каждая из нас имела пред собой свой экземпляр Шекспира и читала свою роль. Принцесса Елизавета с особенным оживлением и выражением представляла избранное ею лицо. Иногда была музыка, даже два раза сам Рубинштейн играл, иногда m-me Volnys великолепно читала нам драматические произведения французских авторов. Ее чтение можно было назвать представлением, столько драматизма и жизни она в него влагала. Нередко Эдита Федоровна звала принцессу и меня к себе, мы втроем читали и обменивались мыслями по поводу читанного, касаясь потом многих вопросов. Она была нашим ментором. Многое, что принцесса видела в Петербурге, под умным руководством ее она старалась впоследствии применить в своем отечестве, когда сделалась Королевой румынской, и до самой смерти баронессы не переставала быть с ней в мысленном общении и в довольно частой переписке. Я же более не встречалась с ней, но получала несколько раз приветствие ее через румынских посланников или случайных общих знакомых.

В этом году[544] состоялось первое брачное торжество в нашей семье. Мой двоюродный брат Анатолий, младший из всех, поразил своих родителей и нас, объявив о своем намерении жениться на княжне Елизавете Михайловне Волконской. Ему было только 19 лет, и нам трудно было считать его за серьезного человека. Выбор его был, впрочем, прекрасный. Нужно сказать, что родители невесты давно разъехались, и потому, окончив институт, она временно находилась у родного своего дяди (брата матери) князя Паскевича. 29 апреля эта детская идиллия увенчалась бракосочетанием в церкви Татьяны Борисовны, и продолжение жизни их было только развитием их счастья. Мы уехали в Степановское после свадьбы и той же весной присутствовали при освящении нашей домовой церкви, устроенной летом отцом в память моего покойного брата Бориса. Это событие произошло в Духов день при большом торжестве, великолепной погоде, огромном стечении народа и в присутствии нескольких официальных лиц. Церковь во имя Святых князей Бориса и Глеба вся посвящена воспоминаниям о моем брате, и вместе с тем для меня она служит живым памятником о моем отце, по мысли и по указаниям которого все, до малейших подробностей, было исполнено. До сих пор совершаются постоянные службы в ней во время нашего пребывания там, и этот уголок обширного дома соединяет всю усадьбу и нередко ближайших крестьян в молитвенное общение с нами. Мне отрадно, когда я вижу бывших учеников, возвращающихся с отхожих заработков, спешащих в наш храм, чтобы присоединиться к хору, в котором они участвовали в детские годы. Долго ли еще придется нам жить в таких мирных и взаимно благожелательных отношениях с окружающим нас народом?

В это лето было знаменательное по своим последствиям первое официальное посольство, отправленное Японией к европейским дворам. Дух преобразовательных реформ коснулся этой страны, и партия, поддерживающая их, стала настолько сильна, что микадо[545] решился завязать сношения с Европой для изучения ее государств и учреждений. Первое посещение было в Россию, где оно сопровождалось большим торжеством. По поводу приема послов был назначен большой выход в Зимний дворец. Согласно полученной повестке, мы поехали туда из Ораниенбаума. Государь с Императрицей стояли у трона, вблизи от них помещались особы царской фамилии, а потом и мы в обычном порядке придворных чинов. Когда желтенькие человечки, одетые в свои японские шелковые балахоны, выползли из боковой двери и, согнувшись в три погибели, стали пред лицом белого царя, мы на них смотрели с снисходительным любопытством. Один из них вынул длиннейший сверток бумаги и, ради вящего благоговения, стал шепотом читать, что оказалось приветствием микадо к нашему Государю. Чтение продолжалось так долго, и в глубокой тишине шепот шипел так комично, что вся зала с трудом оставалась в надлежащей серьезности — даже по лицам их величеств пробежала неудержимая улыбка. Я присутствовала при этом событии в 1864 году, и вот, ровно сорок лет спустя, имела несчастье видеть гигантское развитие этой скромной посадки первого зернышка европейской культуры и быть свидетельницей той ужасной силы, которую эта азиатская страна успела собрать за это время и обратить против нас. А мы переживали только первое действие страшной драмы, которая готовилась разыграться в более или менее близком будущем. Наши дети будут призваны принять в ней участие. Чем разрешится эта борьба двух миров? Не хочу облечь в слова гнетущие меня опасения. Хочу надеяться и верить. Одно только, что способно более всего поколебать мою веру в жизненность России, это — то угашение духа, так заметное в последние годы, то постепенное исчезновение драгоценного сокровища, выведшего наш народ из всех бед его многострадальной истории, — веры в Бога и любви к родине. Эти два могучих рычага всякой плодотворной жизни уже утрачены современными руководителями судеб народных, и они работают с сатанинской ненавистью, чтобы вырвать их также из сердец масс.

В свете тогда блестели две звезды. Это были две фрейлины большого двора: княжна Мария Элимовна Мещерская и Александра Васильевна Жуковская. Мать последней уже умерла[546], и в участии, которое было принято в судьбе дочери воспитателя Государя[547], было забыто желание, высказанное им самим, даже просьба, чтобы дочь ее никогда не была бы взята ко двору. Действительно, особенно для нее, для некоторых сторон ее характера, придворная почва была исключительно опасна. Она не была особенно хороша собой, кроме очень красивых серых глаз, которым она придавала иногда вдумчивое и мечтательное выражение. Были у нее великолепные белокурые волосы и свежий цвет лица, черты же ее были скорее крупные, рот с выдающимися вперед белыми зубами. Туалеты ее были превосходны по вкусу и роскоши, и она умела исправлять массой тюля и длинными буклями не совсем правильную линию ее стана. Она была умна, образованна, особенно сведуща в немецкой литературе, которую очень любила, умела применяться ко всякого рода собеседникам и пользовалась большим успехом у мужчин, не стесняясь никакой темой разговоров. Княжна Мещерская была необычайно красива, дивно сложена, довольно высокого роста, ее черные глаза, глубокие и страстные, придавали ее изящному лицу из ряда вон выходящую прелесть. Звук голоса ее был мелодичен, и на всем существе ее наложена печать какого-то загадочно-сдержанного грустного чувства, очень обворожительного. Обе эти девицы жили в том же коридоре Зимнего дворца и были очень дружны между собой, деля успехи на арене большого света, и являлись везде выдающимися светилами. Молодые великие князья не оставались равнодушными к их чарам и на всех балах много с ними танцевали. Так было, между прочим, на великолепном костюмированном балу, данном княгиней Кочубей в ее дворце, купленном с тех пор великим князем Сергием Александровичем[548]. Этот праздник в роскошных залах Белосельского дома мог поистине сравняться с самыми великолепными царскими приемами. Вся императорская фамилия на нем присутствовала. Marie Мещерская была облечена в прекрасный восточный костюм, весь белый с золотом, как нельзя лучше пригнанный к типу ее красоты и немного смуглому цвету ее плеч. На нее можно было заглядеться, она была движущаяся картина. Саша Жуковская была в группе девиц, привезенных на бал великой княгиней Марией Николаевной. Между ними Катя Мещерская (ныне графиня Клейнмихель), высокая, эффектная, с роскошными волнистыми распущенными золотистыми волосами, украшенными диадемой бриллиантовых лучей, изображала солнце, Евгения Максимилиановна — луну, Саша Жуковская — l’étoile du matin[549] (вся в розовом тюле) и Мери Перовская — комету. Сама же великая княгиня, привезшая их, взяла на себя роль crépuscule[550]. Помню этот бал, в особенности потому, что он был последним моим девическим балом. Весной я была объявлена невестой.

Весной же предполагалось бракосочетание Цесаревича с датской принцессой Дагмарой. Помолвка уже состоялась, и все, что нам приходилось слышать о молодой принцессе, вселяло в нас симпатию к ней и радость о приобретении ее для России. К несчастью, здоровье жениха подавало причины для беспокойства. Он сильно переменился и жаловался на боли в спине. Граф Сергей Григорьевич Строганов, его попечитель, твердый к себе и неумолимый к другим, не хотел признавать его больным и побуждал его к спартанскому пренебрежению своего недуга, — однако было решено, что наследник проведет зиму в Ницце, где также находилась Императрица. Увы, южный климат не приносил ожидаемой пользы молодому страдальцу. Состояние его все ухудшалось, все окружающие видели крайнюю опасность, в которой он находился, кроме графа Строганова, который не хотел ее видеть, и Императрицы, которой, по несчастному обычаю дворов, не докладывали правды, боясь причинить тяжелое впечатление. Та же система была принята по отношению к Государю. Постоянные известия, привозимые фельдъегерем, касались внешних колебаний в ходе болезни, не затрагивая сути состояния, которое было почти безнадежно. Однажды Государь, принимая фельдъегеря, спросил, между прочим, был ли наследник на каком-то торжестве. На этот вопрос последовал правдивый ответ, что он давно не выезжает, за что давший его получил выговор от своего начальства. Иллюзия доходила до того, что Государь сказал еще на пасхальной заутрени: «Думаю, что придется отложить свадьбу Ники до августа, так как он все еще не совсем поправился». А на другой же день получилась телеграмма с роковым известием об его отчаянном положении и о необходимости немедленного выезда, чтобы застать его еще в живых. Такая же телеграмма была послана в Копенгаген, и юная невеста, так горячо любившая своего жениха, поспешила уехать вместе с Королевой, ее матерью[551]. Они приехали одновременно с Государем в Dijon[552], и здесь произошла первая их встреча, так как лично принцесса Дагмара не была еще известна будущей своей родне. Вместе они приехали в Ниццу, где принцесса принесла последнюю радость своему жениху, с которым не расставалась до тех пор, пока жизнь его не оставила. Что такое были эти часы, проведенные у смертного одра угасающего царского первенца, подскажет всякому его собственное сердце. Анна Федоровна Тютчева, бывшая в свите Государыни и присутствовавшая при всех актах этой драмы, художественно и прочувственно описала ее в письме к своей сестре. Я получила копию с этого письма и не могла прочесть его без слез. В прошлом году оно было напечатано в «Русском архиве»[553]. Итак, угасла эта жизнь, подававшая столько надежд. Горе царской семьи было невыразимо, и вся Россия его разделяла. Все сердца обращались с любовью к датской принцессе, успевшей завоевать всеобщие симпатии, и жизнь которой была разбита, не начавшись. Она воротилась в Копенгаген, переход ее в православие еще не состоялся, но она уже приняла в своем сердце учение нашей религии, которое преподавал ей отец Янышев, и уже не могла от него отказаться. Тогда это казалось новым осложнением. Столько волнений и потрясений не могли пройти бесследно, и она заболела нервной горячкой. Великий князь Александр Александрович был объявлен манифестом наследником Цесаревичем. Я ездила с великой княгиней Екатериной Михайловной на встречу ему на Варшавский вокзал, когда он впервые приехал в столицу, облеченный своим новым высоким саном. Он показался нам возмужалым и серьезным. Кроме нас была Евгения Максимилиановна (великая княгиня была во Флоренции), и Константин Николаевич, ездивший встречать его в Гатчину, приехал вместе с ним. Другие члены императорского дома находились в отсутствии. Пожав нам крепко руку и обменявшись несколькими словами, он уехал вместе с великим князем Константином Николаевичем во дворец. Ожидалось прибытие тела покойного наследника; эскадра была за ним послана в Средиземное море и конвоировала до Петербурга. Ровно на сороковой день она прибыла, и начались печальные церемонии в крепости. На катафалк был поставлен гроб с останками так недавно еще подававшего столько надежд молодого великого князя, и на нем была возложена его атаманская шапка, как начальника всех казачьих войск. Для Императрицы служились ежедневно панихиды в 10½ часов утра. Государь сопровождал ее, а потом в 1 час возвращался в Петропавловский собор на собиравшую все общество официальную панихиду, на которую Государыня не имела сил являться. На одной из них было предложено между дамами обратиться с адресом к высоконареченной невесте. Такой адрес был редактирован графиней Александрой Андреевной Толстой и был послан вместе с крестом и Евангелием, художественно исполненными из лаписа, как посильное и слабое выражение тех чувств, которые так искренне наполняли все наши сердца. Момент последнего прощания, и после того, как Государь в слезах обнял и благословил сына, принимающего престолонаследие, вместо тут же бездыханно лежащего, был до того раздирающим, что все присутствующие содрогнулись, и крупные слезы текли по загорелым лицам казаков, вызванных для присутствия на похоронах своего любимого атамана. Они уже его знали, так как он был у них в Новочеркасске.

Жизнь не ждет, и высокие положения имеют свои неумолимые требования. В начале июля должна была совершиться торжественная присяга наследника престола как такового. Для этой церемонии назначен был большой выход в Зимнем дворце. Бедная Императрица, вся в слезах, в своем золотом парчовом шлейфе, покрытая жемчугами и бриллиантами, стояла с сердцем, пронзенным мечом, внимая голосу сына своего, читающего с волнением слова присяги. Эти слова уже были слышаны ею, но звук голоса, произносящего их тогда, умолк навсегда в могиле. Я тоже присутствовала при этой присяге, и по странной случайности, последний раз, когда мне пришлось надеть мой красный фрейлинский шлейф, был на таком же торжестве. С тех пор сколько последовало перемен вокруг нас и в нас самих. В тот же день был банкет первых трех классов[554], где дамы в русских платьях сидели вместе по чинам, а кавалеры особо, но по случаю траура был отменен обычный спектакль gala[555] и музыка за обедом. Вскоре после сего мы уехали в деревню, где 18 августа состоялась моя свадьба в нашей домовой церкви, освященной в прошедшем году.

Тем временем политическая жизнь развивалась. Польское восстание было подавлено, и Николай Алексеевич Милютин, князь Черкасский и Соловьев[556] были призваны для организации внутренней жизни страны по новым законам, проникнутым демократическим духом. Авторы их были, несомненно, умные люди, но, по своему предубеждению против сословного дворянства, они способствовали развитию бюрократии, долго властвовавшей у нас и вызвавшей впоследствии столько нареканий. Ряд принятых исключительных мер имел целью предотвратить в будущем возникновение нового мятежа, подобно только что пережитому и стоящему для укрощения его стольких усилий. В то время эти меры вызывались государственной необходимостью для сохранения под русским владычеством Польши и примыкавшего к ней древнерусского, но ополяченного Западного края, и как ни суровы подчас были эти меры, но неотложность их вообще признавалась, несмотря на громы и молнии, метаемые против нас заграничной прессой. Масса поляков была сослана, кто в Сибирь, кто в места менее отдаленные. Часть их в значительном количестве очутилась в Симбирске, где летом 1864 года они устроили огромные пожары с целью возбудить Приволжье к восстанию[557]. Но эта революционная попытка не удалась. Общественная мысль, патриотически настроенная, отстаивала интересы родины в этом давнишнем старом споре славян между собой. Устои нашей гражданственности были тогда еще крепки. В этом же 1864 году была проведена судебная реформа[558]. Лучшие силы молодой России стремились служить в этом ведомстве, которое сразу приобретало уважение и доверие общества. И оно его заслуживало. Первые юридические деятели, создавая наш суд, могли по справедливости сравняться с мировыми посредниками первого призыва, сумевшими осуществить по всему пространству России упразднение крепостного права. Люди явились тогда. Они верили в свое дело и в жизненность его и применяли свои знания на созидательной работе, которая, как бы она ни заключала в себе детальных неизбежных ошибок, остается как памятник их верно направленных стремлений. Положение о земстве было также крупной реформой той счастливой весны[559]. Нет сомнения, что, по мысли законодателя, это учреждение должно было служить школой самоуправления, которое путем прогрессивной эволюции привело бы естественным прогрессом своего развития к общегосударственному представительному образу правления. Тогда сохранилась бы в нем связь с национальным духом страны, и оно явилось бы самобытным плодом русского исторического развития. Подтверждение моего мнения, основанного на воспоминаниях о слышанных мной разговорах, нахожу я в интересной статье майской книжки «Исторического вестника» (сего 1906 года), где передается разговор Государя Александра II с графом Андреем Павловичем Шуваловым и где ясно выражается эта мысль[560]. Высшее дворянство, лишившееся своих привилегий с отменой крепостного права, одно время мечтало образовать политическую партию, представляя из себя в дворянских собраниях подобие верхней палаты, но такие притязания нашли ярый протест со стороны великого князя Константина Николаевича и его окружающих, убежденных сторонников бюрократического абсолютизма. Не берусь судить, насколько первые были правы. В среде их были высокообразованные люди, знакомые с политическими эволюциями Запада, равно как и с ходом русской истории. Например, тот же граф Андрей Павлович Шувалов, князь Александр Илларионович Васильчиков, граф Орлов-Давыдов, князь Григорий Александрович[561] Щербатов, Голохвастов, Самарин и многие другие. Думаю, что их голос, хотя и совещательный, мог бы ограничивать административный произвол, постепенно, но сильно развивавшийся, и что затруднились бы попеременные скачки от либерализма к реакции, которые так вредно отозвались на правлении страной за последние сорок лет, обусловливаясь единственно тем или другим случайным влиянием. Во всяком случае, это были разумные материальные и культурные силы, которые остались без применения и принуждены были или угаснуть в бездействии, или, сосредоточиваясь на казенной службе, путем всяческих компромиссов, обезличиться до неузнаваемости.

Мы поселились в Петербурге. Я была у пристани. Моя внешняя жизнь приняла определенную форму, меня удовлетворяющую. Я имела положительные обязанности и личные ответственности, на которых могла излить свои силы. Я молила Бога о даровании мне способности быть счастливой. Мы уехали за границу 1 марта и, направляясь к Италии, шли навстречу весны. В Венеции мы оставались довольно долго. Я в первый раз была в этом чудном городе и вдыхала поэзию, оставленную ему пройденными веками. Мы восхищались великолепными памятниками искусства его старинных церквей и дворцов и восстанавливали историю этой гордой владычицы морей, когда слава Венецианской республики гремела по всему известному миру. Теперь бывшая царица должна была склонить развенчанное чело под господством чуждого ей австрийского владычества[562], и черные гондолы, безмолвно скользившие по каналам, носили траур по ее утраченной независимости. Но чувствовался в воздухе протест против иностранной власти и носилась идея о единой Италии. Совершившееся уже присоединение Неаполитанского королевства и Тоскании под скипетром Короля Виктора-Эммануила[563] питало надежду на осуществление той же мечты и для остальной Италии. Во время Венского конгресса[564], когда прирезывались земли разным государствам для установления равновесия между ними, мысль о народах не приходила на ум вершителям судеб их, и Меттерних мог изречь: «L’Italie ne sera plus qu’une expression géographique»[565]. В описываемое мною время мечты итальянских сarbonari[566] Mazzini, Silvio Pellico и других о воскрешении своей родины создали новый политический принцип, именно идею о национальностях. Все последующие крупные события имели эту идею в основании и как конечную цель. Теперь новая эволюция в идеях признала этот принцип устарелым и заменила его космополитизмом, плоды которого нам предстоит еще вкусить.

В Венеции мы застали принца Петра Георгиевича Ольденбургского, приехавшего со своей больной дочерью принцессой Екатериной Петровной, с которой мы так часто встречались два года тому назад. Вследствие простуды после вынесенной кори, в слабой груди ее развилась чахотка, и мягкий климат Венеции уже не мог восстановить ее здоровья. Принца мы видели иногда у консула нашего графа Кассини, куда он приходил по вечерам, но принцессу я уже не могла видеть. Вскоре после нашего отъезда она скончалась, к большому горю знавших и любивших ее. Одним из любимых мною уголков был католический армянский монастырь Св. Лазаря. Он находится в некотором расстоянии от города в дивном месте, посреди лазурной шири лагуны, и в нем живут высокообразованные монахи, посвящающие себя ученым трудам. Этот монастырь был любимым местом, воспетым Байроном, и напоминает убежище старинных времен, когда наука сосредоточивалась и сохранялась в монастырских стенах, не находя пристанища для себя в боевом мире тех дней.

Из Венеции мы поехали во Флоренцию, бывшую тогда столицей Итальянского королевства, где нас ожидало целое общество близких друзей. Сестра моей belle-mère[567] (дочери знаменитого графа Федора Васильевича Ростопчина) вышла замуж за французского графа де Сегюр[568]. Ее старшая дочь Natalie была замужем за французским посланником при итальянском дворе бароном Malaret. Я с ними впервые познакомилась, и они приняли нас как самых близких родных. Дом их был очень приятен. Положение представителя Франции было выдающееся посреди дипломатов, так как Франция в такой сильной мере способствовала объединению Италии. Мы часто у них обедали при больших, равно как и семейных, обедах со всем персоналом посольства разговорчивых остроумных французов, с которыми мне было приятно и весело. Сам посланник был очень умен и интересовался новыми учреждениями России, особенно отменой крепостного права. У них были две дочери: Camille и Madeleine, которым их бабушка, графиня Сегюр, посвятила свои первые детские книги[569]. Camille была в полном смысле красавица, с правильными тонкими чертами лица, очень похожая на отца, который ее сильно любил. Судьба ее была несчастлива. Выйдя замуж за негодяя — маркиза де Бло, она принуждена была разъехаться с ним и возвратиться к своим родителям с маленьким сыном Павликом[570], по смерти которого и она зачахла и умерла в цвете лет и с разбитым сердцем. Сестра ее Madeleine живет при матери, доканчивающей свою жизнь в своем замке на юге Франции, и посвящает себя всецело делам христианской благотворительности. Natalie была для меня родственно сердечно добра. Высокого роста, с великолепным станом, она была очень эффектна, хотя черты лица ее, носившие русский тип, не были правильны. До назначения ее мужа посланником во Флоренцию она состояла в числе придворных дам при Императрице Евгении и сопровождала императорскую чету, когда было совершено покушение Орсини. Они все уехали в итальянскую оперу, и бомба разорвалась между их каретами, не причинив им никакого вреда, но, к несчастью, поразив много окружающих лиц. Русским представителем был еще раз Николай Дмитриевич Киселев, знавший меня с моего раннего детства в Париже. С тех пор, как мы встретились с ним в Риме в 59-м году, он женился на великолепной донне Франческе, по первому мужу Торлония. Ее классические черты и высокий прямой стан так и просились под резец скульптора, чтобы запечатлеться в мраморе; при ней был ее сын от первого брака, десятилетний мальчик Clemente. Но ближе всех к нам стояла очаровательная графиня Остен-Сакен, муж которой был советником нашего посольства. Я ее знала с тех пор, как себя помню, когда вскоре после нашего переселения в Париж она приехала туда со своим первым мужем князем Михаилом Александровичем Голицыным, дальним родственником моего отца. Только что женившись на прелестной 16-летней княжне Марии Ильинишне Долгорукой, он тотчас привез ее к моей матери, много ее старшей, прося покровительства ввиду ее молодости. С тех пор дружба соединила этих двух дам, и так как Голицыны поселились в Париже, то мы виделись с ними постоянно. Князь был племянником известного московского магната князя Сергея Михайловича и владел огромным состоянием, еще увеличившимся от получения впоследствии наследства от своего дяди. Он воспитывался за границей вместе с братом князем Федором, и они оба были католики. Очень образованный, культурный, артистичный, он не служил и не появлялся ко двору во время царствования Государя Николая Павловича, но на коронации 56-го года, когда князь Сергей Михайлович, будучи тогда московским предводителем дворянства, дал в своем доме на Пречистенке великолепный праздник, участвовал вместе со своей женой в приеме высоких гостей. После сего он был сразу назначен посланником в Испанию, где после трехлетнего пребывания он скончался. Он был много старше своей жены. Она любила и уважала его скорее как отца. Полное счастье она испытала в своем втором браке с графом Остен-Сакен, нынешним нашим послом в Берлине. Сакены занимали красивый Palazzo Lung’Arno[571] в нескольких шагах от нашей гостиницы. Они много принимали. Красота, общительность и приветливость графини способствовали тому, что дом их сделался центром не только дипломатического замкнутого кружка, но вместе с сим местом слияния аристократического общества с новыми элементами, от которых они в то время еще отстранялись. На вечерах у Сакенов я видела всех деятелей великого переворота, совершающегося в Италии: Rikasoli, La Marmora, Minghetti и других. Было очень интересно и приятно, и хозяйка дома со своей пленительной добротой и удивительной печатью grande Dame[572], ей присущей, умела соединять отдельные политические группы и сглаживать шероховатости новых сближений. Ее доброе влияние в этом отношении было признано итальянским обществом, и когда они покинули Францию, то оставили после себя длинный след дружеских и признательных воспоминаний. Она так горячо любила мою мать, что относилась ко мне как старшая заботливая сестра, и не было предела ее радушному гостеприимству и нежному участию ко всему, что меня касалось. Графиня Сакен была для меня живым воспоминанием о моем далеком милом прошлом, образ которого не затмила масса испытанных мной с тех пор новых впечатлений. Она знала с давних лет всю нашу семейную жизнь, и мне было отрадно слышать ее восторженную оценку благородного характера моей матери. Между прочим, перебирая имена их общих знакомых, она вспоминала о старой герцогине d’Albuféra, которая говорила: «Si la vertu avait un nom, on l’appellerait — Kourakine»[573].

Великая княгиня Мария Николаевна вместе с Евгенией Максимилиановной находились также во Флоренции. На другой день нашего приезда мы поехали к обедне в Сан-Донато[574], где тогда была наша церковь, и мы там встретились, при большом удивлении с их стороны и большой радости с моей. Посыпались вопросы, приветствия. Я была обрадована чрезвычайно нашей встречей среди дивных картин флорентийских пейзажей весны. Великая княгиня проживала в своей прекрасной вилле Quarto[575], купленной ею и украшенной с тем артистическим вкусом, который составлял отличительное свойство ее художественной натуры. Король Виктор Эммануил часто бывал у ее высочества запросто, не любя больших приемов, и подарил ей великолепные гобелены, украшавшие стены с картинами старинной прерафаэлитской школы, приобретенные великой княгиней. Известный Липгардт[576], знаток живописи, бывал постоянно в Quarto, где советы его очень ценились. При Евгении Максимилиановне была добрая графиня Елизавета Андреевна Толстая. Мы присоединялись к ним иногда для артистических экскурсий, которым художественная Флоренция открывает такое широкое поле.

Потом мы поехали в Рим. Какое волнение, какое счастье я испытала, увидев во второй раз этот чудный город, пребывание в котором составляет эпоху в моей жизни. Мы поместились в том же Albergo Europa[577] на Piazza di Spagna, как и в первый наш приезд, и так как у нас в Риме было мало знакомых и никаких обязанностей, то с утра до вечера ездили по известным уже и излюбленным местам. Компания была дивная, поездки по окрестностям города восхитительны. Из прежних знакомых мы видели только князя Гогенлоэ и Пальмера. Мы были у первого в его помещении в Ватикане на самом верху дворца, откуда вид простирается на весь Рим. Кроме воспоминаний о прежней встрече его заинтересовало то обстоятельство, что двоюродный брат моего мужа был monseigneur de Ségur[578], проведший в Риме лет двадцать в тесном дружеском сближении с ним. Отношения нашего правительства с Ватиканом были прерваны в этом году, наш посланник барон Мейендорф отозван[579], а архимандрита Гурия, настоятеля нашей церкви, мы увидели в Неаполе, куда отправились из Рима, несмотря на начинающуюся жару.

Кто не знает итальянской песни:

Santa Lucia

O dolce Napoli

O Suol beato

Ove sorridere

Vuol il creаto

Tu sei l’impero dell’armonia[580], и пр.

Это впечатление я испытала во всей своей силе в Сорренто, где мы провели два дня. Вся дорога от Кастеламара проходила между благоухающими садами апельсиновых деревьев в цвету, и вместе с тем покрытых золотистыми плодами. Направо голубое море и два острова Ishia и Capri[581], облитые голубым эфирным светом. Железной дороги, к счастью, еще не существовало, и мы совершили этот путь в открытой коляске. Остановились мы в Hôtel du Tasse et de la Sirène[582], имеющем широкую террасу, выступающую в самое море. Я долго ночью не могла покинуть эту террасу. Темно-синее море отражало высокое темно-синее небо, освещенное мириадами ярких звезд, легкий плеск волны, разбивающийся о невидимый берег, раздавался в тишине, и где-то далеко-далеко слышны были слабые звуки мандолины. Легкий ветерок приносил благоухания расцветшей земной природы, которая в этом благословенном уголке представляла мне осуществление идеи рая. Мой муж провел в Неаполе несколько лет своего детства, и для него этот город имел то же значение, как для меня Париж. Огромный интерес я нашла в посещении Геркуланума и Помпеи. Раскопки раскрыли всю жизнь, оставленную вдруг 19 веков тому назад. В доме Диомеда в Помпее видны скелеты людей, застигнутых при обычных занятиях, и в позе их отгадывается внезапный ужас и тщетное старание спастись бегством от неумолимой грозной казни. На мостовой заметны следы тяжелых колесниц. Около останков этой жизни, зарытой в пепле, изверженном из недр постоянно угрожающей горы, селятся в беспечности другие поколения, доказывая лишний раз, что человек легко забывает уроки прошлого и сживается с дамокловым мечом во всех его видах. В Риме, куда мы возвратились, я с радостью нашла телеграмму моего лучшего друга, графини Ламздорф, с которой я хотела встретиться и которая назначала местом нашего свидания Женеву, куда мы и решили отправиться из Италии. Я не видела Мери с тех пор, как я оставила ее весной 1858 года стоящей у колыбели ее дочери. Муж ее перешел в дипломатическую службу, и они все время проживали за границей. Изредка мы переписывались, не для передачи фактов нашей внешней жизни, сделавшейся столь различной, но скорее как обзор нашего духовного мира, и мы чувствовали то же взаимное понимание, как и прежде. Совпадение наших мыслей заставляло нас неоднократно почти одновременно после долгого молчания взяться за перо, чтобы напомнить о себе друг другу. Видеть Мери опять, после восьмилетней разлуки, было бы исполнением самого пламенного моего желания, и потому легко судить о моем горе, когда по приезде моем во Флоренцию я узнала о только что полученном известии о ее смерти в Женеве. Она была таким олицетворением жизни, бьющейся со всех сторон и сообщающей себя всему и всем, в ней было такое богатство пленительных дарований, не успевших еще проявиться вполне, что трудно было о ней думать, как [об] угаснувшей в вечном безмолвии и унесшей с собой секрет непроявленных сил. Моя скорбь была большая. Я была окружена участием моих добрых друзей Сакенов и Маларэ. Мы провели с ними все дни до нашего отъезда во Флоренцию через Турин и Mont Cenis[583].

Как и при первом нашем отъезде из Италии, ожидались выстрелы новой войны. Пруссия и Австрия готовились помериться силами для решения вопроса о преобладании той или другой державы в Германии, а Италия присоединилась к Пруссии, чтобы освободиться от иностранного владычества и довершить свое объединение. Возбуждение замечалось во всех городах Италии. Гимн Гарибальди раздавался всюду, и пели с увлечением: «Lascia Caprera, camicca rossa»[584]. В Париже нас встретил на вокзале двоюродный брат моего мужа, граф Филиппи. Он был сын графа Сергея Федоровича Ростопчина, увезшего из Флоренции в Москву итальянскую графиню Филиппи, на которой он женился, когда она овдовела. Но он сам умер, не успев узаконить своего сына, и жена его также вскоре умерла. Мальчик был взят в Париж графиней Сегюр и воспитан с ее детьми, нося имя первого мужа своей матери, которое ему принадлежало по закону. Я его знала, так как он был в России во время нашей помолвки. Он привез нам приветствие тетушки, графини Сегюр, и приглашение приехать к ней в Нормандию в ее имение les Nouettes[585], где она проводила лето. В Париже я была дома и потому не распространяюсь о моих впечатлениях. Из старых друзей я часто видела о. Васильева, знавшего как никто все, что касалось нашей семьи. Филиппи или Voldemar, как его звали, бывал у нас постоянно. Все Сегюры отсутствовали в то время в Париже, кроме Sabine, монашенки, никогда не выходившей из своего монастыря de la Visitation[586], будучи под строгим правилом затворничества (la clôture[587]). Мы у нее были и говорили с ней за железной решеткой, отдаляющей ее от мира и всего, что она могла иметь в нем: счастья, блеска, наслаждений всякого рода. Она отреклась от всего этого в молодых годах, вероятно, под влиянием тесной дружбы, которая соединяла ее с ее старшим братом, аббатом. Он был единственным человеком из ее близких, которого она видела лицом к лицу. Даже мать ее могла только говорить с ней из-за решетки и в виде большого исключения получила разрешение раз в год совершать une retraite[588] в этом монастыре под условием всецелого подчинения всем заведенным в нем правилам. Она должна была спать в холодной комнате на узкой жесткой койке, вставать ранее света, есть грубую пищу и обходиться без услуг своей горничной, которую не имела права брать с собой. Такие правила были слишком тяжелы для пожилой дамы, привыкшей к комфорту, и последние года, не будучи в силах исполнять их, она принуждена была отказаться от своих ежегодных посещений. Двери монастыря открылись для нее, только когда Sabine умирала, напутствуемая своим братом, у которого чувство высокого пастырского призвания заглушало огромное горе потери друга всей его жизни, каковым была для него сестра. Этот момент описан в книге, посвященной памяти Sabine de Ségur[589], и его трудно читать без слез. Сабине, когда мы ее видели, было около 35 лет, она была умна, приятна, сердечна, весела, говорила очень быстро и оживленно, как вся ее семья, напоминая мне по голосу ее сестру Natalie de Malaret. В ней не было никакой позы, никакой напускной важности, и вместе с тем она так строго соблюдала свои обеты. Когда незадолго до ее смерти, ее родные выхлопотали у Папы разрешение отвезти ее в Eaux Bonnes[590] для лечения ее грудной болезни, она отказалась от этой поездки, написав в умном и красноречивом письме, что лечение на водах есть лечение богатых людей, а она дала обет бедности и что она не хочет нарушать своего затворничества. Надо признаться, что католическое духовенство обладает особым даром влияния на души и возбуждения в них беззаветной преданности и непоколебимой веры. Мы провели недели две в Nouettes, красивом имении, купленном графом Ростопчиным для своей дочери у наполеоновского маршала Лефевра[591], который и назывался Lefèvre de Nouettes. Я любила Нормандию, которую с детства знала, ее богатые пастбища с разбросанными по ним яблонями, разводимыми для выделывания сидра. Я любовалась этой милой для меня природой в течение двух часов езды на лошадях со станции железной дороги не так, как у нас по ухабам и косогорам, но по хорошо содержимому шоссе. Тетушка встретила нас у подъезда с сыном монсиньером и секретарем его аббатом Дерингером[592]. Она приняла меня как родную дочь. Связь ее с Россией поддерживалась только моим мужем и дочерьми брата ее, графа Андрея Федоровича[593]. Она вышла замуж в Париже одновременно со своей сестрой (моей belle-mère), которой жених находился в составе нашей оккупационной армии. С тех пор сестры не видались, хотя переписывались в течение почти пятидесяти лет. Графиня Сегюр совершенно офранцузилась, приняв еще до замужества католическую веру, которую мать ее[594] исповедовала с страстным фанатизмом, но моя belle-mère осталась стойкой в своем православии и поэтому была более близка к своему отцу. По обычаям того времени, она мало знала русский язык даже в молодости, теперь же она почти совсем забыла, но, странное дело, когда в 1874 году она была при смерти вследствие удара, то вдруг вспомнила свою родную речь и говорила исключительно по-русски, а дети ее не понимали. Мне кажется, что это замечательное явление в области мнемозии. Графиня водила меня по своему дому и по красивому парку, где она устроила себе «русскую аллею» из берез. Она показала мне ее с гордостью. В доме была церковь, где Gaston служил каждый день обедню и где утром и вечером собирались все служащие дома со своими господами для принесения общей молитвы. Я заранее просила избегать в наших разговорах двух тем: о Польше и о вероисповедании, так как не могда поступиться своими убеждениями по этим двум вопросам и не желая входить в бесплодные споры с людьми, которых я так искренне уважала и с которыми желала установить дружеские отношения. Monseigneur Gaston был христианин в полном смысле этого слова. Старший сын богатой семьи, талантливый художник по живописи, будучи секретарем посольства в Риме, он решился отречься от всего и посвятить себя Богу и ближним. Вся жизнь его прошла в делах милосердия посреди рабочих и обездоленных мира сего, давая им пищу для тела, он облегчал их души проповедью. Деятельность его была изумительна. В самом разгаре ее он вдруг ослеп на оба глаза. Это случилось внезапно во время гулянья по парку с одним из братьев. Он перенес это страшное несчастье мужественно, как стоик или, скорее, как христианин, видавший во всем волю Божию. Оно лишило его епископства и в будущем всех высоких отличий, на пути к которым он стоял, но его деятельность не убавилась. Когда я с ним познакомилась, он состоял руководителем массы благотворительных учреждений, сам постоянно вращаясь между подонками общества, которых он старался вывести из житейской тины. Он был духовником всего аристократического Faubourg St.-Germain[595], и вместе с тем его квартира на rue du Bac[596] была всегда наполнена бедным людом, ожидающим от него слова утешения. И несмотря на свою серьезную жизнь, он был общителен, весел и разговорчив, как все французы. Мы обедали у него иногда в Париже, почти всегда бывал у него знаменитый музыкант Гуно, друг Сегюров и гостивший часто в Nouettes, где он сочинил некоторые из своих романсов на слова второго брата, поэта и писателя Anatol. О последнем я не говорю теперь, так как он только что отбыл в Италию со своим семейством, и в этот наш приезд я не успела познакомиться с ним.

Политические события следовали с удивительной быстротой. Пруссия наносила Австрии удар за ударом[597], и хотя союзница ее Италия претерпевала неудачи на море и на суше, она была уже в выигрыше, получив из рук Наполеона Венецианскую область, которую Австрия передала ему до окончания борьбы. Страшное поражение в Кенигсгреце[598] довершило победы Пруссии, сделавшейся Германской империей. Когда мы вернулись в Россию, то нашли Михайловский дворец разделенным на два лагеря: великая княгиня Елена Павловна сочувствовала совершившемуся факту и горячо поздравила Императора Вильгельма, герцог же с грустью видел поглощение Германской конфедерации новой империей, и Екатерина Михайловна, строго консервативная, разделяла его взгляд.

За время нашего отсутствия произошло более одной перемены. Свадьба Цесаревича с принцессой Дагмарой была решена. Вся Россия встрепенулась и приняла с восторгом весть о предстоящей помолвке: принцесса Дагмара своей интересной личностью уже давно была всем симпатична. В глазах общества она была окружена ореолом пережитого горя, которое сроднило ее со всей страной. Поэт Тютчев написал прелестные стихи, в которых имя ее Дагмар он перевел на русское слово Заря[599], видя в нем предвестник длинного солнечного дня[600]. Действительно, с течением времени имя Императрицы Марии Федоровны сделалось синонимом милости, добра, любвеобильности, и все подходящие под сияние лучей ее чудных глаз, выражающих, как зеркало, богатство ее души, оставались очарованными и преданными ей навсегда[601]. Великий князь поехал летом в Данию, и помолвка совершилась. Воспоминание покойного Цесаревича, так горячо любимого обоими, было первым фактором их сближения. Оно привело высокую чету к 28-летнему безоблачному счастью. Моя мать была назначена гофмейстериной при молодой Цесаревне, а моя сестра ей фрейлиной. Этой должности последняя сначала не хотела принять и уехала с братом в деревню, но ее вытребовали оттуда и уговорили, и с тех пор начались отношения, которые беспрерывно продолжаются и доныне. Выезд будущей Цесаревны совершился 17 сентября при дивной летней погоде, исключительной для петербургской осени. Для молодой невесты, прибывшей одной в сопровождении брата, и для августейших родителей жениха, встречающих ее, приезд в русскую столицу со всеми подобающими почестями имел свой грустный оттенок. Преданность народа, выражающаяся в бесконечных ликованиях, и любовь всех слоев общества, соединяющихся в общем горячем приветствии, широкой волной пролили в сердце их утешение и взаимную любовь. Я не участвовала ни в этой встрече, ни в прочих церемониях до бракосочетания, ни на самом этом главном торжестве, ни на последующих за ним праздниках, так как была больна, ожидая через три месяца рождения моего первого ребенка. Это счастье я получила 26 декабря, и появление на свет моего «petit enfant de Noël»[602], как я его называла, принесло мне невыразимую радость. Я в этом событии видела полноту благословений, данных Богом женщине, и материнское чувство, дремлющее во мне до сих пор, проявилось со всей мощью, на которую я была способна. Мы его назвали Борисом в память моего покойного брата. Мой отец благодарил нас, и это милое красивое черноглазое дитя стало, в свою очередь, и также на короткое время, l’enfant de la consolation.

ГЛАВА IV

Я с намерением умолчала о важном событии, весть о котором поразила нас ужасом во Флоренции, а именно: о покушении Каракозова на жизнь Государя при выходе его из Летнего сада 4 апреля 1866 года. Окончив свою прогулку с Марией Максимилиановной, Государь готовился сесть в экипаж, когда раздался выстрел, и только инстинктивное движение руки рабочего Коммисарова, схватившего убийцу за руку, заставило пулю изменить свое направление и спасло Государя. Это покушение, первое в нашей истории, знаменательно по причинам, его породившим, и как предвестник целого ряда подобных явлений, которым оно служило как бы прологом. Как странно мне вспомнить, что бредни, осмеянные в 48-м году всеми современными здравомыслящими людьми: изречение Прудона «La propriété c’est le vol»[603], «Икария» Cabet[604] с его обществом новых людей, коммунизм Pierre Leroux и проч., — все эти идеи, о которых я слыхала в детстве и которые, казалось, исчезли в бездне неосуществимых утопий, эти самые идеи, пройдя через славянский мозг Бакунина, восстали вновь как идеалы, к которым должны были стремиться разрушительные силы революции. Правда, эти идеи проповедовались и в Европе, особенно в двух главных центрах рабочих ассоциаций, Бельгийской и Юрской[605], принявших международный характер, но трезвые умы Запада не могли, при привычке к порядку и государственности, увлечься без оглядки подобными теориями. Социализм проявлялся в научных теориях Лассаля, Маркса, Бебеля, с которыми можно было спорить, но у которых нельзя было отнять последовательности и доли справедливости. Поэтому, высказываясь открыто в парламентах, они встречали серьезный отпор со стороны консерваторов, и такой обмен мыслей был полезен для смягчения крайностей в том или другом направлении и для уравновешивания умов. Против принятия крайних теорий обществом существовали твердые преграды социальной науки, принципов, обычаев — одним словом, данные предыдущей цивилизации. Не так, к несчастью, было у нас. Удивительное невежество нахватавшихся верхушек социальных учений, отсутствие всякого политического воспитания, жизнь, полная лишений, отсутствие этики, необузданность славянской натуры, не признающей ни преград, ни авторитетов, породили уродливые формы нигилизма. Понятно, что великая реформа не могла удовлетворить мечтателей, идеалом которых была анархия. Вместе с тем начинающийся интеллигентный пролетариат, в лице обнищавших мелкопоместных дворян и детей духовенства, создал ядро наших революционеров, появившихся уже среди пожаров 62-го года, а теперь выступивших в безумном поступке Каракозова. Весь народ, как один человек, восстал против этого злодеяния, оскорбившего его чувства лояльности и благодарности к великодушному монарху, только что облагодетельствовавшему его. Следствие было передано в руки графа Муравьева[606], и он уже держал почти все нити заговора, когда внезапно было дано повеление прекратить следствие и произвести суд над Каракозовым: таким образом, участники заговора остались на свободе и могли продолжать свою пропаганду, и общие меры строгости, принятые затем, падали на неповинную часть общества и тормозили ход реформ, что в свою очередь увеличивало число недовольных и делало их доступными пропаганде. Из этого следует, что ответственность за тяжелое пережитое и переживаемое нами время падает на обе крайние партии, левую сначала, потом и правую. Несоответствие новых реформ с оставшимся ветхим государственным строем породило трения в отправлении обязанности каждой из сторон, воспитывая дух отрицательного протеста в земстве, равно как и в среде другого свободного учреждения — юстиции. Оттуда и справедливые подчас нарекания консервативной партии, оттуда и естественное недовольство у общества против мер, направленных на сокращение и урезание деятельности только что дарованных свобод. Принципиально, дарованные реформы встречали на своем пути преграды, происходившие от обостренных отношений двух противоположных течений. Нигилисты пользовались этим положением, чтобы распространять мысль, что народ обманут, что им не та дана воля, которая им принадлежит по праву, что остается им получить полную волю, и создалось противоправительственное общество под лозунгом «Земля и воля»[607], органом которой был журнал «Вперед», издаваемый за границей Лавровым[608]. В это критическое время у правительства не хватило мужества, чтобы идти прямо без колебаний по пути, избранному в великий день 19 февраля. Бюрократия одна не была в состоянии совладеть со сложной задачей подавления мятежного духа и одновременно заботой о преуспеянии страны. Необходимо было привлечь на свою сторону всю здоровую, несоразмерно более многочисленную часть общества и, дав им некоторые политические права, приобщить их к интересам родины. Дворянские и земские собрания были уже готовые ячейки, из которых могли бы развиться естественным ростом правовые учреждения. Лучшие люди России, и ими можно было гордиться тогда, явились бы на зов своего Государя, и провинция не оскудела бы талантами и деньгами, как то оказалось через несколько лет, когда все культурные силы, видя бесплодность работы на месте, обратились в центростремительном движении к Петербургу, увеличивая собой безмерное число чиновников и уступая места в земстве деятелям низшей пробы. Там же, где земство руководилось идеей и старалось быть самостоятельным, оно всюду было оппозиционно и входило в неизбежные конфликты с органами правительства. Всего этого в ту пору мы ясно не сознавали, злые подземные течения уже начали свою разрушительную приготовительную работу, но она еще не ощущалась на поверхности земли, на которой жизнь наша текла по-прежнему.

Летом 1867 года всемирная выставка в Париже привлекла в эту блестящую столицу почти всех венценосцев Европы. Это была минута апогея славы Наполеона, достигшей огромной высоты после окончания войны, в которой Франция не принимала участия, но одержала, тем не менее, нравственную победу, получив возможность подарить Италии Венецию. Наш Государь также отправился на это торжество с двумя своими сыновьями: Цесаревичем и Владимиром Александровичем, причем наследник выехал из Дании, где он был со своей супругой. Моя мать и сестра были там же с их высочествами. Польское восстание оставило свои следы в умах французов как либерального, так и клерикального лагеря, что не замедлило и проявиться. Известна дерзость адвоката Floquet, который громко произнес при входе Государя в Palais de Justice[609]: «Vive la Pologne, Monsieur!»[610], а через несколько дней по окончании великолепного парада в Longchamp[611] совершено было покушение Березовского[612], и затем, во время суда над ним, речи защитника[613] были настоящим обвинительным актом против России. Это лето 1867 года мы провели в тверском нашем имении Волосове или Степановском, как его назвали в начале XIX столетия в память владевшего им и умершего в 1805 году князя Степана Борисовича Куракина, но в народе оно по сие время известно по древнему своему прозванию. Мой отец, занимавшийся своим саратовским имением Надеждином[614], передал в то время управление Степановским моему брату, который был там хозяином, сам же он приехал к нам только осенью. С нами был, кроме того, молодой доктор, которого мы пригласили к нашему маленькому, так как медицинская помощь в те дни была еще скуднее в провинции, чем теперь, при наличности земских врачей. Он был из новых людей и шокировал нас постоянно, особенно меня и брата, своими манерами и суждениями; мы часто виделись с соседями, чаще всего с Мещерскими, в среде которых было много молодежи, ездили верхом, катались на лодке — одним словом, предавались обычным деревенским развлечениям. Моя внутренняя жизнь дремала, и я не хотела будить ее. Напротив, я честно, последовательно закрывала все входы моим прежним мечтам. Я не хотела волноваться общественными вопросами, ни упражнять пытливости моего ума в разрешении абстрактных тезисов, ни восторгаться идеалами, ни даже издали прикасаться к упоительной чаше поэзии и хотела забыть, что для меня когда-либо существовала «…la splendide tristesse d’une âme avide d’infini»[615] (как я написала в одном из моих стихотворений). Я хотела жить действительно, и этой действительностью я нашла то, что наполнило мою душу и заменило все остальное — это было мое дитя. Возможно ли, чтобы такое маленькое существо имело столько значения, чтобы одно его присутствие могло пролить в душу такой обильный свет радости? Я видела в нем цель моей жизни, предмет, на который я могла излить все, чем перестрадало мое бедное сердце, применить широко на деле через него весь накопившийся жизненный опыт и постигнутые истины, и чувствовала с ним таинственную связь, как будто бы он был частицей моей души, по естеству составляя часть моего тела. Мой доктор Этлингер сказал мне раз: «Vous verrez ce sera un idéaliste et un poète»[616], и мне нравилось такое предсказание, которое я повторяла, глядя на большие умные глаза, слишком умные для такого маленького ребенка. Я сознавала, что для женщины все сосредотачивается в материнстве:

Que c’est la seule joie ici-bas qui persiste

De tout ce qu’on rêva![617] —

и сердце мое было благодарно и покойно.

Этой зимой я очень часто видела великую княгиню Александру Петровну. Однажды в разговоре она спросила меня, продолжаю ли я писать стихи, прибавив, что она так много слышала о них. Я отвечала: «Non, Madame, j’ai trouvé la poésie de la réalité et je m’y tiens»[618]. И мой ответ был вполне искренним.

22 ноября этого года состоялась помолвка Евгении Максимилиановны с принцем Александром Петровичем Ольденбургским. Великая княгиня Мария Николаевна была в Quarto, близ Флоренции, а принцесса проживала временно у своего дяди, великого князя Николая Николаевича. Извещенная об этом счастливом событии, я поспешила поехать во дворец, где должен был быть молебен. Моя карета следовала непосредственно за экипажем Татьяны Борисовны Потемкиной, и я думала присоединиться к ней в прихожей и подняться вместе по длинной мраморной лестнице, ведущей прямо в церковь на верхний этаж дворца. К удивлению моему, ее там не было, и, не зная, что существует подъемная машина (тогда еще редкость в Петербурге), я подумала, что карета приехала пустая за ней. По окончании молебна разнесся слух, что лифт оборвался, и на меня посыпались вопросы о Татьяне Борисовне.

В сильнейшем беспокойстве я спустилась вниз и тут была поражена известием, что машина, в которой сидела Татьяна Борисовна, оборвалась почти с самой высоты и грохнулась о каменный пол с такой силой, что пол треснул. Крыша, канаты, крюки — все попадало и наполнило собой внутренность лифта. В первую минуту догадались о присутствии в лифте Татьяны Борисовны лишь по горностаевой ее мантилье, выглядывавшей из-под обломков. Все это произошло быстро в то время, пока я взбиралась по лестнице. Когда я вошла к Татьяне Борисовне, то увидала ее, лежавшую в одной из нижних комнат, окруженную докторами и приближенными ее, которым поспешили дать знать. Кости не были переломаны, но на всем теле были ушибы и контузии, и главную и серьезную опасность, при слабости ее сердца, представляло общее сотрясение. Она должна была оставаться около двух месяцев во дворце, прежде чем оказалось возможным перевезти ее в собственный дом. Мы ездили каждый день к нашей милой и любимой тете и дежурили у нее, чтобы принимать и давать сведения всем многочисленным посетителям, приезжавшим справляться о ее здоровье. К весне она более или менее оправилась и даже уехала на лето в свое любимое имение Святые Горы, совершив это путешествие с крайним утомлением. В последний раз пришлось ей видеть это имение с восстановленным ею монастырем. Ужасное падение не убило ее разом, но сократило ее жизнь и отняло силы. Она принуждена была отказаться от своей обширной благотворительной деятельности, и весной 1869 года мы с горем оплакивали ее кончину.

Зима прошла мирно и спокойно. Я не выезжала в свет, так как ожидала к весне рождения нового младенца и была поглощена моим настоящим ребенком и мыслью о будущем. К последнему чувству примешивался страх за себя, навеянный осложнениями моих первых родов, и идея смерти представлялась мне как близкая возможность. Поэтому, продолжая заниматься живописью с великой княгиней Екатериной Михайловной (но теперь уже в Эрмитаже, где у нас была отдельная мастерская), я торопилась окончить копию с картины Sirani, с которой я составляла образ для моего милого рождественского ребенка в натуральную его при рождении величину. Оригинал изображал Христа-младенца как победителя смерти с крестом около него и черепом смерти под ногами[619]. Желая выразить мысль «Слава в вышних Богу и на земле мир»[620], как более подходящую к настоящему случаю, я заменила крест оливковыми ветвями и под ногами, вместо черепа, написала земной шар в облаках и сделала золотой фон, чтобы придать картине характер образа. Я хотела оставить ему этот памятник обо мне в случае моей смерти, но, увы, не ему суждено было пережить меня.

Образ этот я подарила церкви, устроенной мной в Убежище тюремного комитета[621] и освященной в 1888 году, 26 декабря в день храмового праздника и, вместе с тем, в память дня его рождения.

Этой же зимой началось сближение мое с княгиней Елизаветой Григорьевной Волконской, с которой я впервые познакомилась в Риме еще до ее замужества. Дружба с ней заняла впоследствии огромное место в моей жизни, составляя одну из моих сердечных радостей и умственных опор. Я всегда преклонялась пред ее выдающимся умом, богатейшей культурой, удивительными способностями ко всему и живым красноречием, в которое она умела облекать свои высокие мысли. Но, почувствовав, сверх того, в отношении себя всю горячность ее пламенной души, я с восхищением откликнулась на ее призыв, и до конца ее жизни в 1897 году мы оставались связанными самыми искренними узами дружбы, полными взаимного доверия и понимания.

В конце апреля Государыня Цесаревна, графиня Воронцова[622] и я ожидали почти одновременно рождения своих детей. Мы с мужем заранее назначили ожидаемому нами пришельцу имя Кирилла или Наталии. 27 апреля, чувствуя приближение его появления на свет, я просила мужа справиться в святцах, будет ли на другой день память Святого или Святой, загадывая по сему, какого пола он окажется. Справившись, муж мой ответил: «Завтра празднуется Св. Кирилл». Я уже не сомневалась, что у меня появится маленький Кирилл, который не обманул моего ожидания. На другой день, 29-го, родился Ваня Воронцов, через восемь дней Цесаревна разрешилась также сыном, ныне царствующим Государем Николаем II. Эти три жизни, начатые вместе, не расходились и с течением времени. Из них молодой Воронцов уже оставил жизненную арену, оплакиваемый своими родителями и молодой вдовой[623]. Мой сын стоит близко к своему Государю в качестве флигель-адъютанта и до своей смерти останется верным и преданным его слугой посреди бурь и крушений, возможных в наше тревожное время[624]. Нельзя предрешать будущего, мне оно представляется грозным. Что бы ни случилось, нам начертан один принцип: «Fais ce que dois, advienne que pourra»[625]. На крестинах маленького Кирилла восприемниками были моя мать и мой брат. В этот день Татьяна Борисовна, пользуясь тем, что все обитатели ее дома и муж ее были у меня, приняла таинство елеосвящения. При падении своем она была на пороге смерти, и, чувствуя приближение ее, она пожелала совершить это последнее приготовление к вечности, будучи в полном обладании своих нравственных сил. Все ближние ее, в горячей любви к ней, старались уверить себя и ее, что потрясение, пережитое ею, прошло бесследно, но она лучше знала и, не желая их опечаливать, исполнила свое намерение в их отсутствии.

Перехожу теперь к самому тяжелому периоду моей жизни. В двух очерках, написанных мной на французском языке под заглавием: «Une crise» и «A vol d’oiseau»[626], я рассказала о нем подробно, здесь я коснусь его поверхностно, насколько необходимо для непрерывности моих воспоминаний. С тревогой я замечала, что мой маленький Борис худеет и бледнеет. Его бархатные черные глаза казались больше и задумчивее, наступившая очень ранняя зима вызывала во мне желание поскорее уехать из Петербурга, чтобы предоставить ему возможность пользоваться чистым деревенским воздухом. Не ожидая своего полного выздоровления, мы поспешили принять предложение Татьяны Борисовны провести лето в ее имении Гостилицах. Сама же она, как сказано выше, уехала в Святые Горы, но в Гостилицах оставалось еще большое общество их родных с Александром Михайловичем[627] во главе. Мой отец был в Надеждине, моя мать с сестрой в Петергофе, где царило большое оживление, особенно во время пребывания Короля и Королевы датских[628], и Цесаревна веселилась со всем увлечением своей молодости и природной жизнерадостности. Сначала я была обрадована действием перемены воздуха, но вскоре моя тревога возобновилась и более не прекращалась. Не буду передавать всего, что выстрадало мое сердце в течение этих трех месяцев, когда мне пришлось видеть шаг за шагом постепенное угасание этой драгоценной для меня жизни: мои порывы отчаяния, мои мольбы, которые, казалось мне, были способны сдвинуть горы и на которые я уповала услышать наконец ответ хананеенке: «О, жена! Буди тебе, якоже хощеши»[629], проблески надежды, сменяющиеся еще более тяжелым чувством безнадежности, и наконец последние минуты. Это было 27 августа. Мы намеревались увести его в Ниццу, и мой муж уехал еще накануне в город, чтобы устроить нашу поездку. Рано утром няня вызвала меня. Когда я вошла в детскую, то поняла, что это был конец. Глаза его было устремлены вдаль, как будто он видел то, что было для нас невидимо. Он лежал спокойно, не страдал, но уже никого не узнавал. Я просила всех выйти, заперла двери и осталась одна с ним. На коленях у его кроватки, в тишине и безмолвии, я передавала его Богу, напоминая Ему слова: «Оставьте детей приходить ко Мне»[630]. Мне казалось, что я на пороге другого мира, что мое дитя встречается со своими братьями, Ангелами, между которыми я узнавала моего брата Бориса… И так я оставалась с ним до конца… О! Какое горе я испытывала! Как библейская Рахиль, плачущая о детях своих и не хотевшая утешиться, «яко не суть»[631] — и я не хотела и не могла утешиться. Я была окружена вниманием и симпатией моих близких. Между ними княгиня Юсупова[632], жившая также в Гостилицах со своей матерью графиней Рибопьер, была особенно ко мне добра. У нее также недавно умер мальчик и тоже Борис[633], но мне казалось, что ни одно дитя не могло иметь того значения, какое имело для меня мое. Вспоминаю о них всех с благодарностью, так как не умею забывать сделанного мне добра. Жизнь моя, сосредоточившаяся в течение всего лета на одном только предмете, страшно опустела. Уговаривали меня утешиться оставшимся мне ребенком, — я понимала, что удар был бы еще тяжелее, если бы его не было, но не могла еще утешаться детской, — все, что в ней было, я уже прошла с другим, и оно исчезло. Моя мысль была полна им, и я уединялась с ним. Утром я ходила быстрыми шагами по парку при свежем воздухе наступающей осени и думала, думала до бесконечности. Я искала формулы моих дум, очень часто находила их в стихотворном образе; или в моей памяти воскресали известные мне прежде стихи, и я от них не могла освободиться. Они, казалось, сопутствовали мне и звучали в моих ушах. Таковы были следующие:

Que te sert d’avoir pris cet enfant, ô nature? <…>

Pour cet enfant de plus, tu n’es pas plus peuplée,

Tu n’es pas plus joyeuse ô nature étoilée

Et le coeur de la mère en proie à tant de soins

Ce coeur où toute joie engendre une torture

Cet abîme aussi grand que toi même, ô nature

Est vide et désolé pour cet enfant de moins![634]

Да! Поистине сердце мое было пустынно. Я спрашивала себя, почему столько страданья. Неужели не могло мне быть оставлено этой скромной радости? И к ужасу моему, холодное сомнение вкрадывалось в мою душу. Что, если все, что составляло мою жизнь, не существует? Если это иллюзия? Если вместо Провидения, управляющего с любовью нашими жизнями и ведущего наши нужды, царит безумный Fatum[635], преследующий в необъятной вселенной свои неведомые цели «ou la douleur de l’homme entre comme élémеnt?»[636] Такие мысли раздирали мое сердце, мой улетевший ангел отдалялся от меня и делался недосягаемым; туман застилал предо мной представление о небесах. Я боролась с такими мыслями всеми моими силами, все это было очень мучительно… Осень мы закончили в Царском Селе. Я не могла еще решиться переехать в нашу городскую квартиру, откуда уехала с ним. За границу мы не уезжали, хотя все было к этому готово. Мой организм, несмотря на мою нервность, был несокрушим, маленький Кирилл был также здоров. Не было нужды в отъезде, и мы остались. Думаю, что это была большая ошибка.

Теперь пропускаю целый год моей жизни, в течение которого я прошла через настолько страшные страданья, что вышеописанное мое горе служило им только преддверием. Ровно через год, в октябре 1869 года, мы уехали на зиму за границу, направляясь на юг Франции: я была лишь тенью моего прежнего существа. Постоянная внутренняя тревога лишила меня всякого аппетита, и я засыпала только при помощи хлорала. Все считали меня очень серьезно больной и беспокоились за меня. Но мой организм был по-прежнему не тронут. Я скорбела, чувствуя, что причиняю столько скорби моим близким, и думала про себя: «К чему послужило все, что было даровано мне: силы, понимание, способности, страсти, — только к тому, чтобы страдать и причинять страданья». Моя жизнь не только бесполезна, но вредна, и я впала в какое-то холодное оцепенение. Как я была благодарна в то время моему строгому воспитанию, выработавшему выдержку и привычку справляться с собой. Внешняя жизнь текла по-прежнему: раздвоение между ней и моим внутренним миром было ужасно — но никто его не подозревал, кроме моего старого друга, доктора Этлингера, который знал, что моя ничтожная физическая болезнь не могла привести к такому страшному упадку сил…

Приезд наш в Париж был первым толчком, рассеявшим мое оцепенение. Мягкий, знакомый воздух, который я называла «mon air natal»[637], повеял на меня ласкою, возбуждая воспоминания и ощущения моего счастливого детства, когда жизнь била ключом и сулила мне столько радостей. Я снова почувствовала, что живу, и без труда упросила мужа не ехать дальше и остаться на зиму в Париже, где мы взяли квартиру в Champs Elysées. Одна перемена впечатлений пробудила мои силы. Сверх того, я встретилась с друзьями и близкими, общество которых было для меня драгоценно. Я застала тетушку мою, княгиню Чернышеву, и ее belle-fille[638], вдову нашего друга и товарища детства Льва. Мими, как ее звали, была выдающимся существом. Овдовев в 1864 году после двухлетнего супружества, она осталась с ребенком, маленьким Львом, родившимся несколько дней спустя после смерти отца. Этот удар разбил ее жизнь и также жизнь ее belle-mère, для которой единственный сын был предметом ее гордости и обожания. Теперь уже прошло пять лет с момента их тяжелой утраты, и жизнь их соединилась, имея общим центром ребенка, росшего на развалинах их прежнего благополучия. Мими была дочерью Владимира Павловича Титова и Елены Иринеевны, рожденной графини Хрептович, умной, восторженной, нервной, горячее сердце которой имело неиссякаемую способность страдать. Вышедши замуж на князя Чернышева, Мими поселилась в Риме со своей властной belle-mère; последние месяцы молодая чета отделилась, решивши возвратиться в Россию, и впервые им дано было жить вдвоем полным супружеским счастьем. Недолго продолжалось оно, в феврале князь умер после долгой мучительной болезни, в течение которой его жена от него не отходила. Княгиня-мать, узнав об его опасном состоянии, поспешила приехать из Рима, но сын ее уже лежал в гробу в Знаменской церкви в ожидании отправки в имение, а маленький Лев только что появился на свет и лежал бессознательный в колыбели. Он сделался утешением бабушки более, чем молодой матери, слишком потрясенной своим горем, и, по свойственному самовластию княгини, она вместе со своей незамужней дочерью Marydear[639] более руководила его воспитанием, чем решалась это делать ее belle-fille. Мими была очаровательно хороша. Правильные тонкие черты ее могли бы послужить для изображения лика мадонны, и большие глаза ее имели глубокое и грустное выражение. Всегда в богатых черных или полутраурных платьях, представляющих контраст с ее молодостью и красотой, она вращалась среди жизни, почти не касаясь ее, но чувствовалось, что могла понять все жизненные упоения. Она была изящна, умна и начитанна. Меня связывала с ней наша общая дружба с графиней Мери Ламздорф, с которой она была близка, как сестра, так что встречу мою с ней в эту зиму я считала особенным даром судьбы. С ней лично я подружилась впервые во время пребывания Титовых в Петербурге, когда Владимир Павлович[640] состоял при покойном наследнике до назначения попечителем графа Строганова, но потом дипломатическая его карьера отдалила их от Петербурга. Княгиня Чернышева принимала каждый вечер, занимая роскошный особняк на Boulevard Malesherbes[641], и дом их был поставлен на очень широкую ногу. Между обычными ее посетителями мы встречали нашего посла графа Штакельберга, бывшего когда-то адъютантом ее мужа — военного министра. Я его хорошо знала, так как он был военным агентом в Париже в наше время, а впоследствии мы его видели в Ницце. По чувству дружбы к моим родителям он довольно часто бывал у нас, и я при всех случаях пользовалась его предупредительностью. Здесь же я познакомилась с прелестной княгиней Анастасией Александровной Гагариной, рожденной графиней Стенбок, и с ее мужем, князем Петром Дмитриевичем. Когда я их видела вместе, они напоминали мне по внешнему виду Дездемону и Отелло. Крупные черты князя, его черные глаза, в которых так легко загорались искры страсти или гнева (и при этом смуглое лицо его бледнело до губ), а также черные курчавые волосы — все это представляло резкий контраст с изящной, грациозной фигурой его жены, с тонким, округленным станом, с ее лебединой поступью, мягкими движениями и с белокурыми волосами на изящной головке, с красивыми тонкими чертами и очаровательной улыбкой, с которой она, казалось, смотрела как на окружающих ее лиц, так и на жизнь. Несмотря на свою удивительную кротость, она имела стойкий характер и сильную волю, много светского остроумия и инстинктивного понимания вещей при сравнительно малой культуре; вопросы абстрактные ее не занимали, за исключением религиозных. Вера ее была ясна и детски проста; в общем, она была прелестное существо, и дружба наша, начавшаяся в то время, продолжалась до конца ее жизни. Граф Штакельберг был нашим общим другом. Он настаивал, чтобы мы вошли в светский водоворот парижской жизни, начиная с представления ко двору, но мы отказывались, и он, смеясь, нам говорил: «Я осажден соотечественницами, желающими быть везде, а вы три, которых я гордился бы представить, не хотите никуда ездить».

Я также встречала у Чернышевых Павла Павловича Демидова, князя Сан-Донато, которого мы знали еще со времени нашего детства в Париже и нашей первой молодости в Петербурге. В августе 1867 года он женился на пленительной Марии Мещерской, жившей у княгини Чернышевой после ее удаления от двора, и окружил ее всей роскошью, доступной его несметному богатству, в собственном отеле в Париже[642] и вилле в Deauville[643]. Она имела достойную царицы обстановку, в которой расцвела ее выдающаяся красота. В мае я получила от нее письмо с поздравлением по случаю рождения моего сына, сама она ожидала подобного события, и невольный страх, испытываемый, я полагаю, каждой молодой женщиной в таких обстоятельствах, принял для нее размеры предчувствия. Они были в Вене, чтобы иметь возможность пользоваться советами знаменитого профессора. В Вене она часто бывала в церкви, где ее видели молящуюся в слезах. В июне родился мальчик Элим, и предчувствия ее сбылись. Она скончалась на другой день после родов. Муж ее нашел письмо на его имя, в котором она с ним прощалась и благодарила его за счастье, которое он ей дал и которое длилось менее года. Поэтический облик Демидовой получил таинственный ореол в этой смерти, так внезапно пресекшей только что добытое счастье. Она унесла с собой разгадку смысла жизни, вопрос, который как будто читался в загадочном выражении ее глаз. Муж ее был убит горем. Когда я с ним встретилась в Париже, первая тяжесть удара уже миновала, и он находился в религиозном экстазе, навеянном протестантскими христианами, которые сумели направить пламенную его душу к Богу. Он продал свой дворец, виллу и свою великолепную конюшню, жил скромно, ходил пешком или ездил на империале омнибусов, не носил более фрака, даже когда приходил обедать к княгине Чернышевой, и тратил огромные деньги на дела благотворительности, руководствуясь советами умного и ученого пастора Берсье; сам ходил по жилищам бедных и выводил их из беды щедрой рукой. Некоторые знакомые мне французские дамы, которые также занимались благотворительностью à domicile[644], недоумевали и не хотели верить, когда узнавали от своих бедных, что всему Парижу известный viveur[645] есть одно и то же лицо с их неутомимым благодетелем, и спрашивали меня о нем. Он был симпатичен мне по искренности и страстности своего увлечения, и мне нравилась рельефность некоторых его выражений. Например, рассказывая об одном миссионере, уезжавшем в Африку, с которым нечаянно встретился на улице, он сказал мне: «Еn me disant qu’il partait il avait un sourire qui a illuminé le boulevard!»[646]

Другим нашим центром были Сегюры. Графиня к нам относилась как к своим собственным детям и приглашала нас на семейные обеды, которые соединяли всю их семью по четвергам и воскресеньям. Во второй из этих дней обедали за особым столом, но в этой же столовой все ее внучата, имена которых известны многим детям, читающим веселые, но не всегда педагогические ее рассказы, собранные в издание «La Bibliothèque rose»[647]. Эти обеды были очень оживленны и даже шумны. Никто более французов не обладает даром легкого остроумия и умением «faire des mots»[648]. Наши родственники не были исключением в этом смысле, и мне весело было наблюдать и принимать участие в перекрестном огне перебрасываемых ими речей. К моему большому удовольствию, баронесса Malaret проводила эту зиму в Париже и жила у своей матери. Причина ее пребывания была грустна, она следила за процессом en séparation[649] красивой дочери ее Camille, которая до судебного решения, убитая горем, находилась у отца во Флоренции. Я сохранила благодарную память о радушном приеме, который Natalie, первая из семьи, оказала нам, и я была искренне рада встречаться с ней опять. Граф Штакельберг ее также очень хорошо знал, так как он и барон Маларе были оба посланниками своих держав в Турине до и во время войны за освобождение Италии и до перенесения столицы во Флоренцию. В 1870 году он был намечен к назначению послом в Петербург, и Император Наполеон уже объявил о сем его жене. Она спрашивала меня об условиях жизни в России и рассчитывала на меня, чтобы помочь ей усвоиться в незнакомой ей среде. Но назначение это не состоялось. Из Петербурга было заявлено о желании иметь представителем Франции военного человека, и генерал Флери был назначен на этот пост. Monseigneur Gaston был тоже светлая личность и неутомимый труженик, хотя тень грусти на нем лежала со времени смерти его святой сестры Sabine, с которой связывала его такая тесная дружба. Но его особенно озабочивал вопрос, волновавший весь католический мир, о готовящемся соборе в Ватикане, где должно было быть провозглашено догматом признававшееся доселе ad libitum[650] учение о непогрешимости Папы. Известно, что многие из знаменитейших католических богословов восставали против введения этого нового догмата, между ними были лучшие представители французского клира. Помня историческое отстаивание своей относительной независимости от Св. Престола, они и теперь ратовали за сохранение особенностей галликанской церкви[651] и готовились к сплоченной оппозиции на соборе. Monseigneur de Ségur усматривал раскол в этом движении, опасаясь последствий первого разрыва с высшей иерархией, и всеми силами противился ему, как нарушающему единство католической церкви. За это стали относиться к нему недружелюбно многие прелаты, с которыми связывали его долголетние отношения, и архиепископ Парижский monseigneur Darboy счел возможным подвергнуть его запрещению за отсутствие солидарности с ним, его прямым начальником. Этот удар был жестоко чувствителен Гастону, но он смирился смирением высоким; ни одной жалобы не произнесли его уста, и массе лиц богатых и бедных, которые приходили к нему с обремененными своими сердцами, ища от него слов утешения и подкрепления, он говорил с кротостью: «Не могу помочь Вам теперь; я нахожусь под запрещением церковным». Этот эпизод был настоящим событием в Сен-Жерменском предместье; с ним не хотели мириться. Всеобщее давление было так сильно, что заставило архиепископа отменить свое решение, и Gaston с новым усердием продолжал свою благотворительную деятельность. Так как я занималась в России по части благотворительности, то просила его познакомить меня с некоторыми учреждениями, находящимися под его руководством. Он мне ответил: «Très bien, je vous adresserai à votre cousine, à la soeur Natalie Narischkine»[652]. Я удивилась. Действительно, как я узнала потом, эта сестра принадлежала к одной из ветвей фамилии моего мужа, но находилась с нами в очень отдаленном родстве. Ее мать была рожденная княжна Мещерская[653], и они жили ради ее здоровья в Неаполе, где были дружны с семейством La Ferronnays. Вероятно, под их влиянием они приняли католическую веру: две сестры[654] вышли замуж за иностранцев, и младшая Наталия, замечательно красивая, поступила в монастырь и посвятила себя службе Христу в лице Его меньшей братии. Когда я с ней познакомилась через нашего двоюродного брата, ей было лет сорок. Лицо ее, приветливое и кроткое, сохранило прекрасные правильные черты, но было бледно и носило следы усталости от суровой жизни. Несмотря на грубую материю платья, стан ее и манеры сохранили всю изящность и свидетельствовали о принадлежности ее к высшему обществу. После ее смерти друг ее m-me Pauline Craven, рожденная La Ferronnays, написала прекрасную и интересную биографию ее[655]. У нее был брат[656], далеко не разделявший ее образа мыслей. Он умер молодым в Москве. Вдова его, рожденная Кнорринг, была героиней трагического эпизода, прогремевшего когда-то в московском обществе[657]. В упоминаемое мною время она была женой Александра Дюма (сына). Но эти belles-soeurs[658], жившие в одном городе, были так же далеки друг от друга, как если бы они жили на различных планетах. Из всех Сегюров ближе всех сошелся со мной Anatole, сделавшийся главой рода и принявший титул маркиза, который носил его прадед. Он был человек тонкого ума и добрейшего сердца, писатель и поэт. Знаток и страстный любитель музыки, он восхищался Рубинштейном и был другом Гуно. Жена его Cecile относилась также очень родственно ко мне; мы подружились и даже переписывались первое время по возвращении моем в Россию. Состоя в должности Conseiller d’Etat[659], Anatole представил замечательный доклад по поводу малолетних работников, изучив этот близкий его сердцу вопрос вместе с Jules Simon. Среда, в которой он вращался, была очень интеллектуальна. Друзьями его были: Montalembert, Falloux, Broglie и также m-r Rio, с которым мы познакомились в Риме в 59-м году и которого я была сердечно рада встретить опять. Rio также был большим другом молодой княгини Чернышевой, и мы посещали его вместе с ней в его скромной квартире в конце rue du Vaugirard[660] в местности, хотя стоящей и недалеко от шумного мирового города, но не допускавшей в своих безмолвных улицах отголосков его кипучей жизни. Только что законченная поэма графа Сегюр[а] «Sainte-Cécile»[661] была исполнена на одном музыкальном литературном утре у герцогини Гальера. Поэма, или скорее драма в стихах, прерывалась хорами музыки, которые сочинил Гуно. Главную роль Св. Цецилии исполняла m-me Favart, первая актриса Французской комедии[662]. Прекрасная дикция действующих лиц, выдвигающая изящность стихов, прелестная музыка, исполненная учениками консерватории, классические костюмы и декорации способствовали ансамблю представления, посвященного памяти Святой покровительницы музыки. Для поэта это имя имело еще другое значение, будучи именем его жены. Успех был полный. Автор был вызван на сцену, и ему горячо аплодировало все элегантное общество, собранное в этом наиэлегантнейшем доме.

Действительно, салон герцогини Гальера[663] считался одним из первых по своей исключительности и великолепию даваемых в нем приемов. Она с большой любезностью отнеслась ко мне, помня прежнее знакомство с моими родителями, и особенно дружбу моей матери с ее сестрой, герцогиней Melzi. Хорошо помню последнюю, она бывала часто у нас со своим мужем[664], красивым и живым брюнетом, и они приглашали нас посетить их в своей дивной, всем туристам известной вилле в Белладжио на чудных берегах озера Комо[665]. Мой отец один воспользовался этим приглашением, так как мать никогда нас не покидала, а везти нас всех было хлопотливо и дорого. Эти дамы[666] были дочерьми маркиза Бриньоле, бывшего сардинского посланника в Париже в наше время. Богатство герцога Гальера было колоссально. К огромному горю родителей, единственный сын их был глухонемой, но он скончался. Родившийся потом ребенок был вполне нормален и, окруженный самым нежным попечением, дорос до возмужалости, но вдруг исчез. Сначала судьба его была неизвестна, потом узнали, что он уехал в Америку и сделался социалистом, отрекся от всего, от несметного богатства, от матери (отец его уже умер), от своего титула и положения в свете[667]. Понятно, как сокрушителен был этот удар для герцогини. Потеряв надежду возвратить его, она завещала свой парижский отель Императору австрийскому; в нем помещается теперь австрийское посольство, а свои бриллианты и удивительные жемчуга — Императрице германской Фредерике (матери Вильгельма II), которая разделила их между четырьмя своими дочерьми[668]. Скоро она потом скончалась. Много лет спустя мне случилось быть в Генуе и видеть все сооружения, построенные герцогом Гальера на свои средства для пользы своего родного города. Вся набережная, гавань, много других зданий, все создано его иждивением. Я посетила также дворцы Гальера и Бриньоле, перешедшие по наследству далекому страннику, порвавшему все связи со своим прошлым. Кустоде[669] показывал мне, как всем туристам, достопримечательности этих дворцов и называл по имени изображенных на художественных портретах лиц. Когда я ему сказала, что знала семейство Brignole и двух герцогинь, последних потомков этого дома, он обрадовался и. вдруг оживившись, заговорил о добровольном изгнаннике, прибавляя к своим рассуждениям: «Если бы он вступил в монашество, понятно было бы; но нет, он ушел к каким-то проходимцам, раздирая сердце своей матери, — и заключил, — должно быть, он с ума сошел».

Из артистических моих впечатлений кроме посещений богатейшей картинной галереи Лувра, всем известной по своим шедеврам, упомяну о симфонических концертах в консерватории, которые меня восхищали по своему удивительному исполнению. Граф Штакельберг любезно приглашал нас в свою ложу, а также в оперу, новое здание которой я еще не видела и которое поразило меня своей роскошью, но вместе и бесхарактерностью[670]. Зал был очень блестящ, так как все ложи были заняты дамами в нарядных платьях декольте с бриллиантами, как ездят на большие вечера. Был также элегантный музыкальный вечер у нашего посла, на котором пели, между прочим, Nilsоn и Faure. К концу концерта Nilson исполнила романсы графини de Mercy d’Argenteau на слова хозяина дома. Сочинительница тут же сидела, останавливая общее внимание своей пышной красотой и классическими чертами лица. У нее была голова и стан Юноны. Мы ее знали в нашем детстве как Louise de Chimay. Теперь она стала самой выдающейся красавицей парижской grande vie[671]. Она была отличная музыкантша, видела многих артистов и сама занималась композиторством. Эксцентричность ее ничем не стеснялась. Граф Штакельберг был страстно в нее влюблен. Может быть, даже это чувство, подогреваемое ее кокетством, способствовало развитию болезни, от которой он умер в эту же весну во время нашего пребывания в Париже. Эта болезнь началась карбункулом на затылке. Мы о нем искренно сожалели. Он был искусный дипломат и понимал выгоды России, притом крайне доступный всем русским, приезжающим в Париж, и помогал каждому чем мог. По своей широкой культуре, литературному таланту и обширному знанию жизни он был одним из самых приятных собеседников, когда-либо встречаемых мной.

Перед отъездом моим из Петербурга великая княгиня Елена Павловна дала мне поручение к старой подруге ее юности M-me André. Когда мы приехали в Париж, она отсутствовала и возвратилась только в феврале. Вся ее среда вместе с ней меня очень заинтересовала. Она была центром огромного общества лиц, соединенных между собой одной пламенной верой во Христа и не щадящих никаких усилий, чтобы способствовать распространению своих убеждений. Было что-то напоминающее первые века христианства в энтузиазме, с которым они проповедовали, по примеру апостола Павла, Христа распятого и воскресшего, и в братском единении всех исповедующих этот основной принцип, к какой бы народности, степени образования и положению в свете они ни принадлежали. Тут были представители голландской, английской, американской, швейцарской миссий, очень богатые люди и очень бедные, все между собой в отношениях полного равенства. Это был своего рода интернационал, также стремившийся к доставлению счастья роду человеческому, с той разницей, однако, что они находили путь к нему в любви, самопожертвовании и исполнении заповедей Христа, в силу которых имущие делились бы с неимущими, а не в крови и в насилии, приводящих людей к взаимной ненависти и состоянию озверения. M-me André сама была пожилая женщина лет около шестидесяти, довольно полная, с быстрыми движениями, свежим цветом лица и живыми черными глазами. Одетая очень просто, всегда в черном, с черной же кружевной косынкой на седых волосах, она, казалось, управляла всем движением, поддерживала огромную переписку, была окружена массой людей. На собраниях, происходивших в ее доме, куда она только наезжала, так как жила более в версальской своей вилле Les Ombrages[672], около которой сосредоточивались разнородные благотворительные учреждения, я познакомилась с ливерпульским адвокатом Reginald Ratcliff; он был вместе с тем одним из самых ярых проповедников. Не обладая выдающимся красноречием, он сильно действовал на слушателя по своей, сообщавшейся им, горячей вере. То же самое можно было сказать и о лорде Редстоке, которого я также здесь встречала. Слушая их, я испытывала как бы гальванический ток. Догматической стороны они не касались, кроме основного краеугольного камня, одинаково принятого всеми разветвлениями христианства. Никакого нового откровения они не могли дать мне, я и прежде не была невеждой в этом отношении, но они открыли путь живой воде, задержанной осадком моих тяжелых нравственных страданий. M-me André интересовалась мною, как посланной великой княгиней Еленой Павловной и баронессой Раден, написавшей ей обо мне и высоко ею ценимой. Она рассказывала мне о своей молодости, настаивала на необходимости бесповоротного решения в направлении своей жизни, перефразируя изречение: «Вы не можете служить Богу и Мамоне»[673]. У нее была большая мудрость житейская и знание человеческого сердца. Таким образом, в религиозном отношении я находилась между двумя полюсами: ультрамонтанством Сегюров и евангелистами m-me André. В тех и других, несмотря на их взаимное непонимание, я находила общее depositum fede[674], и, принадлежа не только внешним образом, но вполне искренне к особенностям нашей церкви, я находилась в одинаково близком общении как с теми, так и с другими, повторяя из глубины сердца со Св. Августином: «In certis unitas, in dubbii libertas et in omnium caritas»[675]. Я бывала на этих собраниях вместе с моими двумя подругами, княгинями Чернышевой и Гагариной. Муж последней, князь Петр Дмитриевич, посмеивался над нами и называл наши собрания: «Vos réunions huguenotes»[676]. Мы были единодушны и много говорили между собой потом о возникавших по поводу слышанных речей вопрос[ах]. Это было очень хорошее для нас время большой близости и искренности в отношениях, с отсутствием в них малейшего элемента светской мелочности. Этой же весной Чернышевы покинули Париж и переселились на следующую зиму в Рим, где в марте тетушка скончалась. Расставаясь с ней в Париже после зимы, проведенной в такой интимности, я рассталась, как оказалось, с ней навсегда. С Мими начинались уже нервные припадки, от которых она так ужасно страдала в течение семи лет, пока во время одного страшного припадка не прекратилась ее жизнь. Эта зима была для нее последней, когда она чувствовала себя бодрой, за исключением случайных приступов начинающейся болезни. В последнем полученном мной от нее письме, уже написанном дрожащим почерком, она упоминает об этом времени, называя «les impressions ineffaçables de notre hiver de Paris»[677]. Для меня также впечатления этой зимы остались неизгладимыми.

Политическая жизнь развивалась с исключительным интересом. Брожение в Париже среди рабочих было сильное, революционный элемент принимал грозный характер. Императорское правительство вступило на скользкий путь уступок. Свободная печать изливала свои помои на всех и вся. Министерство Emile Ollivier, бывшего республиканца, но обвиняемого своей партией в измене своим убеждениям, боролось с ядовитыми нападками и придирчивыми интерпелляциями[678] левой в палате. Шум и гам в ней иногда был невозможный, и в салонных разговорах французы возмущались таким составом палаты, называя ее une Pétaudière[679]. Полиция имела много дела с постоянно возникающими уличными беспорядками. Каждым инцидентом пользовались как предлогом для них. Одним из серьезных было чествование годовщины смерти Baudin, застреленного во время coup d’Etat[680] 2 декабря[681]; также дело журналиста Victor Noir, убитого в запальчивости принцем Пьером Бонапартом (сыном Lucien)[682], и бывший за сим суд с зажигательными речами адвокатов и статьями радикальных газет. Я бывала довольно часто в палате, имея доступ в Tribune diplomatique[683] по протекции графа Штакельберга, и слушала с большим интересом ясное и как будто отчеканенное красноречие Тьера, цицероновские периоды Жюля Фавра, злые нападки Rochefort, тихую речь Jules Simon и ярую Гамбетты, постоянно прерываемые речи ораторов правой, видела M-r Schneider, тщетно в таких случаях звонящего в свой колокольчик при возгласах «Huissieurs, silence, missieurs, silence!»[684] В мае возбуждение было так сильно, что Наполеон решился на отчаянную меру. Получив свой трон волей народной, выразившейся всеобщей подачей голосов, он обратился опять ко всему народу для выяснения вопроса: «Пользуется ли он еще доверием народа, желает ли Франция сохранить его своим государем?» Результат плебисцита был поразителен. Громадным числом голосов Император был как бы переизбран снова. Триумф был полный, ослепительный, но и последний. Почувствовав твердую почву под ногами, Наполеон не устоял от искушений стяжания военной славы. Война с Германией началась в июле и, как известно, привела к окончательному затмению бонапартовской звезды и к исчезновению ее с политического горизонта.

Незадолго до нашего отъезда из Парижа мы получили известие о смерти в Дрездене единственного брата моего мужа Федора Дмитриевича, оставившего на нашем попечении шестнадцатилетнюю дочь свою Наталию. Он был женат на княжне Татьяне Николаевне Долгоруковой, но она болела нервным расстройством и находилась на излечении у доктора Роллера в Илленау близ Бадена. Сестра ее, графиня Толь, привезла к нам нашу общую племянницу и провела у нас с ней несколько дней. Мой муж был назначен опекуном совместно с дедом ее, князем Николаем Васильевичем Долгоруковым. Было много осложнений, вытекавших из взаимных отношений членов обеих семей, и много разговоров по этому поводу. В Петербурге мы решили все вопросы с матерью моей belle-sœur[685], княгиней Екатериной Дмитриевной Долгоруковой, властной и авторитетной старой дамой. Она была сестра гофмейстерины ее величества графини Протасовой и дочь бывшего московского генерал-губернатора, светлейшего князя Дмитрия Владимировича Голицына. Сама носила высокое звание статс-дамы. Положение ее в свете было важное, и она привыкла считать меня за ребенка, будучи дружна с моей бабушкой и другими лицами ее поколения. Она приходилась также родной бабушкой близнецам князьям Петру и Павлу Дмитриевичам Долгоруковым, получившим печальную известность в настоящее время вследствие участия, принятого ими в нашей революции. Петр заменял даже Муромцева в председательствовании в нашей злосчастной Первой думе.

Время идет вперед, и грустно думать, что оно уносит неудержимым потоком старые традиции и старые верования. К какому концу приведет нас эта быстрая смена и отмена всего, что считалось незыблемым? Это вопрос будущего. Ввиду нагрянувшей уже бури, необходимо держаться единственного якоря спасения — веры в Того, кто один мог сказать: «Небо и земля мимо идут — словеса же мои не мимо идут»[686].

Моя мать советовала мне в своих письмах не возвращаться еще в Россию, а довершить улучшение моего здоровья летним пребыванием за границей. Но меня тянуло домой. Главным побуждением к тому служила помолвка моей сестры с Александром Федоровичем Козеном и свадьба их, которая должна была совершиться в начале лета в Степановском. Мне было бы страшно грустно не принять личного участия в этом семейном событии. Новая обязанность наша в отношении Natachon, так звали нашу племянницу, поддерживала мое желание, которое мы решились исполнить. В мае мы возвратились в Петербург и разом окунулись в семейные интересы разнородного свойства. Natachon поселилась сначала у нас, но на лето уехала с княгиней Долгоруковой в деревню, так что я была свободна посвящать себя заботам нашей семьи. Великая княгиня Елена Павловна тотчас же по моем приезде приняла меня и долго расспрашивала о политическом положении Франции. Так как я близко следила за ходом дел и встречалась с людьми разных лагерей, то могла ответить обстоятельно на ее вопросы. Моя мать должна была уехать вскоре с Государем Цесаревичем и Цесаревной[687] в Новочеркасск, сестра моя осталась со мной, и мы вместе уехали в деревню, где уже ждал нас отец и где мы занялись приготовлениями к приезду нашей матери, жениха и тех родственников с обеих сторон, которые были приглашены присутствовать на свадьбе. Бракосочетание было совершено 5 июня [1870 года] в нашей домовой церкви; на моей сестре было венчальное платье, подаренное ей Государыней Цесаревной. После отъезда молодых и постепенно всех гостей мы остались в сравнительно небольшом обществе, состоявшем из моих родителей, моего брата, приглашенного нами на лето, доктора Волицкого, живописца Орлова и двоюродной сестры моего мужа графини Лидии Андреевны Ростопчиной. Она была дочерью брата моей belle-mère[688] графа Андрея Федоровича, ухитрившегося в продолжение тридцати лет промотать огромное состояние, оставленное ему его отцом. Дома в Москве, великолепные имения в лучших губерниях, картинная галерея, библиотека, знаменитый ростопчинский конный завод — все исчезло, как дым. Катастрофа завершилась в 68-м году. В упоминаемое мной время графиня Лидия скромно существовала на пенсию, дарованную ей милостью Государя, по ходатайству великой княгини Елены Павловны, прибавлявшей к ней известную сумму из своих средств. Она уже провела со мной в деревне прошлое лето до нашего отъезда за границу, и, перенеся со стоическим достоинством крушение всего благосостояния, к которому она привыкла с детства, она осталась по-прежнему веселой и оживленной, соединяя с ростопчинским юмором некоторую мечтательность матери, известной поэтессы[689], таланта которой она, впрочем, не унаследовала. Здоровье моего отца начинало нас озабочивать. Чтобы развлечь его, мы обе сыграли сюрпризом для него комедию «Comme elles sont toutes»[690], взяв третьим актером одного из наших соседей. В этой маленькой пьесе, которую я случайно купила в Париже, осмеивался слегка акцент и обороты речи русских, говорящих по-французски, и так как мы тоже в то время иногда посмеивались над этим, то она являлась как бы à propos[691] и дала нам возможность весело провести вечер. Мой отец был очень доволен нашим исполнением. Вскоре потом мои родители уехали вместе в саратовское имение Надеждино, и брат нас также покинул, уехав в Москву. Степановское уже принадлежало нам, т. е. мне и сестре, согласно дарственной записи, совершенной осенью 69-го года. Попечительство наконец было упразднено по уплате всех долгов, и мой отец, войдя в полное распоряжение своим имением, поспешил по свойственной ему доброте урегулировать еще при жизни все будущие отношения членов семьи касательно его наследства. Отдав нам в полную собственность имение Степановское, он оставил себе пожизненно усадьбу, на содержание которой отпускались из главной конторы особые средства, дабы устранить этим возможность какой-либо родительской зависимости от детей.

Когда мы остались почти одни, мои натянутые нервы сразу сдали, и вместе с упадком сил меня охватил поток мыслей, воспоминаний, стремлений, против которых я боролась, как могла. Главной помощью для меня была, кроме моего ребенка, устроенная мной маленькая больница. Доктор заведовал ею, имея помощником старого фельдшера, проживающего на покое пенсионера. Некоторые страдания нам удавалось облегчать; бедные больные меня любили и выражали это чувство ласкательными словами, свойственными нашему простолюдину. До сих пор помню некоторых из моих пациентов. Они меня трогали и утешали.

Чтобы избавиться от гнета моих неотвязчивых мыслей, я задумала написать роман; при объективной форме вымышленного рассказа я хотела хоть раз в жизни вылить свою душу. Сначала я думала написать его, по обыкновению, по-французски и даже набросала на этом языке общий план и характеры лиц, но потом, под влиянием совместных чтений, которые мы завели по вечерам, я решилась испробовать мои силы по-русски. Наступило уже осеннее время, и так как послеобеденные катанья и прогулки кончились, я собирала наше маленькое общество в большой гостиной в верхнем этаже, для чего выписывала из Петербурга лучшие произведения нашей современной литературы, которые предложила читать вслух. Эти вечера были очень приятны. В красивой комнате, украшенной старинными картинами и хорошо освещенной, в теплой атмосфере догорающих дров в мраморном большом камине мы следили с наслаждением за художественными описаниями Тургенева, Гончарова, Достоевского, передаваемыми нам чтицами: графиней Ростопчиной и г. Ляпуновой. Эта дама также жила в Степановском. Мой отец познакомился с ней у соседей наших Ремеров, у которых она проживала в ожидании судебного решения очень важного для нее дела, и так как они сами уезжали за границу, а ей не было пристанища, то мой отец приютил ее в одном из домов нашей усадьбы. Она владела прежде значительным состоянием, но в настоящее время лишилась всего и была очень подавлена этим обстоятельством, сохраняя, впрочем, привычки элегантности и светскости[692]. Сверх того, она была очень литературна и сама даже писала. Она проводила у нас вечера и часто обедала. Читать вслух было для нее удовольствием. Я восхищалась поэзией Тургенева: как любила я этот русский язык, образный, гармоничный, выразительный, который он сам любил, усматривая залог величия в народе, способном создать его. Какая прелесть его «Первая любовь», «Фауст»[693] и вообще все то, что им написано. С захватывающим интересом, острым до боли, слушала я «Преступление и наказание»[694], разбирая с автором психологию Раскольникова и проникаясь жалостью к исповеди пьяного Мармеладова. Боже мой, какой мир нравственного и физического страдания открыла предо мной эта книга. Благодаря так сильно занимавшему меня чтению, гармония русской речи в ее наилучших образцах оставалась как отдаленный звук в моих ушах. Когда я думала о моем романе, то думала о нем по-русски. Французский язык так не подходил к описанию русской жизни. Одеть же моих действующих лиц маркизами я не могла, так как у французов психология разнится с нашей, и вышло бы неестественно, а мои герои были русские люди и жили в русской деревне. Поэтому естественно было написать о них по-русски, что я и сделала, начав с некоторым опасением. Роман очень занимал мои мысли и отвлекал их от моего самосозерцания. Я так ясно представляла себе моих действующих лиц, что мне как будто стоило только редактировать то, что я вижу. Моя героиня выступала предо мной в образе Мими Чернышевой с ее прекрасными грустными глазами, веселой улыбкой и богатыми черными туалетами. Я ее назвала Верой, потому что я люблю это имя, и особенно ее значение, и также потому, что главная мысль моего сочинения была победа над искушением посредством веры. В образе Мими она говорила моими словами и чувствовала моими чувствами. Факты все были вымышлены, равно как и лицо посредника. Я сообщила прочим обитателям Степановского: мужу, брату и доктору — о ходе моей будущей повести по мере того, как она выяснялась предо мной. С вышины балкона, где я записывала карандашом рождающиеся мысли, я посвящала их в развитие моего плана, а они слушали, опираясь на большие кадки с померанцевыми деревьями, которые стояли на аллее перед домом. Мой брат кричал мне, что посредник никуда не годится, так как занимается только графиней, а не своим делом, доктор хотел видеть автобиографию в моем сочинении и искал посредника. Как раз у нас заговорили о нашем посреднике. Мы приступили к выкупной операции и ждали его приезда. Я видела, что доктор волнуется, но когда посредник явился, то он должен был признать, что самое пылкое воображение не могло ему придать характера героя романа. Это был старик с красным загорелым лицом и огромным синеватым носом, слишком ясно свидетельствующим о его привычке к крепким напиткам. Этот маленький инцидент доказал мне, что и прочие будут домогаться найти мою личность в фикции, вследствие чего я решилась никому не говорить о моем авторстве и выпустить мою повесть в каком-нибудь журнале под скромным анонимом. Таким способом я надеялась узнать действительное достоинство моего произведения и степень моего таланта. Этого плана, однако, не удалось исполнить — но об этом скажу после.

За все лето мы лихорадочно следили за ходом войны между Францией и Германией[695]. При каких иллюзиях эта война была начата! Когда последовало объявление ее, энтузиазм в Париже был огромный, всюду раздавались крики: «A Berlin, à Berlin!»[696] Военный министр Leboeuf уверял, что армия так хорошо всем снабжена, что ни одной пуговицы «ne manque»[697] в обмундировании солдат, а первый министр Emile Ollivier провозглашал в палате, что правительство решится на войну «le coeur léger»[698], уверенное в победе. Эта фраза сделалась знаменитой, и ею постоянно травили Оливье. Даже несколько лет спустя, уже при республике, старик Гизо, оспаривая один проект, представленный им, увлекся до того, что сказал ему: «L’auteur de ce projet prouve qu’il a l’esprit aussi léger que le coeur»[699]. И вот война, начавшаяся 20 июля, привела уже 4 сентября к полному крушению монархии, к плену Наполеона и к победоносному шествию германской армии почти до самого Парижа; поражения за поражениями уничтожали французскую армию и ее древнюю славу. Неподготовленность к ведению серьезной войны замечалась всюду, тогда как немцы блистали своей распорядительностью, дисциплиной, порядком и обилием во всех материальных деталях интендантства. Императрица Евгения оставалась правительницей во время присутствия Императора в армии. При известии об ужасной Седанской катастрофе[700] ее первым побуждением было желание показаться народу и собрать гарнизон, но возбуждение было слишком сильно и опасность слишком велика. Чтобы спасти свою жизнь, она должна была принять услугу итальянского посланника кавалера Нигра, выведшего ее под руку из дворца и приведшего ее к американскому дантисту Ивансу, единственному из многочисленных поклонников ее в период ее царского величия, который решился ее принять. От его дома она без новых тревог успела перебраться в Англию. Погром Франции был полный: временное правительство решилось просить мира. Жюль Фавр отправился к Бисмарку, заранее заявив, что он не уступит «pas un pouce de notre terrain, pas une pierre de nos forteresses»[701]. Но что мог он сделать с железным канцлером? Он воротился ни с чем. Тогда Тьер предпринял путешествие ко всем дворам Европы, прося заступничества для заключения более снисходительного мира. Он опирался на слова Императора Вильгельма, объявившего, что он воюет не с Францией, а с Наполеоном. Но кто мог думать об отнятии у могущественного победителя плодов его побед? Тьер был всюду принят с искренней, хотя и платонической симпатией. Такие же чувства были ему выражены у нас, но в практическом отношении его поездка осталась безрезультатной. Война возобновилась жестокая. Гамбетта, начальник национальной обороны[702], напрягал все усилия, чтобы набрать новые войска. Вдруг, к всеобщему ужасу, мы узнали, что в то время, когда Париж был осажден неприятельской армией, коммуна свирепствовала в стенах его[703]. Пылали дворцы, уничтожались исторические памятники, кровь лилась, анархия царствовала со своей разрушительной злобой. Порядок наконец был водворен. 17 000 коммунаров было расстреляно. Многие, в том числе Рошфор, были сосланы в Каледонию и только по прошествии нескольких лет амнистированы. Правительство было перенесено в Тур. Поражения все время продолжались, все силы Франции были истощены, и мир был заключен после отчаянной, но бесплодной борьбы. Условия мира были еще тяжелее: Франция, как известно, потеряла две из своих лучших провинций и принуждена была уплатить контрибуцию в пять миллиардов…

Когда мы возвратились в Петербург из деревни, моя мать находилась в Царском Селе при Государыне Цесаревне. Она взяла к себе моего мальчика, чтобы дать ему возможность подышать еще несколько времени чистым воздухом перед началом замкнутой зимней жизни. Я часто приезжала в Царское, оставаясь иногда на два или на три дня сряду. Цесаревна была очень добра ко мне и к моему мальчику, приглашая его к своему сыну, нынешнему нашему Государю, которого тогда мы звали Baby[704]. Я также бывала приглашаема на вечерние собрания к их высочествам. Императрица Мария Александровна проводила осень в Крыму. Государь жил в большом Царскосельском дворце и приезжал почти каждый вечер. Он любил отдыхать от тяжелых работ современной жизни, переносясь в дальнее прошлое и рассказывая колоритно и оживленно анекдоты из былого времени. Его воспоминания сходились с воспоминаниями моей матери, так как они были одного поколения, и главным образом он обращался к ней, начиная свои рассказы словами: «Vous vous rappelez, рrincesse…»[705] — и т. д. Я сидела обыкновенно около Цесаревича, и он спрашивал у меня, кто были те или другие лица, о которых шла речь. После чая Государь играл свои три роббера и потом удалялся. Вечер тогда собственно и начинался. Из фрейлин Императрицы одна только Саша Жуковская находилась в это время в Царском Селе. Цесаревна любила ее и приближала к себе. Она была очень приятна, умна, вкрадчива, говорила о своем одиночестве в холодной и недоброжелательной для нее придворной среде и о своей способности к привязанности. Когда она у меня бывала, то я находила ее обворожительной, так она все понимала своей особенной чуткостью, и разговор с ней был для меня увлекательным. На одном вечере в Аничковом дворце она была особенно хороша. Были устроены живые картины, и она представляла летящего ангела, во время исполнения пением прелестных стихов Лермонтова:

По небу полуночи Ангел летел,

И дивную песню он пел;

И месяц, и звезды, и тучи толпой

Внимали той песне святой[706].

Ее длинные белокурые волосы и выражение глаз придавали ей поэтическую прелесть, очень подходящую к типу ее красоты[707]. Успех ее был полный. Великая княгиня Елена Павловна возобновила свои четверговые вечера. Эти собрания были интимнее прежних. Для большей непринужденности баронесса Раден принимала как хозяйка, и великая княгиня появлялась как гостья. К большой моей радости, приехала на зиму Мария Николаевна Зубова, с которой мы уже виделись в прошедшем году в Париже, куда она на короткое время приезжала из Женевы. Великая княгиня, конечно, пригласила это дитя Михайловского дворца на свои вечера, равно как и княгиню Гагарину и меня. Мы втроем и еще княгиня Дарья Петровна Оболенская с дочерью были постоянными участницами этих собраний; другие дамы приглашались поочередно. Но огромное большинство гостей были мужчины. Тут встречались представители всех обществ. Кроме обычных посетителей и высшей административной иерархии тут были приезжие из провинции на время предводители дворянства, земские деятели, профессора, прибалтийские ученые, путешественники, между ними Миклухо-Маклай, открывший нам папуасов, дипломаты, иностранные светила наук, почему-либо попадавшие в Петербург. Великая княгиня приходила, выбирала себе собеседника и, усевшись с ним, долго разговаривала, подзывала нас и посылала нас разговаривать с тем или другим намеченным ею лицом, а потом спрашивала о наших впечатлениях; в одной из комнат была отличная квартетная музыка. Между вокально-музыкальными элементами особенно выделялась в то время Лавровская, получившая музыкальное образование благодаря Елене Павловне. Я помню, как ее, очень застенчивую и бедно одетую, привела мать к княжне Львовой с просьбой заинтересовать великую княгиню будущностью бедной девушки из духовного звания (она была племянницей будущего митрополита Киевского Платона), которая обладала великолепным голосом, требующим развития. Всегда отзывчивая, великая княгиня поручила ее руководству m-me Ниссен-Сальмон, и уже в 1867 году она явилась самой блестящей звездой новой консерватории. Весной этого года была исполнена в театре Михайловского дворца опера Глюка «Орфей»[708]. Все участники в ней были ученики консерватории; Лавровская в роли Орфея имела огромный успех, и я помню, как великая княгиня была довольна этим выдающимся результатом ее стараний. Я часто слышала также Елизавету Андреевну на прелестных музыкальных вечерах у великой княгини Екатерины Михайловны. Ее бархатный голос управлялся безукоризненной техникой и одушевлялся сильным артистическим темпераментом. Было истинным наслаждением ее слушать. Юлия Федоровна Абаза собирала у себя также любителей музыки. У нее исполнялись инструментальные серьезные сочинения; Рубинштейн играл, как один он мог играть, Лавровская пела — мы слушали с восхищением. Белая зала ее дома на Фонтанке превращалась в храм музыки. Единственным украшением залы был бюст Бетховена, дух которого, казалось, парил над его поклонниками и выразителями его гениальных дум.

Я разделяла мою жизнь и впечатления с подругами, в которых я находила чуткую отзывчивость. Мари Зубова много развилась с тех пор, как мы ее видели в Ораниенбауме в порывах ее неуравновешенной богатой натуры, у которой недоставало точки опоры для безопасного следования по сложному ее жизненному пути. Эту точку опоры она теперь приобрела, и я удивлялась глубине ее религиозного чувства и философских размышлений, которые она облекала в красноречивую и образную форму, ей только свойственную. В Женеве, куда она случайно попала, утомленная и нервная, после многих блужданий, она нашла неожиданную поддержку в лице известного ученого философа m-r Naville, окружавшего ее своим участием и систематически развивавшего в ней ее удивительные способности, соединяя их в направлении к высшему добру. В Женеве одновременно проживало тесно связанное между собой общество: фельдмаршал князь Барятинский со своей женой[709], брат его князь Виктор Иванович[710] с прелестной княгиней Марией Аполлинарьевной, известной под именем Коконы[711], двоюродная сестра ее княгиня Мими Чернышева, Гагарины (наши парижские друзья). Мари Зубова примкнула к ним. Зубов был назначен адъютантом фельдмаршала, так что, не оставляя службы, он получил возможность провести несколько лет за границей. Теперь же, в конце 70-го года, все это общество очутилось в Петербурге: Зубовы, Гагарины и также Барятинские. Княгиню я еще хорошо не знала. Она провела все детство, почти до своего раннего замужества, в Риме, где отец ее был нашим посланником. Она была старше меня, так что, когда она в первый раз стала выезжать в Петербурге, я была еще подростком и потому не сближалась с ней. О ней ходила всегда молва как об исключительно даровитом существе. В первый раз они проводили зиму в Петербурге. Несмотря на то что мы лично не встречались, хорошо знали друг друга при посредстве наших общих друзей, начиная с покойной Мери Ламздорф; поэтому наши отношения сразу завязались на почве, не имеющей ничего общего с началами обыкновенного светского знакомства. Я вполне сознавала ее превосходство над собой. Ее блестящие способности развились и расцвели под ярким солнцем земного счастья, тогда как я употребляла все свои старанья на подавление способностей того же рода и замечала, увы, что слишком успевала в моем самопопрании. Но мы говорили одним языком и понимали друг друга. Ее дружба осталась навсегда одной из самых верных и незыблемых опор и отрад моей жизни.

Государыня Цесаревна приближала меня к себе и разрешала бывать у нее без предварительного запроса и назначения. Часто, когда мы сидели вместе, маленький великий князь тут же играл на полу, и мы говорили на тему о воспитании, о чем я много думала в то время. Мне казалось, что в первые годы жизни ребенка связь его с матерью еще очень тесна и что она имеет в своей власти возможность как бы созидания его души, т. е. влияния на тот фонд, который впоследствии обогатится приобретенными понятиями, опытом и познаниями. По состоянию здоровья великой княгини балов в этом году не было в Аничковом дворце. Большая зала была приспособлена для спектаклей, и поставлено было два драматических представления, в которых актерами являлись любители из нашего общества, некоторые одаренные положительным талантом, в том числе молодые великие князья Владимир и Алексей Александровичи.

Моя природная веселость ко мне возвращалась. Все пройденные горе и испытания лежали тяжелым камнем на дне моей души, и один Бог знает, как тяжелы они были. Но, подобно тому, как среди развалин молодые зеленые побеги всюду находят себе путь к свету, моя молодость любила жизнь и, расцветая, стремилась, при малейшей возможности, неудержимо к простору. Однако мне не пришлось очень долго отдыхать в беззаботности. Оказалось, что я должна была готовиться к появлению на свет нового ребенка. Мое сильное нервное расстройство осложняло обычные страданья, сопряженные с таким состоянием, и в течение двух месяцев я была очень больна. Весной мне стало лучше. Так как мы жили этой зимой у моих родителей, то наша племянница Natachon осталась у княгини Долгоруковой, а мы вместе деятельно пеклись о ней. В течение зимы за ней ухаживал молодой Федор Константинович Опочинин, очень в нее влюбленный. Он был правнуком фельдмаршала князя Кутузова, и ему принадлежал дом на набережной, где жил и умер Кутузов и который он оставил по завещанию дочери своей Опочининой[712]. Отец его давно умер, мать его, рожденная Скобелева[713], была родной теткой нашего знаменитого героя[714]. Сестра его была фрейлиной Цесаревны, замужем за принцем Евгением Максимилиановичем, и, по коренной фамилии герцогов Лейхтенбергских, называлась графиней Богарне[715]. В то время она уже скончалась при родах дочери своей, названной Дарьей[716] или Dolly в память матери и вышедшей впоследствии замуж за князя Кочубея. Свадьба совершилась этой же весной[717] в домовой церкви принцессы Евгении Максимилиановны. Я только что немного оправилась и была снова страшно утомлена суетой, выездами, неизбежными при подобных фамильных событиях, а также устройством приданого, так что с радостью уехала отдохнуть на несколько дней в Царское Село к матери. 27 апреля родился великий князь Георгий Александрович. Я уже застала Цесаревну на кушетке, прелестной в своем новом материнском счастье. Прошлым годом она имела горе потерять годовалого сына Александра Александровича. Настоящее рождение восполнило это лишение. Со свойственной ей добротой и участием она пожелала мне того же. Я также желала себе сына, а не дочь. Мне казалось, что мужчины имеют лучшую участь в жизни, что они более или менее создают себе ее, а несчастные женщины ей подчиняются, и потому я повторяла: «Ни за что дочь». Впоследствии как я сожалела об этих нервных и праздных словах. В мае я уехала с графиней Ростопчиной[718] и с моим маленьким в Надеждино (в Саратовской губернии), куда мой отец пригласил нас провести с ним лето. Муж остался еще по делам в Петербурге и приехал несколько позже. Я немного беспокоилась о здоровье моего отца, начинавшего страдать припадками грудной жабы, и поэтому не хотела обращать внимания на некоторую неосторожность для меня в этой поездке. Весна в Петербурге была еще очень холодная, и зелень едва еще распускалась. Приятно было перейти разом в лето — тучный чернозем, уже покрытый своей бархатной зеленью, огромные дубы и кленовые деревья были одеты густой свежей листвой, и вся почва лесная была усеяна ландышами и пахучими фиалками. Надеждино произвело на меня прекрасное впечатление. Уже за несколько верст виден был дом, построенный на горе, склон которой доходил до реки Сердобы, и на нем расположен сад с дорожками, клумбами, высокими деревьями и цветниками. По той стороне дома, в конце въездной аллеи, начинался парк, весь из дубовых деревьев, с кое-где уцелевшими храмами и беседками времени князя Александра Борисовича, основателя роскошной усадьбы при Императрице Екатерине[719]. Имение это было пожаловано Петром Великим свояку своему, князю Борису Ивановичу Куракину, и в дарственной на него грамоте оно обозначено как «дикие места между Хопром и Сердобой». Оно было населено переселенцами из других куракинских имений. Между сооружениями в парке находится памятник в форме обелиска, посвященный памяти Королевы Марии-Антуанетты. Князь Александр Борисович, сопровождая великокняжескую чету во время путешествия их по Европе под именем графа и графини Северных (с-te du Nord[720])[721], был обворожен прелестью Королевы и настолько же возмущен впоследствии ее трагической участью. Он излил весь гнев и негодование на французов в надписи, которую сочинил и поставил на памятнике[722]. Вблизи обелиска, в маленькой нише находится мраморный бюст несчастной Королевы, и аллея, которая ведет к нему, называется на языке наших кучеров дорожкой Марии Антоновны. Это прекрасное имение, одно из редких саратовских имений по своему обилию вод (в нем две большие реки и обширное, так называемое Бобровское озеро) — и по своим ценным лесам. Мой отец направлял нашими поездками, желая нас ознакомить с красивой местностью, и давал указания сопровождавшему нас лакею. Сам же он с нами не ездил, не любя кататься ради катанья. Он нас окружил своими заботами и предупредительностью, не стесняя нашей свободы, и был доволен нашим присутствием и своим внуком, к которому он относился с трогательной нежностью. По воскресеньям приезжали некоторые соседи, остальное время протекало спокойно в семейном кругу. Мы много читали вместе с графиней Ростопчиной. Библиотека была обширна, в первый раз я прочитала всего Руссо. Я также с увлечением писала свой роман. Зимой в Петербурге у меня не было достаточно времени, чтобы сосредоточиться на нем. Народ был менее сообщителен, чем наши тверские крестьяне. Они были грубее и держали себя дальше от нас. Неожиданный случай нас соединил. В разгар страдной поры, при особенно знойном лете, холера появилась в Саратовской губернии и вскоре разразилась и у нас с ужасающей быстротой и смертностью. Особенно свирепствовала она в селе Александровском по ту сторону Сердобы. Послано было от правительства два фельдшера, но, так как болезнь не унималась, они, как водится, были заподозрены в отраве и должны были убраться, чтобы спасти свою жизнь. Исправник выехал к ним и стал увещевать народ, обещая прислать им врача из Сердобска, но они шумели, приняли угрожающий вид и прогнали его, объявив, что они также прогонят и врача. Исправник приехал к нам, чтобы предупредить нас, что в Александровском бунт и что, может быть, придется усмирять их силой. Между тем крестьяне, налив в ложку боткинских капель[723] и поставив ее на огонь, при виде, что спирт в нем воспламеняется, решили, что это дьявольское снадобье, так как от него подымается синий огонь. Подозрение в отраве у них подтвердилось, и они стали прибегать к своим суеверным средствам, как то: своеобразному опахиванию полей по ночам и др. в том же роде, якобы для удаления вражьей силы. Тогда мы решили с графиней Лидией поехать самим в Александровку и постараться убедить народ принять средства, указанные опытом и наукой против ужасной болезни. Действительно, в тот же вечер мы исполнили свое намерение. Зная, что мой отец запретит нам эту поездку из опасения за нас и особенно за меня, мы никому не сказали ни слова о нашем плане, но, выехав в коляске, по обыкновению, после обеда, я через несколько времени приказала своротить по направлению к Александровке и въехать в село. Велев остановиться, я подозвала некоторых тут же стоявших крестьян и стала с участием расспрашивать о больных. К завязавшемуся между нами разговору примкнули другие мужики и бабы, и скоро наша коляска была окружена густой массой крестьян, которые наперерыв рассказывали о своем горе, о болевших, об умерших, о семьях, разом опустошенных или даже вымерших поголовно. Грустно и тяжело было их слушать. Слезы текли у них и у нас. Чувствуя, что доверие и взаимная симпатия установилась между нами, я предложила прислать им лекарства. Они сразу все вместе закричали, что от меня они все примут, и благодарили. Я была страшно обрадована и тронута эти ответом. Мы зашли к священнику, очень хорошему и деятельному человеку, и условились с ним, что у него мы устроим склад лекарств, белья и проч. и что он будет расходовать их по нашим указаниям. Мы уехали с радостью в сердце, обещая приехать на другой день. Утром я послала в Сердобск за доктором и написала ему, чтобы он привез побольше лекарств. Я не решалась предложить ему поехать с нами, и он, видимо, этого не желал, но подробно написал способ лечения и особенно настаивал на необходимости изоляции больных. Прибыв в Александровку, мы распорядились, как умели — и вошли к некоторым больным. Они страшно страдали от судорог и громко стонали. При нас одни были обложены мешками с сырым горячим овсом для возбуждения жизненной теплоты. К счастью, это средство оказалось полезным в некоторых случаях. Мы наняли пустые избы и бани на окраине села и устроили в них первобытные больнички. Мой отец узнал о наших поездках и пришел в ужас. Он упросил меня не подвергаться опасности. Все уже было налажено, и мы остановились на компромиссе. Я ездила туда с доктором и графиней, но оставалась в коляске, пока они входили в избы. Крестьяне наконец приняли доктора, и так как он был очень добр, то приобрел их доверие. После эпидемии холеры началась эпидемия тифа, так что у нас дела стало довольно много, и когда все эпидемии прошли, народ продолжал искать у нас врачебной помощи; доктор приезжал два раза в неделю, и мы были его ревностными ассистентками. Моя мать приехала в конце лета из Гапсаля[724], и мы провели осень все вместе в тесном семейном кругу при обычных наших занятиях. Между тем необычные даже для Саратовской губернии летние жары сменились вдруг упорной дождливой погодой; наш чернозем превратился в какое-то клейкое вещество, затрудняющее всякое движение. Мне же необходимо было выбраться из деревни во второй половине сентября. Сорок верст, разделяющие нас от станции Ртищево, были прямо непроездными, на беду посредине дороги был крутой овраг с бродом, сделавшимся от ливней необычайно глубокими — и, чтобы попасть на поезд, необходимо было ехать ночью. По этим соображениям мы решили ехать на Зубриловку[725], куда дорога была хотя не ближе, но много лучше и можно было ехать днем. Отдохнувши там, мы могли попасть на поезд на станции Сосновке, находящейся в самом имении в 10 верстах от дома. Мы приехали вечером, и я была крайне утомлена, вообще чувствовала себя очень дурно за последнее время. На другой день только я была в состоянии любоваться чудным домом, великолепными оранжереями и теплицами. Парк был живописен и содержался в совершенстве. Дядя, князь Прозоровский-Голицын, был большой любитель садоводства и цветоводства. Тетя[726] была очень добра, у нее был приют для маленьких детей, больница и постоянный доктор, заведующий ею. Ужасная, дикая революционная волна не пощадила этих учреждений, называя их барскими затеями, и разрушила до основания прекрасный Зубриловский дворец, куда стекалось за помощью столько людей, даже стены его были взорваны динамитом. Этот ужасный акт вандализма, к счастью, не должен быть отнесен к местному населению — его произвели соседние деревни, предводительствуемые шайкой хулиганов под командой какого-то разбойника «освободительного движения», одетого в генеральский мундир. При таких событиях приходится почти радоваться, что те, которым они причинили бы всего более негодования и скорби, уже скончались. Моя мать и ее брат, владетель Зубриловки, любившие ее, как свою родину, — они не видели ее разрушения. С остановкой в Москве мы наконец, с большим трудом для меня, добрались в конце сентября до Петербурга, а 7 октября настал уже мой час. Я была страшно больна, даже, я думаю, в опасности, так как был призван священник для молебствия о сохранении моей жизни, о чем я узнала впоследствии, и, в конце концов, после неимоверных страданий у меня родилась девочка, чуть живая; наскоро окрещенная, она тотчас же умерла[727]. Мне было страшно жаль ее. Я припоминала, с упреком себе, мои нервные глупые слова: «Ни за что дочь». Как желала бы я теперь видеть ее живой, как любила бы я ее. А вместо радости о рождении человека в мире, по словам Евангелия, опять детский гробик, опять слезы, опять бесплодные страдания физические и нравственные. Мне приводили Киру, чтобы меня утешить, — он стал еще более, чем прежде, страстью моей жизни. Мое удивительное здоровье перенесло и этот кризис без ущерба для себя. Я чувствовала, что ничто меня не сломит и что я предназначена, чтобы жить долго и страдать много. Государыня Цесаревна приехала из Царского к моей матери и вошла ко мне вместе с Государем Цесаревичем. Я уже была на кушетке в гостиной. Я была очень тронута ее участием моему горю, которое ей столь хорошо было понятно. К зиме я уже оправилась и стала жить обычной жизнью, но новый слой грусти прибавился к впечатлениям уже пережитых горей. Горе составило основную почву моего сердца, и его не затрагивала более или менее оживленная игра моей поверхностной жизни.

Зимний сезон был оживлен. Между приемами выделялись концертные балы с феерическими ужинами в Николаевском зале, превращенном в сад из пальмовых деревьев, под сенью которых сидели приглашенные, и особенно изящные балы в Аничковом дворце, которым столько веселья придавала прелесть и оживленность августейшей хозяйки дома. Кроме того, устраивался к Масленице большой костюмированный бал в Зимнем дворце. По плану его, он был отчасти повторением праздника, данного когда-то Людовику XIV. В этот раз le Roi Soleil[728] должен был быть представлен великим князем Владимиром Александровичем в костюме, усыпанном великолепными бриллиантами. Цесаревна должна была представить Луну, великая княжна Мария Александровна с девицами ее лет — радугу, причем костюмы их составляли радугу с ее соответственными цветами и переливами. Принцесса Мария Максимилиановна изображала февраль месяц (время Масленицы), и ее длинный шлейф должны были нести 29 мальчиков, изображающих дни (был високосный год). Кроме этого заимствования праздничных архивов французского двора устраивали этнографический и исторический русский отдел — в нем я участвовала в грузинском костюме. Изображалась вместе с тем война между les diables roses et les diables bleus[729]. Известно, что английское выражение «blue devils» означает дурное расположение духа. Этих blue devils представляли мужчины, а diables roses молодые элегантные дамы. Они должны были воевать с ними и разогнать их. Впоследствии имя diables roses осталось за группой дам, которые изображали их; это была самая модная, элегантная и светская côterie[730]. Наша была скромнее (княгиня Барятинская, я и другие), наши поклонники звали нас «Les Charmeuses»[731], а недоброжелатели — с некоторое иронией: «Les femmes supérieures»[732]. Собирались почти каждый день в Зимнем дворце для репетирования танцев и эволюций. Это были настоящие дневные рауты с обычными разговорами, смехом, с блестящими туалетами и чаепитиями за большими чайными столами, устроенными в залах. Но под самый конец репетиций Императрица заболела, и все было отменено. Сначала ее величество настаивала, чтобы перемены не было и чтобы принимала вместо нее Королева Ольга Николаевна[733], проводившая эту зиму в Петербурге, но болезнь оказалась серьезной, и о празднике не могло быть и речи. Как только стало Императрице легче, она отправилась в Крым.

В промежутках между большими выездами мы часто собирались друг у друга. На одном вечере у меня Александра Александровна Воейкова рассказывала принцессам о моем романе[734]. Они пристали ко мне, упрашивая меня прочесть его им. Я не соглашалась, желая издать его анонимно, но, в конце концов, уступила, дала его переписать и с огромным трепетом приступила к его чтению. Мы собирались для этого в течение поста, большей частью у принцессы Евгении Максимилиановны, а иногда у меня. Княгиня Барятинская и княгиня Гагарина, конечно, пожелали примкнуть к нашим секретным собраниям, а впоследствии также и графиня Клейнмихель (рожденная княжна Мещерская), которая догнала нас, ознакомившись одна с прочитанными уже вместе первыми главами. Успех был неожиданный для меня. Я не делала себе иллюзий о моем произведении, и мой артистический инстинкт хорошо замечал его слабые стороны; но я чувствовала, что в нем есть жизненная правда и что мне удалось ее жизненно представить. Вот почему оно так подействовало на моих внимательных слушательниц. На одном вечере, особенно когда мы дошли до патетического места и когда, окончив главу, я замолкла, среди водворившегося молчания я почувствовала их волнение и мою власть над их сердцами. Этот момент был для меня триумфом. Во мне тоже волнение было сильное. Я переживала все пережитые уже страданья, родившие мою повесть, и чувствовала себя вроде пеликана, питающего своих детей собственной кровью. Ночью я не могла спать, будучи под двойным впечатлением: с одной стороны, в силу воспоминания о прежнем горе, и с другой — торжества, вследствие приобретенной благодаря им силы. Утром я написала моим милым подругам род послания или посвящения. Вот оно:

Je vous lisais, l’âme craintive,

Et votre coeur me répondait,

Parfois une larme furtive

De vos yeux rêveurs s’echappait

Je sentais que j’étais comprise

En parlant de ma faible voix

De la passion qui se brise

Au pied de l’éternelle croix.

Vos fronts chargés de rêverie

Recueillaient votre émotion,

Suivant le combat de la vie,

Que déroulait ma fiction

Et je dis: Heureux le poète,

Qui sait éveiller dans les coeurs

Echos de larmes ou de fête,

Selon sa joie ou ses douleurs,

Heureux! pour lui la vie est belle

Quand sur son chemin douloureux,

Il fait jaillir une étincelle

D’un regard tourné vers les Cieux![735]

Несмотря на обещания соблюсти тайну, в свете все узнали о моем романе и все просили его у меня. Мой дядя Прозоровский прибежал к моему отцу со словами: «Donnez-moi donс le roman de Zizi, toute la ville en parle». — «Quoi! Zizi a composé un roman?»[736] Мой отец не мог прийти в себя от удивления. Следующей осенью он прочел его, и это было одно из последних приятных впечатлений в его жизни. В похвалах, расточаемых мне, было, конечно, много предубеждения в мою пользу. Я понимала, что в оценке моих друзей не было той суровой беспристрастности, которая для моего таланта была бы полезна. Теперь моя мысль об издании моей повести анонимно не могла уже осуществиться. Выступать же прямо в печати было как бы снятием маски в маскараде.

Я желала подвергнуться серьезной литературной критике, но мне в то время не удалось этого достигнуть за неимением связей в литературном мире. Позже, через графиню Софью Андреевну Толстую (вдову графа Алексея Константиновича), я успела в этом и предстала на суд Гончарова[737]. Хотя это происходило в 1877 году, но расскажу об этом теперь, чтобы не возвращаться более к этой теме. Я просила графиню Толстую передать Гончарову мое желание познакомиться с ним и выслушать его суждение о моем романе. Для этой цели мы встретились с ним у нее в условленный вечер, и, поборов сильное смущение, я стала читать мое сочинение. У меня разом оказалось двое критиков, так как графиня обладала тонким литературным чутьем, обостренным постоянным пребыванием в литературном мире в общении лучших наших писателей. Их замечания, всегда содержательные и верные, меня время от времени прерывали, и после чтения завязывались интересные разговоры, вытекающие из прочитанного. Мне нравилось, что они меня не хвалили, как хвалят обыкновенно дилетантские произведения, но относились к моему детищу с серьезным вниманием. После двух или трех часов, проведенных таким образом, Гончаров просил меня прислать ему мою рукопись, желая прочесть ее сам. Возвращая ее, он написал мне письмо со своими замечаниями. К сожалению, я его затеряла[738], но одновременно он написал графине Толстой. Это письмо сохранилось, и я привожу его здесь: «Я очень рад, графиня Софья Андреевна, что мог сам, своими глазами, дочитать рукопись нашего элегантного автора — дамы, это совсем иное дело, нежели слушать. Все кажется яснее, открытее, будто понятнее. Я, прежде всего, помирился с языком: при чтении он мне почему-то казался холодным, неровным, немного принужденным, а читая сам, я нашел его только плавным, правильным, даже изящным, distingué[739]. Это свободно льющийся повествовательный язык. Он не характеристичен, не своеобразен, не выражает ни самого автора, ни его героев, но этого в первом опыте невозможно и требовать, т. е. чтобы в пере выработался стиль или характер пишущего (le style c’est l’homme[740]) и чтобы он служил ему для выражения и характера действующих лиц. Это много, это все, т. е. язык. Сначала писатели пишут общим, а потом уже своим языком, и этот общий язык у нашего автора безупречен. Потом, когда я дочитал рукопись до конца, я удивился простоте и естественности плана: как он легко построен и как свободно развивается до конца. Мы, русские авторы, не отличаемся архитектоникой в наших созданиях, и потому это тем замечательнее в молодом начинающем пере. Да правда ли это: будто это первый опыт? Судя по плану и по свободе языка, автор, должно быть, упражнялся много. Затем второстепенные лица все с намеком на характеры. Правда, что характеры эти чисто внешние: они надеты на них, как костюмы, сообразно с ролями, потому что сами лица не глубоки, даже плоски, хоть бы этот восточный князь, помещица — соседка. Но княгиня, подруга Веры, лекарь и Соничка, те уже тоньше, и автор очертил их удачно, явственно. Бледнее вышли главные лица: графиня Вера, посредник и князь. Автор сделал подробную экспозицию их характеров, но образа не дал. Читатель видит Соничку, лекаря, княгиню перед собой, а последних трех — нет. Автор говорит за них и о них, но сами они в тумане. Это происходит, конечно, оттого, что натура этих трех лиц глубже, — надо было коснуться психологической стороны, войти глубже в условия их жизни — которые, конечно, отражались в их действиях более тонкими и менее уловимыми признаками, нежели у Сонички с матерью или у восточного князя и лекаря. Притом автор задался мыслью, что они все трое хорошие, порядочные люди — „без греха и упрека“, но таких лиц в натуре нет, т. е. положительно и безусловно хороших; не должно и не может их быть в искусстве. Если бы автор, вместо того, чтобы рассказывать о красоте Веры, о ее туалетах, о комфорте ее дома, обедов, и проч. — нарисовал бы ее портрет сначала у себя в уме, что это была за женщина — и постарался образ ее (моральный) перевести на бумагу, не льстя ей, конечно, а беспристрастно (как она жила, что делала, как говорила, и проч.), может быть, она успела бы в нескольких штрихах, сценах, разговорах вернее и ярче нарисовать ее (как Сони и княгини, например), нежели описывая ее, т. е. рассказывая о ней во многих главах. Чтобы объяснить, как графиня могла попасть в борьбу со страстью, надо было рядом сцен кокетства подготовить и страсть посредника, и ее собственную любовь к нему, в которую, играя с ним, она попала, как в ловушку. Конечно, все это трудно — эти психологические тонкости и рисовка таких характеров, но для таланта, если он есть, при следующих опытах, все возможно. Техника, т. е. мастерство, явятся у таланта, но их надо вызвать борьбой с препятствиями и трудом. Это легко не дается. Автор любит свою графиню Веру, между тем она выходит у нее слабой, почти ничтожной женщиной. Она жила богато и праздно в своем петербургском большом кругу, или, пожалуй, и не праздно: одни визиты чего стоят. Сколько времени уходит на сборы, приготовления, туалет — к ежедневному кочеванию из салона в салон. Там вечер, будут все, и не быть нельзя, там обед, там обязательный спектакль, потом случайные явления в роде столоверчения, которым занимаются те же все, там раут, там смотреть Росси, потом слушать лорда Редстока или заниматься добрыми делами, — а там — а там…. И все так, весь век, все дни и вечера сезона и лето — за границу или в деревне с парком, со всем городским комфортом и с гостями и т. п. Вот жизнь. Автор дает в Вере исключительную, недюжинную натуру, задыхающуюся в этой светской мельнице и ищущую простора, воздуха, настоящей жизни, т. е. дела, труда и цели… Да, она могла бы найти все это. Для этого надо было только ей быть настоящей женщиной: прежде всего, конечно, любить… Кого? Ей есть кого любить — детей. Одна эта задача может и должна поглощать женщину-мать. Она одна может только морально создать людей вторично, как создала их материально, и эта подготовка людей начинается с колыбели и кончается у порога возмужалости. От нее же, конечно, зависит, наоборот, — и пренебречь, и, следовательно, затушить в человеке человека. Но у Веры, как у женщины с душой, сердцем — есть еще другая, человеческая задача и долг: это подумать, хорошо ли живется людям в ее имениях? Она едет с целью устроить их быт, учредить школы, больницы и т. п. Но вот тут явилось: кокетство, фатум, он, она, свидание, объяснение, потом борьба, драма, отъезд в Ниццу — и после страданий, борьбы в дальней перспективе блещет какая-то звезда… Чего? Сознания свершенного долга по отношению к детям, потом к бедным, к нуждающимся во всякой помощи, в грамотности, в работе, в устройстве положения крестьян? Вообще в полном удовлетворении строгим и высоким требованиям и целям жизни: в непрестанном и чутком искании в себе чувств справедливости, гуманности в отношении к другим или, пожалуй, любви к ближнему (так как она религиозная женщина), наконец, в непрерывном, свойственном недюжинной и развитой натуре, стремлении к самоулучшению, к примирению своего я со всей неурядицей жизни и к равновесию своих сил душевных и т. д. и т. д. Нет, впереди у нее блестит одна звезда: это надежда увенчать свою страсть браком с Дубровиным. Эгоистка, дюжинная натура. Нет, я не люблю графини Веры — мне лучше нравится княгиня, ее подруга, это простой и естественный продукт ее почвы, ее воздуха — она не гонится за тем, что ей не по силам, и потому, хотя она и пуста, но очень мила. Я уже назвал их всех космополитами и удерживаю это название. Вы верно заметили, графиня, что они должны были говорить между собой по-французски — этот нейтралитетный язык стирает с них национальность, так что они, кажется, делают все, чтобы не походить на русских. С колыбели учат детей по-французски, по-английски, и после чего уже по-русски и то с учителем. А своему языку учатся с колыбели от кормилицы, няньки, товарищей и т. д., а потом уже учителя и отечественные образованные писатели. И выходят они — ни русские, ни французские, ни англичане, хотя и говорят условным французским и английским языком, языком дипломатов и салонов. Но никогда они не будут говорить, как француз или англичанин говорит — в интимной настоящей жизни, потому что в их языке, физиономии, мимике говорит сама их жизнь, кровь их, склад ума, их нервы, их история — и этот их язык уже вовсе не похож на то бледное условное наречие, каким говорят наши космополиты. В живые, страстные минуты им надо притворяться французами или англичанами, а это карикатурно. Если когда-нибудь, по слову Христа, едино стадо и един пастырь, то, может быть (как мечтают космополиты), когда-нибудь и все национальности сольются в одну человеческую семью: пусть так, но и для этой цели нужно, чтобы все национальности работали изо всех сил и чтобы каждая из них добывала из своих особенностей — все лучшие соки, чтобы внести их в общую человеческую сокровищницу, как делали древние, как делают новые нации. А для этого нужно русскому — быть русским, а связывает нас со своей нацией больше всего — язык»[741]. Я вдумчиво прочитала это письмо, соглашаясь со многим. Я сама понимала, что слишком много я говорю о моих героях и мало заставляю их говорить самих. Это происходит оттого, что я не владею русским разговорным языком, и это препятствие останется навсегда трудно преодолимым, так как естественная речь не приобретается, а развивается вместе с нами с колыбели. Мне припомнилось читанное раньше у Lanfrey одно суждение, подтверждающее слова моего критика. Говоря о Пьемонте и о его жителях, он пишет: «Ils n’ont pas de littérature et ne peuvent en avoir, car ce sont des Italiens qui parlent français, ils n’ont donc pas de langue maternelle»[742]. В тех же условиях нахожусь я; я — русская, говорящая по-французски. Мой язык правилен, как определил его Гончаров, и может с упражнением приобрести более рельефности и силы, но для жизненного воспроизведения живых людей у него всегда не будет экспромтного выражения своих чувств. Вот почему стихи, в которых более непосредственности, чем в прозе, я могу писать только по-французски. Настоящие записки я пишу по-русски и полагаю, что в этом нет ошибки и что повествовательный язык мне доступен. «Le style c’est l’homme» — как повторил Гончаров вслед за Бюффоном. Мне кажется, что моя проза отражает меня довольно верно. Я собиралась отвечать Ивану Александровичу, не соглашаясь вполне с его определением характера моей героини, но, не успев дописать своего ответа, получила от графини Толстой новое короткое письмо Гончарова к ней. Он, очевидно, опасался, что критика его задела мое самолюбие и, спрашивая у графини, не было ли задора в его первом письме, продолжал так: «Я не нашел в нем (в письме) ничего раздражительного для авторского самолюбия: я говорил живо, горячо, имея пред собой литератора-собрата, а не женщину, и все, что говорено мною, касалось не автора, а романа. Поэтому я и не каюсь в критике своей — она была искренняя. Так, кажется, умный и приятный автор и принял ее. Надеюсь, прочтя эти большие два листа, — она не будет иметь против меня дурного чувства. Ведь все эти мои беспокойства доказывают, между прочим, что я живо заинтересовался (что редко теперь бывает со мной) и автором, и его романом. Я уже писал ей, что меня, прежде всего, занял вопрос: почему она пишет? Не из нужды, конечно, ибо авторской платы, пожалуй, не станет на овес ее лошадям. Не из самолюбия тоже, ибо в ее кругу за литературными лаврами не погонятся. Оставалось предположить призвание, от которого не отделаешься ни в каком кругу: оно везде прорвется наружу. Я предположил призвание и пришел слушать с любопытством первый опыт автора-дамы. Следующие опыты укажут ей самой, действительно ли призвание вызвало ее на писание, и если призвание, то дальнейшие труды обнаружат и степень ее таланта. И да благословит ее Аполлон, и Музы, и весь большой свет».

Для дополнения картины привожу сохранившийся также у меня мой ответ Гончарову. Вот он: «Графиня Толстая передала мне Ваше письмо. Прежде всего, хочу выразить Вам, что я была польщена тем, что Вы отнеслись к моему труду с точки зрения литературной. В Вашей серьезной критике я чувствую для себя одобрение и доказательство с Вашей стороны, что Вы признали во мне некоторый талант. Действительно, чего более может ожидать начинающий автор, при своей исключительной обстановке, под давлением светских условных отношений, — к тому же, при полном отсутствии опытного литературного руководительства и с справедливо замеченным космополитизмом в строе мыслей и языка. Единственное руководство мое было: мое инстинктивное чувство правды, и Вы это оценили, находя постройку моей повести естественной и простой. Соглашаюсь с Вами, что посредник не довольно жизненный. Я всегда это чувствовала — но смею оспаривать Ваше мнение о графине. Вы сначала говорите, что она слишком идеализирована и что безупречных людей нет в жизни и не должно быть в романе — и потом предлагаете, что она не должна вовсе быть доступной страсти и что материнская любовь и преданность своему долгу должны были застраховать ее от увлечения страстью. Вот в таком случае она была бы идеализирована и не вышло бы даже никакого романа. Я же хотела показать в ней натуру вполне женскую, т. е. податливую и к тому великосветскую, возвышенную по стремлениям, правдивую, честную, с любящим сердцем. Космополитизм и тепличное ее восприятие не выработало в ней особенной твердости и стойкости, какие встречаются у тех, которые с самого детства свыкались с нуждой и прокладывали себе путь между препятствиями всякого рода. Для нее естественна вся эта атмосфера внешней роскоши и поклонения, в которой она живет (оттуда и ее бессознательное кокетство). Но в ней также живо чувство сострадания, и вот с этими задатками на своей одинокой дороге она встречает Дубровина, чувствует свое влияние на него, отвечает своей симпатией, подчиняется его руководительству в своих действиях и, наконец, любит его, любит всем сердцем. Между тем, при ее способности к увлечению и гибкости, в ней живет природное и развитое религиозное чувство, которое служит как бы масштабом всех ее действий и составляет ее опору, утешение и главную подкладку проявлений ее жизни. И в этом религиозном чувстве заключается тот светоч, который озаряет ее в минуту душевной тревоги, решая абсолютно, как, сохраняя свои убеждения, она должна поступать. Чем слабее, сама по себе, ее природа, тем глубже является сила ее религиозного чувства. Софизмы для нее не существуют, она ни минуты не колеблется, как ей следует поступать. С ее христианскими убеждениями нет места сомнению. Ее подвиг состоит в подчинении своей воли сознанному долгу. Она не жертвует Дубровину своими стремлениями, идеалами, добрыми делами и т. п., как Вы ее в том упрекаете. На время она только переменяет поле своей деятельности и переносит его на другую почву. Ведь Отрадное не единственное место на свете, где можно трудиться, и Отрадное она передает тому, кто лучше всех может осуществить ее намерения. Нет, тогда бы она пожертвовала всем этим Дубровину и заслужила бы Ваше название эгоистки, если бы она уступила своей страсти. Как могла бы она сохранить весь строй своей жизни, основанной на правде Христовой, когда жизнь ее была бы основана на лжи (если предположить, что она скрывалась) или на попрании той истины, которую она исповедует, что бы вышло лицемерием. Тогда бы последовало в ее жизни раздвоение, терзание, обессиление, потеря энергии и даже полное крушение ее нравственного существования, потому что жизнью ее перестал бы управлять прежний идеал, а создать новый она была бы не в силе? Не говорю, что она не могла бы уступить своей страсти, возвратиться к своему идеалу с более или менее разбитыми крыльями, но тогда мне предстояло бы описать другую борьбу — именно борьбу возрождения, и она вышла бы из темы моей настоящей задачи. Луч надежды, озаряющий ее жизнь после пятилетнего плодотворного исполнения своего назначения, не имеет прямого отношения к ее моральной жизни. Он является как бы сверх счета. Не будь его, деятельность ее осталась [бы] той же по направлению, заложенному сначала. Личное счастье в большей или меньшей степени не имело бы для жизни Веры существенного значения, потому что она доказала, как после бури, перенесенной ею, жизнь ее не увяла, а, напротив, окрепла и развилась. Вот мое оправдание насчет задуманного мной характера графини. Руками и ногами предаюсь Вашему суду за возможную неясность и неудовлетворительность в исполнении взятой мной на себя задачи».

Вся эта литературная атмосфера была для меня приятна. Она меня интересовала, и мне в ней чувствовалось свободно. Другой маленький индицент из той же области произошел тогда же. У меня часто бывал советник французского посольства Laboulaye[743]. Я читала книги его отца, и мне нравился его разговор. Он был отозван своим правительством, будучи назначен посланником в Испанию, и, конечно, приезжал проститься с нами. Я его встретила еще раз, накануне его отъезда в австрийском посольстве. Он уходил. Я входила, и в дверях мы остановились. Он спросил меня: «Не будет ли с моей стороны поручений в Париж?» Я ответила ему: «Если Вы вспомните, пришлите мне книгу Merimée о Лжедимитрии». (Я желала прочесть эту книгу и не могла найти ее в Петербурге.) «Но Вы, верно, забудете», — продолжала я, и на этом мы расстались. Спустя несколько дней я получила через французского посла генерала Лефло эту книгу[744] с письмом от Laboulaye. Распечатав конверт, я нашла в форме письма премилый сонет. Он начинался так: «Vous avez cru que j’oublierаi, Madame»[745] и пр. Это стихотворение где-нибудь сохраняется в моих бумагах; не имея под руками, я не могу цитировать его на память. Мне этот способ переписки так понравился, что я сейчас же написала ему ответ также в стихах, не сонет, так как не умею их писать, но те же двенадцать стихов и того же размера:

De votre envoi l’aimable exactitude

Doit m’inspirer un prompt remerciement

Démétrius, contre son habitude

Est cette fois un messager charmant,

Car au récit de sa sombre imposture

Se mélera pour moi le souvenir

D’un graсieux Sonnet dont la lecture

Hier me causait un si réel plaisir[746].

Несколько лет спустя, в конце 80-х годов, Laboulaye вторично был в России, но уже послом при Государе Александре III. Мы сохранили дружеские отношения. Он много трудился над сближением Франции и России, и установившийся впоследствии союз был в большой степени подготовлен его влиянием. Он говорил мне: «Il y a bien des choses dans la forme de notre gouvernement qui choquent les idées d’un Monarque absolu, mais je dis à Sa Majesté: „Sire, ne considérez pas les formes, qui se modifiеnt — Voyes l’âme de la France“»[747].

Я видела его в 1901 году в Париже, когда была там проездом, направляясь в Дюнкирхен, куда я была вызвана, чтобы сопровождать нашу царственную чету[748] во время пребывания их в Компьене. Он был счастлив, усматривая увенчание своих трудов в присутствии их величеств во Франции на великолепном военном смотру в Бетини[749]. Увы, близкое будущее должно было разбить столько надежд и рассеять столько иллюзий, — но он не успел разочароваться в могуществе России, так как смерть закрыла веки его до переживаемых нами бедствий.

Четверги великой княгини Елены Павловны прекратились раньше времени по причине серьезной ее болезни. На Пасхе она еще не принимала, однако, по своей постоянной доброте ко мне, она вспомнила обо мне и прислала мне свой фотографический портрет вместе с фарфоровым яйцом. В следующее воскресенье я поехала в Михайловский дворец к обедне, надеясь видеть ее и лично благодарить за оказанное внимание. Действительно, она была в церкви и показалась мне похудевшей и изменившейся. Приняла она меня с обычной своей лаской и сказала мне, что чувствует себя еще очень слабой. Накануне она пробыла недолго в своем саду, расцветающем всей роскошью весеннего наряда, но почувствовала себя дурно, так как воздух утомил ее. Это был последний мой разговор с ней. Она вскоре уехала за границу и вернулась в конце декабря только для того, чтобы умереть в своем дворце. Мы тоже скоро уехали в Надеждино. Здоровье моего отца продолжало нас серьезно озадачивать. Моя мать поехала с нами. Все было красиво, в цвету и мирно, но воспоминания о прошлогодних тревогах, окончившихся так грустно для меня, овладели мной, и тоска не покидала души моей, особенно без какого-либо внешнего отвлечения. Мой муж, по обыкновению, уехал сперва в свое владимирское имение[750], а потом приехал к нам. Я посвятила себя моему четырехлетнему милому мальчику — в нем я видела всю мою земную будущность. Трудно выразить, но можно понять, какое место он занимал в моем сердце, и потому можно судить о том горе, которое меня постигло, когда в течение лета он сильно заболел дизентерией. Думаю, что эта болезнь, имевшая эпидемический характер, была в связи с прошлогодней холерой. Какая бы ни была причина болезни, она страшно сразила нас. Я была в отчаянии: болезнь развилась в сильной степени. Мой бедный Кира страдал днем и ночью, и мне раздирал сердце его вопль. Господи, помилуй меня! — Как! Неужели опять? Я была в таком отчаянии, что моя мать, которая утешала и плакала со мной, говорила: «C’est effrayant de mettre toute sa vie sur une seule tête!»[751] Но на этот раз Ангел смерти миновал нас; мало-помалу он поправлялся, и хотя мне тяжело было видеть его изнуренным до того, что руки и пальцы его стали похожи на птичьи лапки, но все-таки это была жизнь, а не смерть, и я благодарила Бога из глубины моего сокрушенного сердца. Мы уехали в сентябре и закончили осень в Царском Селе, где взяли дачу и где оставались до половины ноября. Я всегда любила и люблю царскосельский воздух, в нем есть что-то особенно живительное. Недавно в почве его был найден радий — может быть, этому обстоятельству должно приписать его оздоравливающее свойство. На сей раз он оказал нам свое благотворительное действие. Мой мальчик поправился, и хотя был худ, но силы его восстановились. Моя мать помещалась в Александровском дворце, но половину своего времени проводила в Петербурге при моем отце. Я тоже ездила часто в Петербург, особенно по понедельникам, в день абонемента моего отца в итальянской опере. Доктора посоветовали ему это развлечение, он ездил с удовольствием, слушал хорошую музыку и любил, чтобы мы были с ним. Состав оперы был прекрасный, Нильсон пела удивительно, и ее появление в «Фаусте» было олицетворением типа Гретхен до того совершенным, что мне кажется невозможным представить себе иначе героиню Гете. Вся поэзия ее изображалась в наружности артистки, игре, во всех движениях, и вся страстность этого Poème d’Amour[752] выражалась в ее дивном пении. Фаустом был Николини. Этот ensemble[753] был особенно прелестен в 3-м акте. Нильсон мы знали не только по сцене, она бывала у принцессы Евгении Максимилиановны и у княгини Барятинской. Вся публика и общество ею восторгались.

В это время отец прочел мой роман, который удивил его и понравился ему. Он мне сказал по этому поводу: «Ma chère enfant, c’est toute une révélation pour moi! Quel dommage que nous ayions passé tant de temps avant de faire connaissance»[754]. Я была очень близка к нему. Он читал мне все свои записки, размышления, стихи, наполнявшие несколько толстых тетрадей, и находил во мне понимание и отзывчивость, но я никогда не говорила ему о себе. Теперь вся жизнь прожита, все перестрадано и переборено, вследствие чего и получилась возможность открыть уста. Может быть, правдивая передача пройденных опытов окажет пользу начинающему путь жизни, молодому сердцу. Какие бы препятствия ни встретило оно на своем пути, все окажется преодолимым при сохранении путеводной звезды и установлении ориентации по ее указанию.

Цесаревна была неизменно добра ко мне, и я часто бывала у нее. Во время последнего моего посещения ее в Царском Селе великий князь жаловался на сильную головную боль, — это было прологом тифа, которым он опасно заболел через несколько дней после переезда в Аничков дворец. Тяжелые впечатления следовали одни за другими. 12 декабря, в день рождения моего покойного брата, мой отец причащался в приходской церкви Св. Пантелеймона. Возвращаясь, он сказал мне: «Как ошибочно мы представляем наше отношение к Богу» — и прибавил: «Il faut aller à Lui tout simplement comme un enfant va à son père»[755]. С этой простой детской верой, отрешившись от земных попечений, душа его предстала перед небесным своим Отцом. Ровно через неделю, 19-го с ним случился удар, а в ночь на 20-е он скончался. Не стану описывать нашего потрясения. Как часто в этих записках приходится мне зарегистрировывать тяжелые утраты, которым подвергалась наша семья, но, веря в личное бессмертие, уповаю на соединение с умершими в вере, и хочется воскликнуть с апостолом Павлом: «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?»[756] Временно находясь посреди тяжелых смятений нашей современной жизни, утешаю себя мыслями, выраженными в следующих стихах:

Qu’importe que la vie inégale ici-bas

Pour l’homme et pour la femme

Se dérobe et soit prête à rompre sous vos pas?

N’avez vous pas votre âme?

Votre âme qui bientot fuira peut-être ailleurs

Vers ces régions pures

Et vous emportera plus loin que nos douleurs

Plus loin que nos murmures!

Soyez comme l’oiseau perché pour un instant

Sur des rameaux trop frêles

Qui sent ployer la branche et qui chante pourtant

Sachant qu’il a des ailes![757]

Великая княгиня Елена Павловна только что вернулась из Флоренции, где была очень больна. Мы ее еще не видели, так как были поглощены нашим горем. Великая княгиня Екатерина Михайловна была у меня, и на мой вопрос о состоянии здоровья ее матери с беспокойством и тревогой сказала мне, как опасно оно ей представляется. Действительно, 9 января утром нас уведомили, что ее высочество находится в отчаянном положении. Мы поспешили в Михайловский дворец. Все уже носило печать ожидания близкой кончины. В гостиной близ спальной, двери которой были открыты, собрались приближенные, грустно переговаривавшиеся между собой о готовящемся событии. Я вспоминала всю ее доброту ко мне, почти со времени моего детства. Рядом со мной Юлия Федоровна Абаза рыдала, вся ее жизнь сплелась около Михайловского дворца, она переживала в то время свое собственное большое горе, и слезы ее были выражением совокупности ее тоски. С княжной Львовой сделалось дурно. Прошел о. Янышев с Святыми Дарами. Мы все пали на колени и оставались так во время Св. Причастия. Я находилась в дверях у ее спальни и встала, чтобы пропустить Государя и Императрицу, которые вошли к ней. Потом все было кончено, и все разъехались. Начались панихиды, дежурства. Она лежала, покрытая цветами в малой церкви дворца, где я так часто видела ее при жизни. В залах, примыкающих к церкви с обеих сторон, собиралась огромная масса официальных лиц на панихиды. Потом перенесение гроба в Петропавловскую крепость, отпевание, последняя вечная память и чувство пустоты в городе и в жизни многих от исчезновения этой высокой и светлой крупной личности. Не говоря о семье, более всех ощущала эту потерю самая приближенная к покойной великой княгине фрейлина Эдита Федоровна Раден. Более двадцати лет, проведенных ею в тесном общении с обширным умом и высоким характером Елены Павловны, сроднили ее с духом великой княгини, развивая природные ее исключительные способности. Она благоговела пред ее памятью и направляла всю свою деятельность к осуществлению ее замыслов, к приведению в исполнение ее предначертаний, к одухотворению ее духом всех оставшихся после нее памятников ее просвещенных забот. Великая княгиня желала создать врачебную клинику и предполагала передать ведение ее своему врачу профессору Эйхвальду. Эдита Федоровна знала все планы и подробности этого дела и могла передать его с точностью великой княгине Екатерине Михайловне, которая исполнила последнюю волю своей родительницы, основав Клинический институт имени великой княгини Елены Павловны[758]. Я очень часто видела Эдиту Федоровну во все это время, сама не выезжала по причине нашего траура и часто проводила у нее вечера. Иногда третьим лицом был доктор Эйхвальд. Мы много говорили о былом. Она была чрезвычайно грустна. Я также была подавлена последовательностью стольких тяжелых впечатлений. Мы жили в одном доме с моей матерью (хотя независимо в хозяйственном отношении), и я разделяла ее интересы. Мой брат, глубоко потрясенный смертью отца, приехал на короткое время из Киева, где он служил адъютантом при генерал-губернаторе князе Дондукове. Моя сестра была в Ницце со своим мужем.

В свет я, конечно, не ездила, но мои друзья меня не покидали — я даже расширила круг моего знакомства. В него вошли трое очень известных судебных деятелей: Андрей Александрович Сабуров, Петр Демидов[759] и Иван Иванович Шамшин. Последнего я встретила у Александры Александровны Воейковой в Мариинском дворце. Мы провели вечер втроем. Иван Иванович много говорил прекрасной русской речью, очень содержательной. Я была сильно заинтересована. Он потом бывал у меня часто. Я всегда была проникнута ясностью его взгляда на современные события и пониманием нужд государства. То время было золотым веком судебного ведомства. Оно притягивало лучшие силы страны. На призыв к деятельности не один блестящий талант откликнулся горячим патриотизмом и посвящением своих сил серьезной работе.

Ранней весной, 14 апреля, я уехала за границу с моим мальчиком. И ему после прошлогодней болезни и мне после моих нравственных потрясений необходима была перемена впечатлений. Погода была отвратительная, холодная и метельно-снежная. Я жаждала увидеть признаки весны, мне удалось уехать в поезде, высылаемом навстречу Императору Вильгельму, прибывавшему в Петербург; я находилась под покровительством дяди моего, князя Бориса Федоровича Голицына, назначенного состоять при иностранном государе вместе с фельдмаршалом графом Бергом, князем Суворовым и графом Кутузовым[760]. Путешествие наше было очень приятное, мы вместе обедали и разговаривали, когда я бывала в вагон-салоне. Они остались в Вержболове, где должны были на следующее утро встретить высокого гостя России, а мы продолжали свой путь до Берлина. Мои любезные кавалеры проводили меня до Эйдкунена[761] и усадили в вагон. В Висбаден[762], еще ранее моего приезда, прибыла добрейшая княжна Львова (Михайловского дворца) и взяла для меня комнаты около своих. Весна здесь уже наступила в своем очаровательном молодом наряде, все зеленело, и фруктовые деревья были в полном цвету. Мы вышли из вагона как русские медведи в наших шубах и с радостью превратились по наружности в жителей умеренных стран. В Висбадене мой образ жизни был спокойный и уединенный. Мы много гуляли и катались с моим мальчиком по красивым холмам Таунусовой горной цепи. На одной из возвышенностей стоит поэтическая русская церковь, построенная великой княгиней Еленой Павловной в память усопшей дочери своей, великой княгини Елизаветы Михайловны, где она и похоронена. Около церкви буквально цветет весь склон спускающейся горы. Между роскошным, прекрасно содержавшимся цветником мелькают кресты надгробных памятников. Это русское кладбище. Здесь не охватывает вас обычное тяжелое впечатление. Под солнечными лучами и синевой неба, в благоухающей атмосфере цветов смерть не говорит об уничтожении, но о возрождении и вечной жизни. По крайней мере, таково было мое ощущение при посещении этого кладбища. Мое уединение было произвольное, так как здесь, как и везде, обреталось веселящееся общество. Центром его в то время был принц Николай Нассауский со своей супругой графиней Меренберг. Раз вечером графиня Редигер с целой гурьбой влетела ко мне, от имени всей coterie, крича: «Nous venons Vous enlever, tout notre monde est au Cirque, venez!»[763] Оказывается, что в цирке должны были подвизаться какие-то особенные акробаты. Я в цирк? С ними? При моем трауре и без мужа? Поблагодарила и наотрез отказалась. Однако я видела с удовольствием некоторых из приезжающих русских — что случалось довольно часто, так как Висбаден по пути ко всему. Кире минуло пять лет, и я подарила ему по этому случаю пять игрушек. Он сидел на полу посреди их, когда мне доложили об Иване Ивановиче Шамшине. Я не знала, что он собирался за границу, и была рада его видеть. Часто мы припоминаем с ним, сколько воды утекло и сколько перемен произошло в нас и вокруг нас со времени тех мирных дней, когда Кира сидел на полу, ломая свои игрушки, а мы с такой надеждой беседовали о великой будущности России. Мы ездили в Соден[764], куда княжна Львова переселилась, чтобы пройти курс лечения, и вскоре затем в Баден[765], где я намеревалась провести несколько дней вместе с принцессами[766], которые уже там находились. Я взяла на дорогу только что появившееся в печати новое сочинение Тургенева: «Вешние воды»[767]. Эта прелестная повесть связана в моем воспоминании с плаванием на пароходе по Рейну в дивное весеннее утро. Я выбрала этот путь ради его живописности. В Бадене, по моей просьбе, Евгения Максимилиановна уже взяла нам комнаты в Hôtel d’Angleterre[768], в котором обе принцессы сами обитали вместе с графиней Екатериной Петровной Клейнмихель, присоединившейся к ним. Мне было так приятно окунуться снова в их дружеский кружок, что без труда уступила желанию их перекочевать окончательно в Баден. На другой день я послала мою девушку с курьером в Висбаден, чтобы расплатиться по моим счетам и перевести мой багаж. Мы прекрасно устроились вчетвером. Каждая из нас имела свое помещение — завтракали и обедали вместе в большом салоне Евгении Максимилиановны, деля расходы. Вечера проводили в той же комнате. Постоянно присутствовала принцесса Монако[769], мать которой, герцогиня Гамильтон, была рожденная принцесса Баденская[770] и потому приходилась родственницей нашим принцессам. Эта герцогиня имела брата, умершего, как говорят, в детстве, но она сама была убеждена, что этот брат не кто иной, как загадочный Гаспар Гаузер[771], заключенный, как известно, с первых лет его жизни и выпущенный на волю уже возмужалым, но полуидиотом. Когда вследствие терпеливого и ласкового обращения с ним в нем начинало пробуждаться сознание и память, он был внезапно убит. Эта загадочная драма интересовала многих в свое время. Я читала любопытные дознания, произведенные по этому делу. Замечательно, что когда следствие приходило к концу и начинали выясняться обстоятельства этой темной драмы, удар кинжала внезапно прекратил всякую возможность восстановить его личность. Я помню, как история Гаспера Гаузера, о которой я слыхала в детстве столько суждений, возбуждала во мне животрепещущее любопытство и меня интересовало знакомство с предполагаемыми его родными. Наши дети (двое Баденских[772], один Евгении Максимилиановны[773], один Монако[774] и мой) проводили дни вместе и разделяли все свои прогулки и игры. Мы ездили в экипажах по красивым окрестностям в старый замок с его эоловыми арфами, которые, как кажется, приносят в своих протяжных нотах жалобу душ, любивших или страдавших на этих местах, также в Эберштейн и на Цецилиенберг[775] и проч. с остановками для чаепития по пути в любом из многочисленных малых ресторанов, изобилующих в каждом германском курорте. В Бадене в то время многие русские имели свои виллы и жили в них. Показывали стоящие подряд виллы Тургенева и m-me Viardot[776]. Обе опустели со времени отъезда их владетелей в Париж, но Меньшиковы, Гагарины, Хрептовичи жили в своих роскошных дачах, обставленных со всем вкусом и элегантным комфортом, доступным им по их широким средствам.

Я начинала чувствовать себя очень дурно, так как замечала, что мне предстоит новый тяжелый кризис. Роды в моем ожидании являлись мучительными и опасными. Притом мы заехали так далеко от дома, и пример прошлого раза, от которого я содрогалась мысленно, показал, с какими последствиями могут быть сопряжены для меня далекие переезды. Мои нервы были удручены тревогами, физическими и нравственными; чтобы реагировать против упадка духа, я стала писать, испытав уже, что такое занятие составляет для меня лучшее отвлечение от действительности и способствует приведению моих нервов в уравновешенное состояние. Моим сочинением была в этот раз повесть на французском языке, которую я назвала «Eureka»[777]. Действие происходило в Бадене среди обстановки, позаимствованной из нашей жизни, где играла роль детская игра в филипхен[778], которая была у нас в моде. Каждый день было несколько проигранных штрафов, и мы то и дело ходили в лавки под галереями, где покупали красивые безделушки, назначенные для уплаты проигранных discrétions[779]. У меня до сих пор сохраняется несколько таких вещиц. Моя «Eureka», которую я им прочитала накануне их отъезда, должна была покрыть мой долг Евгении Максимилиановне. Каждый день после завтрака я проводила у нее время до общей прогулки. Она сидела в своем кресле и читала, а я лежала на кушетке и писала карандашом свою повесть. От времени до времени мы обменивались несколькими словами. Героиня называлась Eugénie, Катя Клейнмихель превратилась в Lady Catherine Clenmore. Герой получил имя Акселя, как принцессы называли незнакомого офицера, которого встречали во время прогулок и которому они придумали это имя. Его настоящее имя обе узнали, когда он был им официально представлен Императрицей германской Августой, в свите которой он, как оказалось, находился. Моя повесть вышла удачная, по крайней мере мои слушательницы остались ею довольны.

Из числа дам, часто бывавших у принцесс, были две сестры Таль; одна из них[780] была замужем за бароном Цобелем, вторая — Видма — была умна, культурна и артистична. Мария Максимилиановна ее впоследствии приблизила к себе. Отец их был одним из многочисленных братьев Таль[781], которым граф Виельгорский дал когда-то по прозвищу. Другой брат, Роберт, которого мы часто видели в Париже, так распределял эти прозвища: «Mon frère ainé, — говорил он, — s’appele Capital, mon second frère qui a voyagé en Orient est Oriental, le troisième qui ne reste jamais en place s’appele Taleyrant, un autre qui est joli garçon est Fatal et moi, qui suis musicien on m’a appellé Instrumental mais comme j’ai perdu ma fortune je suis devenu Promatal»[782]. Он у нас назывался всегда этим последним именем. После отъезда принцесс с их свитами наше общество распалось.

Я чувствовала себя все хуже и хуже. Жара наступила сильная — я проводила дни на террасе у гостиной, и меня навещали мои многочисленные и приятные знакомые. Между ними первое место занимала княгиня Меньшикова, умная, блестящая, которую мы так хорошо знали в Париже, где она меня видела ребенком, теперь же она перенесла на меня дружеские отношения, которые связывали ее с моими родителями. Моя мать приехала ко мне, узнав о моем болезненном состоянии, и я была так рада, что могла предложить ей помещение у себя, так как мой муж еще не приехал и комната его была пустая. Она сопровождала Цесаревну в Вену и должна была через несколько дней присоединиться к их высочествам для предполагаемого визита Королеве Виктории в Англию. Как я рада была видеть мою милую добрую мать и говорить с ней о всех моих опасениях и тревогах! Уже было решено, что мы не возвратимся в Россию, оставалось выбрать место для зимования. Я желала ехать в Париж, так как там была как дома и знала пользовавшего уже меня доктора Камбеля, знаменитого по своей специальности. Но наш посол князь Орлов, которого моя мать видела, опасался политических осложнений во Франции и советовал ехать в Брюссель, где он прежде был посланником и где мог помочь нам устроиться. Но этот город мало меня прельщал, и вопрос оставался открытым в отсутствии моего мужа, вскоре потом приехавшего. Великая княгиня[783] приехала в то время в Баден с дочерью своей двенадцатилетней Еленой Строгановой и в сопровождении Александры Александровны Воейковой. По этому случаю возвратилась принцесса Мария Максимилиановна и приехал Николай Максимилианович, которого мать не видела с тех пор, как он уехал из России с г-жой Акинфиевой, на которой он впоследствии женился по получении ею развода, она была родная сестра фрейлины Анненковой, игравшей одно время известную роль в Мраморном дворце[784], и была такая же красавица, но белокурая и с ослепительным цветом лица. Присутствие великой княгини внесло новое оживление в общество. Герцогиня Гамильтон дала первый вечер в честь ее высочества. Было тепло, как подобает быть летом: сад был иллюминован, все устройство вечера очень изящно, и так как все гости были хорошо знакомы друг с другом, всем было приятно. Принцесса Мери Монако принимала со своей матерью. Она жила у нее в ожидании, что Папа[785] своей властью расторгнет ее брак с принцем, к которому она чувствовала отвращение[786]. У католиков развода нет, и стоило большого труда, чтобы уговорить Св. Отца исполнить настоятельную просьбу матери и дочери. Получив развод, она вышла замуж за графа Фестетич, и дочь ее княгиня Фюрстенберг находится теперь в Петербурге, где муж ее состоит членом австрийского посольства.

На вечере у княгини Гагариной великой княгине был представлен известный французский писатель Maxime du Camp. Я тоже с ним познакомилась и, приглашенная великой княгиней, приняла участие в интересном разговоре с ним о подонках Парижа. Никто лучше его не был осведомлен о всех пружинах, приводящих в жизнь этот всемирный город, чему свидетельствует его обширное описание Парижа, составляющее несколько больших книг[787]. Этот труд был издан немного позднее, и я нашла в нем многое, что рассказывал нам в Бадене автор. Великая княгиня была так заинтересована его разговором, что приглашала его потом запросто каждый вечер. Я была всегда в числе присутствующих и несказанно наслаждалась изящной и содержательной его речью. Он знал очень многое. Его рассказы были полны жизни, говорил ли он о драме убийства герцогини De Prаslin своим мужем[788], или о впечатлениях своего путешествия в Сахару, или же о казни Тропмана и об ужасном нервном состоянии Тургенева, пожелавшего присутствовать и раскаявшегося о том после[789]. Кроме того, во всех его суждениях я находила печать сердечной доброты и любви к человечеству, даже когда речь шла о безусловно порочных людях; эта черта была мне очень симпатична. Он был у меня, мы разговорились. Я говорила непринужденно, потому что он умел, как все умные люди, выдвигать способности других. Милая добрая умная великая княгиня уехала вскоре, к моему большому сожалению. Maxime du Camp также уехал в Париж, и наше знакомство должно было прерваться. Я сохраняю об этих коротких днях самое лучшее воспоминание.

Наши планы выяснились. Доктор нашел необходимым для меня горный воздух, и мы решили ехать в Люцерн, чтобы оттуда выбрать возвышенность, где бы могло найтись для нас свободное жилище при огромном наплыве туристов всех стран на горные станции Швейцарии. Княгиня Барятинская приехала на короткое время в Баден, остановившись у дяди своего, графа Хрептовича, владельца чудной виллы Зелах на возвышенности за Лихтенталем[790]. Граф был брат ее матери[791] и женат на графине Нессельроде (дочери канцлера). Не имея детей, он оставил имя свое и майорат брату княгини Бутеневу, а ей завещал эту прелестную виллу, в которой она теперь гостила. Для меня было счастьем видеть ее каждый день. Она утвердила нас в нашем предположении поехать на зиму в Женеву. Раз уж я не могла быть ни в Петербурге, ни в Париже, мне улыбалась мысль войти в кружок лиц, уже известных мне так же, как и я не была им чужой в силу принципа: «Друзья наших друзей — наши друзья». Я еще никогда не была в Швейцарии; после короткой остановки в Люцерне мы переехали на ту сторону озера и поселились на горе Бюргенштоке, где недавно была открыта гостиница[792]. В то время, чтобы добраться к ней, нужно было подниматься довольно долго в экипаже по извилистой дороге, открывавшей при каждом повороте дивную панораму; теперь, как я слышала, устроена узкоколейная железная дорога и доступ до нее сделался легче. Я была в восхищении от дивного горного воздуха, сразу поднявшего энергию моих легких, и от видов, окружающих нас. С одной стороны — озеро, отражавшее в своих зеленых, как светлый изумруд, водах оранжевые и темно-лиловые тени высоких гор Риги и Пилат, а с другой — зеленая долина с пасущимся скотом, звенящим своими типичными швейцарскими колокольчиками, и темные леса, покрывающие возвышенности. Эти картины мирной природы были мне удивительно симпатичны. Наша гостиница стояла одиноко посреди красот, не созданных человеческой рукой; в этом орлином гнезде я чувствовала себя как бы птицей и мечтала о том, что было бы хорошо иметь крылья и улететь в пространство, или я думала о столпниках древних времен, которые удалялись от смуты земной и предавались на своих башнях, с которых никогда не сходили, тайнам созерцания и постоянной молитве о грешном мире, лежащем у их ног. Этот мир мог представить в моем воображении Люцерн, сверкающий на противоположном берегу своими вечерними огнями. На нашу гору, как в настоящее гнездо, прилетели с разных сторон близкие мне для свидания со мной. Первая приехала моя мать после царского пребывания в Англии и скоро потом моя сестра с мужем, наши друзья Зубовы и, совершенно случайно, бывшая фрейлина великой княгини Елены Павловны Елена Стааль, вышедшая замуж за француза графа d’Hauterive. К нам присоединялся иногда из города наш общий друг Егор Иванович Бреверн, член Государственного совета и один из завсегдатаев Михайловского дворца. Мы составляли однородное обособленное общество посреди англичан, американцев, перувьянцев и прочих разноплеменных обитателей отеля. Здесь мы окончательно решили, что проведем зиму в Женеве, и добрая Мари Зубова взяла на себя труд приискать для нас квартиры. Я чувствовала себя прекрасно и спустилась с гостеприимной нашей горы по окончании сезона с бодрыми силами и спокойными нервами. В воздухе на Бюргенштоке было уже очень прохладно, когда мы его оставили, но, приехав в Монтре[793], мы нашли там совершенное лето. Голубое озеро блестело под лучами солнца, высокая гора Dent du Midi[794] прорезывала легкие белые тучки, которые плавали по горизонту, и замок Шильон выступал окруженный прозрачным туманом. Картина была чудная и вызывала воспоминания о поэтах, воспевших ее, и о героях, созданных их фантазией. Байрон, Руссо, Julie, S-t Preux[795] — все эти тени невольно мелькают в воображении.

Пробыв в Монтре недели три вместе с моей сестрой и ее мужем, мы отправились в Женеву, где стали устраиваться на зиму. Мы наняли очень симпатичный, вновь отделанный дом напротив нашей церкви и обставили его уютно при помощи взятой напрокат мебели у обойщика и покупки необходимой домашней утвари, наняли кухарку и лакея и, переехав из отеля, чувствовали себя как дома. Еще до переселения нашего Мария Зубова привела ко мне в Hôtel des Bergus[796], где мы остановились, своих друзей, которые стали и моими друзьями. Главный из них был m-r Naville. Он был профессором философии. Его обширный ум и огромные знания были проникнуты высоким религиозным направлением. На кафедре он удивительно говорил, — в рельефных и как бы отчеканенных выражениях, спокойно, авторитетно, голосом, не терявшим до конца своей звучности, и речью, не знавшей торопливости или смущения. Он более всего любил порядок, выражая этим словом совокупность отношений человека с Богом и природой и указывая на единство законов, управляющих физическим миром и существом человека. Сравнения свои он часто брал из области геометрии и астрономии и нередко приводил цитаты из древних философов, дошедших путем работы ума до вывода некоторых истин, почерпанных нами путем откровения свыше. Сергеев был другим нашим другом. В бытность его офицером и еще молодым, с ним случился паралич глазного нерва в одном глазу, и вскоре потом та же участь постигла и второй глаз, и он, безусловно и непоправимо, ослеп. Понятно отчаяние его, вследствие такого ужасного несчастья, но он не упал окончательно духом, а со всей своей энергией предался научным занятиям. Живя в Париже, он познакомился со многими учеными, в том числе с Claude Bernard, и переписывался потом с некоторыми из них. Его секретарь читал ему много из области естественных наук и физиологии. Память его была изумительна. Когда я с ним познакомилась, он писал обширную книгу о сне. Он жил уже несколько лет в Женеве с родственниками своими, генералом Безобразовым[797] и его дочерью Александрой Сергеевной, умной, даровитой, красивой, для которой, конечно, пребывание также в городе было слишком серьезно, и она с некоторым нетерпением выносила его. Сергеев был большим другом всех Барятинских. Он был очень красив и приятен в разговоре. Ко мне был дружески привязан, читал мне отрывки своего сочинения и объяснял умно и ясно, чего я не понимала. Мне нравилось то, что его несчастье не замкнуло его от интересов и даже наслаждений жизни. Он приходил ко мне, например, и говорил: «Вот я был в таком-то месте, непременно Вы должны туда съездить. Представьте себе…» И он рисовал мне картину открытого им пейзажа, как будто он его видел своими глазами, и с таким увлечением и любовью и глубоким чувством красоты природы, как редко встречается даже между зрячими людьми. Другой раз рассказывал мне, как он ходил на Риги-Кульм[798] вместе с другими обитателями гостиницы смотреть на восхождение солнца, и описывал мне величие этого явления. Слушая его, я представляла себе этого бедного слепца, стоящего одиноко в своей вечной темноте, отдаленного от ощущений всех прочих, и мне стало страшно жаль его. Я ему сказала: «Но не увеличивают ли такие моменты обычного чувства Вашего лишения?» Он мне ответил: «Нет. Я стою в группе лиц, наблюдающих это великолепное явление, и ловлю первое их впечатление, первый их знак восхищения. Каждый поражается той или другой подробностью: из всех их возгласов мое воображение создает общую картину и представляет ее себе так ясно, что иллюзия почти полная. К тому прибавляется живительность горного утреннего воздуха, ощущение первых лучей солнца и все вместе — прекрасно…»

Несколько других приятных знакомств доставила мне гостеприимная Женева при моем вступлении в ее черту. Общество их и занятия мои объективного свойства, интересные, но лишенные всякого элемента страстности, залечивали мои возбужденные нервы, и я чувствовала давно не испытанное мирное отдохновение. Около этого времени, если не ошибаюсь, вышли первые книги Макса Мюллера о сравнительной филологии, об общем корне всех арийских наречий и о разветвлении его в трех главных подразделениях — санкскритском, греческом и латинском[799]. По крайней мере, для нас это было открытием. Мы слушали очень интересные курсы по этим предметам, и также по изучению древних индийских религий, особенно буддизма. Познакомились с очень ученым раввином, который читал нам дополнительные лекции по этим предметам, равно как и о еврейской каббале. В то же время присутствовали на публичных лекциях m-r Навиля, развивавшего историю греческой философии и останавливающегося особенно на Пифагоре и Платоне. Для меня эти занятия имели огромный интерес. История человеческой мысли меня всегда завлекала, и здесь я имела такое богатое представление о самых высоких проявлениях человеческого разума. Моя религия была слишком твердо основана на камне веры и познания, и при том запечатлена победой, одержанной над сомнениями, чтобы эти изучения ее могли поколебать. Они только открывали мне огромный широкий горизонт. Мне казалось, что вместо низкого потолка над моей головой подымаются высокие своды, как у готических соборов, доходящих только почти, но не до неба — так как это все-таки не было христианство. А христианство одно содержит для меня абсолютную истину. В воображаемой мной схеме по этому предмету я представляю ее себе так: каждая из религий, которыми жило и живет нехристианское человечество в течение долгих веков, без сомнения, содержит в себе большую или меньшую часть истины, подобно тому, как в отдельных лучах света, разбивающихся в радугу, содержится тот же световой элемент, несмотря на разность внешнего проявления каждой из его частей. Эти лучи в соединении производят абсолютный свет — как и отдельные доли истины, соединенные в свете Божеского откровения, получаемого в христианстве, сияют вместе сиянием вечным. Мы чувствуем со всем человечеством однородность в нашей потребности верить; поэтому изучение этих таинственных религий так завлекательно. К сожалению, ему предаются большей частью лица, не изучившие серьезно глубины христианства, смешивая его с ежедневным отправлением его обрядов, тогда как они видят древние религии в ореоле их идеальной высоты и восторгаются ими. Какие бы то ни были течения философской мысли (и эти течения сильно колеблют в настоящее время основы наших верований), истина останется истиной, и не раз придется повторить слова Спасителя: «Камень, которым пренебрегли зиждущие, тот стоит во главе угла»[800].

В этих беглых страницах касаюсь моих личных воззрений, не более. Поэтому ни с кем не полемизирую и никому моих мнений не навязываю, но считаю долгом открыто исповедовать то, чему верю глубоко. Мы виделись с нашими друзьями постоянно, то занимаясь нашими общими научными интересами, то проводя время в непринужденных беседах, оживленных их блестящими умами. Дома я долго занималась живописью масляными красками, до сих пор я не писала пейзажей, но здесь, посреди дивной природы, мне захотелось приобрести возможность воспроизводить некоторые из ее моментов. Я пригласила отличного учителя Guigon и под его руководством написала сначала несколько копий, а потом летом самостоятельно стала писать с натуры. У меня мало развито чувство пластики и формы, поэтому я не хорошо рисую, но во мне очень ясно чувство колорита, а в изображении горизонта, неба, воды, дали это дарование находит свое применение. Каждое утро часа два я рисовала пред своим мольбертом, находя в этом безмолвном занятии какое-то приятное успокоение. Вечером я играла на фортепьяно; вся партитура «Лоэнгрина»[801] была моей любимой темой; до сих пор эта опера является для меня высшим выражением поэзии в звуках. Все это составляло мирную атмосферу, которою я особенно дорожила ввиду ожидаемого мной ребенка. Теперь я страстно желала иметь девочку, взамен моей бедной девочки, только промелькнувшей в жизни, и против которой я чувствовала себя виноватой. Из-за ее заместительницы я старалась быть спокойной, чтобы не передать ей в наследство мои мятежные нервы. Я желала, чтобы она была бодра, как вдыхаемый мной живительный воздух Женевы, уравновешенна, как синтез слышанных мной философских учений, который я находила в вере в великого Бога и Отца вселенной и в братстве людей, — радостна, как лучи солнца, играющие на поверхности голубого озера и ярко окрашивающие вершины Салева[802]. У меня было внутреннее убеждение, что родится девочка, и мы уже заранее назначили ей имя Веры, по имени героини моего романа и моей любимой добродетели. И все это сбылось. Явилась моя маленькая Вера 4/16 января и была записана citoyenne de Genève[803] с правом на pension alimentaire[804] от города, если бы она впала в нищету. Таков закон касательно всех, родившихся в этом гостеприимном городе. Моя мать приехала к нам по этому случаю вместе с моим братом, но должна была уехать через несколько дней, когда я уже поправилась, так как ей было необходимо присутствовать на бракосочетании великого князя Владимира Александровича с принцессой Марией Мекленбург-Шверинской[805].

С рождением моей девочки кончилась темная полоса, захватившая несколько лет моей молодой жизни. Пройденные испытания были очень тяжелы, но я вышла из них, благодаря Бога, с обновленным духом и с укрепленными силами и не раз припоминала слова, сказанные m-me André: «Croyez-moi, mon enfant, la vie la mieux gardée est celle que gardent les peines!»[806] На лето мы взяли прелестную загородную виллу la petite Pierrerie[807], дом, красиво устроенный для самих владельцев, стоял сравнительно с садом на возвышенности, сад спускался по склону к озеру и оканчивался каменной набережной, вдоль которой аллея, окаймленная розами, вела к каменной же пристани. В стоящей вблизи беседке моя милая девочка проводила дни с кормилицей своей Jeannette Reverchon и с нашей русской няней. Мне представлялось, что великая природа, окружавшая эту начинающуюся маленькую жизнь, должна была проникнуть бессознательно в ее существо и зародить в ней чувство красоты. Озеро с его удивительными переливами красок и теней было то ярко-синее, то зеленоватое, а в дремлющие жаркие дни принимало оттенки опала. За ним двойной ряд гор с мелькающими домиками на первом плане. Между ними выделялась villa Diodati, где жил лорд Байрон[808], я ее видела из моих окон и думала о его творениях, навеянных красотой окружающей природы. А позади величавый Монблан стоял укутанный в своем вечноснежном покрове, то искрящийся под сиянием солнечных лучей, то загорающийся в часы заката ярко-пурпуровым светом и потом постепенно потухающий, подобно организму, покидаемому жизнью, которая запечатлевает на нем синеватую бледность смерти. Из местных жителей чаще всего этим летом я видела William de la Rive, сына известного ученого[809], очень умного человека, впрочем, более парижанина, чем швейцарца, и представляющего собой светский элемент нашего общества. У него были две прелестные виллы и виноградники в окрестностях города, где он нас принимал, сам бывая у нас очень часто. Юсуповы[810] жили в своей даче Татьянье тоже на берегу озера, но ближе к Лозанне. Мы бывали друг у друга, оставаясь не менее чем на целых полдня, как настоящие деревенские соседи, так как расстояние было довольно большое и нужно было ехать на пароходе или по железной дороге, кроме того, масса русских знакомых проезжала через Женеву, останавливаясь более или менее продолжительно, бывая всегда у нас. Так, мы видели: тетю мою, княгиню Прозоровскую, с дочерьми[811] — и вместе поднимались на самый верх Салева к Навилю, жившему там в своем Chalet Grange Gaby[812]; друзей наших, Сакенов, покидающих Флоренцию и направляющихся к местам нового назначения графа, Дармштадту; двоюродную сестру моего мужа, княгиню Шаховскую[813], которая поместила сына своего Володю в пансион в Лозанне, поручив его нашему наблюдению и прося брать его к нам в праздничные дни. Он женился впоследствии на племяннице моей, княжне Марии Анатольевне Куракиной, и сделался вдвойне моим племянником. Раз, по возвращении моем с прогулки, я была неожиданно обрадована, застав у себя принцессу Евгению Максимилиановну с фрейлиной своей Софией Ивановной Нелидовой. Я не знала о приезде принца Ольденбургского[814] в Женеву, куда они только что приехали, и радость моя была огромна при свидании с нею. Она рассказала мне живо и умно о всех более или менее важных и интересных для меня эпизодах петербургской жизни… Пахло родным от ее рассказов, переносивших меня в нашу обычную среду. Настроения и лица так быстро меняются, что некоторые эпизоды казались почти невероятными. Можно было отгадать из группировки фактов, что в умах совершается какой-то процесс брожения.

Мое сердце рвалось к России и жаждало принять участие в интересах нашей современной жизни. Но покамест надо было оставаться в Женеве и жить интересами нашей созерцательной жизни. В то время гремел своим красноречием бывший монах патер Hyacinthe. После разрыва своего с римско-католической церковью он поселился в Женеве и с замечательным даром слова проповедовал о какой-то единой церкви будущего, долженствовавшей, в его представлении, соединить все христианские религии. Речь его была эффектна, но мысли туманны. Тем не менее это был крупный талант и замечательный оратор. Евгения Максимилиановна была на его проповеди, после чего приехала завтракать к нам. День был дивный, теплый, мы сидели в саду и говорили о вечных предметах перед вечными красотами природы. Вскоре принцесса переехала со всем домом в Evian[815], где уже находился старший брат принца, Николай Петрович, с его супругой графиней Остернбург. Я ездила туда с моим мальчиком, дружным с колыбели с Петром Александровичем[816]. Мы очень любили наши поездки. В 8 часов утра мы отправились в нашей одноконной коляске на пароходную пристань в Женеву. Когда я вставала ранним утром и открывала окна, то готова была ахнуть от восхищения при виде величественной картины восхода солнца над вершинами гор. Весь путь во время нашей быстрой езды вдоль чудного озера, при свежести благоухающего утра, давал нам прелестные впечатления. На пристани в Evian Евгения Максимилиановна встречала нас и увозила с собой, а после завтрака мы ездили иногда всем обществом по живописным местам, окружающим нас. Я читала тогда роман Шербюлье, местом действия которого он избрал как раз эту местность, и могла убедиться в верности его описаний[817]. Мы возвращались к обеду. Иногда я заставала у мужа de la Rive, и мы проводили вечер на террасе в оживленных разговорах, следя за вспыхивающим ярким пурпуром Монбланом, за постепенным его угасанием и за наступлением сумерек. А лунные ночи! Что это была за прелесть и поэзия. Впечатления от них просились выразиться стихами, но стихов я не хотела писать: мои нервы были спокойны, я не желала будить их. Мое здоровье действительно поправилось, я ощущала неожиданный прилив силы и бодрости духа. Говоря словами псалма, я чувствовала «Обновление яко орля юности моей»[818]. С улыбкой вспоминала, как во время приезда моего в Париж осенью 1869 года на вопрос, почему я одеваюсь в черном, не в трауре ли я, отвечала: «Je porte le deuil de ma jeunesse»[819].

Нет! Не умерла моя молодость, она только прошла через горнило испытаний, где оставила много эгоистичного, мешающего исполнению призвания моего на земле, и, облегченная, она свободнее могла стремиться теперь к назначенной сознанной цели. Цель эту я видела в том, что называется нынче альтруизмом. Опыт всего пережитого и еще более передуманного должен был служить на пользу моих ближних. Я думала о моей великой Родине. В отношение ее я все еще стояла на впечатлениях шестидесятых годов; мои личные скорби слишком поглощали меня, и я уже не следила за политическими изменениями. Поэтому я с прежним энтузиазмом относилась к настоящему «освободительному движению», получившему начало с высоты престола, и с нетерпением ожидала возможности применить к делу его начертания в скромной, предоставленной мне арене в Тверской губернии. Наши элементарные школы в Степановском, где учили по азам, могли дать детям только механизм процесса чтения, оставляя в стороне всякую идею о развитии. Моя мечта была устроить настоящую воспитывающую школу, направляющую в желаемом смысле развитие будущего поколения. Познакомившись в Женеве с бароном Корфом, известным деятелем Екатеринославской губернии по земским и особенно школьным делам, я получила от него много полезных указаний, резюмированных в книге его, которую он мне дал на память[820]. По этому же вопросу Навиль говорил мне об отце Жираре, устроившем в Фресбурге[821] образцовые начальные школы, и дал мне свою собственную записку, где он развивал ту же мысль, которую Жирар осуществлял на деле, именно: что образование и воспитание должны быть неразрывно связаны, иначе получается уродство вроде того, как если бы в человеческом теле один орган развивался чрезмерно на счет другого, от чего бы произошла для последнего атрофия, засим следует определение основ воспитания и направление школы по избранной ориентации. Эта записка так мне понравилась, что я передала ее моим учителям в руководство.

Одним из ярких впечатлений этого лета была поездка в Шамуни[822] и горные экскурсии от этого пункта. Воздух на этих высотах до того живителен, что он как будто вас приподнимает, и не чувствуешь усталости. Ходишь весь день, опираясь на свой Alpenstok[823], по крутизнам, то вверх, то вниз, то спускаясь по узкой тропинке, высеченной в скале и носящей даже название — «Le Mauvais pas»[824]. Над зияющей голубой ледяной бездной, в которую жутко было бы посмотреть при неумолкаемом реве потоков, стремящихся бегущими друг за другом волнами мимо огромных неподвижных скал наподобие людских поколений, тоже стремительно бегущих мимо неподвижных безмолвных веков. В этой титанической пустыне, где я была большей частью одна с моим старым гидом, все условное, казалось, отпадало, и я чувствовала себя в близком общении с великой природой и, смею сказать, с Творцом стольких чудес. Трудно мне выразить радостное доброе чувство, меня охватившее, благодаря которому я легко и безбоязненно проходила по всем опасным местам. Я как-то раз сказала моему гиду, что у меня дома шестилетний мальчик, он мне ответил: «Ah! Madame a un petit garçon de six ans? Ah bien s’il est aussi dégourdi que sa maman, il doit être bien gentil!»[825] Признаюсь, комплимент его был мне приятен. Я ездила в Кирхберг[826] к принцессе Марии Максимилиановне. Это имение, принадлежавшее ее супругу принцу Вильгельму Баденскому, находится на самом берегу приветливого светло-голубого Констанцского озера[827]. Жили они в прекрасно устроенном здании давно упраздненного католического монастыря, носящего характер XV столетия и высеченного из старых серых камней. Другой монастырь, еще обширнее, находится в центре другого большого имения принца, Салеме[828]. Мы туда ездили; место очень живописно и внушительно. Вообще, около Констанцского озера сосредоточивалось в былые времена много аббатств и монастырей. Волна реформации рассеяла живущих в них монахов, но камни говорят о прежней жизни, так странно совмещающей страстное стремление к всемирному владычеству с самоумерщвлением исполняемых монашеских обетов. Княгиня Барятинская приехала на некоторое время. Она была живым членом нашего кружка и одинаково дружна с Марией Николаевной Зубовой и со мной. С ней мы ездили к княгине Витгенштейн[829] (ее belle-soeur) в ее виллу Монабри[830], недалеко от Уши[831]. Княгиня была по-прежнему великолепно хороша с высоким гордым станом и чудными черными глазами.

В один из моих приездов я встретила у нее M-me Craven, рожденную La Ferronays, женщину большого ума и автора некоторых интересных биографий и менее удачных романов, впрочем, прекрасно написанных. Она провела в России несколько лет своей первой молодости, так как отец ее был французским послом в Петербурге, и знала всех моих родных, дом Татьяны Борисовны был ей особенно знаком по дружбе, соединяющей ее отца с моей тетушкой; сама же она училась танцевать вместе с моим отцом и сказала мне, что она бы узнала меня по моему сходству с ним. Эти воспоминания сблизили нас с первого раза. Ее умный и тонкий разговор и общая наша любовь к литературе довершили мою симпатию к ней, уже давно зародившуюся при чтении семейной хроники, собранной ею и выпущенной в свет под заглавием: «Récits d’une Soeur»[832].

Мы решились оставаться еще зиму в Женеве для укрепления нашего здоровья и главным образом ввиду предстоящего отнятия от груди маленькой Веры, что было бы опасно совершить при переездах и переменах климата. Жизнь потекла в тех же рамках, но в ней образовался для меня новый элемент в лице княгини Горчаковой, которую в прошлом году мне приходилось видеть еще редко. Княгиня Агафоклея Николаевна была вдова князя Михаила Дмитриевича, главнокомандующего нашей армией во время Крымской войны. Выбрав Женеву своим постоянным местопребыванием, летом она уезжала в курорты Германии, где встречалась со своими дочерьми[833], из которых старшая[834] была замужем за генералом Столыпиным (мать нынешнего нашего премьер-министра[835]). Она меня полюбила так горячо и матерински, что я была тронута и от души платила ей тем же. M-r de La Harpe, племянник воспитателя Государя Александра Павловича[836], был ей другом и частым посетителем. Он был удивительно учен, особенно как знаток еврейского языка и литературы, и проводил все время за книгами и в великолепной библиотеке, занимавшей одну из главных зал его красивой виллы. Жена его была сестра известного префекта Парижа Гаусмана[837], перестроившего весь город во время Второй империи, но она не разделяла светских взглядов семьи ее брата, будучи строгой методисткой. Муж ее был кальвинист. Княгиня Горчакова приглашала меня по вечерам с ними, причем разговор был всегда на библейские темы, где ля-Гарп являлся специалистом и учителем. С кальвинистской доктриной предопределения я, конечно, не могла согласиться и горячо с ним спорила. Княгиня Горчакова, улыбаясь, говорила мне потом: «C’est à payer ses places de vous voir vous debattre aves lui — aves vos yeux noirs»[838]. Он даже раз обиделся и сказал, что мы должны остерегаться, чтобы не походить на тех женщин, о которых говорит апостол Павел в послании к Тимофею — всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины[839]. Мы видели других пасторов, некоторых из них очень умных, высокохристианских и широкообразованных, и я ездила с княгиней на их конференции. Эта атмосфера была для меня очень симпатичной, и я много работала сама по возбуждаемым вопросам и темам. В Женеву на короткое время приехал граф Алексей Павлович Бобринский (бывший министр путей сообщения). Я его мало знала, встречаясь с ним только в свете; он мне даже не нравился, так как я находила случайно слышанные его разговоры с некоторыми дамами не слишком корректными. Тут, к удивлению моему, он показался мне в новом виде. С ним сделалось полное превращение. Одно время, как он объяснял мне, он был полным атеистом, теперь же, под влиянием Редстока и Пашкова, он сделался убежденным христианином. Мне симпатично было его признание, что это новое направление привело его к пониманию учения нашей церкви и что он привязался к ней вследствие сделавшегося с ним религиозного переворота. Но, к сожалению моему, он не остался на этой точке; когда я с ним встретилась в Петербурге, он отделился уже мысленно от церкви и нравственно принадлежал к сектантству. Тогда мы были вполне единодушны. Мы проводили приятные вечера у княгини Горчаковой, после которых он провожал меня пешком до нашего дома, находящегося вблизи. Барятинские провели эту зиму в Женеве, нужно ли говорить о моем счастье. Мы виделись постоянно, живя одной жизнью. Князь Виктор Иванович (муж моей подруги), бывший моряк, был олицетворением русского барина, европейски образованного, страстно любящего свою родину, с высоким понятием о чести, с простотой обращения и с достоинством, лишенным всякой спеси своего аристократического происхождения. Он написал живые и интересные воспоминания о Севастопольской обороне, в которой участвовал, и о Кавказе во время князя Воронцова[840]. Брат его, фельдмаршал, помимо своей военной знаменитости, был другом Императора Александра II. Сохранилась обширная переписка его с Государем, где затрагивались все вопросы внутренней и внешней политики России, представляющая собой огромный исторический интерес. Весной мы делали вместе экскурсии по живописным окрестностям; одна из них осталась живой в моей памяти. В чудную погоду мы отправились на пароходе в Коппе, известное имение г-жи Сталь[841], где она пробыла несколько лет в изгнании, по распоряжению Наполеона I, и откуда, окруженная всей роскошью природы, она грустно писала: «J’aime mieux le ruisseau de la Rue du Bac»[842], так как ничто не заменяло для нее умных парижских салонов, составлявших ее жизнь. Я чувствовала себя особенно хорошо с моей милой Коконой[843] и ее мужем, разделявшим всегда живо наши удовольствия. Осмотрев дом, мы гуляли по саду, одетому всей свежестью своего весеннего наряда и наполненному веселым пением птиц. Впереди нас бежали наши дети. Мой Кира посреди двух девочек Барятинских, несколько старше и выше его, с развевающимися белокурыми длинными волосами, спускающимися на плечи. Я сказала Коконе: «Какая прелесть этот сад, дающий впечатление земного рая». «Да», — отвечала она и, указывая на детей, прибавила, смеясь: «Вот маленькая душа среди своих двух ангелов-хранителей — а там, в кустах, два демона (в лице Володи Шаховского и Виктора Барятинского, двух мальчиков лет 14), искушающих их на шалости». Мы рассмеялись и долго звали Лили и Ольгу Барятинских ангелами-хранителями маленького Киры. Скоро мы покинули Женеву, я, благодаря ее в душе за все, что испытала хорошего здесь в течение этих двух мирных лет. На прощанье я написала для Навиля маленькую картину, изображающую заход солнца, с большим деревом на первом плане. Я мысленно уподобила эту тему с закатом его жизни, ясным и спокойным, применив ему следующий стих: «Rien ne trouble sa fin, c’est le soir d’un beau jour»[844]. Тридцать лет после сего, будучи в Виши[845], я нарочно заехала в Женеву, чтобы увидеть старого друга (теперь уже ему 90 лет). Он показал мне картину, и память его сохранила все подробности нашей тогдашней встречи. Это меня тронуло.

Мой муж уехал в Россию для обзора имений, а я с детьми направилась в Париж, а оттуда через неделю на морские купания в Ульгат[846]. В первый раз я видела Париж после ужасного пожара[847]. Париж имел тот же беззаботный вид, публика стремилась на бега в Лоншан, но мои родственники были страшно грустны. Более всего их огорчала та широкая волна материализма, которая затопляла, по их мнению, всякую идею о религии, о родине, о реванше… «Ce n’est pas un grand peuple, qui se relève»[848], — говорили они. Все были благодарны заступничеству нашего Государя, предотвратившего своим могучим словом новое нападение Германии. Другие родственники, оставляя на время политику в стороне, ликовали по поводу семейного счастливого события. Это были укоренившиеся в Париже Голицыны. Князь Августин Петрович состоял в одинаковой степени родства с моим отцом по мужеской линии, как и с моим мужем по женской[849]. Мать его была полька (Золотницкая), и так как муж ее[850] не оказывал ей препятствий, то все ее дети были крещены и воспитаны католиками. Августин женился на француженке из знатного рода La Roche Aymon и занимал место в coterie г-жи Свечиной вместе с Монталамбером, Фаллу, Лякордером и другими. Сам он писал статьи в «Correspondant»[851], и его перу принадлежит биография Татьяны Борисовны Потемкиной, очень неполная, так как ему мало известны были подробности ее богато-деятельной жизни. Его дочь[852], недавно выпущенная из воспитавшего ее монастыря, была ослепительной, поражающей красоты, пред самым моим приездом в Париж она вышла замуж за герцога де Шон (Chaulnes), представителя одного из первых имен и первых состояний Франции. Августин был в высшей степени счастлив этой блестящей свадьбой и принес мне портреты молодых. В фамилии его зятя было три герцогских титула кроме того, который он носил. Старший брат был герцогом де Льюин, а вдовствующая мать герцогиней де Шеврез. К сожалению, этот брак не принес ожидаемого счастья. Молодая герцогиня была легкомысленна, а ее belle-mère[853] клерикально строга. Целый ряд романтических, потрясающих событий привел к преждевременной смерти молодого герцога и передаче детей[854] его матери. Сама же молодая герцогиня после скандального громкого процесса, озаглавленного в судебной хронике Гарт: «Entre Duchesses»[855], умерла на 26-м году от рождения в бедной обстановке от чрезмерного употребления морфина. Князь Августин, к счастью своему, не видал крушения блестящего положения своей любимой дочери: вскоре после нашего свидания он уехал на лечение в Пломбьер, где заболел и скончался. Княгиня уехала в Россию с двумя своими сыновьями, которые поступили на службу у себя в отечестве[856]. Младший — Андрей, даровитый и умный, женился на одном из ангелов-хранителей маленького Киры, княжне Леонилле Викторовне Барятинской[857].

В Ульгате сезон еще не начался, и мы были почти одни. Мы заранее списались насчет нашего помещения и наняли целую дачку, очень красиво меблированную, с садиком и видом на море, и устроились в ней по-домашнему, что я всегда предпочитала, оставаясь на продолжительный срок жизни в пансионе или отеле. Я посвящала себя моему мальчику, так как гувернантка его m-lle Deventay осталась в Женеве. Мы проводили дни на пляже, вдыхая соленый морской воздух, следя за ежедневным приливом и отливом высоких, вечно шумящих волн. Иногда, оканчивая гулянье, мы садились в оставленную на берегу лодку, и я читала ему вслух и отвечала на его детские пытливые вопросы. Вечером я сидела на моем балконе, любуясь внезапными озарениями волн фосфорическим блеском, производимым, как говорят, особого рода инфузориями, получавшими это свойство в известное время года. Мало-помалу публика подъезжала. В числе прибывших была г-жа Бутенева, мать моего друга княгини Барятинской, со своими сыновьями Михаилом Аполлинарьевичем, состоящим при посольстве в Лондоне, и Константином, моряком, недавно окончившим кругосветное плавание. В настоящее время, за смертью своего старшего брата, он получил большое состояние вместе с титулом и фамилией графа Хрептовича, брата его матери. Кроме того, мы познакомились с некоторыми посетителями нашего морского прибрежья. Между французами были люди нашего общества, с которыми мне было приятно возобновить знакомство. Княгиня Горчакова приехала в Трувиль[858] вместе со своей дочерью Софией Михайловной Стааль, мужем последней (нашим послом в Англии) и дочерью Теклой, немного старше Киры, с которой мы уже познакомились в Женеве (теперь она замужем за графом Орловым-Давыдовым). Я застала мою милую княгиню утомленной шумом людного сборища в Трувиле и больной от изысканной и пряной отельной еды. Я их пригласила всех завтракать к себе. У меня была отличная кухарка, m-me Leroy, настоящая cordon bleu[859]. Княгиня была так довольна ее vol au vent[860] и прочими блюдами, что уверяла, будто мой завтрак ее вылечил, и ей так понравился вид нашей приморской колонии, что она тут же поручила зятю своему Егору Егоровичу Стааль переговорить с владельцем опустевшей на днях соседней виллы. Она была взята ими, и через день они сделались нашими ближайшими соседями. Я была очень рада. Княгиня относилась ко мне и к моим детям с нежностью матери, и я ее тоже искренно любила. Общество супругов Стааль с их умом, культурой, дипломатическим опытом было приятным элементом для обмена мыслей и разговоров на самые разнородные темы. Иногда я совершала с послом длинные прогулки пешком, а Кира и Текла весело бежали перед нами. Непосредственно за пляжем возвышается гора, поперек которой построено два ряда дач (наши в том числе), а на возвышенности открываются настоящие деревенские поля, луга и рощицы с пересекающимися красивыми тропинками, сбегающими по обрывам. Княгиня Горчакова уехала немного раньше нас. Она пришла ко мне в последний раз утром в день своего отъезда и со слезами на глазах простилась со мной, прибавив, что, по всей вероятности, не увидит уже меня на земле, так как я уезжала в Россию, а она возвращалась в Женеву, куда я вряд ли приеду. Действительно, это была наша последняя встреча. Она мне писала первые годы, но когда я заехала в Женеву тридцать лет спустя после памятного для меня пребывания нашего, добрая любящая меня княгиня уже давно покоилась сном вечным. С любовью и благодарностью вспоминаю о ней всегда. В вагоне, мчащем меня на мою родину, я размышляла о том, что вступаю в новую эру. Мне казалось, что я научилась наконец владеть собой и ясно определять ориентацию моей жизни; что период бурь и гроз кончился и что пора выйти из области фантазии и идеологии, чтобы облечь эти идеи в действительные формы. В этом настроении я возвратилась в Петербург в конце октября 1875 года.

ПОД ВЛАСТЬЮ ТРЕХ ЦАРЕЙ

I

Пребывание моих родителей в Вене и Париже. — Первые впечатления детства. — Графиня де Валанс. — Ее воспоминания о Французской революции. — Детский бал у мадам Рекамье и Шатобриана. — Княгиня Багратион. — Путешествие из Парижа в Петербург в сороковых годах. — Графиня Аппоньи. — Прибытие в Петербург. — Татьяна Потемкина — друг двух царей. — Поездка на лошадях в Москву. — Прибытие к дедушке. — Странный этикет в усадьбе Куракино. — «Le roi boit!»[861] — «Храм философии». — Крепостной оркестр и крепостной театр. — Придворная свита в миниатюре. — Путешествующий русский князь

Мои первые юношеские воспоминания приводят меня в Париж, куда мой отец, князь Алексей Куракин, был назначен на должность секретаря русского посольства. Уже несколько поколений семьи Куракиных проявили себя в дипломатии, так, например, Сен-Симон в своих мемуарах упоминал о князе Борисе Куракине, который был во времена царствования Людовика XIV послом Петра I в Париже[862]. Я росла с двумя братьями и сестрой, но из всех детей мои родители больше всего любили самого старшего — Бориса, появившегося на свет вскоре после смерти их первенца[863] и потому воспринимавшегося моими родителями как утешение, посланное небесами, за эту потерю. Вначале дипломатическая карьера привела моего отца в Вену, где и родились моя сестра Александра и брат Федор. В воспоминаниях родителей пребывание в австрийской столице осталось самой прекрасной и радостной порой их жизни. Матери тогда только исполнилось двадцать пять лет, и, благодаря своему обаянию, естественной грации и искренности, она быстро приобрела в венском обществе множество друзей. Кроме того, посланник в то время не был женат, и моя мать на всех официальных приемах исполняла функции жены посла. Из рассказов родителей я знаю, что в то время они поддерживали особенно тесные отношения с виконтом д’Арленкуром и с маршалом Мармоном, герцогом Рагузским. Как урожденная княжна Гoлицына, мать, естественно, везде имела доступ в самые аристократические круги общества. В 1842 году отца перевели в Париж на должность первого секретаря посольства; в то время я уже отчетливо вижу себя в нашей квартире на rue de Berri, расположенной неподалеку от русской церкви[864]. Над нами проживала графиня де Валанс, дочь мадам де Жанлис, прелестная пожилая дама, навещать которую для моей матери было особенным удовольствием. Мы, будучи детьми, часто и охотно играли с правнуком графини Бертраном де Комоном, а также с Матильдой и Женевьевой де л’Эгль[865]. В те дни нам нередко доводилось слушать рассказы пожилой дамы, погрузившейся в воспоминания, о ее заточении в Консьержери. Во время Великой революции графиня уже состояла в браке и многих дорогих ей людей видела идущими на гильотину; сама же она избежала казни только благодаря падению Робеспьера. Почти регулярно во время наших визитов у графини происходило забавное intermezzo[866]: за дверью раздавалось дребезжание разбивающегося фарфора, после чего мадам де Валанс кричала своему старому слуге: «Жак! Вы снова что-то разбили!» И каждый раз на этот упрек старик дрожащим голосом возражал с достоинством: «Кто ни за что не берется, тот ничего не разбивает, госпожа графиня». В то время меня как-то пригласили на детский бал к мадам Рекамье, который должен был состояться в l’Abbaye aux Bois. В день праздника парикмахер все утро заворачивал мне волосы в папильотки и обрабатывал их щипцами для завивки, потом с силой натянул на голову венок из влажных от росы примул. На мне было белое одеяние из валансьенских кружев, и я была горда, как королева, когда в l’Abbaye aux Bois мне позволили поехать в открытом экипаже. Когда я прибыла на место, меня представили пожилой даме и старому господину, пояснив, что это известная мадам Рекамье и не менее известный господин Шатобриан. На Новый год и Пасху мы регулярно навещали тетю моей матери, княгиню Багратион, проживавшую в прелестном доме на rue Saint-Honoré[867], совсем неподалеку от Елисейских Полей. В молодости княгиня Багратион была известной красавицей и, даже будучи пожилой женщиной, сохранила прежнюю красоту. У нее были невыразимо тонкие черты и белый, как мрамор, цвет лица; волосы княгиня укладывала в длинные белокурые локоны и каждый раз с особой тщательностью удаляла появляющийся седой волосок. Неизменно облаченная в нежные прозрачные белые платья с голубыми или розовыми нижними юбками, княгиня обычно лежала на кушетке, которую покидала, только чтобы совершить прогулку в своем знаменитом желтом ландо[868]. Мы, дети, считали эту исключительную женщину, так не похожую ни на одну из прочих пожилых дам, кем-то вроде волшебницы и радовались, когда нам позволяли поиграть в ее огромном саду. Важную роль в нашей жизни сыграла также госпожа Нарышкина, урожденная княжна Лобанова-Ростовская[869], которая когда-то была дружна с моей бабушкой и баловала нас, как своих внуков. Несколько смутно я вспоминаю об известной княгине Ливен, с которой мои родители часто общались. Я видела ее в русской церкви на празднике в честь Императора, когда она в огромном чепце появилась в конце службы, как бы показывая, что оказывает Царю честь.

Весной 1845 года мои родители решили предпринять поездку в Россию, потому что они уже более пяти лет не были на родине, и, кроме того, мой дедушка хотел нас увидеть и с нетерпением ждал в гости. Так как отец был слишком занят по служебным делам, мать с детьми решила поехать в Петербург раньше него. В то время такая поездка подразумевала множество трудностей и приключений. Железная дорога шла только до Руана, там мы должны были подняться на пароход, который по Сене доставил нас в Гавр. Пароходы «Амстердам» и «Тахо» осуществляли постоянное сообщение между Гавром и Кронштадтом; для нас были забронированы места на «Амстердам». К нашей семье присоединилась еще подруга моей матери графиня Аппоньи, урожденная графиня Бенкендорф, с маленьким сыном[870]. Некоторое время мы еще видели, как отец махал нам с берега, пока пароход медленно направлялся в открытое Северное море и наконец затерялся в зеленовато-желтых водных просторах. Вскоре морская болезнь вынудила нас занять места в каютах, и последующие три дня были нерадостными. Наконец море снова стало спокойным, мать повела меня на палубу и показала темную ленту на горизонте: побережье Дании. В Копенгагене мы покинули пароход и сразу же отправились в русскую дипломатическую миссию, где нас приняли самым любезным образом. Мне тогда хватило немногих часов пребывания, чтобы полюбить эту страну, и потому я довольно долго сожалела, что никогда больше в жизни ее не увижу[871]. Вернувшись на борт парохода, мы принялись играть между выставленными на палубе многочисленными корзинами с устрицами, которых с нетерпением ждали рестораны Петербурга. Во время всего путешествия графиня Аппоньи много занималась с нами, детьми. Она была прелестной, красивой и умной женщиной; ее слегка косящие глаза придавали что-то неопределенное взгляду, и это только увеличивало привлекательность выражения лица. Графиня была дочерью графа Бенкендорфа и сочеталась браком с венгерским магнатом, который позже был назначен на должность австрийского посла в Лондоне[872]. Спустя много лет я познакомилась также с ее дочерью, графиней Боргезе[873]. Однажды она уступила просьбам нашего маленького круга и исполнила для нас русский романс «Соловей», очень модную в то время песню, входившую также в репертуар великой Патти. Какой прекрасной была эта картина, когда она села за пианино. Ее тонкие в кольцах пальцы летали над клавишами, лицо, обрамленное белокурыми волосами, светилось, а мелодичный голос проникал в душу слушателям. С того дня у меня возникла большая любовь к музыке, занятиям которой я посвятила в дальнейшем так много времени. Морское путешествие приближалось к концу, и на следующий день мы уже должны были прибыть в Кронштадт. Правда, когда на утро следующего дня я проснулась, то сразу заметила, что пароход больше не движется, и вскоре узнала, что входу парохода в гавань препятствуют опасные торосы. После нескольких напрасных попыток найти проход капитан был вынужден принять решение повернуть пароход и пришвартоваться в порту города Ревель. В Ревеле графиня Аппоньи с нами рассталась, чтобы отправиться в карете в замок своего отца, а мы между тем погуляли по улицам и окрестностям города. Вечером мы снова вернулись на пароход, и так как лед за это время уплыл, то наконец благополучно добрались до Кронштадта. В порту нас ждали два брата матери[874], которые из-за нашего долгого отсутствия уже стали сильно беспокоиться. В их сопровождении мы поднялись на маленький пароход и отправились вверх по Неве, навстречу столице. Стоя на палубе, я смотрела на позолоченные купола постепенно приближающихся церквей и дворцов Петербурга и была в полном восторге от того, что теперь наконец тот город, о котором я так много слышала, могу увидеть собственными глазами. Сразу по прибытии нас окружила масса родственников и знакомых, которые принялись нас обнимать, целовать и, восхищаясь нашим парижским произношением, попросили спеть для них короткие французские песенки.

Глубокое уважение мне сразу же внушила Татьяна Потемкина, сестра моей бабушки. Она была очень дружна с Императором Александром I и Императором Николаем I и пользовалась своим влиянием, чтобы исправлять несправедливости и недостатки. Кроме всего прочего, она вступилась перед Царем за нескольких крестьян, некогда живших в ее имении, но из-за бунта высланных в Сибирь. Настойчивость просьб Татьяны Потемкиной произвела такое впечатление на Государя, что он действительно согласился помиловать крестьян. По возвращении из Сибири помилованные крестьяне, прежде чем отправиться на родину, захотели сначала поблагодарить свою благодетельницу и, прибыв в небольших санях, остановились перед домом моей двоюродной бабушки. По воле случая, именно в этот момент Император покинул Зимний дворец; множество бедных повозок на улице привлекло его внимание, и когда он узнал, о чем идет речь, то немедленно отправился в дом Потемкиной, где и нашел ее, плачущую от счастья, в центре стоящей на коленях крестьянской толпы. До глубины души тронутый этой сценой, Царь ей сказал: «Отныне я всегда буду делать все, о чем Вы меня попросите». Двоюродная бабушка была также председательницей Комитета попечения о тюрьмах, основанного Александром Первым, и занимала эту должность тридцать лет до тех пор, пока ей не пришлось покинуть пост по состоянию здоровья. И словно продолжая семейную традицию, по желанию Александра III, я сама в 1884 году заняла этот же пост. В Петербурге мы жили в доме моей бабушки Гoлицыной, дочери маршала князя Прозоровского и вдовы князя Голицына, внука известного князя Потемкина. Она была дамой крупного телосложения, аристократкой, независимой в своих взглядах и известной живыми, остроумными высказываниям по любому поводу.

После приезда отца начались приготовления к большому путешествию через Россию, целью которого было добраться до дедушки. Сколько трудностей, бесконечного терпения, времени и денег требовалось тогда, чтобы предпринять такую поездку, которая сегодня по железной дороге занимает всего тридцать шесть часов! Мы разместились на двух каретах, в первой сидели родители, в то время как во второй должны были разместиться дети, наша русская бонна и горничная матери; на специальных сиденьях снаружи кареты ехали также камердинеры. Так что не приходится удивляться, что для этой поездки понадобилась сила десяти лошадей. В палящую жару мы по бесконечным улицам тронулись по направлению к Москве, причем на каждой почтовой станции приходилось менять упряжки и ночевать в встречавшихся по пути городах. Когда наконец кареты в Москве остановились перед домом Куракиных, все были полностью обессилены. Собственно говоря, этот дом был домом инвалидов, когда-то основанным Борисом Куракиным в память о его чудесном спасении в битве под Полтавой[875] и в котором с тех пор проживали главы семейств Куракиных[876]. После Москвы мы опять ехали по ведущим то вверх, то вниз ужасным дорогам, по примитивным мостам, потом по равнинам, и снова все сначала; казалось, что прошла вечность, прежде чем мы достигли пункта назначения. В конце концов мы благополучно прибыли в Куракино, где нас сразу же приняла большая толпа слуг. Через длинную анфиладу комнат нас провели в салон дедушки, который со слезами на глазах, преклонив колени, вознес благодарственную молитву за наш благополучный приезд.

За плечами дедушки лежала неудавшаяся жизнь. Будучи последним носителем известной знатной фамилии и единственным наследником огромного состояния, умный и образованный, он мог бы достичь необычайных высот, если бы прочному успеху не препятствовали его тщеславие и эгоизм. Уже в молодые годы он сопровождал в Париж своего отца, который был направлен туда с особой миссией — представлять Российское государство на свадьбе Наполеона с Марией-Луизой. В двадцать три года дедушка сочетался браком с прелестной княгиней Елизаветой Голицыной, правнучкой последнего независимого Царя Грузии[877]. Однако скоро он изменил супруге и тем самым очень глубоко ее ранил. Под влиянием отца-иезуита молодая княгиня все больше склонялась к католической религии и искала в ней утешения, но ее измученные нервы не могли больше противостоять потрясению и в двадцать шесть лет она впала в религиозное безумие. Это событие навсегда омрачило жизнь князя, который достаточно ясно осознавал свою вину в несчастном конце супруги. Таким образом, дедушка постепенно стал превращаться в нелюдимого чудака, что так отчетливо выражалось в обычаях, которые можно было наблюдать в Куракине. Мы поселились не в большом доме, а в доме неподалеку, в нескольких шагах от другого здания, где расположились мой дядя, князь Александр Куракин, и его молодая жена. Только наше прибытие заставило старого князя впервые за восемь лет принять дядю у себя; обычно же в дом дедушки никто не допускался. Необычный этикет этого места требовал, чтобы с утра посылали осведомиться о здоровье князя. До возвращения посланного никто не имел права покинуть дом, в противном случае это могло быть расценено как неуважительное отсутствие интереса к самочувствию старого господина. Во время нашего пребывания в Куракине было принято обедать в большом доме; по такому случаю отец надевал черный фрак, дядя — мундир, мать — свои самые элегантные туалеты. Хотя дома разделяло всего лишь сто шагов, мы всегда ожидали пару четверкой запряженных лошадей, которые должны были отвезти нас от нашего дома к дому дедушки. За полчаса до обеда раздавался первый пушечный выстрел; второй же давал знать местным жителям, что, если им хочется, они могут сказать: «Le roi boit!» После обеда мы чаще всего отправлялись в экипажах на длительную прогулку по прекрасным лесам и паркам Куракина. В поместье имелся большой пруд с украшенными флагами лодками и венецианскими гондолами, при которых состоял всегда наготове собственный корпус гребцов в форменной одежде морского флота. Посередине парка возвышался причудливо оформленный «храм философии», по непонятным причинам окруженный двенадцатью пушками. Именно из этих пушек производились выстрелы в качестве приглашения к обеду, а также праздничные салюты в дни рождения членов семьи: двенадцать выстрелов в честь молодого поколения, двадцать четыре для родителей и тридцать шесть для самого князя. Дедушка был отличным музыкантом и держал собственный оркестр, который считался очень хорошим. Общество дедушки состояло преимущественно из управляющих, секретарей, чтиц и чтецов, а также временной фаворитки; эти люди образовывали нечто вроде придворной свиты князя, в которой все постоянно ссорились и интриговали. Его «придворные», в основном низкого происхождения и незначительного образования, изображали глубочайшую преданность и уважение к князю, но за его спиной сплетничали и всячески злоупотребляли его доверием. Кроме музыкантов в Куракине имелись также художники и актеры, потому что там имелся театр, который регулярно давал представления. Труппа, полностью состоявшая из крепостных, служивших различным прихотям князя, насчитывала восемьдесят человек. В последние годы жизни дедушка часто ездил на Кавказ в Пятигорск, чтобы принимать там ванны. В таких поездках посторонний наблюдатель мог принять его за влиятельную персону, потому что он путешествовал в сопровождении целого каравана. Собственная кухня с поварами и запасами продовольствия возглавляла поезд; затем следовали кареты с предметами гардероба, посудой, бельем и даже с походной кроватью, с которой князь никогда не расставался, — это был личный подарок Наполеона[878]. Сиятельного путешественника сопровождала небольшая армия слуг, которая размещалась в нескольких каретах.

II

Снова в Париже. — Накануне революции. — «Ура, завтра будет революция!» — Столкновения. — Архиепископ Парижа ранен. — Следы революции в уличных сценках. — Вторжение России в Венгрию. — Знакомство моего отца с Александром Дюма. — Оккультные сеансы у княгини Трубецкой. — Повторная поездка в Россию. — Тревога по поводу угрозы государственного переворота во Франции. — Луи Наполеон I или Наполеон III? — Образ мыслей Николая I. — Переезд в Петербург

Наш обратный путь в Париж пролегал через Петербург, Кронштадт, Любек, Гамбург, Амстердам и Антверпен; в то время такой маршрут считался самым коротким и удобным. Сегодня я могу только восхищаться мужеством матери, которая одна с четырьмя маленькими детьми предприняла такую поездку, потому что отец возвратился в Париж раньше, как только закончился его отпуск. Мы ехали в сопровождении молодого преподавателя[879], который должен был обучить нас русскому языку; до этого мы говорили только по-французски. Молодой человек был вне себя от счастья, что может таким образом попасть в Париж, поскольку Государь строжайшим образом запрещал русским студентам поездки в столицу либеральной Франции. Антипатия Императора Николая к режиму Короля-гражданина Луи-Филиппа[880] зашла так далеко, что он не захотел держать посольство в Париже. Поэтому дипломатическое представительство возглавлял лишь состоящий в должности поверенного в делах Киселев. Ни Киселев, ни другие члены русской миссии не состояли в браке, и поэтому моя мать, так же как в Вене, занимала в посольстве гораздо более высокое положение, чем ей официально полагалось. Родственные связи облегчали моим родителям прием во французское общество. Кузина матери сочеталась браком с графом Шуазель[881], и, благодаря этой связи, у нас возникло тесное общение с герцогинями Мармье и Фиц-Джеймс[882]; также мы были очень дружны с семьей Сен-При[883]. Кроме того, мать была единственной дамой русской колонии, которая общалась с Королевой Марией-Амелией, супругой Луи-Филиппа, и, так как Король придавал особое значение дружеским связям с Россией, мать стала предметом неустанного благосклонного внимания. У нас была веселая и счастливая жизнь. Молодой учитель из России ежедневно давал нам уроки русского языка, в то время как священник отец Васильев приобщал нас к основам православной религии. У нас была английская гувернантка, и мы регулярно посещали превосходные курсы мсье Колара.

Наступил 1848 год. Повсюду горячо обсуждали политические вопросы, и хотя в нашем возрасте мы не понимали, о чем, собственно говоря, шла речь, мы все же чувствовали, что надвигается какое-то важное событие. Накануне первых беспорядков уже весь Париж знал, что наступающий день приведет к кровавым столкновениям. Поэтому нам запретили встречаться с подругами на Елисейских Полях, и мы, совершенно не собираясь на это обижаться, громко ликовали: «Ура, завтра будет революция!» Произносить это слово, так импозантно звучащее, было для нас настоящим удовольствием, хотя его значение мы плохо сознавали. На прогулке мы зашли в магазин, где продавались превосходные горячие вафли, и гувернантка спросила продавщицу: «Завтра вы, конечно, закроете магазин?» — «Нет, мадам, — отвечала женщина, — наоборот, мы заготавливаем побольше теста, так как завтра наверняка будет масса людей!» Но на следующий день уже не было речи ни о вафлях, ни тем более о курсах Колара. На улицах стали сооружать первые баррикады, толпа кричала: «Долой Гизо!» Скоро то тут, то там стали раздаваться звуки выстрелов. Вечером у нас должен был состояться концерт, однако, по понятным соображениям, не появились ни музыканты, ни гости. Тем временем распространился слух, что повстанцы врывались в отдельные дома в поисках оружия. Мой отец решил закопать в саду свою небольшую коллекцию кавказских шпаг и охотничьих ружей, и мы, дети, с большим усердием притаптывали ногами землю, твердо убежденные, что этим приносим огромную помощь нашим родителям.

2 марта 1917 года[884] все это я в мельчайших подробностях рассказала Государю Николаю II[885], чтобы продемонстрировать ему, как незначительные события могут перерасти в революции исторического значения. Царь, который только что после своего отречения прибыл в Царское Село, выслушал меня с большим вниманием и затем погрузился в глубокие размышления.

Отец, когда начались столкновения в 1848 году, начал подготавливаться к отъезду, так как предполагал, что дипломаты будут отозваны; но вместо этого поступило указание оставаться в Париже и выжидать. Тем временем повседневная жизнь уже пошла своим чередом, только теперь наша прислуга появлялась иногда в форменной одежде национальной гвардии, и повсюду сажали и торжественно освящали тополя, «деревья свободы»[886]. Огромные процессии демонстрантов шли к ратуше, где требования, которые выдвигали выступающие, как снег под солнцем таяли под потоком ораторских слов Ламартина. В те дни Ламартин был единственным человеком, который своим ораторским талантом был способен поддерживать порядок; если бы он хоть раз охрип, это могло бы немедленно привести к повторному перевороту, так как власть временного правительства фактически равнялась нулю. На прогулках нам нередко попадались кареты, в которых восседали дамы в белых платьях, представляя собой живые картинки, изображавшие ту или иную гражданскую добродетель. Тогда мне казалось, что никто из парижан не проявлял так открыто свою общественную позицию, как эти дамы, дрожавшие от холода в своей декольтированный одежде из тарлатана[887]. Месяцы относительного спокойствия через некоторое время сменились периодом новой борьбы, которая проходила на этот раз гораздо более ожесточенно и кроваво. Все мужское население города сражалось на баррикадах в том или ином лагере; воздух дрожал от залпов винтовок и артиллерийского оружия, все магазины были закрыты, и перед домами женщины щипали корпию для перевязки. Несколько русских семей перебрались в здание нашего посольства, и их там устроили настолько хорошо, насколько это было возможно. Внезапно распространился слух, что архиепископ Парижа, монсеньор Аффр, ранен на баррикадах. Действительно, достойный иерарх, невзирая на опасность, с крестом в руке появился в месте самой яростной схватки и попытался остановить братоубийство. Его ранила случайная пуля. Однако этот случай произвел на обе воюющие стороны такое глубокое впечатление, что битва приостановилась. После того как восстание было окончательно подавлено, мы в сопровождении матери осмотрели улицы, где опустошения были самыми сильными, в частности, в пригороде Сент-Антуан; там почти на всех углах расположились передвижные амбулатории, окруженные со всех сторон обливающимися кровью ранеными.

Несколько недель спустя мы уехали в Диепп, где собралось многочисленное парижское общество, чтобы отдохнуть после волнений тех ужасных дней. Естественно, все говорили не только о политических событиях, имеющих местное значение, но и о всей восставшей Европе. Среди многочисленных знакомых моих родителей находились Карл Альберт, а также принцесса Монлеар, мать Короля Карла Альберта, того самого, который поднял борьбу за освобождение Пьемонта от австрийского владычества. Внешне принцесса была похожа на старого ландскнехта: высокого роста и крепкого телосложения, а на лице отчетливо виднелись седые усы. Предполагаю, что она была очень умным собеседником, потому что все присутствующие искали ее общества.

Предстоящие выборы занимали умы. Каждый из кандидатов повсюду восхвалял свою партию и карикатурно высмеивал противников. Еще я помню шарж, который в те дни часто вызывал смех: на рисунке был изображен принц Луи Наполеон, борющийся с орлом, пытающимся похитить у него шляпу. Русское государство, пожалуй, единственное из всех европейских государств, не было потрясено этой революцией, и когда в следующем году восстание в Венгрии стало угрожать существованию Австрии, Царь Николай совершил серьезную ошибку, послав туда свою армию для спасения дома Габсбургов. Вследствие этого шага он испортил отношения с Венгрией и одновременно укрепил то венское правительство, которое в дальнейшем при каждом случае стало противиться русской политике на Востоке и относиться к России враждебно. Тогда мы, конечно, еще не могли предвидеть, какие тяжелые последствия будет иметь это вторжение, и гордились тем, что Россия решительно вмешалась в ход западноевропейских событий.

Лето 1849 года мы провели в прелестном имении Villeneuve-l’Etang на Марне. Я никогда более не видела таких прекрасных деревьев и богатой растительности, царившей в парке этого замка; там росли и большие тюльпаны, и магнолии, и великолепные старые ореховые деревья. Скала посередине большого пруда была покрыта красными цветущими цветами и кустарником, вдоль пруда пролегала обрамленная цветущими растениями тропинка, и повсюду росли земляника и грибы. В то лето самое большое удовольствие нам доставило участие в праздниках, проходивших в окрестностях Парижа, самый веселый из которых состоялся в Сен-Клу. В этом местечке расположился целый ряд маленьких лавочек, в которых продавались игрушки, ячменный сахар и другие сладости. Повара в белых фартуках и шляпах под открытым небом готовили аппетитно выглядевшие блюда, стремясь привлечь внимание публики громкими криками и звоном колокольчиков. В те дни такие развлечения еще значили для меня много больше, чем интересное литературное знакомство, которое тем временем завязал мой отец. Он посетил известного Александра Дюма в его замке Монте-Кристо в Сен-Клу, а также встретился с господином и госпожой Ламартин. Он начал всерьез интересоваться оккультизмом, который тогда был в нашем кругу в большой моде, поэтому теперь часто возникали разговоры о медиумах, таких, например, как Алексис Дидье; моя мать явно неохотно слушала разговоры на подобные темы и прилагала много усилий, чтобы отстранить детей от соприкосновения с оккультизмом. Мой отец также неоднократно присутствовал на сеансах у княгини Трубецкой[888]. Эта болезненная дама, довольно редко покидавшая свой шезлонг, рассматривала оккультизм в качестве приятного приключения и была в восторге от возможности найти наконец для вечерних часов интересное развлечение.

В следующем году мы предприняли вторую поездку в Россию, к которой нас вынудило печальное событие, непосредственно касающееся нашей семьи: мой дядя, князь Сергей Голицын, погиб на охоте в результате несчастного случая, и бабушка тяжело страдала от этой потери. Мать чувствовала безотлагательную потребность ее утешить, поэтому отец позволил нам тронуться в путь. На этот раз мы ехали через Дюнкерк, и поездка прошла без неприятных инцидентов. То лето мы провели у бабушки в Павловске, где вокруг нее собрались несколько других родственников. Великую радость нам доставило прибытие моей тети Марии Куракиной, приехавшей со своими тремя детьми, которые стали для нас замечательными друзьями в играх. Также мы ездили на острова близ Петербурга к Куракиным, которые там занимали прекрасный дом с большим садом. Однажды в Гостилицах мы навестили мою двоюродную бабушку по фамилии Потемкина; это было великолепное имение, в котором мой двоюродный дедушка построил роскошный и вместе с тем оборудованный со всевозможными удобствами, современный для тех времен дворец[889]. Сама императорская чета неоднократно останавливалась в этом поместье, и в Гостилицы часто приезжали также иностранные князья.

Этим летом мой дедушка, как обычно, предпринял поездку на Кавказ, поэтому мы не поехали в Куракино. На обратном пути, после процедур с ваннами, старый князь внезапно умер, но в это время мы уже вновь были на пути в Париж. Хотя дедушка и оставил после себя огромное состояние, однако условия вступления в наследство были так сложны, что прошло еще несколько лет, прежде чем дело о наследстве было завершено.

Следующее лето мы снова провели в Villeneuve I’Etang, где на этот раз нас часто навещали соседи. Кузины моей матери, княгиня Кутузова[890] и графиня Брасье де Сен-Симон, часто были нашими гостями и много музицировали. Также в нашем кругу иногда появлялась княгиня Дондукова, супруга русского министра иностранных дел[891]; однажды меня попросили сыграть ей на пианино, и она была очень удивлена, что такая маленькая девочка так выразительно играет. В то время одним из самых больших удовольствий для меня было — ездить верхом вместе с братьями. В течение следующего лета, которое мы проводили в Сен-Жермен, мы часто ездили верхом до самого Сhâteau Du Val, чтобы навестить княгиню де Пуа, или ездили верхом в Poiny[892], где, как правило, нам необходимо было выполнить различные поручения относительно покупок. Между тем мы часто ставили спектакли, мое любимое занятие, которое доставляло мне тогда огромную радость.

Тем временем становилось все понятнее, что президент республики, принц Луи Наполеон, стремится к императорскому титулу, и это было основанием для некоторого беспокойства в области внешней политики. Моих родителей часто приглашали к Луи Наполеону, и там же они познакомились с графиней Монтихо, а также с ее дочерью, будущей Императрицей Евгенией. Временный поверенный в делах России в Париже господин Киселев был отозван в Россию для доклада министру Нессельроде. В его отсутствие мой отец исполнял обязанности посла и делал все, что было в его власти, чтобы угодить президенту Наполеону. В дипломатических кругах много дискутировали о том, будет ли новый властитель называть себя Луи Наполеоном I или, как наследник корсиканца и герцога Рейхштадтского[893], Наполеоном III. В то время австрийский посол барон Хюбнер объявил, что его правительство не признает Наполеона III, но последующие события показали, что австрийская политика очень ловко умела приспосабливаться к обстоятельствам и жертвовать принципами ради выгоды. Иначе дела обстояли в России, где Император Николай чувствовал себя живым олицетворением абсолютистского принципа. Он только что спас Австрию от крушения и теперь полагал, что, будучи монархом милостью Божьей, сможет повсюду осуществлять свою волю и вообще не обязан обращать никакого внимания на сопротивление. Ему, честному и прямому солдату, дипломатия казалась совсем бесполезной, так как она лишь стремилась искусно затемнить ясное положение дел. По моему представлению, такая точка зрения Царя объясняет все те тяжелые ошибки, которые привели к началу губительной Крымской войны. Напрасно старался граф Нессельроде избежать осложнений и сохранить статус-кво; Император прямо и категорически объявил, что считает себя защитником всех христиан. Это высказывание привело его к конфликту с папским престолом, а также с Австрией и с Турцией. После того, как 2 декабря удался государственный переворот и была восстановлена империя во Франции, возник вопрос, до какой степени европейские суверены должны признавать нового, равного по положению, властителя. Император Австрии[894] был первым, кто отличил Наполеона обращением «брат», от чего категорически отказался Царь Николай, согласившись рассматривать французского Императора только в качестве «друга». Это обстоятельство в конце концов привело к тому, что Россия накануне большой войны потеряла Францию как потенциального союзника.

В нашей частной жизни теперь тоже намечались большие перемены, так как отцу была предложена должность посланника в Лиссабоне. В то же самое время мать, к ее большому удивлению, получила предложение занять должность придворной дамы у великой княгини Елены и ее дочери Екатерины, супруги герцога Мекленбургского[895]. Так как в Париже мы почти никаких связей не поддерживали с петербургским двором, такое приглашение оказалось для матери совершенно неожиданным. Кроме того, сложные распоряжения по завещанию дедушки недвусмысленно давали понять, что присутствие моих родителей в России является необходимым, и, таким образом, было решено ликвидировать все домашнее хозяйство в Париже и переселиться в Петербург. Я очень огорчилась, узнав, что мне придется покинуть этот город, в котором я провела все детство и с которым меня связывали тысячи прекрасных воспоминаний, но в то же время меня охватывало определенное патриотическое воодушевление при мысли, что теперь придется жить на родине, которую я, несмотря на два коротких визита, еще совсем не знала. 23 июня 1853 года мы уехали из Франции. Я до сих пор еще очень отчетливо мысленно вижу тот день и образ милого дома, с которым мне пришлось попрощаться навсегда; я думала, что никогда его больше не увижу.

III

Мы обосновываемся в России. — Жизненный путь великой княгини Елены. — Мое первое посещение нашего поместья. — Начало Крымской войны. — Смерть Императора Николая I. — Освобождение крестьян. — Ужасные свидетельства крепостничества. — Меня представляют Императрице. — Поездка в Ниццу и Рим. — Официальный визит в Париже. — Прием у Императрицы Евгении. — Царь на маскараде. — Салон великой княгини Елены. — «Что такое нигилист?»

Мои родители решили надолго обосноваться в России и поэтому сняли большую квартиру на Марсовом Поле, которая была роскошной, но очень неудобной по планировке, к тому же в комнатах почти всегда было холодно. Однако отец при съеме жилья в первую очередь руководствовался тем, чтобы в квартире имелось достаточно места для картин и предметов искусства, привезенных им из Парижа; об удобствах же повседневной жизни он беспокоился мало. У матери начались бесконечные заботы о том, чтобы упорядочить нашу жизнь и снова завязать прерванные за четырнадцать лет дружеские и родственные связи. Михайловский дворец стал центром ее светских интересов: там великая княгиня Елена устроила свой прекрасный дом, являясь его самой яркой звездой. Великая княгиня сразу сумела по достоинству оценить интеллектуальное влияние, которое мать оказала на ее салон. Всю свою юность мать провела в дипломатических кругах, где распространялись идеи, далеко превосходившие обычный умственный кругозор. Неудивительно, что она легко и с блеском вошла в новый круг, который единственный во всем аристократическом обществе Петербурга заслуживал название «салона», того салона, каким он считался в Париже в старые времена. Великая княгиня проявила также живой интерес к нашей учебной программе и курсам, которые мы посещали у Колара и его преемника Реми; мы должны были показывать наши тетради и книги почтенной фрейлине[896] великой княгини и подвергаться чему-то вроде экзаменов. Великая княгиня уже давно носилась с мыслью улучшить женское образование в России и поручила в Париже мадемуазель Труба, прежней воспитательнице великой княгини Екатерины, сообщать в Петербург обо всем интересном в этом отношении. Очень скоро курсы мадемуазель Труба стали модными в Санкт-Петербурге и посещались всеми молодыми девушками нашего круга, благодаря поддержке и поощрению великой княгини. Позже сама Императрица организовала рассчитанные на более широкие круги населения гимназии, в которых была насущная потребность[897].

Великая княгиня Елена была замечательной личностью, достойной того, чтобы составить ее биографию, которая, несомненно, вызовет большой интерес. Это заинтересовало бы многих людей. Урожденная принцесса Вюртембергская, она рано потеряла мать[898] и к началу реставрации жила в Париже с отцом и сестрой[899]. Блестящему князю Паулю[900] понравился Париж с его интеллектуальными и артистическими кругами, где его изощренный ум находил больше удовольствий, чем в ограниченном кругу своего маленького немецкого двора. Когда его стали настоятельно просить вернуться в Штутгарт, чтобы дать дочерям соответствующее их рангу воспитание, он отказался, обосновав это тем, что его средства не позволяют ему воспитывать дочерей как принцесс; более того, он решил, что надо отдать их в институт[901] (для принцесс — вещь необыкновенная). Он действительно сделал это, и таким образом обе принцессы попали в общество особого рода: в институте они познакомились с сестрами Вальтер[902], родственницами великого Кювье, в доме которого собирались все значительные умы того времени. Каждое воскресенье по вечерам там собиралось общество, которому обычно составляли компанию не только принцессы, но и их отец, князь Пауль. Старшая из девушек, позднее великая княгиня Елена, внимательно следила за интересными и умными беседами, которые велись в этом кругу, что и стало позднее основой ее необычайного интеллектуального развития. Все эти встречи и разговоры происходили в скромных комнатах квартиры Кювье, расположенной возле Ботанического сада, — и принцессы собственноручно шили себе белые платья, которые и одевали на такие вечера. Впоследствии странно было слышать эти подробности из уст богатой и блистательной княгини, которая умела одеться весьма достойно, соответственно своему высокому рангу. В качестве великой княгини ей сначала пришлось нелегко, хотя Император и Императрица[903] были к ней очень расположены. Сама же Императрица глубоко страдала от того, что осталась бездетной; из ее переписки с матерью[904] видно, какой нежной и ранимой душой она обладала. Она была оттеснена Императрицей-матерью[905] на задний план. Высоко почитаемая своими сыновьями, та, с их согласия, играла первую роль и всю свою благосклонность дарила великой княгине, жене Николая, дочери прусской Королевы Луизы[906], у которой уже был наследник[907]. Тонко чувствующей душе юной великой княгини Елены для счастья не хватало прежде всего ответного сердечного расположения, так как великий князь Михаил не проявлял к ней никакого интереса и не давал себе ни малейшего труда скрывать свою холодность. В первую очередь, и телом и душой он был солдатом и всего себя посвятил военной службе. Молодая великая княгиня страдала от сердечной пустоты и бесплодных усилий наладить близкие отношения с супругом[908], а потому не видела никакой возможности осуществить когда-нибудь хотя бы один из тех замыслов, которые она когда-то лелеяла. Как-то я выслушала ее рассказ о том, как однажды, сидя у одного из окон Зимнего дворца, она смотрела на мрачные, холодные волны Невы, которые то набегали, то уходили и наконец терялись где-то далеко в море. Тогда она подумала о том, как безрадостно мимо нее проходит жизнь, сродни этой реке, и в это мгновение почти пожелала быть самой унесенной свинцовыми волнами и исчезнуть вместе с ними. И тут к ней в комнату вошел Император Александр. Великая княгиня Елена постаралась скрыть от него заплаканное лицо, однако Император сделал вид, будто ничего не заметил, сел рядом и с большой нежностью завел откровенный разговор о своей жизни, страданиях, заботах и надеждах. Закончил он словами о том, что судьба тех, кого Господь наградил высокой властью, жертвовать своим личным благополучием, подавлять желания ради исполнения своего долга. «Нам не разрешено принадлежать только самим себе, — сказал он, — мы — инструмент, которым пользуется Бог, чтобы осуществлять свою волю, средство, которое только Он избирает. Наше счастье должно состоять в том, чтобы преданно следовать за его призывом, который обращен к нам и только один ведет к добру». Великая княгиня обычно добавляла к этому рассказу, что она не знала, поняла ли уже тогда смысл всех слов Императора, но тем не менее ясно ощутила, что этот миг решительно повлияет на всю ее жизнь. Разве не достойна созерцания эта прекрасная сцена беседы мужчины, имевшего все почести и награды и испытавшего все земные страдания, с ребенком, только начавшим жизнь, которому он открывает тайну, как достойно нужно ее прожить!

Великая княгиня была очень расположена к нам, младшим девочкам: она приглашала нас и нашу мать на пасхальную ночь, так как после смерти великого князя отказалась от того, чтобы на этот праздник отправляться в Зимний дворец. Теперь вечер перед Пасхой она предпочитала проводить дома с дочерью, великой княгиней Екатериной. Необычное своеобразие пасхального приема, устраиваемого великой княгиней, произвело на меня глубокое впечатление: после службы вся прислуга дворца, целая толпа народа, включая женщин, собралась вокруг подготовленных, уставленных блюдами столов, чтобы вкусить первую пищу по прошествии длительного поста. Священнослужитель, сопровождаемый великой княгиней, шел от стола к столу и окроплял пищу святой водой; за ним шагал камердинер с большой корзиной, наполненной фарфоровыми яйцами, которые великая княгиня по пути раздавала. Процессию сопровождали певчие, которые исполняли священные гимны в честь Воскресения Христова. Вся эта сцена, очень красивая и трогательная, носила патриархальный народный характер. Весной великие княгини отправились в свой дворец на Каменном острове, в то время как мы еще оставались в городе, чтобы позже уехать в наше поместье, где с начала прекрасного весеннего сезона уже находился отец с братьями.

В начале июля, к нашей великой радости, мы тоже отправились в поместье, где нас уже ожидали отец и братья. Поездка по железной дороге не только казалась бесконечной, она действительно была очень долгой, однако мы сразу забыли все неудобства и беспокойства, как только камердинер сообщил нам, что отец ждет нас у границы поместья. Скоро он уже обнимал нас; с ним были мои братья, управляющие и несколько крестьян в красных рубахах и с хлебом и солью, приготовленными для приветствия. Мать села в карету отца, Борис запрыгнул в нашу, объясняя попутно мне все, что мы по пути видели, и добавил, что в конюшне меня ждет верховая лошадь. Наши усталые лошади, собрав последние силы, проскакали короткое расстояние до дома галопом. Мы миновали большой пруд, больше похожий на озеро, на котором покачивалась яхта с гербом нашей семьи. Затем проехали по парку мимо оранжерей и наконец въехали на большой парадный двор; он был полон людей, желающих нас приветствовать. Этот момент был моментом всеобщей радости и бесконечной симпатии, к которой я не была готова. Здесь, в поместье, мать справляла свадьбу с отцом и позже еще раз приезжала сюда; люди ее знали и любили и теперь громко благодарили Бога, что он снова вернул им хозяйку. Мы также получили свою часть всеобщей радости и почувствовали себя до глубины души взволнованными. Впервые я почувствовала могущественную привлекательность родины, которой не испытывала в Петербурге, где все казалось мне холодным, правда очень прекрасным, но официальным. С тех пор это чувство не покидало меня, и слово «родина» для меня навсегда связано с поместьем Степановское. Большая часть моей деятельности связана с этим поместьем, и в дни, когда революция уничтожала наше владение и нашей жизни стала угрожать опасность, я получала из Степановского множество доказательств неослабной привязанности, что лишний раз меня убедило, как крепки были связи, триста лет соединявшие нашу семью с этой частью земли. В тот первый визит, когда мы, дети, посетили наше поместье, отец провел нас по залам особняка, показал библиотеку и картинную галерею, а мы следовали за ним в благоговейном, почтительном удивлении. Повсюду стояли большие хрустальные вазы с великолепными фруктами, и мы были счастливы, когда отец сказал: «Ешьте, дети, это все для вас!»

Когда мы вернулись в Петербург, то всех в городе нашли унылыми и печальными; многие даже открыто выражали свое недовольство. Необычное явление, так как до сих пор имя Императора Николая было окружено ореолом непогрешимости. Теперь, однако, политическая неразбериха вызвала всеобщее недовольство. Великая княгиня Елена была единственной, кто не вдавался в бесполезные жалобы, напротив, она развила успешную практическую деятельность. Как только она узнала, в каком печальном состоянии находятся наши войсковые лазареты, и увидела жертв войны, она решила, что необходимо создать частную организацию по оказанию помощи раненым. Благодаря ее неограниченному влиянию на Императора, вопреки всяческому сопротивлению армейского управления, вскоре была создана первая община сестер милосердия. Сам Император несказанно страдал от неудач в проводимой им политике; он видел, как рушится работа всей его жизни. Были глубоко задеты его гордость и чувства христианина. Его разочарование, вызванное несчастным ходом Крымской войны, было настолько велико, что даже железный организм не смог выдержать тяжести морального поражения. Император умер 18 февраля 1855 года, оставив в наследство сыну Александру тяжкий груз неудачно проведенной кампании и полный разлад в государстве. Осада Севастополя, повлекшая за собой невыразимые страдания защитников города и породившая непревзойденный героизм и доблесть нашей армии, растянулась на длительный срок, пока город наконец не был сдан 26 апреля. Затем последовали Парижский договор[909] и мир.

Постепенно жизнь входила в свою колею, и можно было подумать о коронации нового властителя, которая наконец-то, ровно через год после сдачи Севастополя, была торжественно проведена. После окончания праздников Император прочел свою знаменитую речь в дворянском собрании, объявил о намерении покончить с крепостным правом и попросил дворянство, чтобы оно помогло ему в этом большом и трудном деле. Великая княгиня Елена была одной из первых, последовавших призыву Императора. Она велела немедленно разработать проект освобождения крестьян в своем поместье Карловка в Полтавской губернии, и, хотя ее начинанию последовали некоторые из крупных землевладельцев, приходилось признать, что поставленной цели можно достигнуть только с помощью законодательных мер, которые свое окончательное завершение получили в известном правовом акте от 19 февраля 1861 года.

В ту пору я была еще очень юной, и меня возмущала мысль, что один человек может быть собственностью другого; я всегда чувствовала отвращение к тому, что наши землевладельцы измеряли свое богатство по числу живущих в поместьях живых «душ». При этом я даже не догадывалась, как жестоко эти господа часто злоупотребляли своими правами; но даже когда крестьяне находились в нормальных условиях, сам факт крепостничества казался мне позорным. Моя мать, например, владела в Тульской губернии поместьем с большим количеством крепостных, трудолюбивых людей, некоторые из них приехали в Петербург и за ежегодный оброк могли здесь свободно работать. Среди них имелись такие, которые благодаря торговле разбогатели и даже сумели купить себе дома. Но в качестве крепостных по закону они не могли владеть никакой собственностью, и, таким образом, все необходимые формальности должны были всегда проводиться от имени моей матери, которая соответственно во всех документах числилась собственницей домов. Становится очевидным, какие злоупотребления возникали порой при таких обстоятельствах, если землевладелец не имел намерения действовать честно или если он внезапно умирал и другие наследники занимали его место. Настоящий владелец не имел никакой другой гарантии прав собственности, кроме честного слова своего господина! Я хотела бы рассказать здесь про один очень характерный случай: одна старая дама, уединенно жившая в своем поместье, взяла к себе молодую крепостную девушку, необыкновенно одаренную музыкально, и со временем полюбила ее так, что обращалась с ней как с собственной дочерью и организовала для нее регулярные занятия по всем образовательным предметам. Так как у дамы не было ни детей, ни близких родственников, то она решила удочерить девушку и оставить ей после смерти свое поместье. Но однажды, когда юная воспитанница после прогулки вернулась домой, она обнаружила, что у приемной матери случился удар. Не приходя в сознание, старая дама умерла, так и не успев по закону оформить свои великодушные намерения. Таким образом, прежняя приемная дочь осталась безо всякого имущества в качестве все той же крепостной; наследство ее покровительницы перешло к дальнему родственнику, который никогда не приезжал в эту местность и в поместье послал лишь своего управляющего. Девушке пришлось вернуться в ту деревню, к которой она была приписана, и снова жить в крестьянской семье; можно себе представить, какие муки пережило юное существо после такой катастрофы. К счастью, этот инцидент произошел в 1860 году и несчастная скоро освободилась от своего положения: отмена крепостничества и ей принесла свободу. Со своим племянником, обладавшим так же, как и она, музыкальным талантом, она отправилась в Москву и содержала себя там, давая уроки музыки. Позже ее племянник основал известный церковный хор, который однажды я слышала у госпожи Абазы. «Месса Папы Марчелло» Палестрины[910], исполненная этим хором, произвела на меня тогда очень глубокое впечатление. Среди публики, между знакомыми лицами, я заметила женщину приблизительно сорока лет, обратившую на себя мое внимание простым, наглухо закрытым на все пуговицы черным шелковым платьем. Она внимательно следила за каждым латинским словом мессы, исполняемой хором, и заранее складывала губы, как будто знала весь текст наизусть. Когда позже я осведомилась об этой женщине, то узнала ее историю, которую только что рассказала.

В 1857 году я начала страстно увлекаться литературой и буквально проглотила поэму Лермонтова «Демон», которая тогда еще только в рукописном виде переходила из рук в руки. Избыток своих ощущений я скоро стала изливать в стихотворениях, а также в дневниках, причем дома я находила мало поощрения своему увлечению. Мать часто упрекала меня в безразличии к нашей семейной жизни и добавляла при этом: «Ты всегда ведешь себя так, словно ты — непризнанный гений!» Однако когда осенью 1858 года меня представили Императрице, она приветствовала меня словами: «Не вы ли, милая, сочиняете такие прекрасные стихи?» Я смутилась и отвечала: «В них нет ничего особенного, Государыня». — «Напротив, — возразила она, улыбаясь, — мне их очень хвалили». Действительно, мои маленькие поэтические излияния чувств стали постепенно известными, и иногда мои кавалеры по танцам цитировали мне отрывки из них. Оказалось, что отец потихоньку переписывал некоторые из моих стихов и показывал их друзьям, так они получили распространение и дошли до Императрицы.

Следующую зиму я провела на юге, так как великая княгиня Екатерина заболела и попросила меня сопровождать ее в качестве фрейлины. Мы поехали в Ниццу, и меня тогда очень удивила буйная тропическая растительность на этом маленьком солнечном клочке земли, который в то время еще принадлежал Италии. Среди людей, с которыми мы встречались в Ницце, особенно привлек мое внимание князь Волконский, помилованный Царем декабрист, который жил здесь с женой[911]. Она была одной из тех жен декабристов, которые добровольно последовали за мужьями в ссылку, и потому в моих глазах была увенчана венцом героизма и мученичества. Также я познакомилась с секретарем дипломатического представительства Василием Чичериным, который тогда только что обручился с баронессой Мейендорф[912]. Позднее его сын[913] стал приверженцем революционных идей и в настоящее время достиг мировой известности, став руководителем внешней политики советской России.

В начале 1859 года мы предприняли незабываемое путешествие в Рим, затем из Чивитавеккья доплыли до Марселя. Там нас ожидала большая неожиданность: Новицкий, русский военный уполномоченный в Париже, передал нам длинную телеграмму от великой княгини Елены, направленную дочери. В ней она просила великую княгиню Екатерину безотлагательно ехать в Париж и нанести официальный визит в Тьюлери, поскольку Император Наполеон сделал замечание послу графу Киселеву, что часто русские принцессы в поездках на Ривьеру путешествуют через Францию, но ни одна из них даже не удосужилась навестить Императрицу Евгению. Наполеон ясно дал понять послу, что подобное пренебрежение он рассматривает как оскорбительное нарушение этикета. Назревала война с Австрией, и если даже наш Император и не думал вмешиваться, все же он желал поддерживать хорошие отношения с Францией и лишний раз не расстраивать Императора Наполеона. Таким образом, он высказал пожелание, чтобы великая княгиня Екатерина нанесла Императрице Евгении визит, согласно приличиям. Эта телеграмма произвела на великую княгиню Екатерину действие разорвавшейся бомбы. Она находилась на предпоследнем месяце беременности, и в ее положении брать на себя тяготы подобного визита казалось невозможным. Супруг ее, герцог Мекленбургский[914], раздумывал, пристало ли ему, немецкому князю, заключившему союз с Австрией, отправляться в такое время в Париж. Вопрос туалетов был не менее важен и создавал в случае визита определенные трудности; к тому же было неясно, позволит ли Наполеону его занятость военными приготовлениями вообще нас принять. Наконец было решено, что моя мать с князем Мещерским[915] поедет раньше и обсудит подробности визита с графом Киселевым; между тем великая княгиня решила, ожидая телеграммы с объяснениями, начать медленно двигаться по югу Франции. В Лионе мы действительно получили от моей матери ожидаемую телеграмму, в которой говорилось, что прибытие великой княгини желательно. В Париже на вокзале нас приветствовали члены русской колонии, также нам представили людей, которым французский двор поручил сопровождать великую княгиню. К нашему приезду были поданы парадные кареты, которые доставили нас в Тьюлери, где нас ожидала Императрица с принцессами Клотильдой, Матильдой и Королем Иеронимом, братом Наполеона. После обычных церемоний меня проводили в отведенные мне апартаменты, состоящие из прекрасной большой спальни и примыкающей к ней гостиной, окна и балкон которой выходили в сад Тьюлери. Три следующих дня были заполнены визитами, поездками в Лувр и Булонский лес. Из трех больших званых обедов два состоялись у Императрицы и один у графа Киселева. Императрица была прелестна. Было очевидно, что она свыклась со своим положением властительницы и держалась с большим достоинством; ее фигура и плечи были удивительно красивы, и она умела с легкостью и изяществом вести беседу. Также мы вновь повидали некоторых из наших старых друзей и знакомых, а затем рано утром отправились в путь. В Вервье на границе мы расстались. Великая княгиня направилась в Мекленбург[916], мы же поехали в Спа, где мне предстояло пройти курс лечения и где мы встретились с великой княгиней Марией и ее прелестными дочерьми[917]. Затем мы вместе с матерью поехали к великой княгине Екатерине в Ремплин, прекрасное поместье с великолепным замком, расположенное в Мекленбурге, куда вскоре прибыла также великая княгиня Елена со своей свитой. Наконец, после короткого пребывания в Бад Доберан, мы в Висмаре сели на военный корабль, который был предоставлен великой княгине для возвращения в Россию.

В конце августа мы прибыли в Ораниенбаум и снова возобновили привычную светскую жизнь. Катания в экипажах чередовались с концертами, сценическими постановками, шарадами и балами во дворцах великих князей. Поздней осенью мы две недели провели в Гатчине, где нам были предоставлены все виды развлечений с поистине императорской роскошью и высочайшей художественной изысканностью. По своему блеску русский двор в те дни не имел себе равных! В начале зимы великая княгиня Елена дала большой бал-маскарад, который почтил своим присутствием Император, одетый в маскарадный костюм домино. Чтобы не быть узнанным, он попросил нескольких господ с похожей на него фигурой надеть такие же костюмы домино и по возможности подражать его манере держаться. Свобода от сословных преград, возникшая благодаря карнавальному общению, дала возможность непринужденно обсудить этой ночью многие политические вопросы, что доставило большое удовольствие Императору, тайно принимавшему участие в спорах.

В те дни салон великой княгини Елены вообще являлся центром духовной жизни. Все замечательные мужи того времени, все выдающиеся умы находили в великой княгине покровительство и поддержку. Великая княгиня на своих вечерах по четвергам принимала всех светочей искусства и науки, и даже Император любил на них бывать. В его присутствии беседовали или внимательно слушали превосходные музыкальные номера, в то время как молодежь развлекалась постановкой разнообразных маленьких пьес. Однако петербургское общество было далеко от того, чтобы единогласно признать роль великой княгини Елены. Существовала партия, враждебно настроенная к ней и великому князю Константину[918], открыто обвинявшая великую княгиню в том, что она стремится подорвать основы государства и права собственности. Нельзя не заметить, что великий князь часто был резок и неприятен в разговоре, к тому же не делал тайны из своего неуважения к высшей аристократии и открыто высказывал симпатии к демократическим идеям.

В то время мы с великой княгиней Екатериной много читали вместе. Помню, я читала ей роман Тургенева «Отцы и дети», и мы натолкнулись в тексте на слово «нигилист». Великая княгиня спросила у меня, что оно означает, но я не смогла ей ничего объяснить. Тогда придуманное Тургеневым слово, ставшее настолько известным впоследствии, было так же неизвестно, как и учение, для которого оно послужило обозначением.

Мой отец был глубоко потрясен смертью моего брата Бориса, который всегда был его гордостью и радостью. Я была рада, когда увидела, что он начал искать утешения в церкви, и перевела ему со старославянского несколько прекрасных молитв, которые он всегда любил, но не очень хорошо понимал. Когда было провозглашено освобождение крепостных, он сам поехал в поместье, чтобы зачитать манифест своим крестьянам. Позже, при передаче земель крестьянам, он показал себя очень великодушным человеком, думая только о выгоде своих людей. Это также послужило основой наших добрых отношений с крестьянами, которые сохранились даже во время ужасной революции. Во время нашего траура великая княгиня Елена была так добра ко мне, что я не переставала удивляться, как ей удавалось найти время, чтобы подумать и позаботиться о молодой девушке. Вскоре она заметила, что я не настроена посещать общество, и предложила мне серьезное занятие. Великая княгиня основала дом для пожилых женщин, которому по различным причинам не хватало в настоящий момент надлежащего руководства, и просила меня, чтобы я позаботилась об этом приюте. Дома всегда посмеивались над моей непрактичностью, и потому у меня сначала возникло чувство, что я недостаточно взрослая для такого серьезного поручения. Но после некоторого колебания я приняла на себя руководство этим приютом и скоро, к собственному удивлению, увидела, что могу хорошо со всем справляться. Если мне что-нибудь было неясно, я сначала шла к баронессе фон Раден, но вскоре великая княгиня попросила меня, чтобы я приходила советоваться непосредственно к ней. Она всегда принимала меня одну, и после того, как несколькими словами решала все проблемы, беспокоившие меня, начинала задавать вопросы о моей личной жизни. Мне не оставалось ничего другого, как честно ей отвечать; она же говорила о себе и сказала мне слова, которые я никогда не забуду.

IV

Литературный салон графини Толстой. — Мое знакомство с Достоевским. — Чтения Достоевского в моем доме. — Достоевский как актер. — Поэт и философ Соловьев. — Его первая лекция в университете. — Соловьев о Шопенгауэре. — Знакомство с Анатолием Федоровичем Кони. — Литературный салон великой герцогини Лейхтенбергской. — Министр финансов в качестве романиста. — Критические замечания Гончарова

В 1875 году[919], благодаря моему знакомству с литературным окружением графини Софьи Андреевны Толстой, вдовы писателя Алексея Толстого, новый элемент вошел в мою жизнь. После смерти супруга, произошедшей примерно за год до того, графиня вернулась в Санкт-Петербург, где я случайно с ней познакомилась. Теперь она стала устраивать по понедельникам регулярные приемы, и я с моими подругами, княгинями Барятинской и Волконской[920], с большой радостью пользовались ее приглашениями на эти вечера. Очень скоро я полностью попала под обаяние ее интеллекта, образованности, умения тонко, со знанием дела судить о литературных и музыкальных произведениях. Лишь одна черта ее характера мне не нравилась: некая эклектическая, рассудочная философия, почти не позволяющая определить, какой же в действительности философской или религиозной системы придерживается она сама. Она всегда соглашалась с любой точкой зрения, умела принять идеи других и, легко их смешивая, затем ловко составляла из них одно мнение. В полумраке своего салона, наполненного сильным ароматом гиацинтов, в тусклом свете ламп, покрытых абажурами, с индийскими божками, мерцающими в темных нишах, графиня с одинаковой бесстрастной объективностью рассуждала о всех вероисповеданиях. Как-то, покинув салон вместе с княгиней Волконской и ожидая экипаж, мы молча переглянулись. «И что ты думаешь?» — спросила я наконец. Княгиня Волконская в задумчивости ответила: «Там наверху царит одурманивающая, отравляющая атмосфера! Тому, кто не тверд в своей вере, надо соблюдать осторожность». Этими словами Елизавета Григорьевна выразила мои собственные мысли. Не испытывая достаточной уверенности для ведения откровенных дискуссий с графиней Толстой, я, однако, не пожелала, чтобы у нее создалось впечатление, будто я полностью согласна с ее высказываниями. А посему я очень обрадовалась, оказавшись как-то с ней наедине и сумев тактично и убедительно сказать ей о своем «вероисповедании». Она спокойно меня выслушала и лишь в конце заметила: «Однако как прочен у Вас нарост благоговения!» Как ни велико было мое ощущение неловкости от прозвучавшей в ее словах насмешки, я осталась довольна тем, что решилась раз и навсегда высказать свои взгляды на эту тему. Несомненным свойством салона Толстой было то, что, как только вы переступали его порог, с вас слетала вся мелочная суета и пустая болтовня. В основном у графини собирались друзья ее покойного супруга, продолжавшие и с вдовой поддерживать дружеские отношения. Мне удалось встретиться у нее с Гончаровым, Полонским, Майковым, Маркевичем, Достоевским, а также с Тургеневым во время его пребывания в Петербурге. Неудивительно, что меня сильно притягивал этот литературный круг, к тому же очень волновала сама возможность личного общения с писателями, чьи мысли мне были знакомы из их произведений и близки по духу. Особенный интерес во мне вызывала трагическая фигура Достоевского. Мне всегда казалось, что его голову покрывает венец прожитых страданий, тех, что возвысили его душу над всем земным, наделив его личность необычайной прозорливостью, глубоким пониманием и милосердным состраданием к другим людям. Достоевский любил разговоры с глазу на глаз и, даже принимая участие в общей беседе, постепенно переключался на одного человека и продолжал обращаться уже только к нему. По мере того как его тихий голос становился все проникновенней и на худом бледном лице загорались блеском глаза, речь его приобретала все больше и больше содержания. Это было в пору его работы над «Братьями Карамазовыми»[921]. Однажды он сказал мне дрожащим голосом, что почти с ужасом думает о предстоящих страницах, поскольку ему приходится сопереживать всем бедствиям и нужде своих героев, как будто все это не плод его воображения, а сама реальность. С глубокой серьезностью он поведал мне о вынесенном ему смертном приговоре и неожиданном помиловании, которое ему зачитали перед виселицей; он так ярко и образно описал все это, что меня охватил ледяной ужас[922]. Скорее чураясь общества, будучи нелюдимым, он, однако, оказал мне большую услугу, приняв участие в литературно-музыкальном вечере, который я устроила в благотворительных целях. С большим мастерством, очень увлекательно он прочитал свой очаровательный рассказ «Мальчик у Христа на елке». Прочтенный им «Пророк» Пушкина вызвал у слушателей такую бурю восторга, какую он вовсе не ожидал от такой элегантной светской публики, собравшейся у меня в тот вечер. Обычно сгорбленная фигура Достоевского вдруг как будто выпрямилась под властью поэтических строк; он приосанился, глаза заблестели, голос его, обычно скорее робкий, вдруг обрел силу и зазвенел властно: всем было очевидно его полное преображение. Незадолго до своей смерти он еще раз готовился к выступлению перед публикой в моем доме. Мы задумали поставить несколько сцен из «Смерти Иоанна Грозного» Алексея Толстого, где Иван Михайлович Голицын должен был исполнять роль царя, а Достоевский одного из отшельников[923]. Увы, нам не удалось насладиться высоким искусством, поскольку Достоевский тяжело заболел злокачественным недугом, и жизнь его, богатая пережитыми страданиями и потрясениями, быстро угасла. Похороны писателя стали воистину великим событием, в котором принял участие весь Петербург, все классы его населения.

В один из вечеров у графини Толстой я впервые встретила писателя-философа Владимира Сергеевича Соловьева и его друга, князя Дмитрия Цертелева. Они недавно появились в этом обществе, оба занимались философией и поэзией, Соловьев, однако, далеко опережал Цертелева по своей образованности и уму. Вскоре неразлучные друзья стали бывать у меня, у княгинь Барятинской и Волконской, наградив нас в свете прозвищем «Триумвират»[924]. Соловьев обладал замечательной внешностью: его бледное с правильными чертами лицо обрамляли густые вьющиеся черного цвета волосы, у него был лоб мыслителя, темно-голубые глаза, а широкие брови почти прямой линией разделяли верхнюю и нижнюю часть лица. Верхняя часть лица была так безупречна, что непроизвольно вспоминался образ Спасителя, он мог бы быть моделью художника; в нижней же части проступала какая-то неприятная чувственность, которую не смогла скрыть даже волнистая борода. Странным образом борода выпирала вперед, а когда Соловьев смеялся, смех его, который часто называли ребяческим и заразительным, казался мне порой несколько отталкивающим и грубоватым. Это лицо полностью соответствовало его сущности, поскольку Соловьев был исполнен как мистического идеализма, с одной стороны, так и грубого материализма, с другой. Похоже, чаще побеждала идеальная сторона его характера, правда, не без тяжелой борьбы. Когда он говорил, голос его звучал удивительно гармонично, а речь, украшенная стихотворными строками, трогала сердца и будила фантазию. Он как раз стал профессором богословия и философии[925], его талантливые лекции притягивали толпы студентов со всех факультетов, будоражили молодые умы и будили массовый интерес к чистой мыслительной деятельности. Мы слушали его лекцию при вступлении в должность профессора университета и усердно посещали его курс лекций, который он вскоре начал читать в Соляном городке[926] — Латинском квартале[927] Петербурга[928]. На них он говорил о философско-теологических вопросах и закончил определением понятия «Богочеловек». Соловьев производил огромное впечатление, публика толпами шла на его лекции. Интересным был его анализ пессимизма Шопенгауэра, о котором он заметил, что учение это возникло в Европе во время наибольшего экономического расцвета. По его мнению, это доказывало вечную неспособность человеческой души получить удовлетворение и довольствоваться земными благами. Во всех его философских докладах притягивали несравненная красота и ясность изложения, но это впечатление исчезало, как только он касался теологических понятий. Здесь чувствовалось сильное влияние Александрийской школы[929], и, на мой взгляд, Соловьев терялся в неопределенности понятий неоплатонизма и пантеизма. Было очень необычно видеть нашу трезво мыслящую питерскую публику, собирающуюся на лекциях, посвященных таким далеким вопросам. Думается, что содержание лекций Соловьева для большей части слушателей было непонятным, но они испытывали чувство духовного подъема, приобщения к сфере высокого и находились под впечатлением, сходным с тем, которое в свое время возникало у слушателей от музыки Вагнера.

В то же самое время в салоне принцессы Евгении Максимилиановны Лейхтенбергской у меня произошло интересное знакомство с выдающимся юристом Анатолием Федоровичем Кони[930]. Тогда он еще пользовался всеобщим почетом[931] и был особенно хорошо принят в доме графини Пален. Граф был очень с ним любезен и высоко ценил его таланты, а графиня даже попросила его прочитать лекции ее дочерям[932] и знакомым молодым дамам по основам права, на что Кони охотно ответил согласием. Конечно, он делал это без особого вдохновения, поскольку ни атмосфера, ни отсутствие внимания и подготовленности его слушательниц не способствовали подобающему серьезному подходу к такому предмету. На регулярных приемах принцессы Лейхтенбергской, большей частью удававшихся и приятных, собирались знаменитейшие личности того времени. Нередко там бывал Стасюлевич со своими первыми литературными статьями, которые мы имели удовольствие читать еще в рукописи, до их публикации. Так же читал свои замечательные лекции и Кони. За обедом велись оживленные дискуссии, рассказывались всевозможные истории, и высказанные при этом оценки и суждения нередко восхищали меня своей блестящей формой и переносили в совершенно новый духовный мир.

В бальный сезон великая княгиня[933], соблюдавшая траур, не принимала участия в развлечениях и на некоторое время уехала в Петергоф. Однажды мы ее там навестили, и эта поездка оставила у всех самые приятные воспоминания. Накануне вечером мы были на балу у великого князя Владимира Александровича. После искусственной атмосферы этого придворного празднества, устроенного с непомерной роскошью, мы были совершенно очарованы, когда следующим морозным утром вдруг оказались в тихом имении, окруженном снежными полями и покрытыми инеем деревьями, где, подобно Марии-Антуанетте в Трианоне, проживала великая княгиня в скромной обстановке, стиль которой отличался, однако, дорогостоящей простотой. На уже упомянутом балу у великого князя Владимира Александровича со мной заговорил министр государственных имуществ Петр Александрович Валуев и стал интересоваться романом, который я тогда сочинила. Я не смутилась и, в свою очередь, спросила о его романе, который, как я уже знала, он читал у княгини Паскевич[934]. В конце нашего разговора министр выразил готовность прочесть свое произведение также княгине Барятинской и мне. Тут же мы договорились о поочередном его выступлении у княгини и у меня. Роман Валуева был превосходно написан, однако несколько высокопарный стиль диалогов его героев создавал порою впечатление искусственности. Гончаров, чье мнение хотел услышать министр, отрицательно отозвался об изображении автором так называемой аристократии и о полном игнорировании темы низших сословий. По мнению Гончарова, Валуев настолько оторвался от жизни, что создалось впечатление, что для него существуют лишь аристократы, поскольку другие сословия в романе даже не упоминаются. В тот вечер Гончаров сказал, что в романе, претендующем на описание целой жизненной эпохи, должны быть представлены все важные стороны жизни, и если эти элементы проигнорировать, то можно лишиться целостной основы всего произведения, сделав его неестественным.

V

Три тысячи арестов. — Водка вместо школ. — Бюрократическая комиссия. — Заколдованный круг интриг. — Опасность войны. — Травля славянофилов. — Деньги для болгар, никаких денег для русских крестьян. — Турецкая война. — Губительное издевательство над арестантом. — Падение Плевны. — Обманутые надежды на конституцию. — Покушение Веры Засулич. — Симптоматичный оправдательный приговор. — Ярость консерваторов

Сразу после возвращения в Петербург в 1876 году я заметила изменения в отношениях между обществом и правительством; повсюду в беседах выражались критика и недовольство. Предпочтение, оказанное классическим языкам министром народного образования графом Толстым, вызывало бурный протест у большинства родителей, которые признавали, правда, значение классического образования, однако при этом требовали более внимательного отношения к реальным предметам. В обществе повсеместно циркулировало напечатанное за границей открытое письмо князя Васильчикова графу Толстому, в котором указывалось на недостатки новой системы и рекомендовалось создание реальных училищ и высших технических институтов[935]. Много других брошюр политического и экономического содержания также переходили из рук в руки и усердно обсуждались. Однажды у баронессы Раден я встретила известного правоведа и философа Кавелина. Он был очень пессимистично настроен, жаловался на то, что молодежь губит свои таланты, и сильно порицал ограничение личных свобод и свободы печати, а также множество случившихся в последнее время арестов. Именно в то время подходил к концу известный процесс по делу Ширяева[936]. Чтобы одним ударом подавить быстро усиливающуюся революционную пропаганду, диктатор Лорис-Меликов приказал во всех частях страны произвести спешные аресты, при которых часто задерживали и совсем невиновных. Из трех тысяч арестованных по этому делу, после того как расследование заняло целых два года, только сто девяносто три человека в конце концов были признаны виновными. Те, кто не умерли в течение этого времени в тюрьмах и не потеряли рассудок, после освобождения из заключения превратились в ярых революционеров[937]. Программа антигосударственных организаций в те дни имела целью достижение анархии, разрушение социального строя и прежде всего экспроприацию земли. Средствами достижения цели были распространение нелегальной литературы и устная пропаганда. Конечно, успех был незначительным, так как крестьяне еще не были расположены выслушивать революционные речи и прогоняли агитаторов. Эти отношения особенно отчетливо указали на большую ошибку, совершенную в ту пору правительством, отказавшимся принять на себя руководство народом и с помощью образования благотворно влиять на настроения населения.

Церковь также могла бы здесь оказать ценную помощь, но граф Толстой, занимавший одновременно должности министра народного просвещения и обер-прокурора Святейшего синода, пытался, объединив мелкие церковные приходы, создать крупные, а некоторые приходы упразднить и вообще уменьшить численность клира. Целью этой реформы было улучшение материального положения духовенства, как будто у государства не было других средств, чтобы достигнуть этой цели! В результате крестьяне стали равнодушны к церкви, так как церковные службы потеряли приличную обряду церемониальную пышность. Вместо этого в деревню рекой потекла водка, поскольку систему откупов заменила государственная монополия на алкоголь. Вскоре стали проявляться явные признаки обеднения крестьянских хозяйств. Уже во время министерства Валуева была создана комиссия, которая должна была изучить на местах создавшееся положение[938]. Эта комиссия красноречивыми цифрами доказала, что крестьянство обеднело и рано или поздно полностью обнищает. Ужасный голод в Самаре, который сначала утаивали, но в конце концов не могли больше скрывать, вскоре подтвердил правильность выводов комиссии[939]. Что делалось для предотвращения такой угрожающей крестьянам опасности? Ничего! Сообщения комиссии несколько лет лежали под сукном, пока в 1880 году для той же цели не была образована так называемая Кахановская комиссия[940]. Как легко можно было еще тогда предотвратить ту беду, которая позже разрушила Россию! Тогда революционная пропаганда еще почти не находила отзвука в народе, который составлял все еще основную опору монархии. Но никто всерьез не обратил на это внимание! Мало того, вся общественная и духовная жизнь сосредоточилась лишь в узком, словно заколдованном, круге царского двора и правительства. Отсюда исходили все интриги, влияния, решения и опасения, и они были так далеки от реальной сарматской России, как будто речь шла о двух различных планетах. Высшая власть вообще не знала настоящую Россию.

Зловещие тучи стали появляться на горизонте внешней политики. Начались волнения южных славян. Для этого и так было вполне достаточно причин, но дополнительную смуту вносили агенты нашего посла в Константинополе, графа Николая Павловича Игнатьева, который мечтал о блестящем реванше после Крымской войны и считал, что пришло время для падения Османской империи. В мечтах он мнил себя низвергающим полумесяц и водружающим крест на Айя-Софии[941]. Комитеты до самого конца усердно работали[942]. Их представители объезжали всю Россию и в пламенных речах проповедовали крестовый поход за освобождение угнетенных славян от ига ислама. И в самом деле, вскоре многочисленные добровольцы устремились на берега Дуная, предлагая свои меч и жизнь за «святое дело». Но кто были эти люди? Большей частью неудачники, авантюристы, сыновья помещиков, которые пропили или проиграли свое имущество, отставные лейтенанты и офицеры запаса армейских корпусов — одним словом, сброд, который можно легко склонить на любое рискованное предприятие. Конечно, среди них имелись и убежденные люди, которые были увлечены идеалами славянофильства и искренне верили, что русский народ призван защищать дело славянства по всему миру. Такими мечтателями были братья Киреевы[943], которые искренне верили, что это искусственное движение выражает неукротимые чаяния русского народа, а война является поистине крестовым походом. Младший из двух братьев, бывший офицер гвардии, поспешил лично принять участие в войне и пал в одном из первых боев[944]. Славянофильские круги были неутомимы в своей деятельности и даже пытались повлиять на Императрицу с помощью придворных дам. Графиня Антонина Дмитриевна Блудова, графиня Александра Андреевна Толстая и Екатерина Федоровна Тютчева изо всех сил старались оказать влияние на престолонаследника и нашли у него сочувствие. Он открыто покровительствовал добровольцам и разрешал действующим офицерам Петербургского округа отправляться в Сербию в армию Черняева, не прерывая их службы в России. Когда начиналась вся эта лихорадочная деятельность, Император находился за границей и там в беседе с министрами и политиками выражался самым решительным образом против активного вмешательства России в сербско-турецкий конфликт. Казалось, на некоторое время позиция Императора оказала успокаивающее действие на военную истерию, но вскоре стало очевидно, что трудно погасить однажды разожженный огонь. Осенью сербская армия потерпела полное поражение, и Сербии грозила гибель. Только тогда Император вмешался и остановил, казалось, неизбежную катастрофу, официально выступив в защиту сербов. Теперь каждый понял, что новая война с Турцией неизбежна. Я всегда была против этой войны. Теперь же с горечью поняла, как мы неминуемо втягиваемся в конфликт. Мне казалось, что у нас более чем достаточно своих внутренних проблем, особенно касающихся крестьян. Даже учитывая только это, нужно было избежать войны. Однако нашему бедному народу в который раз было предназначено взвалить на себя тяжелое бремя новых военных расходов и кровавых жертв. Мне казалось, что наша озабоченность идеалами славянства заставляет нас забыть, что мы являемся еще и русскими людьми, и потому я совершенно не разделяла военный энтузиазм общества. Если я не удивлялась воодушевлению славянофилов, то все же никак не могла понять, почему здравомыслящая петербургская интеллигенция выступала за войну; но скоро я получила объяснение этому. Однажды меня навестил Николай Андреевич Ермаков и довольно долго говорил со мной о славянском вопросе. Когда я пояснила ему, что не понимаю его интереса к этой проблеме, он ответил: «Какое мне дело до славян! Я думаю только о России. Не думаете ли Вы, что это освободительное движение бесследно пройдет мимо нас? Неужели вы не слышите в нем отчаянный призыв к нашей собственной свободе? Вы думаете, что после освобождения наших младших братьев на Балканах мы сможем опять вернуться к прежнему произволу и бесправию? Это невозможно!» Глаза за стеклами очков гневно сверкали. «И если мы не получим свободы, то дела властителей пойдут плохо — личная безопасность династии и самого Императора окажутся под грозой». Он внезапно умолк, встал и поспешно ушел. Его слова удивили и смутили меня, так как, без сомнения, он выразил взгляды всего своего круга — прогрессивно настроенной интеллигенции. Меня всегда заботило положение наших крестьян, а в те дни я снова и снова не переставала удивляться тому, что наше общество, которое так пеклось о благоденствии сербов и болгар, ни на минуту не подумало о собственных крестьянах. Я часто высказывала мысль, что надо хотя бы часть огромной суммы денег, собранных для балканских славян, использовать для собственного народа, но никто не обращал внимания на мои слова.

Зимой 1876 года я много времени проводила с княгиней Волконской, меня связывал с ней ряд общих интересов: так, например, мы вместе изучали древние религии и историю. Елизавета Григорьевна переводила на русский язык знаменитое сочинение Роулинсона, который открыл новые научные горизонты в ассирийской клинописи[945]. Я проводила у нее вечера, на которых обычно присутствовала ее мать[946], и Елизавета Григорьевна читала нам вслух свою работу. Пожилая княгиня Мария Александровна слушала нас с удивлением: «C’est incroyable, ce qu’intéresse les jeunes femmes d’à présеnt»[947], — недоумевала она, покачивая при этом головой. Нашим частым собеседником в то время был греческий посланник Врайлас, один из самых выдающихся, образованных и умных профессоров, которых я когда-либо встречала. Грек до самых кончиков волос, он жил только философией Платона и часто читал нам отрывки из своей книги об этом мыслителе, написанной на французском языке. Она содержала цитаты из «Федона» и из «Республики»[948], а также его собственные пояснения и комментарии.

Тем временем шаг за шагом мы приближались к войне. Начинали комплектовать склады Красного Креста и создавать новые; баронесса Раден была главой этой организации, и мы ей помогали. Наконец 12 апреля императорским манифестом была объявлена война, и наши войска получили приказ перейти границу Турции. Теперь, когда беду уже нельзя было предотвратить, нашим долгом стало подавление любого малодушия, поддержание всеобщей отваги и, по возможности, облегчение неизбежных страданий. С лихорадочным нетерпением мы ожидали сообщения о предстоящем переходе нашей армии через Дунай. Эта трудная операция была успешно проведена, но принесла и первые серьезные человеческие потери. Я как раз была у принцессы Евгении Максимилиановны, когда пришла великая княгиня Александра Петровна с телеграммой от Верховного главнокомандующего Николая Николаевича[949], в которой он сообщал о победе и о том, что ее сын[950], ставший верховным главнокомандующим во время мировой войны, проявил большую храбрость. Император и все великие князья находились на полях сражений; престолонаследник командовал Рущукской армией[951]. В рядах участников боевых действий было много наших знакомых. Я вспоминаю один вечер у принцессы Евгении Максимилиановны, последний перед отъездом ее брата Сергея Максимилиановича на фронт[952]. У меня была длительная беседа с принцем. Он был совершенный европеец, любитель искусств, элегантный и умный. Все его симпатии принадлежали Италии, родине искусства, науки и культуры. «К этим болгарам, сербам и прочим славянам, — сказал он мне, — я не питаю ни малейшей симпатии!» Мы решили поехать в Гапсаль, где уже находилась моя мать в качестве спутницы великой княгини, супруги престолонаследника. Двор, как обычно, занял виллу графа Бреверна-Делагарди, и наша подруга Александра Александровна Воейкова[953] была так любезна, что сняла для нас другую виллу.

Это лето, благодаря близости очень уважаемой мной супруги престолонаследника, позднее Государыни Марии Федоровны, произвело на меня неизгладимое впечатление. Ее доброта, деликатность, простота и чудесные манеры не были для меня новостью, но я особенно оценила все эти качества при нашем тесном общении. Естественно, главным предметом наших разговоров было продолжение войны. Каждый вечер великой княгине от ее супруга приходили по почте письма с фронта, и она за чаем читала нам отрывки из них. Таким образом, изо дня в день мы могли следить за событиями, даже самыми незначительными, происходившими на Дунае. В остальное время мы предпринимали совместные поездки и прогулки пешком в окрестностях Гапсаля, причем часто мне дозволялось скакать верхом бок о бок с великой княгиней. Все было бы прекрасно, если бы нас не тревожили мысли о войне. Старые генералы только качали головами, когда слышали о быстром переходе наших войск через Балканы. Они находили весьма опасным такое быстрое продвижение с незащищенным тылом. Чтобы избежать опасности нападения с тыла, наша армия делала все возможное для захвата крепости Плевна, но все эти усилия не имели успеха и стоили большого количества человеческих жизней. Когда мы слышали о наших солдатах, так героически защищавших горные переходы Шипки или проливавших свою кровь на высотах Плевны, наше сочувствие порождало ненависть к правительству, на котором лежала ответственность за бесполезные жертвы и за неудачи нашей армии.

Великая княгиня неоднократно ездила в Петергоф, чтобы увидеть Императора. Вернувшись после одного из таких визитов, она сообщила нам об ужасном случае в одной из тюрем. Она с негодованием рассказала о столкновении между петербургским градоначальником Треповым и арестантом по фамилии Боголюбов, скончавшимся после телесного наказания. В один из вечеров у Императрицы этот инцидент опять стал темой разговора, причем жена престолонаследника снова не могла удержаться, чтобы не выразить горячее возмущение гнусным актом произвола со стороны Трепова. Это событие не могло не остаться без последствий, позднее оно было использовано нигилистской пропагандой, а его роковым итогом стало покушение Веры Засулич на Трепова. По возвращении в Петербург мне представился случай поговорить с губернатором Харькова князем Кропоткиным. Во время нашей беседы я также выразила мнение, что некоторых революционеров можно скорее переубедить, общаясь напрямую и умело опровергая их беспочвенные предубеждения. «Не верьте в это, — возразил князь, — не питайте иллюзий! Эти люди непримиримы и принципиально нас ненавидят: меня за то, что я — князь и губернатор, вас за то, что вы — знатная дама! Это война не на жизнь, а на смерть. Мы должны уничтожать их, чтобы они не уничтожили нас!» Бедный Кропоткин! Год спустя он сам был убит революционерами!

В Петербурге царило мрачное настроение. Это было время после третьего штурма Плевны, который снова закончился страшными кровавыми жертвами и без успеха. Все глаза и мысли были направлены на этот, до сих пор неизвестный, город, на холмах которого пролилось такое количество русской крови. Когда наконец вечером 28 ноября пришло сообщение о падении Плевны, восторг был безграничным, вся Россия ликовала и вздохнула облегченно. Затем удачно прошел зимний переход через Балканы, победный марш до ворот Константинополя, наконец внезапное затишье и, после нечеловеческого напряжения, чувство крайнего утомления. Осенью Император вернулся в свою столицу. Он постарел, и в его чертах появились следы перенесенных душевных потрясений. Все умы волновало одно: после больших жертв, принесенных ради болгар, Россия также ожидала теперь заслуженную награду. Все открыто говорили о конституции, это слово словно висело в воздухе и глядело со всех столбцов газет. Напряжение разрешилось очень неожиданным образом. Министр внутренних дел Александр Егорович Тимашев вызвал к себе представителей прессы и объявил им, что о конституции не может быть и речи и что строго-настрого запрещается писать об этом в газетах! Вновь был упущен решающий момент! Канцлер князь Александр Михайлович Горчаков разделял мои опасения относительно политического курса, проводимого Императором. Его невестка, молодая княгиня, урожденная Стурдза[954], была также согласна с нами, и Горчаков во время одной из наших бесед о внутренней политике сказал с очень озабоченным выражением лица: «C’est une question bien plus sérieuse que celle de l’Orient!»[955] Министр внутренних дел Тимашев со своим окружением был всецело погружен в придворные интриги и занят только тем, чтобы насильственным образом искоренить революционное движение. Пользующееся дурной славой Третье отделение усердно действовало в этом направлении, а его глава, граф Петр Андреевич Шувалов, теперь приобрел такую власть, что его называли не иначе, как Петр Четвертый. Между тем условия жизни крестьян заметно ухудшались, особенно вследствие войны, на что указывала комиссия Валуева; тем не менее реформы в этой области отодвигались на неопределенное время. Признаки недовольства во всех слоях общества становились все более и более очевидными.

Одним из значительных инцидентов стало известное покушение Веры Засулич на градоначальника Петербурга Трепова. Во время одного из обыкновенных приемов у Трепова молодая девушка с близкого расстояния несколько раз выстрелила в него и тяжело ранила. На допросе она объяснила, что ничего лично не имела против Трепова, однако ее намерением было отомстить за проведенное в следственной тюрьме телесное наказание арестанта Боголюбова. Здесь, без сомнения, речь шла о политическом преступлении, однако министр юстиции граф Пален после многочисленных обвинений, которые он навлек на себя из-за «процесса 193», не хотел слышать о новом политическом процессе и настоял на том, чтобы перед присяжными заседателями дело Засулич было квалифицировано как обычное покушение на убийство. Председателем суда был назначен бывший прокурор Анатолий Федорович Кони, с которым мы все были хорошо знакомы. За несколько дней до начала процесса мы вместе были приглашены на обед к великой княгине Екатерине Михайловне, и Кони рассказал нам несколько подробностей расследования, которые остались неизвестными широкой публике. «Меня беспокоит то, — сказал он, — что граф Пален решил не квалифицировать это преступление как политическое. Боюсь, что дело кончится оправдательным приговором!» — «Оправдательный приговор? — воскликнули мы удивленно. — Ведь речь идет об убийстве?» — «Судя по настроению общества, я не считаю, что такой приговор невозможен, особенно если присяжные будут видеть и слышать показания свидетелей о происходивших в тюрьме истязаниях». — «Как? Вы хотите сказать, что этих свидетелей позволят допрашивать? — спросила великая княгиня. — Но это означает, что в действительности будет рассматриваться дело не Засулич, а Трепова!»

В день слушания дела зал судебного заседания был переполнен, так как каждый хотел присутствовать на таком громком процессе[956]. С любопытством мы рассматривали подсудимую. Она была скромно одета, две длинные темные косы падали ей на плечи; она вела себя просто и естественно. Когда ей задали вопрос, она ответила слегка дрожащим голосом: «Тяжело поднять руку на человека, и я все надеялась и ждала вмешательства правительства. Но время шло, я жила как во сне, а потом решилась… Я желала бы, чтобы такие вещи больше не повторялись!» Кони, будучи председателем, старался, насколько возможно, быть беспристрастным, но у меня возникло впечатление, будто он стремится к осуждению со смягчающими обстоятельствами[957]. Речь прокурора[958] была донельзя слабой. Он говорил так тихо, что его едва можно было слышать, и был так взволнован, что все время пил глотками воду, как будто был близок к обмороку. Большое впечатление произвело появление нескольких молодых политических заключенных, привлеченных к даче свидетельских показаний о случаях, произошедших в следственной тюрьме Петропавловской крепости. Их бледные лица, от слез и возмущения дрожащие голоса, подробности сделанных ими свидетельств — все это заставило меня опустить глаза от стыда[959]. Затем прозвучала сильная, вызвавшая переполох речь защитника Александрова. Он разъяснил показания свидетелей, которые беспощадно разоблачали весь произвол государственной власти. Публика пришла в такое возбуждение, что после особенно эффектных фраз беспрерывно разражалась неистовыми овациями. В действительности в тот день судили не Трепова, не Засулич, а весь государственный порядок, и каждый понимал значение обнародования приговора. Присяжные заседатели вынесли оправдательный приговор. Судьи и присяжные заседатели, сановники и убеленные сединами простые служащие, вся публика — все присутствующие были охвачены единым порывом, который невозможно было описать и который в тот момент овладел всеми без исключения, даже самыми благоразумными людьми. Когда появилась Засулич, уличная толпа встретила ее громким ликованием. Разнесся слух, что ее могут снова арестовать в административном порядке, поэтому сторонницы, как стеной, окружили ее. Ее усадили в какой-то экипаж, который очень медленно двигался вперед посередине плотной толпы. Внезапно раздался выстрел — кто его произвел, осталось невыясненным — экипаж остановился, и оказалось, что одна из девушек легко ранена[960]. Ее доставили в ближайшую аптеку, и так как раненую приняли за Засулич, на ней сконцентрировалось все общественное внимание. Между тем настоящая Засулич покинула экипаж и исчезла в толпе. Полиция усердно ее искала, но найти так и не смогла. Дело Засулич произвело на общество потрясающее впечатление. Многие прославляли ее как вторую Шарлоту Корде и не видели скрытой опасности в оправдательном приговоре, вынесенном за покушение на убийство по политическим мотивам. Но консервативные круги были в крайнем негодовании, и их ярость была направлена против Кони. Хотя опытные юристы, такие как Чичерин, Дмитриев и Шамшин, расценили исполнение им служебных обязанностей как совершенно правильное, общественное мнение реакционных кругов сурово заклеймило Кони, и все двери, до сих пор гостеприимно распахнутые для него, теперь были поспешно перед ним закрыты. У меня до сих пор еще хранится письмо от Анатолия Федоровича Кони, в котором он благодарит меня за неизменность моего к нему отношения[961]. Но в то время, когда он оказался в немилости, мои друзья удивлялись моей терпимости, всерьез меня порицали и тотчас обвинили в опасных симпатиях к революционерам. И до нынешнего дня некоторые узкие и поверхностные умы утверждают, что Кони «разжег революцию» и что без оправдания Веры Засулич не начались бы все последующие катастрофы.

VI

«Смертный приговор» революционеров Царю. — Первое покушение. — Робкие попытки реформ. — Адская машина в императорском дворце. — Граф Лорис-Меликов — диктатор. — Назначение Победоносцева обер-прокурором Синода. — Тайный брак Александра II. — Придворный и семейный скандал. — Цесаревна в ловушке. — Вспышка императорского гнева. — Последние часы Александра II. — Катастрофа. — «Торжественный прием» перед лицом смерти

В прекрасной книге Тэна о предреволюционной Франции[962] описывается, как общество, играя с революционными идеями словно с молодым диким зверем, не замечает, что тот постепенно вырастает, дичает и наконец превращается в страшное чудовище. Похожее случилось и в России, где революционное движение захватывало всё большие круги населения. Вскоре в ужасающих размерах возросло число арестов и убийств по политическим мотивам. Средь бела дня был убит на улице новый шеф Третьего отделения генерал Мезенцев[963], и если нигилисты до сей поры не решались посягнуть на личность Царя, то сейчас они намеревались изменить тактику. На съезде руководителей революционного движения, проходившем в Липецке в 1879 году, было решено приговорить к смерти Императора Александра II, освободителя крестьян[964]. Тут же последовал целый ряд покушений на Императора.

Общественная жизнь шла привычным чередом, хоть в ней и не было особо радостных событий. Здоровье Императрицы ухудшилось, и придворные балы приходилось проводить без нее. Зимой в Петербург снова приехал Тургенев и совершенно неожиданно для себя был встречен бурными овациями: была хорошо известна его связь с русскими политическими эмигрантами в Париже и дружеские отношения с их вождем Лавровым, поэтому торжественный прием Тургенева явился как бы проявлением симпатии к этим людям, что в другой форме из-за цензуры было невозможно. Я часто с ним виделась во время его пребывания в Петербурге. В моем присутствии он мало говорил о политике, однако я помню, как мы были недовольны его буржуазным стилем, который он перенял, очевидно, общаясь с семейством Виардо. Но в вопросах искусства он сохранил всю силу своего просвещенного ума, и беседа с ним, как и прежде, была истинным наслаждением.

Второго апреля Император, как обычно, совершал пешую утреннюю прогулку, когда подле Певческого моста на Мойке ему навстречу двинулся какой-то молодой мужчина. Император сразу почувствовал что-то неладное и кивнул полицейскому, но тот, вытянувшись в струнку, продолжал таращить на Царя глаза и не заметил подходившего человека. Неожиданно незнакомец несколько раз выстрелил, однако пули не задели Императора. Террорист был схвачен. Им оказался некто Соловьев, член революционной партии.

То лето я провела на Балтийском море, но, едва вернувшись в Петербург, почувствовала опасность окружающей обстановки, и глубокое беспокойство охватило меня. Когда Император возвращался из Крыма, на него были совершены два покушения, первое еще на юге, а второе — недалеко от Москвы: под рельсами были заложены мины с намерением взорвать царский поезд[965]. Хотя счастливый случай и на этот раз спас Императора от грозящей опасности, решительность и злобное намерение убийц вызвали всеобщий ужас, и всех нас охватило самое мрачное предчувствие.

Императрица угасала в своих покоях в Зимнем дворце. Состояние ее было безнадежным, и уже открыто поговаривали о связи Императора с княгиней Юрьевской. Та сразу после покушения Соловьева поселилась в Зимнем дворце, чтобы Императору не приходилось долго до нее добираться. В последнее время Царь очень изменился. Он казался беспокойным и раздраженным, и во взгляде его, прежде светившемся привычной добротой, теперь появилось мрачное и недоверчивое выражение. Многочисленные аресты, которые сделались обычным делом в то время, только обнаруживали неслыханный рост недовольства, не улучшая положения вещей. Одновременно стали циркулировать слухи о злоупотреблениях администрации, и они не всегда были беспочвенны. Трезво мыслящие люди с тревогой наблюдали, как подобные случаи продолжают ронять авторитет правительства, способствуя успеху революционной пропаганды. Как мне однажды с досадой сказал П. П. Семенов[966]: «Как ни в какой другой стране мира, у нас были и есть безграничные возможности воспрепятствовать революционной угрозе! Мы владеем огромными площадями земли, которые следует беречь, учитывая значительный рост населения. Вместо этого мы отдали это драгоценное достояние на разграбление кучке авантюристов! Невозможно описать ту катастрофу, то бедствие, которое вызовет такая система!» Много десятилетий спустя мы стали свидетелями исполнения пророчества Семенова.

Первого января 1880 года моего старого знакомого Валуева назначили председателем Комитета министров. Его очень беспокоило, как осуществляется управление страной, и однажды он мне сказал: «Государственная колесница власти, похоже, запряжена конями, каждый из которых тянет в свою сторону! Они выдыхаются от напряжения, а колесница не трогается с места!» Валуев представил Царю проект, в котором помимо прочего предлагал созвать совет представителей из провинции для решения важнейших государственных вопросов. Но, имея мужество составить такой проект, он не решился противостоять выпадам великого князя Константина Николаевича, видевшего в этом опасность перехода к конституции. Когда же и Царь начал разделять мнение своего брата, Валуев и вовсе отказался от своих идей. Куда могло завести Императора его двадцатипятилетнее правление, юбилей которого должны были праздновать 28 февраля? Похоже, он сам не сознавал, что его добрые намерения потому не имели успеха, что ничто не доводилось до конца. Так, даже отмена крепостного права, не подкрепленная соответствующей экономической реформой, осталась лишь полумерой.

Пятого февраля в Зимнем дворце должен был состояться праздничный семейный обед: ожидали брата Императрицы, принца Александра Гессенского, и, учитывая время прибытия поезда, трапезу перенесли на полчаса позже, чем обычно. Наследник и другие великие князья поехали на вокзал встречать принца Гессенского. Супруга наследника прибыла в Зимний дворец в назначенное время и была поражена тем, что во дворце царит мрак и гуляют сквозняки. Приветствуя ее, Император сообщил: «Здесь только что был сильный взрыв газа». — «Но, — возразила великая княгиня, — газом совсем не пахнет, скорее порохом!» В действительности сообщение Царя было ложью во спасение: на самом деле некий революционер взорвал столовую, где собиралась обедать царская семья. Всё было рассчитано с дьявольской точностью, и взрыв планировался как раз на время трапезы. Если бы из-за приезда принца Гессенского случайно не перенесли время обеда, никто из гостей не избежал бы гибели. Больше всего при взрыве пострадала рота караула, почти целиком состоявшая из солдат Финляндского полка: несколько человек погибли, многие были тяжело ранены[967]. Можно себе представить всеобщее смятение! Император поспешил в покои Государыни, опасаясь тяжелого душевного потрясения, которое могла испытать больная супруга; однако она, погруженная в глубокий сон, ничего не слышала. Совершенно разбитый, Император сел на стул подле двери спальни Императрицы. Обхватив голову руками, он ожидал ее пробуждения, погрузившись в глубокое молчаливое отчаяние. Ему хотелось первым предстать перед ней, сообщить о новом покушении и счастливом спасении. Ужасная весть мигом разнеслась по городу, а на другой день во дворце состоялся благодарственный молебен, на котором присутствовали все придворные дамы. Вся зала была заполнена взволнованными людьми. Вид Государя производил величественное и печальное впечатление. После службы я пошла к Салтыковским воротам[968] в надежде повидаться с великой княгиней Марией Федоровной. Поэтому мне довелось самой увидеть те страшные разрушения от взрыва бомбы, которых не видно было в парадных залах дворца. Каменные плиты пола были разворочены, повсюду зияли глубокие ямы. Попасть в покои великой княгини можно было, лишь минуя груды мусора. Великой княгине сообщили о моем визите, она приняла меня и с волнением поведала подробности ужасного события, произошедшего накануне вечером. «Что теперь будет?» — вот вопрос, который задавал каждый из нас. Вскоре прошел слух о возможном упразднении должности генерал-губернатора и учреждении вместо нее поста диктатора. Надеясь получить более точную информацию, я поехала к супруге генерал-губернатора Гурко[969]. У нее собрались некоторые официальные лица, которым она сообщила о предстоящей отставке своего супруга. Только что у Императора закончилось совещание, на котором было решено установить диктатуру, и на пост диктатора была предложена кандидатура графа Лорис-Меликова. Чуть позже мы узнали, что выбор Государя действительно пал на него.

Полицейское расследование показало, что террорист благополучно скрылся; очевидно, ему удалось бежать через шведскую границу. Полиция лишь смогла установить, что преступник работал столяром во дворце и проживал в помещении для слуг. Как стало позднее известно, этим столяром был известный революционер Халтурин, который впоследствии выпустил за границей брошюру, где признавался в этом и подробно описывал покушение[970]. Весь Петербург пребывал в подавленном состоянии и тревоге. Великий князь Михаил Николаевич, только что вернувшийся вместе с супругой после длительного пребывания на Кавказе, не переставал удивляться переменам, которые произошли в настроениях и разговорах людей. «Я больше не узнаю Петербурга! — говорил он. — Кажется, будто я переживаю ночной кошмар. Неужели все это происходит наяву?» Едва Лорис-Меликов вступил в должность, как на него тоже было совершено покушение, которое, к счастью, закончилось неудачей[971]. В ту пору я часто встречала его у графини Левашевой[972] и имела возможность хорошо изучить его характер. Его изворотливый азиатский ум выдавали маленькие хитрые глазки. Не располагая необходимым для такого высокого поста обширным и основательным образованием, он обладал выдающимися способностями впитывать новые познания и очень быстро освоился в своей должности. В разговоре он казался очень откровенным, но глубоко заблуждался тот, кто слишком доверился бы его искренности. Не теряя времени, он тут же принялся за работу, начав ее с пересмотра дел сосланных в административном порядке. Это означало проверку вынесенных приговоров, освобождение невинно осужденных и наказание преступников. Первые шаги, предпринятые новым диктатором, были с одобрением встречены либеральной частью общества, всё сильнее росла надежда на новый режим.

Девятнадцатого февраля, ровно две недели спустя после взрыва, мы все собрались в Зимнем дворце на празднование двадцатипятилетнего юбилея правления Императора. Нервное беспокойство еще не улеглось, и кое-кто даже поспешил уехать из Петербурга, чтобы не принимать участия в юбилейных празднествах. Находиться рядом с Императором сейчас казалось опасным для жизни. Разумеется, было сделано всё, чтобы придать этому дню праздничную атмосферу. После общей аудиенции Государь принял воспитанников военных учебных заведений, вечером были большой фейерверк и праздничное представление в театре. Но, несмотря на все помпезные мероприятия, гости испытывали парализующее чувство страха и беспокойства.

В то время как светская, внешне беззаботная жизнь текла своим чередом: устраивались непременные для Масленицы балы и плелись неизбежные в официальных кругах интриги, — в стране намечались большие политические перемены. Статс-секретарь Маков и граф Дмитрий Андреевич Толстой были открытыми противниками Лорис-Меликова и часто выступали с критикой его ошибок, совершенных им в силу незнания дворцового этикета и малого политического опыта. Однако, благодаря своей хитрости и ловкости, Лорис-Меликову всегда удавалось выходить из сложных ситуаций, заработав таким образом славу ловкого «жонглера». Вскоре в обществе у него появилось такое же множество вдохновенных почитателей, как и врагов. Наконец ему удалось добиться отставки графа Толстого; после долгих колебаний Государь последовал его совету. На Пасху обнародовали решение Царя, одновременно было сообщено о назначении Сабурова министром народного просвещения, а Победоносцева — обер-прокурором Синода. Эта новость, опубликованная как раз в пасхальную ночь, взволновала не только Петербург, но и всю Россию. Нечасто мне приходилось наблюдать такое единодушие мнений по поводу политического события. Конечно, подобное отношение общества сильно ранило графа Толстого; но спустя два года он был вознагражден, узнав, что Александр III назначил его министром внутренних дел! Его преемник К. П. Победоносцев был, по моему мнению, вполне подходящей фигурой для поста обер-прокурора Синода. Вдохновенный сын православной церкви, почитатель всех ее обычаев и традиций, он как будто был призван к тому, чтобы основательно реформировать и вдохновлять нашу церковь.

В это время состояние Царицы быстро ухудшалось, и неумолимо приближался ее смертный час. Подле ее ложа несла неустанную вахту Анастасия Николаевна Мальцова, сестра князя Сергея Николаевича Урусова, преданно и ревностно служившая Государыне. По ее словам, перед смертью Императрица позвала к себе наследника и долго беседовала с ним наедине. Двадцать второго мая Государыня незаметно скончалась в одиночестве; когда Государь навестил ее утром, она уже была мертва. Император, незадолго до этого переехавший в Царское Село, вернулся в Петербург, где собрались все члены семьи для проведения подобающей пышной церемонии погребения.

Лорис-Меликов в ту пору пользовался полным доверием наследника, одобрявшего все его деяния, и твердо полагался на его искреннее расположение. В июне авторитет Лорис-Меликова еще более возрос, когда он высказал Императору предположение о прочности установившегося спокойствия и об отсутствии необходимости дальнейшего проведения чрезвычайных мер. Вследствие этого была распущена верховная комиссия, Лорис-Меликов достойным образом покинул свой высокий пост диктатора и занял сравнительно скромную должность министра внутренних дел. Одновременно претерпело внешние изменения и пресловутое Третье отделение, уже с давних пор вызывающее общественное недовольство и считающееся источником всякого зла. Это учреждение было преобразовано в Жандармский корпус и перешло в подчинение министра внутренних дел[973]. И хотя в основе своей всё осталось прежним, общественность встретила эти преобразования с восторгом. Лорис-Меликов тоже был доволен этими мероприятиями и однажды сказал: «Как бы ни судили обо мне в будущем, никто не сможет отрицать моей заслуги в том, что я распустил Третье отделение!»

В конце июня Цесаревич со своей супругой выехали из Гапсаля в Петербург для участия в поминальной службе по умершей сорок дней назад Императрице; царские дети остались на это время под присмотром моей матери. Вскоре после этого Государь позвал к себе наследника, чтобы сообщить ему о уже состоявшемся браке с княгиней Юрьевской. Церемония была тайно проведена шестого июня; даже сам Лорис-Меликов не знал, кто присутствовал на венчании. Своему сыну и великой княгине Государь сказал: «Я сделал то, что требовал от меня долг по отношению к княгине и ее детям. Я чувствовал себя обязанным упрочить положение ее и детей, а также, насколько возможно, облегчить груз ее души, который сам на нее возложил. Дальше тянуть уже было невозможно, поскольку я не уверен в своей безопасности и смерть постоянно мне угрожает! Я еще раз повторяю, что поступил так, чтобы облегчить свою совесть. Внешне ничего не изменится, а посему я прошу вас ни с кем на эту тему не говорить». Великокняжеская пара возвратилась в Гапсаль в подавленном настроении, но тайну они никому не открыли. Лишь много позже они всё подробно рассказали моей матери. Однако, как вскоре выяснилось, княгиня Юрьевская не желала довольствоваться той скромной ролью, которую после женитьбы отводил ей Император. Отправившись сопровождать Государя в Крым, она не желала более, как прежде, останавливаться на своей вилле, а потребовала апартаменты дворца в Ливадии, положенные ей как законной супруге Царя, то есть комнаты покойной Царицы. Прежде, по дворцовой традиции, вся свита в Ливадии собиралась за царским столом; сейчас же Государь завтракал и обедал вдвоем с супругой, а придворный штат трапезничал за так называемым «гофмаршальским столом»[974]. Между тем граф Лорис-Меликов становился всё веселее и оживленнее. За спиной Императора он не стеснялся выражать свое мнение о княгине Юрьевской, наедине же с ней он все время расточал любезности и притворялся ее горячим поклонником, надеясь, что тем самым сумеет завоевать полное доверие Императора, так необходимое ему для выполнения политических планов. Он даже взялся исполнить горячее желание Юрьевской свести ее поближе с супругой наследника. Задача не из легких, решить которую можно было, лишь пойдя на великую хитрость, что, однако, не остановило Лорис-Меликова. В этом эпизоде в полной мере проявилась вся двуличность натуры армянина, и вина его была тем тяжелее, что наследная супружеская пара всегда относилась к нему с дружеским доверием. Если бы Лорис-Меликов только знал, что влияние Юрьевской не продержится и полугода, он наверняка бы не стал рисковать доверием и уважением наследника и будущего Царя. Но он не мог знать этого. От имени Царя он передал Цесаревичу с супругой приглашение провести конец осени в Ливадии. Поначалу хотел ехать лишь великий князь, но Лорис особо настаивал на поездке великой княгини, причем во время беседы ни разу не упомянул имя княгини Юрьевской. Наследник и его супруга не подозревали, что княгиня теперь проживает не на своей вилле, а в императорском дворце, и согласились приехать. Лишь только на борту теплохода, по пути в Севастополь, Лорис-Меликов упомянул о пребывании княгини в Ялте и ее новом положении. Позже с большим волнением все это мне в подробностях рассказала сама великая княгиня и взволнованно воскликнула: «Подумайте только, он дождался, когда мы выйдем в море и уже не сможем повернуть назад! Если бы мы это узнали, когда ехали на поезде, то могли бы просто сойти с поезда и вернуться обратно в Гапсаль, а так мы оказались в ловушке!» Яхта подошла к Ялте и причалила в назначенное время. Сам Государь стоял на причале в ожидании детей. После первых слов приветствия Государь сказал великой княгине: «Екатерина не смогла приехать, ей нездоровится, она просит извинить ее, — она встретит тебя в Ливадии». Великая княгиня ответила, не смутившись: «Думаю, это было очень правильно с ее стороны, поскольку Вы так убедительно просили меня держать это в секрете, что приходилось хранить строгое молчание, скрывая всё от моего окружения, ведь присутствие здесь княгини вызвало бы удивление и ненужные сплетни». Наследник с супругой поселились в собственном флигеле дворца в Ливадии, но к завтраку и обеду являлись в главный дворец, где всегда был накрыт стол на четыре персоны; по воскресеньям обе пары вместе со свитой собирались за «гофмаршальским столом». Цесаревна пригласила в Ливадию мою мать, и как только та прибыла, Государь сказал ей: «Сегодня я представлю Вам мою супругу. Пожалуйста, будьте к ней благожелательны и добры!» Затем он подвел к ней княгиню Юрьевскую и представил ее. После обеда Государь снова обратился к моей матери и долго рассказывал ей, как познакомился с княгиней, когда она была еще ребенком, в доме ее родителей в Полтавской губернии, и как уже тогда был очарован ее красотой. Красота эта сохранилась и даже еще больше расцвела. Княгиня была невысокого роста, имела свежий цвет лица, была, однако, склонна к полноте, хоть ей было всего тридцать лет. Вовсе не наделенная высоким умом и, правильнее сказать, несведущая, она понятия не имела об условностях и обычаях высшего общества. Уединенная жизнь в институте, где Царь уже начал ухаживать за ней, не смогла привить ей понятий о внешнем мире. А потом она сразу же оказалась в двусмысленном положении. Вполне понятно, что ее постоянная бестактность шокировала двор, причем сама она ни в чем себя не сдерживала. Княгиня совершенно не умела владеть собой, ее капризы стали достаточно привычным явлением, что давало достаточно повода царской семье, невзирая на ее высокое положение, не уделять ей достаточного уважения и встречать с тайной неприязнью. Конечно, сам Государь страстно желал сблизить вторую жену со своей семьей, но все его старания были напрасны. Такое пасмурное настроение царило в ту долгую и тяжелую зиму. Несмотря на старания Государя и его открыто выражаемое недовольство, оба лагеря всё больше и больше отдалялись друг от друга. Приглашения на семейные обеды принимались, поскольку были равносильны приказу, так же и обмен визитами происходил, только чтобы соблюсти этикет; но Цесаревна ни разу не пригласила княгиню к себе на вечера, которые часто устраивала молодежь из императорской семьи. Государь был раздражен, даже сердит. Такие отношения выводили из себя княгиню и все чаще толкали ее на бестактные поступки, что представляло собой самую обсуждаемую тему в великокняжеских кругах. Чем больше росло сопротивление, которое оказывала Государю его семья, тем сильнее было его желание упрочить положение супруги. Он даже вынашивал план сделать ее Царицей и короновать в Кремле. Для этого уже были сделаны первые шаги: Император приказал отыскать в кремлевском архиве документ о короновании Екатерины I и согласно ему провести аналогичную торжественную церемонию. Наступал великий пост. В воскресенье вечером царская семья собралась в Малахитовом зале Зимнего дворца, чтобы, по обычаю, после вечерни исполнить чин прощения. В прошлом году, незадолго до смерти, на церемонии еще присутствовала Царица, и сейчас дети, вспоминая ее, пребывали в траурном настроении. Однако княгиня Юрьевская не разделяла общего настроения. Она вполне непринужденно обратилась к супруге наследника, исполняя формальности придворного этикета. Цесаревна подала руку, но не поцеловала княгиню, вопреки явному ожиданию Государя, что вызвало с его стороны поток гневных слов, в которых он давал выход накопленному за последние месяцы раздражению. Упрекая свою невестку в бессердечии, он воскликнул: «Саша — хороший сын, а ты… у тебя нет сердца!» Все присутствовавшие при этом стояли как громом пораженные, в испуге, и всем от него досталось, за исключением наследника, чье безупречное поведение Государь оценил. Цесаревна залилась слезами и не могла успокоиться даже на следующий день, когда к ней наконец подошел Государь и трогательно, сердечно поговорил о случившемся накануне неприятном инциденте. Он выразил сожаление, что оскорбил ее, и они тут же помирились.

Именно в день своей насильственной смерти Император приказал графу Лорис-Меликову приготовить ему на подпись, после утверждения Советом министров, проект указа, который давал земствам право участвовать в обсуждении необходимых реформ[975]. Позже я с негодованием прочла в книге Кропоткина, что этот акт был решен под давлением страха перед новыми покушениями и свидетельствует о старческой слабости и бессилии Александра II[976]. Это полнейшее извращение фактов: намерение Императора — способствовать проведению реформ — ни в коей мере не следствие какого-либо революционного давления. Все казалась спокойно в то время. С 5 февраля прошедшего года покушений на Государя не было. К тому же полиция выследила наиболее опасных террористов и руководитель их Желябов был арестован с некоторыми из его сообщников. Оставалось еще арестовать остальных, сгруппировавшихся вокруг Софии Перовской, и полиция шла по их следам. Лорис-Меликов просил Государя быть осторожным до поимки заговорщиков и не выезжать в течение нескольких дней. Государь уступил сначала, но 1 марта назначил развод с церемонией в Михайловском манеже и выразил намерение ехать туда. Тщетно Лорис-Меликов умолял его не ехать, не помогло и обращение к княгине Юрьевской. Его величество непременно желал почтить своим присутствием первое появление на разводе в качестве царского ординарца великого князя Дмитрия Константиновича и настоял на выезде. Графиня Антонина Дмитриевна Блудова была именинница, и Государь радушно поздравил ее, затем поехал на развод, а оттуда в сопровождении великого князя Михаила Николаевича проехал в Михайловский дворец. Рассказывая мне об этом последнем посещении, великая княгиня Екатерина Михайловна говорила, что Царь был спокоен и никакого предчувствия близкой смерти в нем не замечалось. Он говорил об ее детях, потом разговор перешел на даровые столовые, которые великая княгиня устроила в своем дворце. Государь спросил, кто составляет контингент, посещающий ее столовые, нет ли революционеров. Затем, простившись, он вышел. Проводив его, великая княгиня стояла у дверей с великим князем Михаилом Николаевичем, оканчивая разговор, как вдруг раздался ужасный взрыв. Великий князь поспешил выбежать, в это время раздался второй взрыв. Удар был так силен, что одна из лошадей, которых в это время закладывали в сани великой княгини, упала на землю. У Государя были оторваны ноги, но странным образом он больше беспокоился о своей обнаженной голове и слабым голосом произнес: «Холодно». Граф Гендриков снял с головы свою офицерскую фуражку и накрыл ею голову умирающего Императора. Так как Государь истекал кровью, его хотели отвезти в госпиталь, но он властно приказал ехать домой. Сознание и воля его не покидали. В Зимнем дворце княгиня Юрьевская ждала Государя. Уезжая на развод, он сказал ей, что они сразу по возвращении его отправятся в Летний сад. Чтобы не заставлять Государя ждать, она уже полностью приготовилась к выходу. Вдруг врывается камердинер и взволнованно докладывает, что Государю дурно. Стремительно спускаясь по лестнице, встречается с ужасным шествием: Государь почти без жизни, его царская кровь пролита везде…

Теперь перейду к моим личным впечатлениям того ужасного дня. Совершенно случайно я поехала к обедне к великой княгине Екатерине Михайловне. После службы она, прощаясь, сказала, что ждет Государя после развода. Я выехала из Михайловского дворца около часа, вероятно. Проехала мимо злодеев, готовых к своему гнусному преступлению. Дома я застала принца Петра Александровича Ольденбургского со своим воспитателем[977], приехавшим за моим сыном, чтобы вместе поехать в Аничков дворец к великому князю Николаю Александровичу[978]. После завтрака дети просили меня играть на фортепиано, а сами стали петь. Вероятно, шум, который мы производили, помешал нам слышать взрывы. Вдруг вернулся на время оставивший нас воспитатель принца, который поразил нас ужасным известием. Я немедленно велела заложить карету и поспешила к Зимнему дворцу. Мне пришлось пешком протискиваться сквозь массу народа, прежде чем я достигла ворот дворца, которые оказались заперты и охранялись. Только окольным путем, через апартаменты графини Блудовой, я вошла и проникла в коридор рядом с императорскими покоями. Неожиданно с заплаканным лицом показался Рылеев и, торопливо проходя мимо нас, сообщил, что Государь скончался. Мы подошли ближе к двери в покои умершего, за которой вокруг тела Государя столпилась в страхе вся императорская семья. В коридоре стояли все министры, лица свиты; тут же висело пальто Государя, все обагренное кровью его. Из соседней комнаты вывели раненого казака, которому только что сделали перевязку. Тревога была общая, передавались догадки, слухи о заговоре, называли несколько имен, боялись волнения в народе и спрашивали, имеется ли в Петербурге достаточно войска. Вдруг появляется Иван Михайлович Голицын и, проходя мимо нас, повторял по пути: «Завтра будет выход» — «Как выход? — удивлялась я, — панихида» — «Нет, высочайший выход по случаю вступления на престол его величества Императора Александра Третьего! Дамы в парадных придворных туалетах[979], кавалеры в парадной форме без траура!»

Никогда не изгладится из моей памяти выход 2 марта 1881 года. Когда показалась новая царственная чета, все присутствующие принялись кричать «ура!». А на расстоянии нескольких шагов лежал изувеченный труп Государя, и доктора старались придать ему обычный вид перед выносом его на глаза публики.

VII

Тревога по поводу коронации Александра III. — Въезд императорской четы в Москву. — Эрцгерцог Карл-Людвиг Австрийский. — Церемония коронации. — Званый обед в старинном русском стиле. — Разговоры с папским нунцием. — Торжественный полонез в Кремле. — Князь Александр Болгарский и его будущий преемник. — Освящение храма Христа Спасителя. — Разочарование после праздничного настроения

Приближалcя день коронации Александра III[980], и, несмотря на кажущуюся беспечность, чувствовались определенное беспокойство и мучительный страх перед возможным покушением. В Петербурге полиция не выпускала из виду революционеров. Даже среди офицеров гвардии образовалась группа, поставившая перед собой задачу всеми средствами предотвратить покушение на Императора[981]. Множество молодых людей присоединились к этой добровольной полицейской организации, где они, конечно, больше продемонстрировали свой лояльный образ мыслей, чем оказали настоящую помощь органам власти. Из-за огромного количества народа в Москве у полиции не хватало ни власти, ни возможности предотвратить вероятное покушение на Императора. Находясь в царских покоях, мы все с глубокой тревогой думали о значительном расстоянии, которое коронационная процессия должна преодолеть от Петровского дворца до Кремля по узкой Тверской улице. Мне сообщили, что я должна буду находиться в одной из карет процессии, и, конечно, я думала о возможной опасности лично для меня, но не со страхом, а скорее гордясь привилегией подвергнуться опасности. Чтобы быть готовой к любому развитию событий, я на всякий случай свою последнюю волю и свои распоряжения занесла на бумагу, которую, возвратившись из Москвы, со смехом разорвала. Пятого мая с великокняжеской четой и их свитой я прибыла в Москву, где нам отвели апартаменты в особняке Базилевского на Воздвиженке. Сразу начались представления и визиты, отдавать которые было очень трудно, потому что наши кучера и слуги все были из Петербурга и совсем не знали Москву. Даже городовые были присланы из Петербурга и не могли дать правильных указаний. Торжества начались въездом императорской четы в Москву. Утром все участвовавшие в процессии были приглашены в Петровский дворец. За завтраком я познакомилась с представителем Испании герцогом Монпансье, сыном французского Короля Луи-Филиппа, женатого на испанской инфанте[982]. Он был высокого роста и удивительно похож на великого Генриха IV Французского. Можно было его представить себе с густой фрезой вокруг шеи. Была тоже молодая и красивая эрцгерцогиня Мария Тереза с мужем своим, эрцгерцогом, братом Императора Франца-Иосифа. Она португальская принцесса, много его моложе; в эрцгерцоге мне не понравилась его несколько фривольная манера поведения, которая вовсе не соответствовала празднично-приподнятым чувствам в моей душе.

В урочный час гости поднялись из-за стола и пошли к воротам дворца. Раздался пушечный выстрел. Государь сел на лошадь, позади него великие князья, иностранные принцы и свита. Императрица заняла свое место в передней карете, за нею — все великие княгини и принцессы. Нас также рассадили по чинам в золотые кареты. Мы перекрестились, когда процессия двинулась длинной золотой рекой между шпалерами войск и толпами народа, стоявшего за ними и покрывавшего крыши домов. Чем дальше мы двигались, тем больше ликовал народ; ярко светило солнце, воздух был наполнен звуками колоколов. В это мгновение никто больше не думал о грозившей опасности, создалось полное ощущение того, что Россия, как в старые времена, демонстрирует своему Императору верноподданнические чувства. День коронации для меня остался одним из самых прекрасных воспоминаний[983]. В качестве придворной дамы я присутствовала на церемонии в непосредственной близости от главных участников и могла подробно рассмотреть повернутое в профиль лицо Императрицы, как в белом платье и простой прическе она ждала, когда ей водрузят на голову императорскую корону. Лицо Императора в тот день выражало силу и энергию, но вместе с тем мягкость и доброту.

Момент, когда твердым, но взволнованным голосом он, один на коленях среди стоявшей церкви, молился о даровании благодати и силы для исполнения своего высокого служения, на всех зрителей произвел глубокое впечатление. Вслед за тем в короне и со скипетром в руках он один стоял, и все присутствующие коленопреклоненно внимали молитве о нем, произносимой митрополитом[984]. Моя соседка, австрийская гофмейстерина, очень важная и приятная дама, восторженно отозвалась о всей церемонии, забывая даже об усталости. Во время последующей за коронацией обедни австрийские дамы попросили меня указать им ход нашей службы, чтобы они могли приноровить к ней свои молитвы. Такое уважение, которое они — католички — оказывали нашим церковным обрядам, мне очень понравилось. Бывшие почти неразлучными, мы очень сошлись с этими дамами, и эрцгерцогиня совсем подружилась с нашим двором. Вечером в день коронации в Кремле состоялся торжественный обед. Государь и Императрица сидели на тронах в царском облачении. За ними стояли великие князья и принцы, их ассистенты. А кушанья подавали первые чины двора. Великие княгини, следуя старинному обычаю, не приглашались к столу в тот день, а обедали в теремах. За первым столом с одной стороны сидело духовенство в белых и черных клобуках, а с другой, vis-à-vis[985] их, мы, придворные дамы. У входа, напротив трона, стоял весь персонал дипломатического корпуса. Вся эта обстановка переносила нас во времена царей Московских, воскрешая их обычаи и неизмеримо удаляя нас от современного общеевропейского образа жизни. Даже меню было написано славянскими буквами, и названия блюд были русские. Музыка во время обеда состояла из прекрасной коронационной кантаты, сочиненной Чайковским[986], а певица Лавровская замечательно пела ее. Вечером в городе была иллюминация. Я каталась по городу с сыном и воротилась утомленная донельзя впечатлениями этого волшебного дня.

Между иностранными представителями отсутствовал папский нунций. Он приехал только на другой день, следуя правилу, воспрещавшему представителю главы католичества присутствовать при богослужении отделившейся от католицизма церкви. Монсеньор Ванутелли, очень умный и образованный, во время поездки по городу был встречен овациями со стороны католического населения. Мы скоро оценили светское обаяние этого хорошо воспитанного человека, который с достоинством и любезностью держал себя как истинный прелат. Он много беседовал с Победоносцевым, и я тоже неоднократно имела возможность оценить здравый смысл и верность его суждений. Чаще всего он говорил с княгиней Волконской, которая пребывала в эти дни в приподнятом настроении. Княгиня была взволнована торжественной и праздничной атмосферой коронации так же, как и появлением Ванутелли и его успехами в обществе. Ведь он являлся именно тем человеком, который мог с пониманием отнестись к ее планам, поскольку самым заветным ее желанием было увидеть восточную и западную церковь объединенными.

Выросшая в Риме, Лиза Волконская тонко разбиралась в уставе католической церкви с ее блестящей иерархией, с большим разветвлением религиозных орденов, которые гармонично группируются вокруг, так сказать, непоколебимого столпа римской курии. Дружба княгини с Владимиром Соловьевым только усилила увлечение ее этой идеей, так как Соловьев в своей «Истории теократии» со всей ясностью указывал на необходимость духовного господства объединения восточной и западной церквей над всем цивилизованным миром[987]. Увлечение Соловьева католицизмом было сильно поколеблено после его поездки в Рим и знакомства с римско-иезуитской действительностью. По его собственному признанию, он вернулся в Россию более убежденным православным, чем был до отъезда. В Москве княгиня Волконская также говорила о своих планах с киевским митрополитом[988], человеком большого ума и безупречной репутации, и была удивлена, что его нисколько не возмутили ее идеи. По представлению княгини, отчуждение между обеими церквями было лишь следствием взаимных обид, обостренных многовековыми предубеждениями и политическими осложнениями. Ей казалось, что самой важной задачей нашего времени является устранение этих предубеждений и достижение понимания между Римом и Византией. Поэтому она была очень воодушевлена взаимными сердечными приветствиями митрополита Платона и папского посла Ванутелли, которые ей показались первым шагом в деле объединения двух церквей.

Между тем празднества продолжались, и на следующий день после коронации нас ждали новые сказочные увеселения. В Кремле, под звуки полонеза из оперы Глинки «Жизнь за Царя», великие князья, свита и посланники двигались по бальной зале между рядов придворных дам, одетых в старинные русские придворные платья. В этот удивительно теплый вечер окна были открыты настежь, и были видны контуры соборов и колоколен Москвы, будто усыпанные тысячами драгоценных камней. Император сделал с Императрицей первый тур, а последующие — с иностранными принцессами и дамами из дипломатического корпуса. Я танцевала с принцем Александром Баттенбергским, который тогда еще занимал трон Болгарии. Высокого роста, с красивой внешностью, он был очень обходительным и галантным кавалером, но даже при первом поверхностном знакомстве был заметен его явный снобизм. Он хвастался, что давал Царю советы по организации этого бала, а когда говорил об умершем Императоре, то постоянно называл его «mon oncle»[989]. Там я встретила также принца Фердинанда Кобургского, который позднее сменил Баттенберга на болгарском престоле. Он был поручен великой княгине Ольге[990] ее старшей сестрой, герцогиней Кобургской, поэтому с ним обращались как с членом семьи. Мне тоже представился случай позавтракать с ним у великой княгини. Тогда он был еще очень юн и производил незначительное впечатление: его политические таланты проявились много позднее. Освящение храма Спасителя[991] стало кульминацией коронационных торжеств. Особенно великолепным было шествие вокруг церкви с массой молящегося народа, церковным пением и звоном колоколов. Моя соседка, австрийская графиня, все время пребывала в полном восторге и не уставала повторять: «Это так величественно!» В эти дни мы почти не снимали придворных платьев, только в годовщину смерти Королевы-матери[992] празднества прекратились и семья Императора без свиты отправилась в Троице-Сергиеву лавру. Грандиозные празднества закончились военным парадом на Ходынском поле, после которого гости поехали в Петровский дворец; там Император принял представителей городских властей и держал перед ними замечательную программную речь[993].

Итак, коронация не только прошла благополучно, но и поражала такой пышностью и блеском, что даже иностранные гости пребывали в состоянии постоянного изумления. Многие из них опасались увидеть мятежный народ и тяжелое ярмо деспотизма, вместо того они стали свидетелями достойного праздника, на котором народ имел свободный доступ к Царю. Монсеньор Ванутелли, среди всего прочего, сказал мне тогда при прощании: «Я не был готов к тому, что увидел! Это великолепное утверждение монархической власти настолько грандиозно, что я могу сравнить коронацию российского Императора лишь со словами благословления urbi et orbi[994] святого Папы, произнесенными им с высоты собора Святого Петра». Однако вскоре нам пришлось убедиться, что это праздничное веселье не отвечает истинному положению дел, а наступившие затем будни принесли много горьких разочарований. Если бы реформы, к которым тогда только-только приступили, проводились серьезно и последовательно, то, вероятно, выбили бы у революционного движения почву из-под ног или, по крайней мере, удержали бы приток к нему новых антигосударственных сил, но психологически подходящий момент был опять упущен. Ближайшие советники Императора, Победоносцев и граф Толстой, не были согласны с выбранным либеральным направлением, и их взгляды получали особенную поддержку Императора, который был не расположен ни к каким компромиссам и желал осуществлять свои планы скорее на основе произвола, чем действительно народного представительства. Конечно, последствия этих ошибок всё равно должны были со временем проявиться. Но в то время казалось, что все действительно довольны восстановленным порядком, и тревоги отошли на задний план.

VIII

Новый режим. — Победоносцев против всех реформ. — «Триумвират». — Политический салон госпожи Нелидовой. — Возвращение к автократии. — Ультиматум революционеров Императору. — Ментир-Паша. — Угрызения совести одного принца. — Политика в Карлсбаде. — Смерть моей матери. — Придворные интриги

Столица все еще была охвачена страхом и беспокойством. То, что молодая императорская пара, по настойчивой просьбе Баранова, отсутствовала на траурном богослужении в Петропавловской крепости, производило удручающее впечатление[995]. Каждый день возникали все новые слухи и предположения и все не спадало общее напряжение. Естественно, самый большой интерес вызывал вопрос, какой курс выберет новый режим. Стоим ли мы на пороге эпохи усиления реакции? На первом заседании Совета министров[996] Лорис-Меликов представил на рассмотрение проект, который был подписан Александром II в день его гибели. Военный министр Милютин и министр финансов Абаза решительно высказались за предложение Меликова, но внезапно встал побледневший от негодования Победоносцев и обратился к совету с речью. Его голос дрожал от волнения, когда он заявил, что предложенный проект означает шаг на пути к конституции и это, прибавил он, будет означать гибель России. Указывая на Петропавловскую крепость, которую можно было видеть из окон зала заседания, Победоносцев воскликнул, что там лежит еще не погребенное тело убитого Императора и что сейчас не время укреплять революционеров в их намерениях, простив их деяния. Под впечатлением этих слов Император сделался задумчивым и отложил принятие решения. К тому же он больше не имел доверия к Лорис-Меликову, который пошел на постыдный обман, чтобы завлечь в ловушку его самого и его жену ради княгини Юрьевской.

Итак, Россия оставалась в неизвестности. По окончании траурной церемонии высочайший двор переселился в Гатчину, где оставалась главная резиденция во все время царствования Александра III. Между тем ситуация в Петербурге не прояснялась, а когда стало известно, что должен быть образован новый Комитет министров, нетерпение и любопытство выросло до предела. Согласно слухам, предполагалось устроить что-то подобное ответственному кабинету, в учреждении солидарности между тремя министрами, так что отставка одного должна была обуславливать отставку и двух прочих. Первым министром был бы Лорис-Меликов. Кроме того, к совещаниям трех министров предполагалось привлекать сведущих людей из провинции. Елена Николаевна Нелидова была душой всех совещаний, и у нее постоянно собирался триумвират: Лорис-Меликов, Милютин и Абаза. Вечером, после того как в Гатчине было принято решение, Меликов, несмотря на усталость, поспешил прямо к Елене Николаевне, где его приняли как триумфатора, так как распространилась весть, будто Император, вопреки всем сомнениям, утвердил его предложения. Меликов был явно горд своей победой и с удовольствием позволил, чтобы друзья выпили за его здоровье несколько бутылок шампанского.

Но вскоре ситуация стала меняться. Государь как был, так и остался недоверчивым, и когда ему только показалось, что кто-то из членов триумвирата пытается присвоить себе слишком много полномочий, он немедленно послал за Победоносцевым. Результатом этой аудиенции стал манифест, обнародованный к весеннему смотру войск 15 апреля 1881 года[997], в котором ясно и определенно избирался путь, провозглашалось возвращение к вековым устоям: самодержавию, православию и народности и категорически отклонялись европейские формы правления. Рекомендовалось все традиции оживить «в духе нравственности», а воспитание подрастающего поколения осуществлять в духе церкви. Впечатление было ошеломляющее. Многие считали, что манифест, составленный втайне от министра внутренних дел, представлял собой вотум недоверия Меликову и его полиции, достаточный, чтобы вынудить Лорис-Меликова подать в отставку. Поступок Государя многими был признан роковым, в то же время московское общество, в большинстве своем консервативное, с радостью восприняло этот реакционный поворот. Какой смысл могла иметь конституция Лорис-Меликова для тех людей, которые жили больше традициями и для которых политический прогресс ничего не значил? Только то, что подобные новшества и так привели Святую Русь на край пропасти. Были также и очень убежденные сторонники самодержавия, сознающие дефекты современной жизни, но уповающие, что одно самодержавие сумеет устранить их. В то время я сама придерживалась мнения, что Царь поступает правильно, стараясь крепко взять в свои руки кормило правления. Нельзя забывать, в каком положении тогда находилась Россия. В тех обстоятельствах всякая уступка могла быть истолкована как слабость власти, нельзя забывать, что главный женевский революционный комитет имел дерзость отправить настоящий ультиматум Императору: в официальном письме к Александру III он заявил, что готов прекратить террористическую деятельность, если правительство дарует русскому народу конституцию[998]. Государь совершил исключительно мужественный поступок: он гордо отклонил любые переговоры с убийцами отца и тем самым обратил на себя всю ненависть революционеров. Авторитет власти был глубоко поколеблен, и восстановление его стало главнейшей задачей Императора. Момент для этого казался особенно благоприятным, так как трагический конец Александра II вызвал по всей России неожиданный всплеск патриотизма; росло всеобщее негодование и возмущение действиями революционеров, которые бессмысленным образом убили освободителя крестьян. Без сомнения, это был психологически подходящий момент для укрепления власти и авторитета династии. Но, с другой стороны, было бы разумнее как можно скорее ослабить до некоторой степени бразды правления, чтобы в подходящий момент начать некоторые, хорошо продуманные реформы. Но момент был упущен, и в этом состояла первая серьезная ошибка царствования Александра III.

Граф Николай Павлович Игнатьев был назначен министром внутренних дел. Государь хорошо его знал со времени турецкой войны и ценил его способности. Императора не беспокоило, что репутация Игнатьева небезупречна. За свое коварство и хитрость он заслужил в дипломатических кругах прозвище Ментир-Паша[999], но Император всегда защищал его, объясняя, что запутанная восточная политика делает такого рода хитрости необходимыми. Государь был уверен, что в иных обстоятельствах Игнатьев поступал бы прямо и честно. Доверие, которое Александр III питал к министру внутренних дел, вскоре было им полностью утрачено.

Второго мая скончался принц Петр Георгиевич Ольденбургский. Его смерть была, без сомнения, вызвана потрясениями вследствие катастрофы 1 марта, когда был убит его любимый Император. Он был беззаветно предан Александру II[1000]. Всю свою жизнь и большую часть имущества принц Ольденбургский отдал на службу педагогике. Ему принадлежит основание Училища правоведения, давшего нашему обществу столько полезных деятелей. О благородстве принца свидетельствует следующий эпизод, рассказанный мне его сыном, принцем Александром Петровичем. Незадолго до его кончины, сын его застал его в глубоком грустном раздумье, и на вопрос его принц отвечал: «Я все думаю и спрашиваю себя, нет ли моего невольного участия в создании недовольства и ненависти, приведших уже к решимости на страшное злодеяние? Не дал ли я повод в моей деятельности к озлоблению хоть одного человека, не лежит ли и на моей совести ответственность за произошедшее?» Император и Императрица присутствовали на погребении принца, состоявшемся в Сергиевской пустыни. В ожидании поезда, на обратном пути, ко мне подошел граф Игнатьев, и мы стали разговаривать об общем положении дел. Я советовала ему не полагаться только на взгляды «салонов», но уделять должное внимание мнению простых людей, чьё бедственное положение, по моему мнению, было главным злом прежней системы. Когда я спросила его о политических планах, он бросил слова: «Земский собор!» По его мнению, надо подготовить его вызовом сведущих людей из провинции для ознакомления с местными вопросами.

Вскоре я сильно заболела нестерпимыми болями в печени, которые вынудили меня поехать в Карлсбад. Поездка дала мне возможность опять провести печальное сравнение между нашими бедными серыми деревнями и чистенькими красивыми домиками, стоявшими по ту сторону русской границы. Без приключений мы доехали до Дрездена, где меня привели в восхищение галереи города, в особенности «Сикстинская мадонна». После этой короткой передышки политическая жизнь в Карлсбаде опять поглотила меня: тут находились в отпуске некоторые из наших высших государственных чиновников. Я разговаривала с графом Шуваловым, нашим послом в Лондоне, с Абазой, А. И. Нелидовым и A. A. Половцовым; из иностранных сановников на отдыхе в Карлсбаде находился немецкий посол в Петербурге генерал фон Швейниц, чьи взгляды на политическое положение России меня, естественно, очень интересовали. Центром нашего светского общества была графиня Толь, с которой я познакомилась когда-то в Ораниенбауме как с Еленой Штрандман и с тех пор больше не встречалась. Она сохранила свою красоту и моложавость, но имела уже при себе двух столь же красивых дочерей; одна из них позднее вышла замуж за министра иностранных дел Извольского[1001]. Появление этих трех красивых дам, в их черных платьях и очень больших черных шляпах, делало сенсацию на гуляньях и в ресторанах, где по обыкновению все наше общество обедало вместе. Некоторую неприятность доставил мне один журналист, корреспондент газеты «Час»[1002], который сумел втереться в общество графини и прикладывал максимум усилий, чтобы выудить у меня подробности отношений между Еленой Николаевной Нелидовой и Лорис-Меликовым, в особенности его интересовали подробности пресловутого вечера, в честь «диктатора», состоявшегося у госпожи Нелидовой. Я отозвалась полной немогузнайкой. Елена Николаевна сама беспокоилась об этом вечере и была у меня с объяснениями по этому поводу. Со слезами на глазах она говорила о своей преданности царской фамилии и монархическому принципу, о своей боли, что так извратили ее поступки и представили под ложным видом, что ничего в этот вечер не происходило, что даже не было шампанского, и кончила просьбой разъяснить обстоятельства и заступиться за нее. Я сказала, что мои слова не будут иметь никакого действия, так как я на этом вечере не присутствовала и потому не могу дать свидетельских показаний.

Я покинула Карлсбад, чтобы пройти курс лечения в Шандау, и оттуда вернулась в Петербург, где нашла мать не в очень хорошем состоянии: она видимо постарела и жаловалась на усталость и одышку. Покорная своей судьбе, она решила, что придворная служба теперь для нее слишком тяжела и что новый Император нуждается в новых служителях, а потому хотела уйти в частную жизнь. Вскоре после моего возвращения она поехала в любимое ею Надеждино[1003], где оставалась до конца осени. Затем мать вернулась в Петербург с намерением позднее переехать в Гатчину, этому помешал острый приступ болезни, и мы поняли, что конец близок. Одиннадцатого ноября она скончалась. Высокое общественное положение матери позволяет понять, почему ее смерть несколько дней подряд являлась предметом разговора всего Петербурга. Государь и Императрица сразу же навестили нас, и когда я стала благодарить их за доброту, Император сказал: «Я не мог не приехать. Ваша мать была моей учительницей и воспитательницей, и ее образ тесно связан у меня с воспоминаниями о самых счастливых днях!» Императрица горько плакала у гроба моей матери и всё повторяла, что любила ее, как дочь. Похороны производили внушительное впечатление, церковь Святого Пантелеймона была заполнена людьми, собравшимися почтить покойную. В то время, как мои брат и сестра сопровождали гроб в Степановское, я в глубочайшей скорби и отчаянии осталась в Петербурге.

Вскоре появились очевидные доказательства того, что в придворных кругах против меня плетутся интриги. Наши близкие отношения с императорской семьей были предметом постоянной зависти со стороны некоторых лиц нашего круга. Однако пока была жива мать, никто открыто не осмеливался это выражать. Но теперь некоторым показалось, что настал подходящий момент, чтобы лишить меня места при дворе. Предлогом послужила компания моих друзей, которая в течение зимы собиралась у меня и графини Левашевой. В этом чисто интеллектуальном кругу обычно читали вслух отрывки из западноевропейских газет, и этот простой факт показался моим врагам достаточным основанием, чтобы выдвинуть против меня политическое обвинение, и они распространили слух в Гатчине, временной императорской резиденции, будто я вместе с «сообщниками» разрабатываю конституцию. Чтобы оценить тяжесть этого обвинения, надо представлять себе, какое отвращение вызывало само слово «конституция» в ту эпоху абсолютной монархии. Когда Императору доложили об этих слухах, он даже приказал провести тайное расследование, которое, к счастью, обнаружило полную безвредность нашей литературно-политической деятельности, и в результате моим врагам ничего другого не оставалось, как ждать более подходящего случая.

IX

Предложение от великой княгини Ольги Федоровны. — Мое поступление на службу при дворе. — Старые и новые знакомые. — Прием у Императрицы. — Снова в Ораниенбауме. — Важное политическое событие. — Роковая неосмотрительность. — Триумф графа Толстого. — Конец Ментир-Паши. — Заботы обер-гофмейстерины. — Зимние праздники

Весной, когда я собиралась переехать в Степановское, у меня неожиданно появился мой дядя князь Борис Федорович Голицын с предложением от великой княгини Ольги Федоровны занять пост ее обер-гофмейстерины, на что уже было получено согласие императрицы. После недолгих размышлений я приняла это почетное предложение, о чем тут же сообщила великой княгине. Она ответила приглашением к ней в Михайловское[1004], где я была принята с большой любезностью. На мои слова о том, что мои семейные обязанности не позволяют уделять много времени чему-либо другому, великая княгиня мягко возразила: «Я никогда бы не решилась предложить вам эту должность, если бы не могла предоставить вам возможность свободно распоряжаться своим временем, не меняя привычного уклада вашей жизни. Я только очень радуюсь возможности чаще, чем прежде, вас видеть!» Мне не осталось ничего более, как поблагодарить великую княгиню за ее милость и принять ее предложение. В этот момент в комнаты вошел великий князь Михаил Николаевич и весело спросил: «Мы можем себя поздравить, не так ли? Вы ведь с моей супругой обо всем договорились?» Я ответила, что поздравлять нужно скорее меня, и таким непринужденным образом началась моя служба при дворе, которая продолжалась до 1917 года.

Одиннадцатого июля 1882 года высочайшим указом я была официально назначена обер-гофмейстериной великой княгини и получила указание переехать в Михайловское. Мне и княгине Кочубей, только что назначенной обер-гофмейстериной Императрицы, выделили великолепные помещения в доме для свиты. В наших апартаментах имелась большая круглая гостиная с украшенным цветами балконом, откуда открывался великолепный вид на море, Петербург и Кронштадт. За завтраком и обедом мы ежедневно собирались у наших высоких хозяев. Здесь я познакомилась с шестью юными великими князьями[1005] и была очарована их живым и веселым нравом. Гофмейстером был мой старый знакомый Александр Феофилович Толстой, с которым я много лет назад играла в любительских спектаклях и который часто у нас бывал до отъезда своего на Кавказ. Между мной и придворной фрейлиной Александрой Сергеевной Озеровой, необыкновенно умной и образованной, очень скоро завязалась искренняя дружба, продолжавшаяся многие годы вплоть до ее смерти. В ясные летние дни того года Императрица всегда принимала на Александровской террасе[1006], где она лежала на кушетке, по обыкновению одетая в кружевной пеньюар. Часто к нам присоединялся Государь, и я отчетливо помню, как он сокрушался о недавно умершем генерале Скобелеве, называя его смерть невосполнимой утратой для русской армии. В течение последующих месяцев мне удалось побывать также в других царских резиденциях, и впервые со времен моей юности я снова увидала Ораниенбаум. Там мне все напоминало о моей юности и моей матери, чей живой образ я хранила в своем сердце.

Примерно в то же время случилось политическое событие, последствия которого оказались огромной важности для России, а именно: отставка графа Игнатьева и призвание графа Дмитрия Андреевича Толстого, бывшего при Александре II министром просвещения. Заветной мыслью графа Николая Павловича, как и всех славянофилов, было учреждение земского собора, составленного из всех классов населения. Эта палата, далеко не имеющая парламентского характера, предполагалась исключительно совещательной, сохраняя в неприкосновенности абсолютное самодержавие Государя и резюмируя правительственные функции в известной формуле «Совет — народу, власть — Царю». При докладе об этом графа Игнатьева Государь нашел эту меру преждевременной и ведущей к своего рода конституции, и решительно отказался от такого проекта. Между тем граф уже переговорил о нем с известным публицистом Катковым, и вдруг появилась в «Московских ведомостях» передовая статья, в которой открыто обсуждалась возможность и целесообразность такой меры. Была ли эта статья инспирированной Игнатьевым и напечатана, чтобы убедить Государя в целесообразности Земского собора, или же появилась просто из-за бестактности Каткова, во всяком случае, она сильно рассердила Государя[1007]. В ней он усмотрел своевольное поведение пользующегося дурной славой Ментир-Паши и, исходя из этого, сделал соответствующие выводы. При первом докладе графа Игнатьева ему было объявлено, что его заменяет граф Толстой. Возвращение графа Дмитрия Андреевича было для него настоящим триумфом. Со времен его отставки с поста министра народного просвещения он жил в своем рязанском имении, оставленный всеми, вынося самую грандиозную непопулярность, которая когда-либо была достоянием государственного деятеля. И хотя он хранил молчание, вынужденное удаление из политической жизни глубоко ранило его гордость и самолюбие. Поэтому можно измерить всю степень его победоносного чувства, когда он вдруг был призван на самый ответственный пост в империи. Крепостник по природе, он был убежденным врагом всех новых веяний. Страшное событие 1 марта и собственное пережитое унижение еще усилили это враждебное чувство, которое отразилось на всей внутренней политике начинавшегося царствования и дало по всем отраслям резко реакционное направление. К сожалению, графа Игнатьева после отставки полностью отстранили от государственных дел, хотя на самом деле он смог бы проявить еще не раз свои дипломатические таланты на пользу государству. Он предпочел совершенно удалиться от политической деятельности и двадцать пять лет, вплоть до самой смерти, довольствовался должностью председателя нескольких благотворительных обществ, которым отдавал все свое время. Несмотря на отставку, славянофилы не забыли его и ежегодно чествовали в день заключения Сан-Стефанского мира[1008].

Четырнадцатого ноября был день рождения Императрицы, и я провела его в Гатчине, а до того несколько недель жила в деревне и в Москве. В соответствии с придворным этикетом в дни торжеств уже до полудня следовало являться в парадном платье, и потому ранним утром я вышла из дому, сверкая бриллиантами, чтобы предстать в Гатчине в полном блеске. Сначала состоялся торжественный молебен, за ним последовали бесконечные поздравительные речи. Прошло много времени, прежде чем мы смогли сесть позавтракать. Грандиозный бал вечером означал окончание торжеств, которые носили скорее церемониальный, нежели увеселительный характер. Той зимой, вследствие моих официальных обязанностей, я была очень занята: придворные балы сменялись приемами и выездами, что всякий раз требовало больших приготовлений. Каждую субботу я составляла список дам, желающих быть принятыми великой княгиней, и потом выясняла, имеют ли они право на этот знак милости. По воскресеньям была масса визитов, и я следила за тем, чтобы все происходило согласно этикету.

Великая княгиня Ольга Федоровна была удивительно остроумна и наблюдательна; довольно едкий ум ее был причиной, что ее вообще боялись и считали недоброй. Что касается меня, то в течение всех 9 лет, проведенных при ней, я пользовалась самым внимательным отношением к себе, иногда даже и дружеским. Конечно, мы были слишком различны по характеру, чтобы чувствовать между собою настоящее сближение. Ее ум был исключительно обращен на житейские интересы. Она жила внешними фактами, и крупными, и ничтожными, и изрекала о них суждения, часто строгие, еще чаще насмешливые, и умела выразить их в метких и сжатых словах, которые невольно заставляли улыбаться и запечатлевались в памяти.

Зимний сезон 1882/83 года был исключительно блестящ. Двадцать шестого ноября императорский двор вернулся из Гатчины в Зимний дворец в Петербурге. Я в первый раз была на величественном выходе Георгиевского праздника, так как городские дамы на него не приглашались, и на большом обеде этого дня. На великолепном большом бале мне пришлось в первый раз принять участие в царском полонезе — я была включена в торжественное шествие, которым члены императорского двора открывали бал. Молодая Императрица сияла свежестью и красотой, украшенная ослепительными бриллиантами, в длинном розовом трене, покрывающем ее розовое тюлевое платье. Великая княгиня Екатерина Михайловна пригласила меня остаться с ней в малахитовой гостиной. Мы сидели за столом, и время от времени к нам присоединялись члены императорской семьи, так что темы наших разговоров были весьма разнообразны. Ужин проходил в зале, пышно украшенной и уставленной пальмами. Все были в праздничном настроении, а дамы поражали роскошью своих туалетов. Великая княгиня Мария Павловна, любившая и умевшая танцевать, получила в этот вечер огромное удовольствие.

Но всё превзошел своим великолепием костюмированный бал у великого князя Владимира Александровича[1009]. Все костюмы были этнографически и исторически верны. Приготовления к балу заняли общество в продолжение нескольких недель. Текстильный фабрикант Сапожников не успевал доставлять требуемые парчи, из которых сшивались боярские платья для дам и мужчин. Весь вечер переносил нас в отдаленное время наших предков, и было грустно на следующее утро начинать будничную жизнь, спрятав в шкафы старинные одежды.

Х

Великий князь Николай Константинович обвинен в революционной деятельности. — Фантастические слухи. — Плохая примета сбылась. — Заботы и трудности. — Император и его молодые друзья. — Император назначает меня председательницей тюремного комитета. — Мои «организаторские способности». — Посещения тюрем. — Смерть баронессы Раден

Пока я была в Москве, моя дочь[1010] со своей гувернанткой оставалась у графини Левашевой в ее поместье Осиповка. Чувствуя потребность в отдыхе, я отправилась к ним, а потом мы все вместе поехали в наше поместье в Финляндии[1011], где вскоре появилась также моя кузина Геннади в сопровождении баварского посланника, барона Гассера. Мы совершили несколько экскурсий, а однажды поехали смотреть окруженный густыми темными лесами красивый водопад Иматру, который считается необычной достопримечательностью Финляндии. Я часто приезжала из нашего поместья в Михайловское, где однажды встретилась с великой княгиней Александрой Иосифовной. Она в это время была очень обеспокоена сообщениями, полученными от сына: великий князь Николай Константинович, находясь в ту пору в Туркестане, решил там за свой счет создать большие оросительные сооружения. Для этой цели в качестве рабочих он привлек уральских казаков. И тогда его недоброжелатели распространили в Петербурге слух, что на самом деле великий князь собрал маленькое, но преданное ему войско, с помощью которого он хочет подготовить революцию. Как особенно отягощающее его вину обстоятельство преподносилось то, что каждому казаку он вручал свой портрет с собственноручной надписью и что повсеместно в Туркестане его называют просто «князь». Я приложила все усилия, чтобы рассеять тревогу великой княгини Александры Иосифовны, заметив ей, что ее сын с ранней молодости был приучен к оказанию ему почестей всякого рода и что раздача его портрета казакам не означает ничего особенного. Конечно, мне было известно, что революционеры предприняли несколько попыток использовать ссылку великого князя в собственных целях, с этой целью среди интеллигенции распространялись слухи, что великий князь — единственный из членов императорской семьи, занимающийся серьезными общественными делами и научными исследованиями, и именно это привело к его ссылке. С другой стороны, противники великого князя напоминали, что в свое время пугачевское восстание было поддержано уральскими казаками, и утверждали, что в кругу великого князя намеки на Пугачева очень популярны. В некоторых кругах распространялись еще более фантастические слухи о том, что великий князь Николай Константинович есть не кто иной, как свергнутый братом законный престолонаследник Николай Александрович. Естественно, что великая княгиня Александра Иосифовна под впечатлением всех этих сплетен была сама не своя от страха, особенно когда граф Толстой ей объяснил, что в этой ситуации положение ее высланного сына не слишком благоприятно.

Осенью этого года я поехала с дочерью в Степановское, в то время как муж с нашим мальчиком оставался в Петербурге. Кире только что исполнилось пятнадцать лет, и он должен был поступать в Училище правоведения[1012], так что для него начинался новый период жизни. Понятно, что я по этому поводу немного беспокоилась и поспешила вернуться в Петербург. Когда мы выезжали из Степановского, карета потеряла колесо, что дало управляющему повод сделать замечание насчет какой-то «нехорошой приметы», и хотя я не разделяла его суеверия, но все же опасалась, что в городе меня может ждать неприятная неожиданность. Когда я нашла сына в добром здравии и довольным своей новой жизнью, то вздохнула свободно. На следующее утро я явилась на завтрак в Зимний дворец, и великая княгиня Александра Иосифовна подошла ко мне и заметила: «Как мне сегодня нравится ваше лицо, оно так ясно отражает спокойствие вашей души!» И все же дурной знак не обманул! На следующее утро я нашла мужа мертвым в кровати — тихо и незаметно он покинул мир ночью, после того, как накануне вечером так долго рассказывал об успехах Киры в учебе. Невозможно описать состояние, в котором я пребывала в течение следующих недель и месяцев. Счастьем можно назвать то, что в тяжелое для меня время материальные заботы всякого рода, которых я никогда не знала раньше, внезапно обрушились на мою голову. Они вынудили меня думать о событиях, происходящих во внешнем мире, и вырвали из глубокой печали. Я оказалась совсем беспомощной перед различными расчетами, судебными запросами, долговыми обязательствами и требованиями оплаты, и сверх того один за другим умерли два наших управляющих, оставив мне в наследство долги и запутанные дела поместья. Я всерьез подумывала о том, чтобы на некоторое время все бросить, уединиться в деревне и посвятить себя только воспитанию детей. Но затем я осознала, что не имею права ставить под угрозу карьеру детей, и решила ничего не менять в своих внешних обстоятельствах. На мое решение в большой степени повлияла доброта моих друзей и их готовность мне помочь. Великая княгиня предоставила мне на зиму отпуск, освобождающий от всех придворных обязательств; мое место временно заступила моя подруга Александра Сергеевна Озерова. Великая княгиня, как и ее супруг, при каждом удобном случае проявляли ко мне самое заботливое внимание, их доброта ко мне была беспредельна. Когда в апреле 1884 года великий князь Константин Константинович сочетался браком, я сочла своим долгом присутствовать на церемонии и, таким образом, вопреки моему внутреннему сопротивлению впервые снова появилась при дворе. Объявление о совершеннолетии престолонаследника, которое произошло 6 мая, вновь вынудило меня отказаться от уединения. Благодаря этому случаю я познакомилась с будущим немецким Императором Вильгельмом II, который вместо своего дедушки[1013] прибыл в Петербург.

С большим удовлетворением я заметила, что в последние месяцы моего Киру часто приглашали в Гатчину, где он несколько раз оставался на ночь. Не говоря уже о том, что пребывание на свежем воздухе мальчику было очень полезно, эти приглашения способствовали также его успехам в Училище, так как, когда среди юных великих князей появился неизвестный студент Училища правоведения, это произвело определенную сенсацию. Теперь все высокопоставленные военные стали интересоваться Кирой, а те сановники, чьи сыновья также посещали Училище правоведения, осведомлялись у них о Кире. Мальчики были очень удивлены, потому что Кира никогда им не рассказывал о своих поездках в Гатчину, и именно эта сдержанность моего ребенка вызывала всеобщую похвалу. Мальчикам часто разрешалось сопровождать Императора в его прогулках в Гатчине, причем он смеялся с ними, шумел и поддразнивал, как отец обращается со своими детьми. Вернувшись в замок в полдень, все обедали у престолонаследника, и вечером специальный поезд возвращал молодых гостей в Петербург.

После лета, проведенного, как обычно, в деревне, мы снова вернулись в столицу, где меня сразу же пригласила к себе принцесса Евгения Максимилиановна. Уже пятнадцать лет она являлась председательницей Дамского тюремного комитета и посвящала этой деятельности большую часть своего времени и сил. Однако в последнее время правительство значительно ограничило права комитета[1014], поэтому принцесса решила отказаться от своей должности. Она настоятельно просила меня стать ее преемницей. Мои собственные заботы настолько угнетали меня, что я сразу ответила принцессе отказом, хотя уверила в своей готовности быть ей полезной и взять на себя некоторые из ее обязанностей. Каково же было мое удивление, когда однажды утром я получила от принцессы записку, в которой она обращалась ко мне со словами «Дорогая председательница»! Я немедленно поехала к ней, и она показала мне письмо Императора, в котором он благодарил ее за пятнадцатилетнюю работу и назначал меня ее преемницей! В таких обстоятельствах мне, конечно, ничего другого не оставалось, как подчиниться воле Царя[1015]. Первым делом я познакомилась со своими новыми обязанностями. Тюремное управление сразу выразило готовность со мной сотрудничать: и Михаил Николаевич Галкин[1016], и инспектор Семчевский предложили свою помощь. Тем не менее с самого начала я оказалась в трудном положении: комитет, председательницей которого я стала, был недоволен ограничениями сферы его деятельности, введенными правительством, и стремился побудить меня к официальному протесту. Однако я понимала, что это произвело бы на органы власти и при дворе самое плохое впечатление, и мне необходимо остерегаться любого необдуманного шага, чтобы не лишиться их благосклонности и не причинить непоправимый вред доверенному мне делу.

Только в одном пункте мне пришлось выступить против новых инструкций, так как я считала невозможным допустить, чтобы членам комитета отказывали в праве посещения тюрем. Я считала, что абсолютно невозможно успешно работать, если не знать, как живут заключенные. Поэтому я использовала все свое красноречие, чтобы убедить тюремное управление в том, что действия комитета направлены на проверку условий содержания в самих тюрьмах, а не тех заключенных, что недавно освободились. Мне действительно удалось убедить управление тюрем в правильности моей точки зрения, и с тех пор всем нашим дамам регулярно выдавались специальные документы для посещения тюрем. Несмотря на мои искренние усилия, вскоре оказалось, что несколько членов нашего комитета недовольны моей деятельностью. Они дошли до того, что даже жаловались на меня принцессе Евгении Максимилиановне, и некоторые из них безуспешно пытались разрушить хорошие отношения, которые существовали между мной и принцессой. К сожалению, не могу сказать, что эти интриги совсем остались без последствий, но, к счастью, наша дружба с принцессой осталась неизменной.

Однажды на придворном балу я встретилась с министром внутренних дел Толстым, который приветствовал меня следующими словами: «Знаете ли Вы, что являетесь, собственно говоря, моей подчиненной?» Я ответила, что отлично это знаю и горжусь этим. «Это я горд моей умелой подчиненной! — возразил, улыбаясь, граф. — Откуда только у Вас такие великолепные организаторские способности?» Вскоре после нашей встречи мне представилась возможность убедиться, что этот комплимент был не пустой данью вежливости, а действительно убеждением министра, так как граф Толстой даже сообщил о моем «таланте» Императору. Следствием его похвал стало то, что впредь почти все поданные мной заявления, которых было немало, немедленно поддерживались; ни один министр не отказывался их подписать, и высочайшее утверждение также никогда не заставляло себя ждать. Конечно, я делала все возможное, чтобы использовать особое положение, которое приобрела, для помощи большому числу бедствующих и нуждающихся людей. Мои частые визиты в тюрьмы давали мне снова и снова случай пообщаться с арестованными и выслушать их старую, но вечно новую историю о вине и горе. Бездна человеческих страданий полностью поглотила меня, и так как я сама пережила боль и горе, мне порой удавалось добиться доверия пленника и утешить его. При этом я находила в себе самой доказательства того, что облегчение чужого страдания является лучшим средством для преодоления собственной печали.

Таким образом, мои дни были заполнены работой с заключенными и воспитанием детей, и у меня почти не оставалось времени на светские обязанности. Только в субботу я принимала по-прежнему, и могу сказать, что на моих приемах побывало все лучшее общество Петербурга. Иногда я также должна была появляться на придворных балах, и время от времени я позволяла себе посетить какой-либо симфонический концерт в Дворянском собрании[1017], где, сидя в глубине императорской ложи, я упивалась звуками, дававшими успокоение моим нервам. Я наслаждалась также прекрасными концертами, которые проходили дома у великой княгини Екатерины Михайловны.

В течение зимы 1885 года я часто встречалась с моей давнишней подругой, баронессой Раден, которая казалась мне в последнее время усталой и печальной. Она усердно работала для благотворительных учреждений, возглавляемых Императрицей, и приложила огромные усилия, чтобы своими докладами побудить августейшую покровительницу к новым пожертвованиям и ходатайствам. Однако баронесса испытывала постоянное противодействие со стороны Константина Карловича Грота, главного управляющего этими учреждениями. Эти заботы, а также постоянная тревога за сестру, находившуюся в стесненных обстоятельствах[1018], сильно повлияли на характер баронессы, и ее подавленное состояние еще больше усилилось, когда оказалось, что она больна раком. Врачи утверждали, что необходима операция, но баронесса, зная о своей болезни и страдая от нее, тем не менее утаила это от всех и ничего не изменила в своем образе жизни. Когда однажды вечером я ее посетила вместе с княгиней Волконской, то была поражена необычайно нежной интонацией в ее голосе, когда она нас приветствовала, и еще более ласковой, когда она прощалась. Каково же было наше общее удивление, когда на следующий день мы узнали, что она подвергла себя опасной операции! Операция была успешной, и баронесса смогла весной еще раз выехать за границу. Но она была уже отмечена смертью и знала это. Когда осенью она вернулась в Петербург, то снова заболела, и на этот раз больше не было надежды на выздоровление. В сентябре я хотела ее посетить, однако меня не допустили, потому что только сиделки имели доступ к больной. Девятого октября моя подруга тихо покинула этот мир, и я в который раз навеки лишилась любимого человека.

XI

Иоганн Штраус в Петербурге. — Чудотворец Иоанн Кронштадтский. — Приглашение от великих князей. — Меня обвиняют в карьеризме и интригах. — Анонимное письмо. — Аудиенция у Императрицы. — Семейный завтрак в царском дворце. — Летние торжества в Петергофе. — Беседа с митрополитом Антонием. — Проблема сектантства. — Надежды Рима

Первые месяцы 1886 года были так плотно заполнены визитами, работой и поездками, что я серьезно захворала, и мой врач объяснил мне, что если я и впредь буду вести такой образ жизни, то вряд ли дотяну до своего шестидесятилетия. Конечно, его прогноз не сбылся, поскольку я, не оставив своей активной деятельности, дожила до глубокой старости и стала свидетелем еще многих неожиданных событий. Весной Общество Красного Креста поручило мне организацию благотворительных концертных вечеров в пользу детских приютов, находившихся под их попечением. Чтобы привлечь побольше столичной публики, мы решили пригласить в Петербург Иоганна Штрауса. Трудно вообразить, скольких стараний и энергии стоило мне выполнение этого плана, но в результате концерты имели успех. Они проходили в пасхальную неделю на Конногвардейском бульваре[1019], на них присутствовали члены царской семьи и представители высшего света, и в итоге мы смогли похвастаться значительной собранной суммой.

Для меня деятельность в течение этого концертного сезона стала настоящим испытанием, поскольку приходилось разрываться между дежурством у постели дочери, заболевшей тифом, и концертным залом, где я обязана была хотя бы на время появляться, так как мне, ответственной за концерты, нельзя было долго отсутствовать. К тревогам о здоровье дочери добавилось беспокойство о сыне, который, проявив вначале блестящие успехи в учебе, теперь начал ею пренебрегать. Атмосфера в Училище правоведения была столь неоднородна из-за различия в происхождении юношей, что я начала опасаться, смогут ли основы моего воспитания противостоять новому влиянию. Все это мучило меня и угнетало душевно и физически. Случайно один из моих друзей посоветовал мне повидать известного отца Иоанна Кронштадтского: от него я непременно получу утешение. Я заинтересовалась, и мой друг пообещал рассказать обо мне батюшке. И действительно, через несколько дней, когда я как раз собиралась выезжать, мне доложили о визите священника. Я поспешила в приемную и встретила там отца Иоанна. Одетый в светло-синюю рясу, он стоял посреди зала, освещенный лучами солнца. Он обратил на меня взгляд своих ясных голубых глаз и приветливо улыбнулся. Он сказал, что только что побывал у великой княгини Александры Иосифовны и после нее сразу же отправился ко мне. Я провела его в свой кабинет и рассказала о болезни дочери, о моей тревоге за Киру и обо всем, что тяжелым бременем лежало у меня на душе. Он внимательно выслушал, потом мы вместе совершили молитву, после чего он начал долгую беседу, и его убедительные слова и правда действовали на меня благотворно. У него нашлись слова утешения на все мои беды, и он знал, как внушить мне такую глубокую веру в Господа, чтобы я перестала отчаиваться и с убежденностью верующего смело встречала все грядущие события. Здоровье мое, однако, не улучшалось, и физически я очень плохо себя чувствовала. Однажды меня навестил великий князь Михаил Николаевич и любезно предложил некоторое время пожить в уединении за городом, лучше всего в Михайловском, где я буду окружена не только комфортом, но и попечением личного врача великого князя и княгини. Я с благодарностью приняла это приглашение и, поручив Киру его опекуну, господину фон Ребиндеру, вместе с дочерью переехала в великолепное великокняжеское поместье, о котором у меня еще после первого визита туда сохранились самые приятные воспоминания. Великий князь сам принял меня и позаботился о полном комфорте, вплоть до цветов на террасе. Великая княгиня еще раз поспешила меня предупредить, чтобы я ни в коем случае не чувствовала себя как у нее на службе, а все время уделяла своему здоровью. Поэтому я трапезничала в собственной столовой и вообще сама распоряжалась своим временем, не считая нескольких приглашений. Я много гуляла с дочерью в великолепном парке, а иногда мы бродили вдоль берега прекрасной бухты. Порой мы отправлялись в Петербург, чтобы не пропустить какой-нибудь особенно блестящий концерт.

В одну из таких поездок я повстречалась с князем Иваном Михайловичем Голицыным. Увидев меня, он сделал удивленное лицо и почти прокричал: «Неужели Вы в Петербурге, мадам?» Я не поняла его удивления, но затем узнала причину. Вскоре после той встречи, за завтраком у великой княгини зашла речь о честолюбии, и она спросила меня, не честолюбива ли я. Услышав мой отрицательный ответ, присутствовавший тут же гофмейстер Эммануил Сергеевич Муханов удивленно воскликнул: «Как? А весь Петербург только и говорит что о Вашем честолюбии!» — «О моем честолюбии?» — опешила я. «В том-то и дело! Лишь недавно княгиня Кочубей получила анонимное письмо, в котором говорилось, что вы, мол, стремитесь занять ее место и самой играть первую роль при дворе Императрицы. Этим и объяснялось ваше пребывание в Петербурге!» Нетрудно представить, как я была подавлена этой клеветой. Больше всего я опасалась, как бы великая княгиня тоже не поверила этим слухам и тоже не решила, что я воспользовалась ее гостеприимством, преследуя корыстные цели. Я совсем не знала, с чего начать свои оправдания. Великая княгиня вопросительно взглянула на меня, и я почувствовала, что она в тот миг убедилась в моей искренности. Очевидно, до той минуты у нее еще были некоторые сомнения относительно моих намерений. Позже я узнала, что она не раз справлялась о моем характере у Александры Сергеевны Озеровой. Мне было совершенно неясно происхождение анонимного письма княгине Кочубей. То, что оно действительно существовало и вызвало сильную реакцию у княгини, не подлежало сомнению, поскольку она показывала его своей племяннице, княгине Волконской[1020], и княгине Виттгенштейн, спрашивая обеих, не считают ли они меня честолюбивой. Мне было понятно, что эта низкая выходка вызвана сильной завистью. А поскольку я знала, как бывает трудно противостоять подобной, распространяемой в высшем свете клевете, то боялась упасть в глазах Государыни. Я очень дорожила расположением ее величества и потому крайне встревожилась. В то время я должна была представить Императрице отчет о делах, касающихся благотворительности, и поэтому попросила у нее аудиенцию. В сложившейся ситуации я была весьма обрадована телеграммой, в которой Государыня изъявляла готовность принять меня. Наконец-то у меня будет возможность узнать мнение двора. Сильно волнуясь, я поехала в Гатчину к назначенному времени. Там меня встретила княгиня Кочубей. Она очень холодно поздоровалась со мной и проводила к Царице, которая приняла меня с большой любезностью. Выслушав мой отчет, она сказала: «Завтракать Вы будете с нами. Пожалуйста, подождите несколько минут». В приемной зале я встретила великого князя Михаила Николаевича с супругой, вскоре сюда вошла царская чета в сопровождении детей, великого князя Сергея Александровича и великой княгини Елизаветы Федоровны. Ни княгиня Кочубей с придворными дамами, ни адъютанты не присутствовали за завтраком, лишь мне одной была оказана такая милость! Это убедило меня в том, что Государыня не верит сплетням и по-прежнему мне доверяет. После завтрака, счастливая и довольная, я вернулась в Петербург.

Летний сезон в Петергофе проходил необыкновенно блестяще, прежде всего оттого, что там долго гостил эрцгерцог австрийский Карл-Людвиг со своей очаровательной супругой Марией-Терезой. В честь эрцгерцогини, любимицы русского общества, были устроены многочисленные празднества, соперничающие между собой во вкусе и великолепии. Особенно впечатляющим получился бал в Белом зале дворца. Ночь была теплой, все окна распахнуты, и можно было наслаждаться великолепным видом на освещенные фонтаны и темное море. Другой бал — у великой княгини Евгении Максимилиановны — запомнился своей оригинальностью. Зал был оформлен в деревенском стиле, как крестьянская изба, в пристройке даже стояли настоящие коровы, прислуга была в крестьянских костюмах — всё это представляло собой прелестную картину.

Поздней осенью я повстречалась с архиепископом Антонием, только что назначенным ректором духовной академии. Я познакомилась с ним на одном церковном собрании и спросила его совета, как можно пробудить христианские чувства в заключенных. Антоний живо заинтересовался этой проблемой и дал мне множество ценных советов. К тому времени я по собственной инициативе ввела в тюрьмах чтение религиозной литературы, отметив с удовлетворением, что это приносит хорошие плоды. Однако нам было не под силу разъяснить заключенным религиозные догмы, и естественно, я попыталась получить помощь у духовенства. Во время нашей беседы с митрополитом мы коснулись также общих проблем, например, введенного Петром Великим зависимого положения церкви от государства[1021]. Чем дольше мы разговаривали, тем более меня поражала редкая скромность этого крупного сановника и его глубокая вера в Господа. Большой интерес у него вызывала и проблема русского сектантства, он не мог понять, почему это ложное учение находит всё больше последователей, и пришел к выводу, что вероучение в православной церкви, очевидно, преподносится неправильно и не удовлетворяет многих людей. «Необходима основательная реформа религиозного воспитания», — сказал митрополит. Еще он был противником насильственного подавления сектантства, считая, что церковь призвана бороться лишь оружием веры. Александр III тоже был обеспокоен существованием религиозных заблуждений, неистребимых, вопреки всяческим преследованиям. Как-то он спросил митрополита Платона о причине возникновения сект. «Люди ищут Бога, Ваше величество, — ответил мудрый владыка, — и это явление само по себе уже укор православию. Народ наш страждет духовного света, и наша задача привести его к нему. У доброго пастыря овцы не разбегаются. Но много ли добрых пастырей в нашей церкви?»

В эти дни я часто беседовала с княгиней Волконской о воссоединении восточной и западной церквей, любимой теме Владимира Соловьева. Сама я не была сторонницей Соловьева, поскольку в своей книге «Россия и вселенская церковь»[1022] он дерзко заявил, что говорит от имени 20 миллионов русских людей. Такое заявление привело к тому, что в Риме долгое время всерьез полагали, будто с помощью Соловьева и княгини Волконской вся Россия перейдет в католицизм. Существовало заблуждение, что при посредничестве княгини Кочубей, тети княгини Волконской, к этому проекту можно привлечь даже самого Императора. Хотя сейчас мои взгляды на проблемы церкви существенно изменились, и я даже начинаю находить идеи Соловьева не совсем ошибочными, тогда все это меня сильно возмущало.

XII

Любовный роман великого князя. — Драматические сцены у Императрицы. — Престолонаследник готов оказать помощь. — Крушение поезда с императорской семьей. — Государыня рассказывает о своих ужасных переживаниях. — Я отправляюсь во Флоренцию. — Вилла «Омбреллино». — «Boiars russes en voyage»[1023]. — Новые известия о романе Михаила Михайловича. — Последняя интрига Ментир-Паши

Однажды в феврале 1887 года великий князь Михаил Николаевич выразил желание провести у меня вечер со своей супругой. Чтобы великий князь не пропустил привычную для него партию игры в карты, я пригласила еще несколько господ и сделала все необходимые приготовления, чтобы высокие гости провели приятный вечер. Однако в гостях великая княгиня выглядела раздраженной и озабоченной и вскоре поведала мне причину такого своего состояния. «Подумайте, — сказала она дрожащим от досады голосом, — Мише[1024] втемяшилось в голову жениться на молоденькой Кате Игнатьевой! Он торжественно нам об этом сообщил. Ведь он каждую неделю влюбляется в новую девушку! Еще недавно он проливал горькие слезы из-за того, что княгиня Валевски обманула его надежды, а теперь эта молоденькая Игнатьева! Каждый раз мы имеем удовольствие быть свидетелями его сердечных драм!» Уже через несколько дней после этого разговора «Миша», молодой великий князь Михаил Михайлович, появился у меня, чтобы с характерной для него откровенностью рассказать о своем романе. Он был по уши влюблен в милую, бойкую и несколько кокетливую Катю Игнатьеву, дочь бывшего министра, и регулярно с ней встречался в ее доме и у графини Тизенгаузен. У великого князя сложилось впечатление, что ее отец не против их отношений, и, не посоветовавшись со своими родителями, он, недолго думая, сделал молодой графине предложение. Катя, конечно, сразу же дала свое согласие, и, преисполненный восторга, молодой великий князь бросился к своему отцу просить благословения. Михаил Николаевич не ответил ни «да», ни «нет», но заметил, что хотел бы поговорить об этом с женой. Возбужденному молодому человеку этого хватило, чтобы немедленно поспешить в Аничков дворец к Императрице, опуститься перед нею на колени и попросить согласия на брак. Сбитая с толку и смущенная неожиданной патетической сценой, Императрица взяла икону и благословила великого князя, после чего влюбленный молодой человек исчез, произнеся несколько бессвязных слов благодарности. Однако на следующее утро разразилась буря. Великая княгиня решительно заявила, что ничего не хочет знать об этом деле, не верит в прочность этой любви и смотрит на этот роман лишь как на временное увлечение сына. Не ограничиваясь заявлением, великая княгиня немедля отправилась к Императрице и изложила ей свое мнение о происшедшем. «Неужели в России не осталось вообще никаких сословных различий? — воскликнула великая княгиня. — Сегодня это симпатичная молоденькая Игнатьева, завтра — дочь промышленника, послезавтра — какая-нибудь выскочка-служанка! Если так пойдет дальше, императорская семья потеряет всякое уважение!»

Само собой разумеется, это происшествие сразу стало излюбленной темой разговоров петербургского общества; с напряженным вниманием все следили за дальнейшим развитием событий, и, как обычно, мнения разделились. Между тем великий князь с супругой решили установить сыну годичный испытательный срок для проверки чувств, который он должен был провести за границей. Если, по истечении этого времени, чувства молодого князя останутся неизменными, они готовы были вернуться к этому разговору. «Вот увидите, — сказала мне тогда великая княгиня, — через год у него в голове будут уже совсем другие мысли!» Великий князь с самого начала расценивал увлечение сына иначе, чем его супруга, так что она его даже упрекала, будто он попал под чары молоденькой графини Игнатьевой. На это князь ответил, что, по его мнению, Михаил Михайлович вполне мог бы жениться, и так как он не имел успеха у принцесс, то было бы несправедливо запрещать ему брак с Катей Игнатьевой. Добрый великий князь уже представлял себе, как по истечении годичного испытательного срока он принимает у себя и благословляет молодую пару, только он не учел энергию своей супруги и трудности придворной жизни. В начале 1888 года молодой великий князь вернулся из-за границы, однако испытательный срок еще не кончился, и, согласно обещанию, он должен был избегать любой встречи с Катей Игнатьевой. Если пара влюбленных оказывалась на одном и том же придворном балу, великий князь никогда не входил в зал, где танцевала его невеста, а постоянно играл в карты. В кругу молодых великих князей все были на стороне влюбленного, и нередко на их вечеринках все молодые люди поднимали бокалы за здоровье Кати. В те дни Михаил Михайлович часто приходил ко мне, чтобы излить душу. «Что мне надо сделать, чтобы убедить родителей в прочности моей любви?» — то и дело спрашивал он меня. Я могла ему только дать совет терпеливо ждать, пока не окончится испытательный срок. Но проходили месяцы, а дело молодого человека не продвигалось. Великая княгиня объявила, что хочет предоставить решение Императору, и Михаил Михайлович решил обратиться к его величеству. Однажды он бросился Государю в ноги и попросил согласия на брак, на что Император ему ответил, что ему надо попытаться прийти к соглашению с «дамами», то есть с великой княгиней и Императрицей. «Если они позволят тебе жениться, — сказал Император, — я не откажу в своем согласии». Молодой великий князь даже обратился к Цесаревичу с просьбой помочь в беде, и тот не только его ободрил, но и замолвил за него слово перед отцом — Императором. После беседы с отцом престолонаследник написал молодому великому князю письмо, в котором сообщал, что дело его идет на лад. Михаил Михайлович пришел в восторг и с обычным безрассудством рассказал всем знакомым, что Император дал свое согласие на брак и все препятствия преодолены. В действительности дело обстояло далеко не так благоприятно, как казалось молодому князю. Великая княгиня категорически отказывалась даже обсуждать этот вопрос и только повторяла, что решение целиком и полностью предоставляет Императору. Император, в свою очередь, считал, что не может дать согласия на брак вопреки воле родителей жениха, и в результате невозможно было разорвать этот порочный круг. Вдобавок Государь был тогда очень занят болгарским вопросом[1025] и не имел ни малейшего желания заниматься любовными переживаниями молодого великого князя. Наконец постановили созвать семейный совет, который должен был принять окончательное решение. Как часто в те дни мне приходилось, в прямом смысле этого слова, осушать слезы Михаила Михайловича! В то время он навещал меня и обсуждал со мной свое ужасное положение, хотя у меня не было возможности помочь ему. Но я не могла удержаться от искреннего сочувствия, особенно когда он сказал мне: «Друзья советуют мне пить и ходить на вечеринки. Но все это мне так глубоко противно! Я не хочу отвлекаться, не хочу забывать!» В течение осени и следующей зимы я не могла следить за развитием романа, так как серьезно заболела и по совету друзей отправилась за границу. Еще не решив, куда мне отправиться, я получила от моей подруги М. Н. Зубовой любезное приглашение погостить некоторое время в ее загородной резиденции около Флоренции. В данных обстоятельствах приглашение меня особенно обрадовало. В начале 1890 года я решила отправиться с дочерью в Италию, а сына на это время оставить под присмотром принца Александра Петровича, который торжественно меня заверил, что будет оберегать Киру как своего родного брата. Затем, вопреки всеобщим возражениям, я сложила с себя полномочия председательницы тюремного комитета.

Предварительные приготовления к поездке заняли весь сентябрь, а 17 октября принцесса Ольденбургская[1026] сообщила мне, что только что получила телеграмму с ужасным известием, что поезд, на котором царская семья должна была вернуться из Крыма в Петербург, сошел с рельс[1027]. Только позже мы узнали о той страшной катастрофе, которую монарх со своими родными избежал только чудом. Причина беды, как это часто бывает, заключалась в русской небрежности и в неточном выполнении необходимых предписаний. По приказу Императора сразу после катастрофы началось тщательное расследование, которое показало, что в основе инцидента не было злого умысла. Поэтому Государь простил всех причастных к случившемуся должностных лиц и ограничился только увольнением министра путей сообщения[1028]. Незадолго до моего отъезда во Флоренцию я была на приеме в Гатчине и снова завтракала с императорской семьей. Государыня была все еще заметно возбуждена и с явными признаками душевного волнения рассказала об ужасных минутах, которые пережила после того, как царский поезд сошел с рельс. Ее отбросило на склон железнодорожной насыпи, и она увидела висящие над собой обломки вагона, которые грозили в любой момент упасть и подмять ее под собой. Освободившись из своего жуткого положения, она наблюдала за проведением спасательных работ и с гордостью сообщила нам о самоотверженности, которую проявили при этом ее сыновья. Самым чудесным образом спаслась маленькая великая княгиня Ольга Александровна. Когда поезд сошел с рельс, ее вырвало из рук няни и выбросило через окно. Во время падения она успела крикнуть своим нежным детским голоском: «Дорогой Бог, не дай мне умереть!» Она покатилась по насыпи и очутилась как раз перед ногами часового. Оказалось, что она не получила ни малейшей царапины, в то время как няню насмерть раздавило обломками вагона. Говорить о случившемся можно было только в отсутствии Императора, так как он был настолько потрясен пережитой опасностью и смертью многих своих надежных и верных слуг, что ничего больше не хотел слышать об этом происшествии. Мой визит в Гатчину состоялся в начале нового года, а вскоре я передала руководство тюремным комитетом Куропаткиной и отправилась в путешествие за границу, готовая к новым впечатлениям.

Вилла «Омбреллино», загородная резиденция Зубовой, стояла на возвышенности недалеко от Флоренции; здание было построено во времена расцвета итальянского искусства. Семья Зубовых купила виллу в 1874 году[1029] и оснастила ее самыми современными удобствами, включая русскую систему отопления, так что даже зимой комнаты и вестибюли были приятно прогреты. В этой великолепной резиденции подруга окружила меня самой нежной заботой, оберегая от всех трудов и хлопот и предоставляя возможность позаботиться о здоровье и дочери. Из окон моего балкона открывался вид на долину Арно и многочисленные деревеньки, отмеченные характерными башенками. Недалеко от дома находился францисканский монастырь, и почти каждый день оттуда приходил монах в коричневой рясе, чтобы совершить богослужение в домашней церкви Марии Николаевны. Все кругом было настолько итальянское, что я воображала, будто впитываю дух этой волшебной страны вместе с воздухом, которым дышу. Только изредка я покидала наш холм, чтобы спуститься в город; а там, как и во всех других городах мира, царили в основном сплетни, карточные игры, сигаретный дым и неизбежные политические споры, от которых я как раз и сбежала. Эту весну, необычно прекрасную даже для Италии, я использовала для того, чтобы с дочерью осмотреть музеи и церкви, а также совершить экскурсии по окрестностям Фьезолы, Прато и Пистойи. Моя дочь оказалась умелым проводником: перед поездкой она внимательно изучила книги и планы городов, вследствие чего нам не составило труда правильно ориентироваться в новом для нас месте. В конце мая мы покинули Флоренцию и отправились на озеро Комо и в Белладжо, где встретились с нашими старыми друзьями — семейством Г. Они представляли собой уже вымирающий вид «Boiars russes en voyage»: отец, мать, четверо маленьких детей, гувернантка, преподаватель, русская служанка, русский слуга, русский самовар и огромный багаж[1030]. Все они были приятными, культурными людьми, с которыми мы охотно предпринимали совместные экскурсии и прогулки. Через Лугано и Больцано мы отправились в Баден-Баден, где намеревались встретиться с великой княгиней Ольгой Федоровной. Я была очень рада вновь увидеть великую княгиню, проявившую ко мне такое участие; кроме того, ее сопровождала моя подруга Александра Сергеевна Озерова. Но в гораздо меньшей мере меня привлекало присутствие путешествовавшего с ними гофмейстера Эммануила Сергеевича Муханова, который никогда не был мне приятен. Очень умный и образованный человек, убежденный атеист, хладнокровный и самовлюбленный, своим прекрасным, всегда неподвижным лицом он напоминал мне Мефистофеля. Великая княгиня покровительствовала этому странному человеку с его ироничными речами, находя его интересным, однако остальные члены семьи не слишком к нему благоволили.

В Баден-Бадене я поселилась в том самом отеле «Англетер», где останавливалась шестнадцать лет тому назад, незадолго до рождения Веры. Великая княгиня со своей свитой расположилась в апартаментах отеля «Штефани». Здесь я услышала новости, касающиеся молодого Михаила Михайловича и его любовного романа. Хотя великая княгиня вовсе не касалась этой темы, Озерова мне многое рассказала. По ее словам, семейный совет в императорском дворце, ожидаемый с таким нетерпением, окончательно высказался против этого брака великого князя и, таким образом, разбил все его надежды. Александра Сергеевна сообщила мне, что несчастный влюбленный с братом Георгием Михайловичем сейчас находятся в Гейдельберге, а поскольку я и так собиралась в Гейдельберг, чтобы проконсультироваться с известным профессором Кусмаулем, считавшимся тогда одним из лучших немецких врачей, то я тотчас же отправилась туда. Прекрасным весенним утром мы с дочерью приехали в этот интересный университетский город и остановились в том же отеле, где проживали оба великих князя. Я сразу известила о своем приезде графа Граббе, друга великих князей, и выразила желание как можно скорее с ними встретиться. Когда у меня появился Георгий Михайлович, он тотчас же перешел к предмету, который в тот момент его страстно волновал. Это был тост, произнесенный Императором за князя Черногории[1031], в котором он называл его «единственным другом России». Великий князь был в восторге от такой политической демонстрации, а также от бракосочетания Петра Николаевича с принцессой Милицей Черногорской[1032]. «Единственный друг! — восклицал он снова и снова. — Как же это должно всех других вывести из себя!» Конечно, в то время ни Георгий Михайлович, ни я не понимали подлинного значения слов Императора. Мы вместе выпили чай в садовой беседке, а затем меня отвел в сторону Михаил Михайлович, чтобы излить душу. Убитый горем, полностью подавленный, он рассказал, как семейный совет все время откладывался и как вследствие совершенно неожиданного события дело вдруг приняло нежелательный политический оборот. А именно, в Петербурге появилась болгарская делегация, чтобы после отречения князя Баттенбергского[1033] предложить болгарский трон Михаилу Михайловичу! В Петербурге сразу поняли, что это предложение предназначалось не неизвестному русскому великому князю, а будущему зятю графа Игнатьева. Очевидно, определенные круги в Софии учитывали вероятность того, что граф Игнатьев, создатель Болгарии, через своего зятя сможет управлять страной. Или за всем скрывался новый ловкий ход старого Ментир-Паши? Хитрый дипломат, бесспорно, был способен вести искусную двойную игру, чтобы, с одной стороны, убедить болгар, будто коронации его будущего зятя желает сам Царь, а с другой стороны, уверить Царя, что таково желание болгарского народа. Когда прибыла делегация, у Михаила Михайловича хватило такта не принять ее. Но семейный совет, который наконец собрался под председательством Императора, был настроен еще более скептически, чем раньше, вследствие новых событий и возникших слухов. Старый великий князь Михаил Николаевич был по-прежнему изрядным оптимистом, предполагая, что при определенных условиях его сыну могут разрешить морганатический брак. В беседе с Михаилом Михайловичем он спросил его, какие из условий тот был бы готов принять, и перечислил возможные варианты: отказ от титула, высылка из России, изменение имени и т. д. Но Миша ответил: «Любые, я приму любые условия, лишь бы жениться на Кате!» На семейном совете великий князь Владимир Александрович высказался за то, чтобы разрешить Михаилу Михайловичу морганатический брак, и его супруга придерживалась того же мнения, но Императрица и великий князь Сергей Александрович были против. Когда же наконец Император объяснил своей семье смысл болгарской интриги, все единодушно выступили против женитьбы. Союз между принцем крови и графиней Игнатьевой был слишком опасным с политической точки зрения, чтобы обращать внимание на личное счастье молодого человека. Таким образом, государственные интересы победили, а просьба Михаила Михайловича была единогласно отклонена. Министр императорского двора граф Воронцов[1034] составил об этом решении протокол, копии которого были отосланы великим князьям и графу Игнатьеву. Обо всем этом мне рассказал бедный Михаил Михайлович в беседке гостиничного сада в Гейдельберге. Так как никого поблизости не было, он дал волю своим чувствам. Всхлипывая, молодой великий князь описал отчаяние, с которым принял решение семейного совета. Его подавленное состояние было настолько тяжелым, что отец испугался и взял с него обещание «не делать никаких глупостей». Михаил Михайлович на это возразил, что он слишком религиозен, чтобы наложить на себя руки, но что жизнь его навсегда разбита жестоким решением семьи. Я искренне сочувствовала отчаянию молодого человека и утешала, как только могла. Я не могла предвидеть, какой неожиданный оборот примет этот необычный роман два года спустя и какая трагедия за этим последует.

XIII

Интересный брачный проект. — Романов и Орлеанские. — «Бедный Царь Николай». — Фельдмаршал эрцгерцог Альбрехт. — Венские слухи о войне. — Изменившиеся обстоятельства в России. — Венецианский праздник в Петербурге. — Роман великого князя принимает неожиданный оборот. — Недовольство Царя. — Смерть великой княгини Ольги Федоровны. — Я становлюсь придворной дамой Императрицы

В Мариенбаде, куда я отправилась из Гейдельберга для продолжения лечения, я встретилась с многочисленными знакомыми, в том числе с Ольгой Алексеевной Новиковой. В то время она привлекала внимание своими политическими статьями, написанными на английском языке. Ольга Алексеевна принадлежала к партии славянофилов и во время неоднократного пребывания в Англии старалась развеять у иностранцев предубеждения против России с помощью брошюр и статей, в которых давала правдивое представление о своей стране. Наше Министерство иностранных дел было очень довольно ее деятельностью, так как именно в то время было особенно важно оказывать благоприятное для России влияние на английское общественное мнение. При посредничестве Ольги Новиковой я встретилась также с генералом Галифе, приехавшим в Мариенбад в сопровождении «парижской графини»[1035]. Его репутации сильно повредило принятое им в 1871 году жестокое решение казнить 17 000 революционеров. Генерал сообщил о желании жены со мной познакомиться, что вначале меня очень удивило. С ее супругом я познакомилась много лет назад у графини де Валанс, но даже не могла предположить, что он меня все еще помнит. Но очень скоро я поняла, что интерес графини был вызван не столько моей персоной, сколько моим положением при русском дворе.

Именно в то время великий князь Николай Михайлович находился в Париже, предполагая жениться на очаровательной принцессе Елене Орлеанской. Уже были начаты переговоры с Ватиканом, и Папа дал понять, что готов дать согласие на брак принцессы-католички с членом православной императорской семьи. Когда в конце года я вернулась в Петербург и встретилась с великой княгиней Ольгой Федоровной, она показала мне только что полученное письмо от сына, в котором Николай Михайлович просил указаний для своего дальнейшего поведения. Он был приглашен семьей Орлеанских в их Сhateau d’Eu[1036] и полностью отдавал себе отчет в том, что прием или отклонение этого приглашения равносильно либо формальному сватовству, либо молчаливому отказу от женитьбы. Он, однако, не хотел принимать такого важного решения, не посоветовавшись с матерью. После основательного раздумья великая княгиня мне объяснила, что совершенно точно знает, что если запретить сыну союз с французской принцессой, то он вообще не женится, так как немецкие принцессы, которых рассматривали обычно в качестве предполагаемых невест, были ему глубоко неприятны и обычно он над ними только смеялся. «Как относится к этому делу великий князь?» — осведомилась я. «Он говорит, что его отец, Царь Николай I, перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что его внук собирается жениться на внучке Короля-гражданина Луи-Филиппа. Старый Государь никогда бы не признал такой брак законным». И, улыбаясь, великая княгиня добавила, что бедному старому Царю, вероятно, так часто приходилось переворачиваться в гробу, что разом больше или меньше уже не имеет значения.

«Но, — сказала она, — я опасаюсь коварных интриг и пропаганды со стороны католиков».

Наконец все дело представили Императору, который принял решение, что Николай Михайлович не должен принимать приглашение в Сhateau d’Eu. Таким образом, с этим проектом, осуществление которого, несомненно, имело бы важные политические последствия, было покончено.

Во время моего пребывания в Мариенбаде я также познакомилась со старым австрийским фельдмаршалом эрцгерцогом Альбрехтом, победителем при Кустоци[1037]. Фельдмаршал любил ухаживать за молодыми дамами и иногда подсаживался за наш стол, чтобы с нами пообедать. Одна дама, приехавшая из Вены, с которой мы часто встречались, однажды сказала мне: «Именно этот военачальник в случае войны поведет наши войска против ваших». Когда я с удивлением спросила, считает ли она войну неизбежной, дама ответила, что военное столкновение между Россией и Австрией неминуемо, и она может только уповать на то, что это произойдет как можно позже. Конечно, мнение дамы, не слишком хорошо осведомленной в политических делах, можно было не воспринимать серьезно, тем не менее я предположила, что в австрийских правительственных кругах действительно обсуждалась возможность войны с Россией. Только теперь я начала понимать, какую опасность представлял для России успех смелой комбинации графа Игнатьева, и по-настоящему оценила мудрость нашего Императора, предотвратившего своим решением возможные осложнения. По сравнению с неизмеримыми бедствиями, которые могла повлечь за собой война, личная судьба молодого великого князя Михаила Михайловича не имела значения.

После того как мое лечение было благополучно закончено, мы вернулись в Россию и, задержавшись в Петербурге лишь на короткое время, поехали навестить мою сестру[1038] в Майоренгоф[1039], а затем сняли на два последних осенних месяца загородный дом в Царском Селе. Павловский дворец в то время занимала великая княгиня Александра Иосифовна с семьей и больным великим князем[1040], который страдал от последствий апоплексического удара, случившегося прошлой зимой, после того, как был заключен брак между его внучкой, греческой принцессой Александрой Георгиевной, и великим князем Павлом Александровичем[1041]. Следующий удар лишил его речи и способности двигаться, так что ему приходилось ездить в небольшой коляске. Теперь он, прежде такой блестящий и занимательный собеседник, находясь в полном сознании, был парализован и мог издавать только нечленораздельные звуки, значения которых никто не мог понять. Неудивительно, что в сложившихся обстоятельствах замок производил мрачное, безрадостное впечатление. Великая княгиня Александра Иосифовна по возможности избегала показываться на глаза супругу, так как ее присутствие раздражало его. Расстроенная княгиня искала утешение в нежном внимании детей, делавших все возможное, чтобы помочь матери в это тяжелое время. Несчастный больной лежал в боковом крыле великолепного замка и спал, охраняемый своим адъютантом, или издавал ужасные звуки, которые никто не понимал и не желал понимать.

Когда к началу зимнего сезона я вернулась в Петербург, то заметила при дворе некоторые перемены: в феврале 1888 года умерла княгиня Кочубей и ее место заняла графиня Анна Дмитриевна Строганова, кроме того, после бракосочетания великого князя Павла Александровича образовался новый небольшой двор. Меня представили молодой великой княгине Александре Георгиевне, которая произвела на меня очаровательное впечатление, было заметно, что в наши темные ноябрьские дни она испытывала тоску по теплой Греции. Она была очень бледна и тяжело переносила свою беременность. Миш-Миш, как мы называли Михаила Михайловича, все еще находился за границей. Родные взяли c него слово не предпринимать ничего, что могло бы привести к браку с Катей Игнатьевой. Поэтому в придворных кругах интерес к его бурному роману временно затих. Зима проходила с обычными приемами и празднествами, среди которых мне особенно запомнился венецианский праздник у великой княгини Екатерины. Принцесса Елена взяла на себя управление музыкальной частью и весьма бойко дирижировала любительским хором[1042]. Апогеем праздника стал пир, который в точности воспроизводил известную картину Тициана[1043]. К участию в этой живой картине были приглашены самые красивые дамы столицы, выдающиеся деятели искусства и художники во главе с Рубинштейном, Липгардтом и графом Соллогубом, которые составляли единый сплоченный комитет, разработали и разучили представление вплоть до мельчайших деталей. План был очень сложным, так как после пира должны были следовать исторические танцы. Поэтому требовались бесчисленные репетиции, и почти каждый вечер большая компания собиралась для этого в Михайловском дворце. Мы все были очень довольны, когда начали замечать, как постепенно из первоначального хаоса возникает художественный ансамбль. Благодаря затраченным усилиям и напряженной работе представление имело полный успех.

Однажды в мартовское воскресенье, как обычно явившись на завтрак в новый Михайловский дворец[1044], я нашла великую княгиню в особенно хорошем расположении духа. Смеясь, она рассказала мне, что недавно ее хотели убедить поехать ночью в ресторан к цыганам, чтобы послушать их знаменитые песни. Затем мы заговорили о ее предстоящей поездке в Крым, и великая княгиня предложила мне пожить несколько недель в пустующем дворце в Павловске, чтобы там отдохнуть. Когда в тот день я с ней расставалась, то не могла и предположить, какой удар ее постигнет. На следующий день великий князь Николай Михайлович принял графа Граббе, который только что вернулся из Канн и привез несколько писем Михаила Михайловича к членам императорской семьи. В этих письмах молодой великий князь сообщал родным, что несколько недель назад сочетался браком с графиней Меренберг. Тайна так тщательно скрывалась, что до этого момента никто, кроме матери невесты[1045], умной молодой дамы, ничего об этом не знал. Михаил Михайлович просил брата, чтобы тот деликатно известил родителей о состоявшемся событии. Когда в тот день великая княгиня вернулась домой с прогулки, Николай Михайлович встретил ее на лестнице и передал письмо брата. Можно представить, какое ошеломляющее впечатление произвело на нее это сообщение! Я еще ничего не знала об этих событиях, когда на следующий день отправилась на праздник кавалергардов в Аничков дворец. Я увидела великую княгиню только после окончания парада, и краснота ее обычно бледных щек, как и тревожный блеск глаз, сразу бросились мне в глаза. Едва увидев меня, она поспешила навстречу и сказала: «Полагаю, Вы еще ничего не знаете о сюрпризе, который преподнес нам Миша, — он женился!» — «Сочетался браком? — воскликнула я пораженно. — С молодой Игнатьевой?» — «Вовсе нет! С молодой Меренберг! По-видимому, это его новая страсть. Я же Вам говорила с самого начала, что он сам не знает, чего хочет. Однако весь ужас в том, что он дал слово Императору ничего подобного не предпринимать, а теперь нарушил обещание!» Больше всего родителей возмущало последнее обстоятельство, к тому же они опасались недовольства Государя. Этот страх оказался небеспочвенным: Император лишил великого князя права носить военный мундир, а также званий флигель-адъютанта и шефа полка. Наказание должно было последовать немедленно, и соответствующий высочайший указ был опубликован утром в газете. Великий князь Михаил Николаевич, солдат до мозга костей, глубоко страдал от назначенного сыну дисциплинарного наказания. Несколько дней спустя я обедала с великокняжеской четой в последний раз перед их отъездом и обратила внимание, что великий князь на протяжении всей трапезы молчал, в то время как его супруга беспрерывно с саркастичной насмешкой говорила о сыне.

«Можете себе представить, — сказал мне позже великий князь, — как это действует на меня! Я ужасно страдаю!» Я с состраданием посмотрела на него и спросила, почему он терпит такую мучительную для него тему разговора. «Потому что, — ответил он, — для моей супруги большое облегчение выговориться, для меня же, напротив, это смерти подобно!»

Я оставалась наедине с великой княгиней до десяти часов вечера, и она изливала мне душу, потом любезно, почти нежно, попрощалась со мной и той же ночью уехала из Петербурга. Но только поезд миновал Харьков, у нее случился сердечный приступ, и пришлось вернуться в город. Состояние великой княгини настолько быстро ухудшалось, что ее супруга пришлось по телеграфу срочно вызвать к постели больной. Но когда великий князь с сыновьями прибыл в Харьков, было уже слишком поздно. Она умерла 31 марта, так и не увидев больше при жизни никого из своей семьи. Ее смерть явилась трагическим результатом любовного романа Михаила Михайловича.

Отношения великого князя с его семьей стали еще более натянутыми после того, как Михаил Михайлович, под влиянием тещи, отказался присутствовать на похоронах великой княгини. Очевидно, старая графиня Меренберг не доверяла силе характера зятя и боялась, что он, оказавшись под влиянием своей семьи, может позволить уговорить себя расторгнуть брак. Любой, кто знал Михаила Михайловича, должен был признать, что она со своей точки зрения рассудила правильно, однако такое оскорбление привело к полному разрыву великого князя с императорской семьей. Получив печальное известие, я сразу же выехала из Москвы в Харьков и там застала только что овдовевшего великого князя у гроба супруги. Мы все приняли участие в панихидах, которые проводились дважды в день, и я с удовлетворением отметила, что глубокое религиозное чувство помогает великому князю пережить тяжелые дни скорби и затем снова решительно приступить к исполнению служебных обязанностей. Я тоже глубоко переживала потерю женщины, чье доброе участие поддерживало меня в самые тяжелые дни моей жизни.

Вскоре после похорон я совершенно неожиданно получила портрет Императрицы и назначение на должность ее придворной дамы. Так как ни по возрасту, ни по положению я не могла претендовать на такую почетную должность, милость, дарованная ее величеством, наполнила меня радостью и удовлетворением. Конечно, мое назначение еще больше взволновало моих недоброжелателей. Я сразу написала Императрице, благодаря ее за оказанную мне высокую честь.

XIV

Покушение на Цесаревича. — Настоящее русское «дворянское гнездо». — Голод в деревне. — Организация помощи графом Толстым. — Споры о католицизме и православии. — Карьера отца Августина. — Визит Иоанна Кронштадтского. — Паломничество благочестивых крестьян. — Неприятный спор. — Строительство деревенской церкви

29 апреля, в день рождения великого князя Сергея Александровича, мы все собрались в его дворце. Это был последний день его пребывания в Петербурге, так как великий князь должен был уехать в Москву, где ему предстояло занять пост генерал-губернатора, и после его отъезда дворец его должен был опустеть. В этот день гофмейстерина его жены[1046] также в последний раз исполняла свои обязанности, так как ее переход в католичество делал невозможной дальнейшую службу при дворе великого князя, особенно в православной Москве. Во время праздника Императрица пригласила меня к себе в Гатчину, и я, как всегда, с большой радостью приняла это приглашение. Как же я испугалась, когда нашла Императрицу в слезах! Я узнала причину, только когда она показала мне телеграмму, в которой сообщалось, что на Императора, который вместе с Цесаревичем находился в это время в Японии, было совершено покушение и что Цесаревич получил удар саблей по голове. Неточность телеграфного сообщения привела Императрицу в состояние крайнего беспокойства, так как она боялось, что рана сына могла быть намного опаснее, чем это следовало из телеграммы. Вскоре, к счастью, оказалось, что волнение было напрасным и опасный инцидент не повлек за собой никаких последствий. Конечно, шрам у Цесаревича остался на всю жизнь и был с тех пор отчетливо виден как постоянное напоминание будущему Императору о коварстве японцев.

В начале лета я поехала с сыном в Москву, чтобы он мог хорошо отдохнуть на каникулах. Мы посетили французскую выставку, которая в том году проводилась в Москве[1047], обедали в ресторанах, где выступали известные цыганские оркестры, и осмотрели все исторические достопримечательности древней русской столицы. Затем Кира уехал в свой полк, а я с дочерью Верой поехала навестить наших друзей Барятинских в их поместье Груновка, расположенном на границе Курской и Харьковской губерний[1048]. Оно славилось не только удачным местоположением, но и великолепием жилых построек и конюшен и по праву считалось одной из красивейших усадеб России. В просторном дворце, построенном на холме, размещалась художественная галерея, в которой были произведения известных художников, семейные портреты и скульптуры, там же находилась тщательно составленная большая библиотека. Дом был окружен небольшими садами, которые естественно переходили в огромный дубовый лес, в котором князь Барятинский проложил прекрасные дороги, так что можно было часами гулять по великолепному лесу. Пребывание в Груновке доставляло мне огромное наслаждение. Здесь меня привлекала не только чудесная природа, я также была очарована артистической и интеллектуальной атмосферой, царящей в этом доме и пронизывающей все вокруг. Нередко князь читал нам отрывки из переписки брата с Императором Александром II[1049], в которой они откровенно обсуждали многие политические проблемы. Написанные правильным французским языком, письма фельдмаршала Барятинского порой содержали почтительную, но откровенную критику решений Императора, в то время как в письмах Александра, даже в мелочах, сквозило страстное желание принести благо своему народу. Так приятно прошло лето, а с приближением осени я начала необходимые приготовления, чтобы вывезти в свет мою дочь. Она быстро приобрела друзей среди ровесников, которым нравилась своей детской непосредственностью, неподдельной скромностью и, не в последнюю очередь, умением разбираться в научных вопросах. Ее милое личико с большими черными глазами было очень привлекательным.

Светский сезон этой осенью и зимой явно не удался вследствие массового голода, охватившего некоторые губернии, так что пришлось запретить официальные праздники. Из губерний поступали все более и более пугающие сообщения об ужасном экономическом положении крестьян. Правительство помогало, как могло, а частные лица организовали в разных местах помощь голодающим, центром был пункт помощи, организованный графом Львом Николаевичем Толстым[1050].

Устроив свою дочь у друзей в Царском Селе, я отправилась на один день к ее величеству в Петергоф, а затем на два дня к великой княгине Екатерине в Ораниенбаум. После этого я поспешила в наше поместье Степановское, куда пригласила подругу, княгиню Елизавету Григорьевну Волконскую. Княгиня была вынуждена покинуть свое поместье Павловка[1051], потому что там господствовала холера, а я была рада на несколько недель оказать ей гостеприимство. Елизавета Григорьевна привезла с собой рукопись своей новой книги о церкви, в которой она опровергала критические замечания со стороны духовной академии на свое первое сочинение[1052]. Она зачитывала мне некоторые пассажи и вызывала восхищение не только своим блестящим умом, но и обширными познаниями в области религии и истории. Хотя в это время обращение княгини в католичество еще не завершилось, я отчетливо поняла, что она уже душой и телом принадлежит римской церкви. Из ее разговоров мне стало ясно, что, однако, несмотря на свою ученость, она никогда полностью не понимала истинного уклада и сущности православия, и это натолкнуло меня на мысль вызывать ее на дискуссию с отцом Августином.

Отец Августин, в прошлом монах-бенедиктинец, был во всех отношениях заметной личностью. Он происходил из семьи французского графа, волею случая оказался в Киеве, где познакомился с учением и обрядами православной церкви. Как ни тяжело ему было оставить родителей и родину, он тем не менее, следуя своим убеждениям, поступил в православный монастырь. В чужой стране, язык которой едва понимал, с новым и непривычным климатом, как, впрочем, и условиями жизни, он с терпением и cамоотвержением стал вести жизнь, соответствующую новым убеждениям. Отцу Августину удалось освоиться, и благодаря своей доброте он приобрел множество друзей в Киеве. Восемнадцать лет спустя обер-прокурор Синода, всемогущий Победоносцев, приехал в Киев на празднование девятисотлетия русской христианской церкви[1053] и обратил внимание на скромного отца Августина. Всегда стремясь помогать талантливым и деятельным священникам, Победоносцев сразу же перевел его на более высокую церковную должность в Петербург, где вскоре после этого я с ним и познакомилась. Он занимал в здании Синода три комнаты, заставленных книгами от пола до потолка. У отца Августина можно было найти самые редкие и ценные издания, на приобретение которых он жертвовал большую часть своего скромного жалованья. Мы быстро подружились, и он даже провел все лето у меня в гостях в Степановском. Но мой план вызвать его на диспут, чтобы опровергнуть взгляды княгини Волконской, не осуществился, потому что он чувствовал себя больным и усталым и, кроме того, был занят научным изучением эпохи раннего христианства. Сбор необходимого материала отнимал столько времени, что отец Августин вежливо, но твердо отклонил мое предложение.

В тот день, когда Лиза Волконская после причастия и горячей молитвы в моей маленькой домашней часовне покинула меня, я получила телеграмму, извещающую о скором приезде отца Иоанна Кронштадтского. Эта телеграмма была ответом на приглашение, которое я послала уважаемому священнику. Его приезд меня очень обрадовал, так как я почти не осмеливалась надеяться, что отец Иоанн окажет мне честь своим посещением. Я знала, насколько мой гость нуждается в отдыхе, и сделала все возможное, чтобы сохранить в тайне его визит, поэтому я строжайше запретила управляющему рассказывать кому-либо о визите отца Иоанна. Мои распоряжения были выполнены, и поэтому, когда отец Иоанн подъехал к дому, никто не обратил на это никакого внимания. Я ожидала его приезда, стоя на балконе, и сразу же поспешила его встретить. Едва я успела с ним поздороваться, как он сообщил, что на следующее утро должен уехать. «Разве такое возможно? — пораженно воскликнула я. — Вы только что прибыли и хотите сразу нас покинуть? Куда Вы едете?» — «Назад в Петербург. По дороге я хотел бы посетить один монастырь, затем из Петербурга я должен ехать в Ревель, где пятнадцатого августа должен освятить новый собор. Губернатор князь Шаховской настоятельно просил меня об этом», — ответил он. «Батюшка, я даже не знаю, как Вас благодарить! Вместе с тем мне страшно неудобно, ведь Вы предприняли такую утомительную поездку, только чтобы доставить мне удовольствие». — «Ничего страшного, — ответил ласково отец Иоанн, — я отдыхаю во время поездки, и, кроме того, для меня радость навестить Вас». Нам не удалось долго беседовать, потому что хотя отец Иоанн и не был узнан сразу по прибытии, но весть о его присутствии тотчас распространилась с невероятной быстротой. Все стали сбегаться издалека: крестьяне оставили работу на полях, телеги и повозки всякого рода пришли в движение, толпы пешеходов заполонили дороги, ведущие к нашему дому. Купцы, священники, монахи, больные и парализованные — все прибывали из самых отдаленных местностей в таком количестве, что даже местная полиция всполошилась. Я сразу предоставила отцу Иоанну для службы нашу часовню, которая не только вся очень быстро заполнилась людьми, но и во дворе стояли толпы народа с обнаженными головами, в то время как отец Иоанн читал Святое писание. К вечеру толпа рассеялась, и люди расположились на отдых на землях нашей усадьбы, так как отец Иоанн пообещал, что перед отъездом утром совершит богослужение, и, конечно, никто не собирался уходить домой. Тем временем в моей гостиной несколько моих друзей и соседей собрались вокруг батюшки, который оживленно со всеми беседовал. Среди гостей находился игумен Арсений из Старицкого монастыря, который с бестактностью, которая меня очень тяготила, начал расспрашивать нашего дорогого гостя, кто был его учителем и каким образом он достиг своего нынешнего положения. Отец Иоанн отвечал кротко и спокойно, что никогда не имел никакого учителя, кроме писаний святых отцов церкви, и всегда руководствуется только силой молитвы. Тем не менее, к моему большому огорчению, игумен все не мог остановиться. «Знаешь ли ты, — говорил он, — что находишься на опасном пути? Твоя слава распространяется по всему миру и уже сегодня больше славы Спасителя. О нем некогда говорила только маленькая Палестина, тебя же знают на всем земном шаре — даже в Америке! Знаешь такое изречение: горе вам, если ваше имя больше, чем ваши дела?» Далекий от того, чтобы рассердиться на подобную грубость, отец Иоанн отвечал с такой сдержанностью и скромностью, что игумен наконец успокоился и затем попросил у него разрешения исповедаться. Всю ночь напролет раздавался звон колокольчиков, когда снова и снова прибывали очередные повозки со всей окрестности. Люди искали пристанища в комнатах моей прислуги, и те, кому не удавалось его найти, проводили часы до рассвета, заснув в чистом поле. Когда вот-вот должно было начаться богослужение, толпа из нескольких тысяч молящихся окружила часовню, среди них множество больных, инвалидов, глухих и немых. Отец Иоанн поговорил с каждым, кто к нему подходил, сам пошел в толпу и терпеливо отвечал на каждый вопрос. Наконец мне удалось на несколько минут проводить его в мой кабинет, где я тщательно заперла дверь и занавесила окна. Я уговаривала его присесть и заклинала не доводить себя до полного изнеможения. «Я должен каждый день служить обедню, — спокойно ответил мне отец Иоанн, — и если я чувствую, что Святой дух действительно пребывает со мной во время молитвы, то в такой день я могу идти повсюду: и в дворцы, и в хижины. Если такого не случается, то я никого не принимаю, так как без благодати Святого духа не чувствую способности помогать другим». После того как отец Иоанн уехал, я созвала всех своих крестьян и представила им давно задуманный план, который обсудила также и со святым отцом. Я хотела упразднить объединение наших прихожан с жителями соседнего села и построить церковь в нашей деревне, такую, как была в прежние времена. Крестьяне очень увлеклись этим планом, и когда необходимые формальности были выполнены, каждый как мог стал помогать в строительстве церкви. Одни на лошадях доставляли материал к месту строительства и выполняли строительные работы, другие внесли свою лепту деньгами, и таким образом постройка церкви, которую мы через два года освятили, действительно стала результатом общих усилий.

XV

Помолвка великой княгини Ксении Александровны. — Опасная болезнь Императора. — Планы женитьбы Цесаревича. — Первоначальная сдержанность императрицы. — Вильгельм II в качестве брачного посредника. — Совет Королевы Виктории. — Прощание с умирающим Императором. — Последние дни Александра III

Первым светским событием зимы 1893 года стала помолвка дочери Императора Ксении Александровны с великим князем Александром Михайловичем. Объявление об этом ни для кого не явилось сюрпризом, так как союза этого давно ожидали, тем не менее, случившееся было с радостью воспринято всеми, особенно родителями молодой пары, которые всегда мечтали об их свадьбе. Императрица вела себя в этой ситуации как истинная мать, испытывающая жгучую ревность при мысли, что должна доверить своего ребенка какому-то чужому мужчине. Она очень долго беседовала со мной на эту тему, зная, что совсем недавно я испытывала то же самое, когда выдавала дочь замуж за графа Дмитрия Николаевича Татищева[1054], и потому с полным пониманием могла отнестись к чувствам Императрицы.

Между тем темные тучи нависли над царским двором: когда осенью Император вернулся из Дании, он плохо выглядел, у него были все признаки серьезной болезни. Он похудел, лицо его стало бледным, а глаза выражали глубокую усталость; приступы носового кровотечения, по мнению врачей, указывали на начало болезни печени. Кроме того, зимой Император заболел инфлюэнцей, и было сочтено необходимым вызвать из Москвы известного доктора Захарьина. Хотя от публики все это скрывали, все-таки просочились слухи, что врач считает состояние Императора критическим и настоятельно рекомендует ему полный покой. Полагая, что знание правды заставит Императора соблюдать медицинские предписания, Захарьин, не щадя его, честно сообщил ему о серьезности его состояния. К сожалению, результат этого шага был совсем не тот, которого ожидал доктор: сначала Император впал в депрессию, а затем решил краткое время жизни, оставшееся в его распоряжении, посвятить исполнению необходимых и неотложных обязательств. Болезнь Императора заставила ускорить решение важного и весьма щекотливого дела. Наследник престола Николай Александрович намеревался сочетаться браком с принцессой Алисой Гессенской. Поскольку окончательное решение об их женитьбе еще не было принято, грозящая опасность кончины Императора потребовала быстрых действий.

Принцесса Алиса впервые побывала в России в возрасте двенадцати лет, чтобы присутствовать на бракосочетании своей сестры Елизаветы с великим князем Сергеем Александровичем. С тех пор она еще дважды навещала сестру: однажды — в Петербурге и в другой раз — в поместье Ильинском[1055]. Уже тогда распространились слухи, что она избрана в супруги Цесаревичу. Ее сестра, великая княгиня Елизавета, как и дармштадтский двор, желали этого брака, но Императрица сначала относилась к этому плану отрицательно, так как хотела уберечь сына от чужих влияний. Она даже запретила престолонаследнику ехать в Ильинское в то время, когда он предполагал встретиться с Алисой. То обстоятельство, что Цесаревич, послушный желанию матери, не приехал в Ильинское, очень обидело честолюбивую принцессу Алису, которая решила, что ее надежды стать в будущем русской Императрицей разбились вдребезги. Глубоко разочарованная, она вернулась в Дармштадт и стала готовиться к конфирмации[1056]. Но оказалось, что Цесаревич был не в силах забыть гессенскую принцессу и решительно отверг все другие предложения о женитьбе, поэтому Императрице самой пришлось предпринимать шаги для осуществления помолвки сына с гессенской принцессой Алисой. Можно себе представить удивление петербургского двора, когда из Дармштадта в Россию пришел вежливый отказ. Принцесса Алиса объясняла свое решение тем, что она уже конфирмована и потому не может перейти в православную веру. Далекий от того, чтобы довольствоваться подобным объяснением, Цесаревич решил действовать энергично и немедленно отправился в Гессен, где в то время гостили многие августейшие особы: помимо нескольких немецких принцев и принцесс здесь находились также английская Королева Виктория и Вильгельм II. Вначале Алиса твердо держалась принятого решения, но Вильгельм II устроил так, что остался один в салоне с юной парой и великой княгиней Марией Павловной. Затем Вильгельм II с великой княгиней удалились, и таким образом осуществилось свидание молодых людей tête-à-tête[1057], которое привело к желаемому результату: Алиса объяснила, что хочет еще раз обдумать предложение Цесаревича и обсудить вопрос со своей бабушкой, Королевой Викторией. Королеве не составило труда убедить принцессу в том, что она, не боясь угрызений совести, может перейти в православие, поскольку нет большой разницы между двумя христианскими вероисповеданиями. Разве протестанты, так же как и православные, не верят в одного и того же Христа и одно и то же евангелие? После этого принцесса Алиса дала свое согласие и уже начала под руководством отца Базарова, который в это время был православным священником русского посольства в Штутгарте, изучать основы православия. Когда же оказалось, что отец Базаров не в состоянии преодолеть влияние протестантских пасторов на принцессу, было решено дать ей в учителя отца Янышева, которому наконец удалось убедить молодую девушку в истинности православной веры. Как он позднее мне рассказал, это явилось нелегким делом, так как он каждый раз убеждался, какими точными и глубокими знаниями принцесса обладала во всех религиозных вопросах.

Весной 1894 года было официально объявлено о помолвке Цесаревича, а через несколько месяцев в Петергофе состоялось бракосочетание великой княгини Ксении Александровны с Александром Михайловичем. Император присутствовал на этом торжестве и поразил всех своим болезненным видом. Этому не приходилось удивляться, потому что зимой один бал следовал за другим вплоть до самых пасхальных праздников, но по какой-то непонятной причине Император, несмотря на предписания врачей, не был избавлен от присутствия на них. Как часто на этих балах, находясь во время званого ужина за столом Императрицы, я с грустью следила за Императором, в то время как он переходил от одного стола к другому, учтиво приветствуя друзей и пытаясь скрыть свой печальный взгляд за благосклонной улыбкой. Я знала, насколько его утомляли эти увеселения, особенно если учесть, что часто ему приходилось работать до глубокой ночи. Часто у него на лбу выступал холодный пот, и несколько раз он был на грани обморока. Так как он по-прежнему внимательно изучал все доклады министров, Императрица пригласила их однажды к себе и попросила поберечь Императора и представлять только самые важные и срочные документы. «Докладывайте ему только о сути каждого дела! — умоляла Императрица. — Не забывайте, что Император болен и не может выдержать слишком большого объема работы!» Императрица рассказала мне о своей беседе с министрами и с глубокой грустью добавила, что только Делянов проявил настоящее понимание и сочувствие. «Всех остальных, — заметила она, — в первую очередь интересовала их собственная власть, а вопрос здоровья и жизни Императора был для них на втором плане!»

Последний раз я видела Александра III на праздничном представлении в петергофском театре[1058]. В парке перед театром были поставлены столы, и там во время антракта подавался чай. К моему удивлению, Император неожиданно сел за мой стол. Разговор зашел о бракосочетании великой княгини Ксении Александровны. «Я знаю, — сказал он, улыбаясь, — как тяжело вам было расставаться с вашей дочерью, и значит, вы легко поймете, как нам с Императрицей без нашей дочери бывает грустно на душе». Когда я попросила его величество разрешить мне уехать тем же вечером, потому что хотела вернуться в свое имение, он сказал: «Вы едете в деревню? Какая же Вы счастливая! Там должно быть теперь так прекрасно и спокойно — можно по-настоящему отдохнуть!» В его голосе слышалась такая невыразимая усталость, что я почувствовала угрызения совести. Император, который никогда не ведал усталости и утомления, теперь говорил такое! Я объяснила, что дочь ожидает меня в деревне, на это он ответил, что прекрасно понимает, с каким нетерпением я жду встречи с ней. Затем мы расстались: он — с самыми искренними словами прощания, а я — с предчувствием, что никогда больше его не увижу. Вскоре состояние Императора настолько ухудшилось, что сразу после большого парада в Царском Селе он был вынужден немедленно уехать на отдых в Ливадию, в Крым. Но даже там болезнь так неумолимо прогрессировала, что к постели Императора срочно пригласили не только самых известных врачей, но и отца Иоанна Кронштадтского. Вся Россия и весь мир, затаив дыхание, с искренним сочувствием следили за последними днями угасающей жизни Императора. Когда Алиса Гессенская прибыла в Ливадию, Император, собравшись с силами, сам принял будущую невестку. Через несколько дней, 20 октября 1894 года, он умер. Его смерть вызвала повсюду такую скорбь, какая редко сопровождала кончину какого-либо монарха.

XVI

Печальное прибытие новой Царицы. — Мой первый прием у Императрицы Александры. — Подготовка к коронации. — Въезд в Москву. — Я получаю очень ответственное поручение. — Генеральная репетиция коронации. — Неловкий парикмахер. — Большие празднества в Москве. — Обручение итальянского престолонаследника. — Катастрофа на Ходынском поле. — Волнение великих князей. — Зарубежная поездка императорской четы

Некогда принцесса Алиса Гессенская, а ныне Александра Федоровна, супруга нового Императора России, прибыла в столицу вместе с погребальным кортежем, доставившим тело умершего Императора в Петербург. 14 ноября 1894 года в Зимнем дворце состоялось ее бракосочетание с Николаем Александровичем. Молодая Императрица, высокая, стройная и обладавшая величественной внешностью, производила такое сильное впечатление, что находившийся рядом с ней Император казался почти незначительным. Статс-дамой и обер-гофмейстериной новой Императрицы была старая княгиня Голицына[1059], очень импозантная дама, воспитанная в духе Николая I и крайне отрицательно относившаяся ко всяким либеральным идеям. Прямо после бракосочетания императорская чета отправилась в Аничков дворец и заняла там небольшие покои, в которых будущий Император провел детство с братом Георгием[1060]. Уже через несколько дней Императрица начала по очереди принимать придворных дам, и мне первой выпала честь предстать пред ее величеством. Она сразу произвела на меня очень приятное впечатление, хотя я скоро поняла, что ее почти болезненная застенчивость мешает ей держаться свободно и естественно, показывая себя такой, какой она была на самом деле. Сознание своего высокого положения, казалось, ее смущало, во время приемов лицо ее от волнения покрывалось красными пятнами, а когда она говорила, то судорожно кивала головой. Ей было трудно подбирать нужные слова и вести непринужденную приятную беседу. Многие истолковывали поведение Императрицы как высокомерное, и вскоре при дворе образовалась враждебная ей партия, члены которой явно были на стороне Императрицы-матери — всегда любезной, хорошо знающей светский этикет Марии Федоровны.

Приближался день коронационной церемонии в Москве. Но уже во время приготовлений стали возникать трудности и разногласия: великий князь Сергей Александрович, генерал-губернатор Москвы и зять новой Императрицы, страстно желал сам провести все приготовления к коронации. Его честолюбие было сильно задето, когда он узнал, что Министерство двора оставило за собой право главного распорядителя церемонией. Глубоко обиженный князь заявил, что в таком случае он возлагает всю ответственность на министра, хотя отдельные приготовления входят в его обязанности генерал-губернатора, кроме того, сам он покинет Москву. Из-за этого конфликта Царь оказался в очень затруднительном положении и пытался примирить соперничающие стороны. При его посредничестве удалось прийти к компромиссному решению, когда одни обязанности были возложены на генерал-губернатора, а другие — на Министерство двора. Это совершенно неоправданное разделение обязанностей немало способствовало общей неразберихе, следствием которой стала роковая катастрофа на Ходынском поле.

В апреле я тоже поехала в Москву и остановилась в родовой усадьбе Куракиных у Красных ворот, в доме брата. В тот день, когда императорская чета должна была прибыть в Москву, у меня неожиданно появились фрейлина Васильчикова[1061] и княжна Барятинская[1062] и сообщили, что княгиня Голицына неудачно упала, повредила ногу и поэтому не смогла приехать в Москву для выполнения своих обязанностей. Их величества попросили меня замещать обер-гофмейстерину и исполнять ее обязанности вплоть до выздоровления княгини. Я была очень смущена таким приглашением, так как почти ничего не знала о коронационной церемонии. Но отказ был невозможен, и я в отчаянии решилась поговорить с Императрицей и попросить совета. На следующее утро я поехала в Петровский дворец, где императорская чета намеревалась оставаться до торжественного въезда в Кремль. Сначала часовые не хотели меня пропускать, потому что у меня не было пропуска, однако, после того как я назвала свою фамилию и объяснила, что ее величество вызвала меня к себе, они пропустили меня. Императрица очень любезно меня приняла, дала некоторые указания и предоставила в мое распоряжение покои княгини Голицыной. После аудиенции я разыскала обер-гофмаршала графа Бенкендорфа и сообщила о моем новом назначении. Затем я поехала в Кремль и нанесла визит графине Строгановой[1063], обер-гофмейстерине Императрицы-матери, чтобы поговорить с нею о необходимости наших совместных действий.

Через несколько дней состоялся торжественный въезд их императорских величеств в Кремль, в котором принимала участие вся свита. Царь, как все великие князья и иностранные принцы, ехал верхом на лошади, в то время как дамы вместе с Императрицей-матерью ехали в золоченых каретах. Это было великолепное зрелище, особенно когда собравшийся народ стал криками «Ура!» приветствовать их величества в то время, как они проследовали через Красные ворота. Приближался день коронации, а княгиня Голицына все еще не прибыла в Москву. Меня охватило тревожное предчувствие, что я не смогу как следует укрепить корону на голове Императрицы. Со страхом я вспомнила, как на коронации Александра II статс-дама не смогла правильно укрепить корону[1064]. Мои опасения переросли в уверенность, когда Императрица пригласила меня к себе и попросила провести с ней репетицию момента возложения короны на ее голову. «Княгиня Голицына не приедет, — сказала она, — я думаю, что вам придется это сделать. Пройдемте в мою туалетную комнату». В покоях Императрицы мы застали Императора, который, явно нервничая, курил одну сигарету за другой. Там же находился и парикмахер Императрицы. На столе лежал большой футляр, из которого Император вынул усыпанную бриллиантами корону и надел ее на голову супруге. Затем подошел парикмахер, взял бриллиантовую шпильку и, объясняя мне, как надо действовать, воткнул ее в волосы Императрицы. Вдруг она пронзительно закричала и вскочила с кресла. Оказалось, что на голове Императрицы проходил чувствительный нерв, каждое прикосновение к которому вызывало нестерпимую боль. Ужасно испуганная, я спросила себя: «Если даже парикмахер, причесывающий Императрицу каждый день, может совершить такую оплошность, как мне удастся этого избежать?» Но гораздо труднее оказалось надеть на плечи Императрицы царскую мантию, чрезвычайно тяжелую из-за украшавших ее драгоценных камней и золота[1065], которую надо было очень сложным образом застегнуть под подбородком. Хотя камеристка Императрицы, графиня Герингер, объяснила мне последовательность действий вплоть до мельчайших деталей, а я усердно практиковалась и запоминала порядок движений, тем не менее я совершенно не была уверена в себе. К счастью, во время коронации все прошло хорошо, без каких-либо происшествий. Сопровождаемая княгиней Барятинской, баронессой Будберг и только что назначенной статс-дамой графиней Пален[1066], я взошла на помост, Императрица преклонила колени, Император возложил ей на голову корону и, напоминая о прошлом инциденте, прошептал мне: «Осторожнее!» Мне удалось избежать чувствительного места на голове Императрицы и правильно укрепить корону. Затем я справилась с застежкой царской мантии и с легким сердцем и чувством удовлетворения спустилась с помоста. Когда вечером я вернулась в свои покои и выглянула из окна, моему взору предстала впечатляющая картина: колокольня Ивана Великого была так ярко освещена, что казалось, будто она целиком погрузилась в море огней, от блеска которых в моей комнате сделалось светло как днем.

Празднества, следующие за коронацией, шли своим чередом, но закончились неожиданным событием, имеющим важное политическое значение: молодой итальянский наследник престола познакомился здесь с принцессой Еленой Черногорской, сразу же влюбился и по возвращении домой сообщил родителям, что хочет на ней жениться. Сначала королевская чета Италии[1067] была против союза с маленьким королевским домом Черногории, который они не считали равным себе, однако принц настоял на своем выборе, и Король дал согласие на брак[1068].

На 18 мая был назначен большой народный праздник на Ходынском поле, во время которого предполагалось раздавать народу подарки. Каково же было наше потрясение, когда, прибыв на место праздника, мы узнали об ужасной трагедии, произошедшей утром. Вследствие плохой организации толпы простонародья попали в такую давку, что тысячи людей упали в глубокий ров, где задохнулись, или были раздавлены до смерти, или получили тяжелые увечья. Улицы вокруг Ходынского поля представляли собой ужасное зрелище: мы встречали повозки, заполненные частично подарками для простонародья, частично трупами; тут и там торчали руки, ноги или голова какой-нибудь несчастной жертвы. Больше всего нас тяготило то, что вечером этого ужасного дня надо было присутствовать на большом балу во французском посольстве, который по какой-то необъяснимой причине не был отменен. Правда, все остальные коронационные празднества были прекращены, и на следующее утро императорская чета в сопровождении генерала Нейдгарда[1069] отправилась по всем больницам, чтобы навестить и утешить раненых. Министр финансов Витте получил от Императора приказание, не экономя государственных средств, оказать денежную помощь жертвам ужасной катастрофы. Позднее министр внутренних дел Горемыкин уверял меня, однако, что размеры бедствия были преувеличены, а число убитых и раненых не столь значительно, как сообщают. Но Царь был неудовлетворен таким успокоительным докладом и приказал создать комиссию по расследованию происшествия под председательством прежнего министра юстиции графа Палена, человека, известного своей честностью и благородством. Но граф Пален не принял в расчет гордость великих князей, которые заявили, что не признают никакого суда над собой и, чем терпеть такое оскорбление, скорее оставят свои военные и государственные должности, чтобы показать свое возмущение. Великая княгиня Александра Иосифовна, верная сторонница древних обычаев и традиций, строго отчитала своих родственников, объясняя, что противодействие приказам Императора неприемлемо для русского дворянина, и прибавила, что великие князья вообще не имеют независимого положения в империи, так как свою власть получают только от Императора. Как она сама мне позже рассказывала, она зашла даже так далеко, что указала великим князьям на то, что во времена Николая I подобное неповиновение неминуемо каралось бы ссылкой в Сибирь. В конце концов следственная комиссия признала непосредственным виновником произошедшего московского полицмейстера Власовского, который был уволен. Через год граф Воронцов тоже оставил свой пост министра двора и был заменен бароном, впоследствии графом Фредериксом.

В июне императорская чета поехала в Нижний Новгород, где проводилась большая выставка русских промышленных изделий[1070]. Тем временем княгиня Голицына выздоровела, так что моя временная служба при дворе окончилась. Хотя выставка меня очень интересовала, я не поехала в Нижний Новгород, а сразу отправилась в наше поместье, где должна была состояться свадьба сына[1071]. Тридцатого июня в нашей домашней часовне прошло бракосочетание, и после отъезда молодой пары я осталась одна. В сельском уединении я отдыхала от случившихся зимой напряженных политических событий, ведя беззаботную жизнь среди моих крестьян.

Тем временем Император с супругой отправились в зарубежную поездку. Они встретились с немецким Императором и австрийским Императором Францем-Иосифом, затем навестили в Дании дедушку Императора[1072], а в Англии Королеву Викторию, бабушку Императрицы, и, наконец, через Шербур отправились в Париж. На обратном пути в Россию одно несчастное событие омрачило их во всех отношениях приятное путешествие: министр иностранных дел князь Лобанов внезапно умер в вагоне царского поезда.

XVII

Проблема тюрем. — Самоубийство политической заключенной. — Массовые нападки на Россию за рубежом. — Горькое суждение генерального инспектора мест заключений Сибири. — Жестокое обращение с арестантами. — Организация помощи. — Средства графа Игнатьева. — Посредничество Императора. — Содействие властей нашему предприятию

Деятельность в тюремном комитете, от которой я на некоторое время отошла, теперь меня снова полностью захватила. В 1890 году в Петербурге должен был состояться международный тюремный конгресс (так как такие конгрессы проводятся раз в пять лет, то предстоял очередной). Между тем, в сибирской глуши произошел инцидент, который привлек всеобщее внимание и вызвал во всем мире горячее возмущение условиями содержания заключенных в России. Речь идет о деле политической заключенной Сигиды, которая находилась в заключении в каторжной тюрьме возле Нерчинска и по приказу коменданта тюрьмы[1073] была высечена розгами. Не вынеся позора и оскорбления, женщина совершила самоубийство, приняв яд, и несколько других заключенных тоже сделали попытку покончить с жизнью с помощью яда, чтобы избежать подобной участи[1074]. Враждебные правительству русские газеты немедленно подхватили эту тему и стали публиковать статьи об условиях содержания заключенных в Сибири. Даже английские иллюстрированные журналы поместили на обложках рисунки, изображающие сцены жестокого обращения с осужденными, уверяя читателей, что в России это обычное явление. Американец Кеннан, дважды побывавший в Сибири, опубликовал цикл статей об условиях содержания в тамошних тюрьмах[1075], и в Англии и Америке прошли митинги протеста против «русской жестокости». Бесспорно, многое, в чем упрекали наше правительство в этой связи, было преувеличено или представлено в ложном свете, но, к несчастью, многое являлось правдой, и рисунки в иллюстрированных журналах верно передавали суть происходящего. Под впечатлением этого скандала иностранные участники конгресса собирались отменить очередной конгресс в Петербурге, но в конце концов от этого намерения отказались[1076]. Когда иностранцы прибыли в Петербург, в Михайловском манеже была устроена интересная выставка, посвященная тюрьмам, на которой принц и принцесса Ольденбургские сами проводили экскурсии для посетителей.

Естественно, меня очень интересовал этот конгресс, в котором принимали участие выдающиеся люди из различных стран. В прениях особенно отличились итальянский криминалист Бельтрани-Скалиа и француз Эрбетт; в публичных выступлениях кроме гостей участвовал также Д. Ф. Каморский, генеральный инспектор мест заключения в Сибири. Так как я хотела услышать правду о случае с Сигидой, то пригласила Каморского к себе домой для частной беседы и услышала от него много печального и интересного. «Строгость и справедливость, — сказал он, — вот что самое важное, но у нас нет ни того, ни другого!» На мой вопрос, как оказалось возможным, чтобы Сигида и ее товарищи по несчастью, находясь в одиночном заключении, смогли достать яд, он ответил: «Даже самые важные правила там не соблюдаются. Сама охрана, не колеблясь, контрабандой доставляет заключенным в камеры все, что они только пожелают, и, вдобавок, передают им все важные новости. Это объясняет тот удивительный факт, что узники в наших тюрьмах осведомлены о политическом положении в стране лучше, чем полиция». Затем он рассказал мне печальные подробности дела Сигиды. Беспорядок начался с того, что одну арестованную[1077] переводили в другое место заключения, причем ее посреди ночи подняли с кровати, завернули в одеяло и с грубыми и язвительными насмешками повезли на открытой телеге через весь город. Этот жестокий образ действий должностных лиц вызвал возмущение других заключенных; Сигида попросила позвать к ней коменданта тюрьмы, и когда тот перешагнул порог камеры, бросила ему в голову тарелку с супом. Однако комендант тюрьмы, в прошлом пьяница лейб-гусар, ничего не понимал в правилах и своих должностных обязанностях. По закону поступок Сигиды подпадал под дисциплинарное нарушение, влекущее за собой телесное наказание, однако этот закон уже был упразднен, и поэтому телесные наказания больше не могли применяться к женщинам и к старикам. Может быть, комендант не знал об отмене этого закона или просто не обратил на это внимания, во всяком случае, он приказал выпороть Сигиду[1078]. Унижение было столь невыносимым, что она покончила с собой.

Рассказ Каморского произвел на меня такое глубокое впечатление, что я решила принять меры по оказанию помощи заключенным Сибири. Но это было непросто, так как попытка основать местные комитеты помощи в провинциальных городах Сибири оказалась совершенно неосуществимой: население тех мест состояло частично из крестьян, частично из золотоискателей, а среднее сословие, на которое можно было бы опереться при организации оказания помощи, полностью отсутствовало. Руководствуясь идеей Каморского, я решила рядом с Нерчинской каторгой устроить дом для детей арестантов. Я сразу сообщила о своем проекте великой княгине Евгении Максимилиановне, княгине Барятинской и другим друзьям, и, полные энтузиазма, мы тотчас же приступили к делу, причем Каморский постоянно помогал нам ценными советами. Сначала нам пришлось достать необходимые средства, но здесь мы получили неожиданную помощь, которая избавила нас от многих хлопот. На придворном балу я случайно встретилась с графом Игнатьевым, и когда он спросил меня, чем я в настоящий момент занимаюсь, я рассказала ему о нашем проекте. После некоторого размышления он сказал, что мог бы достать для нас деньги. «Когда я был министром внутренних дел, — объяснил он мне, — я немного занимался проблемой сибирских ссыльнокаторжных и получил тогда от нескольких людей, доверяющих мне, денежные суммы для осуществления разработанного мной проекта. Так как мне пришлось неожиданно покинуть министерский пост, ничего из моего проекта не вышло, но деньги, вероятно, все еще лежат в кассе Министерства внутренних дел, куда я их тогда положил. Учитывая, что Ваши усилия направлены на осуществление планов, подобных моему, возможно, Вам удастся достать необходимые для этого средства»[1079]. Можно себе представить, с какой радостью я подхватила инициативу графа, которая открывала мне возможность получения значительной суммы денег. Уже на следующее утро я написала товарищу министра внутренних дел Плеве и попросила меня навестить. Когда он пришел, я спросила, знает ли он что-нибудь об этих деньгах, и получила ответ, что он знает об их местонахождении, так как Игнатьев в свое время подробно обсуждал с ним свой сибирский проект. Он заверил меня, что наведет необходимые справки и сделает все возможное, чтобы предоставить мне эту сумму. И действительно, оказалось, что деньги целы, но мы должны получить согласие жертвователей, чтобы иметь право располагать ими. За это время некоторые из этих людей умерли, поэтому возникли трудности с улаживанием дела с наследниками. Граф Игнатьев снова пришел нам на помощь и относительно быстро все уладил. Наконец мы получили и высочайшее одобрение нашего проекта. Я была очень довольна и поблагодарила Императора за оказанное мне доверие, а Игнатьева, Дурново и Плеве — за доброту и неоценимую поддержку. Теперь я располагала значительными деньгами, земельной собственностью и недвижимостью и могла начинать работу, которая должна была скоро принести значительные плоды.

Прежде всего я хотела получить представление об условиях жизни в Сибири и с этой целью поехала к баронессе Корф, супруге прежнего тамошнего генерал-губернатора. Баронесса, услышав мою просьбу, сказала, что будет рада мне помочь, и сообщила, что сейчас в Петербурге находится доктор Поддубский — человек, который лучше всех знает условия содержания заключенных в Сибири и особенно положение арестантов на Сахалине. Доктор Поддубский по моему приглашению посетил меня и сообщил много ценных сведений, а затем принес подробный, им самим составленный доклад о Сахалине[1080]. Он также сообщил, что, по его сведениям, в ближайшие дни должно состояться заседание Комитета министров под председательством Императора, на котором должна рассматриваться деятельность нашего комитета. Я подумала, что в таких обстоятельствах было бы уместно передать Императору доклад Поддубского, однако не знала, как это устроить. Поскольку Императрицы не было в городе, я решила написать Царю, но только взялась за перо, как мне пришла в голову мысль, что предстоящий день рождения великой княгини Марии Павловны предоставляет мне возможность лично переговорить с Императором. Поэтому на следующее утро я поехала к великой княгине во Владимирский дворец, втайне надеясь, что Император также ее навестит, чтобы принести свои поздравления. По общему беспокойству я сразу поняла, что правильно рассчитала и что действительно все ожидали Императора. К моему замешательству, я услышала, как барон Фредерикс, указывая на часы, сказал, что Император опаздывает и, вероятно, сможет пробыть тут только несколько минут. Я боялась, что мне не удастся поговорить с ним о моем деле и, совсем упав духом, во время приветствия еле слышно прошептала Императору: «Ваше величество, я должна Вам кое-что сказать». Казалось, он не слышал моего замечания и продолжил свой обход, но затем вернулся, подвел меня к окну и спросил: «Что Вы хотели мне сказать? О чем речь?» — «Я хотела Вам рассказать о Сахалине, Ваше Величество!» — сказала я. «О Сахалине? Это очень интересно!» — воскликнул Император. Я была рада сообщить ему о нашей работе и о докладе Поддубского, после чего Император попросил меня прислать ему этот доклад в течение ближайшей недели. Из его просьбы я сделала вывод, что предположение Поддубского было верным и что в течение следующих дней должно состояться заседание Комитета министров по нашему вопросу. Я поспешила к дамам из комитета, которые уже ждали меня, поделилась с ними своими впечатлениями от беседы с Императором и попросила подготовить для его величества сокращенную версию доклада Поддубского.

Вопреки ожиданиям, мой успешный разговор с Императором не вызвал никакого ликования со стороны моих подруг, как я того ожидала, наоборот, дамы приняли его с испугом и неодобрением. Дамы бросили мне серьезные упреки, что я только навредила делу своей поспешностью, так как министры никогда мне не простят, что я обошла их и обратилась непосредственно к Императору. Я постаралась смягчить наши разногласия, и мне удалось их успокоить. Затем я написала министру юстиции[1081] и попросила меня навестить. Когда у меня появился министр, я рассказала ему обо всем, что произошло, и спросила, как мне передать доклад Поддубского Царю. «Вы поступили правильно, — заметил министр, — и я могу вам доверительно сказать, что его величество собирается заняться вопросом тюрем в ближайшие дни. Поскольку наши официальные доклады написаны очень сухим и казенным языком, я уверен, что переданное вами ясное и живое сообщение станет для Императора основой для принятия решения». Действительно, результат того совещания был очень благоприятным для наших намерений. Местной администрации было поручено, насколько возможно, содействовать работе комитета, и в результате отныне у нас было все необходимое, чтобы мы могли развить обширную деятельность по оказанию помощи арестованным Сибири. Самым важным делом, которое нам удалось осуществить, было устройство детского дома для арестантов на острове Сахалин, где дети ссыльных получали наилучший уход и воспитание[1082].

Некоторые из наших дам выразили желание время от времени посещать Шлиссельбургскую крепость, чтобы оказывать моральную поддержку заключенным там государственным преступникам[1083]. Так как я знала, как трудно добиться такого разрешения, то попыталась поговорить об этом с Императором, но он не изъявил желания это обсуждать, и я была вынуждена сразу отказаться от своего намерения. Тем не менее позже эта беседа оказалась весьма кстати: когда некоторые члены нашего комитета обратились с той же просьбой к министру внутренних дел Плеве, они смогли сослаться на то, что я уже сообщила об этом Императору. Действительно, Плеве еще раз передал нашу просьбу его величеству, и на сей раз Император согласился. Теперь дамы из комитета имели возможность время от времени навещать заключенных Шлиссельбургской крепости, и когда тюремное начальство поняло, что мы не преследуем политических целей, они стали относиться к нам очень любезно и предупредительно. Только после убийства Плеве[1084] допуск в крепость всех без исключения посетителей был запрещен.

XVIII

Способности и воспитание Николая II. — Его нерешительность и неуверенность в себе. — Императрица и черногорские принцессы. — Визит к Королеве Фредерике. — Беседа со Львом XIII. — Папа против материалистического учения. — Королева Италии Маргарита — покровительница немецкой музыки. — Шарлатан доктор Филипп. — Визит их величеств во Францию. — Императрица и супруга президента. — Проблемы этикета. — Обида, нанесенная главе городского совета Парижа. — Истерическая беременность Императрицы

После коронации я имела возможность много общаться с юной императорской четой. Царицу живо интересовал мой Комитет попечения о тюрьмах, а Царю нравилось вспоминать со мной эпизоды своего детства, которое мне было известно лучше, чем большинству людей из его окружения. В целом наши отношения носили искренний, дружеский характер. Кругозор Николая II, что бы там с гордостью ни говорила его мать о прилежании и интересе сына к наукам, в сущности, оставался весьма узким. Выросший в Аничковом дворце[1085], он многие годы почти не покидал его сада, позже, в Гатчине, мало что изменилось, разве что парк был побольше. Император любил гимнастику, спорт и движение на свежем воздухе, но всегда оставался окружен той же обстановкой и теми же товарищами, которых для него выбрала Императрица. Он дольше, чем другие мальчики, носил свой матросский костюмчик и сравнительно поздно распрощался с детством, он медленно развивался. Позднее, когда он поступил на военную службу, его общение с другими офицерами было поверхностно товарищеским, оно не было основано ни на объединяющих их взаимных интересах, ни на желании обмениваться мнениями, да, в сущности, не было никакой разницы во мнениях, так как в его присутствии никто не говорил о чем-нибудь значительном, все болтали только о пустяках. Будучи наследником престола, он никогда не проявлял даже самого слабого интереса к государственным делам и в свои двадцать шесть лет оказался совершенно неподготовленным к управлению гигантской страной. Единственным и незыблемым принципом, усвоенным им с молоком матери, был принцип его абсолютной власти. Он не имел ни малейшего представления о революционном движении, которое всегда подавлялось железной рукой. И хотя степень его подготовки к управлению страной была достойна сожаления, все можно было бы исправить, имей он в супруге более подходящего советника, а в качестве окружения более опытных и надежных чиновников. Нередко мне приходилось читать и слышать упреки в адрес Императора, что он, дескать, был «двуликим Янусом». Но это утверждение ошибочно, так как не раскрывает должным образом его характер. В сущности, он был очень неуверенным в себе человеком; сознавая свою неопытность и недостаточность образования, сразу же начинал сомневаться в правильности принятого решения, хотел отменить его и, если это было невозможно, готов был пойти на любые компромиссы. Нередко случалось так, что министр получал одобрение Императора по предоставленному проекту, но уже спустя пару часов он получал от Императора письмо, в котором тот отменял свое решение. Императрица была очень дружна с Анастасией Николаевной Лейхтенбергской, бывшей принцессой Черногорской. Она очень сочувствовала ей, считая принцессу покинутой своим мужем, проводящим много времени за границей[1086]. Поскольку финансовые дела принцессы были расстроены, Императрица не только утешала ее в ее одиночестве, но и оказывала ей материальную поддержку. Обеих дам теснейшими узами соединила их глубокая религиозность, усилившаяся, когда к ним присоединилась сестра Анастасии, Милица Николаевна, супруга великого князя Петра Николаевича. Милица была очень сведуща в оккультизме и тайных учениях и снабжала Императрицу книгами по индийской философии, которые имелись в ее отлично подобранной библиотеке. Эти книги, возможно, и познакомили Императрицу с мистическими учениями. В ту пору Александра была совершенно здорова, много ездила верхом и как-то даже удивила Императора, когда, одевшись в полковой мундир, произвела смотр уланского полка. Обычно она часто совершала с супругом пешие прогулки, навещая Милицу в ее Сергиевской усадьбе[1087], впрочем, дамы и так виделись каждый вечер. Поскольку в то время меня часто приглашали на завтрак в малый дворец, я имела возможность наблюдать, как веселились их величества.

Из-за слабого здоровья и по совету своего врача я вскоре поехала в Гомбург. Там я засвидетельствовала свое почтение Королеве Фредерике, встретившей меня вопросом: «Вы родственница княгини Куракиной, бывшей придворной дамы Мими (Императрицы Марии Федоровны)?» Затем Королева очень тепло отозвалась о моей матери, и так мы довольно быстро подружились. Среди прочего, она сказала: «Мими и я, мы обе находимся в печальной ситуации, но она счастливее меня, ведь Ники так мил со своей матерью!» Главной чертой характера Королевы-матери было себялюбие. Она едва дождалась смерти свекра[1088], но ее муж[1089] вскоре после восхождения на трон заболел раком и быстро скончался, так что за короткое время правления она не успела получить ни власти, ни влияния. Сын[1090] же с первого дня потеснил мать, запретив ей вмешиваться в государственные дела и посоветовав довольствоваться жизнью в ее резиденции Фридрихсгоф под Гомбургом, где я с ней и встретилась. Она несколько раз приглашала меня к себе на завтрак и рассказывала о семидесятипятилетнем юбилее Королевы Виктории, праздновавшемся в этом году, а также подробно расспрашивала о коронации Александры Федоровны. Она произвела на меня впечатление умной и культурной женщины, но, кажется, страдающей от бесцельности своей жизни. Князя Бисмарка она ненавидела, считая его личным врагом. В следующем 1899 году я побывала на курорте в Карлсбаде, откуда направилась в Рим и остановилась в отеле неподалеку от дома Барятинских. У себя в доме они принимали важных особ из итальянского общества, дипломатов и многих проживающих в Риме русских. Часто по вечерам, после парламентских заседаний, к ним приходили министры и вели интересные живые беседы.

В январе 1900 года состоялся юбилей Папы, и Рим заполонили гости, приехавшие со всех концов света, чтобы поздравить его святейшество Льва XIII. Этот старик, много повидавший на своем веку, прибыл из Ватикана в паланкине и, встав с кресла и повернувшись лицом к собравшимся, благословил их. Невозможно описать воодушевление народа: все вокруг плакали, кричали, махали платками, раздавались даже возгласы: «Viva il Papa Ré!»[1091] После окончания юбилейных торжеств я получила аудиенцию у Папы. Прислуживающий аббат проводил меня в его комнату и удалился. Лев XIII сидел в большом красном кресле, похожем на трон. Я приблизилась к нему и поцеловала руку. Папа указал на маленький, обтянутый красным бархатом табурет, приглашая садиться, и завел со мной беседу, сначала по-итальянски, но очень скоро, к моему большому облегчению, перешел на французский язык. Сначала он выразил удовлетворение по поводу дипломатических связей между Россией и Римом, установленных в Вене князем Лобановым и кардиналом Рамполла. Затем он попросил меня передать Царю свои добрые пожелания и просьбу поддерживать дружелюбные отношения с поляками. Говорил он и об опасности для всего мира, исходящей от учения материализма, считая необходимым выступление всех христиан против этого страшного врага. Папа очень возбужденно и красноречиво обсуждал эту тему. Напоследок он попросил меня передать Императору заверения в своей поддержке. Выглядел Папа таким исхудавшим и бледным, что я невольно сравнила его с алебастровой лампадой, в которой горел огонь. Огонь этот светился в его глазах, блестевших, словно черные карбункулы. Речь Папы была живой, а движения выдавали итальянский темперамент. Он тщательно подбирал слова, обнаруживая в своих высказываниях большой ум. Еще я была на приеме у Королевы Маргариты[1092], она мне показалась очень образованной женщиной, оказывающей поддержку всем научным, литературным и артистическим начинаниям. Она была большой поклонницей немецкой музыки и с энтузиазмом способствовала ее популяризации в Италии, для чего устраивала у себя по пятницам музыкальные вечера. Ей было известно, что я занимаюсь помощью заключенным, и она много и толково расспрашивала меня об этом, как и вообще о России, где она побывала несколько лет тому назад.

Осенью того же 1900 года Император в Крыму тяжело заболел тифом. Императрица денно и нощно ухаживала за ним, со всей жертвенностью и со знанием дела опытной сестры милосердия, хотя, будучи в положении, должна была думать о своем здоровье. Некоторое время состояние Императора было настолько тяжелым, что министры сочли нужным заранее подготовиться к худшему. В качестве наследника престола они решили выбрать великого князя Михаила Александровича, но лишь до рождения ожидаемого ребенка. Подобные приготовления глубоко оскорбляли и возмущали Императрицу — любящую супругу и мать еще не рожденного ребенка. К счастью, опасения оказались напрасными и беда миновала. Одновременно с Императором заболел и сын дворцового коменданта Гессе[1093]. Милица Николаевна очень беспокоилась за мальчика, а также за Императора, преувеличивая серьезность заболевания обоих. Она постоянно твердила о своем друге, чудесном лекаре докторе Филиппе[1094], который только своими молитвами мог принести больным исцеление. Этот Филипп на самом деле никогда не был врачом, а Французская медицинская академия[1095] считала его не иначе, как шарлатаном. Он жил в Лионе и занимался всякого рода оккультными и спиритическими опытами. К тому же он был масоном. Зимой, когда заболел сын Анастасии Николаевны[1096], Филиппа тут же вызвали в Петербург, чтобы он занялся его лечением. Молодой человек проживал в своих апартаментах на Галерной, и именно там Филипп повстречался с императорской четой, пришедшей навестить больного.

Я была очень удивлена, когда в августе получила телеграмму от княгини Голицыной[1097] с просьбой приехать в Дюнкерк. Из газет я знала о поездке Императора на морские маневры, проходившие в Киле, и о том, что ради умиротворения французов он согласился присутствовать на их маневрах неподалеку от Компьеня. Я не могла поверить в то, что Императрица будет сопровождать своего супруга в поездке, и считала, что это было бы нежелательно по многим причинам. Но Императрица не могла решиться позволить супругу ехать одному. Если бы она воздержалась от поездки, то, вероятно, можно было бы избежать некоторых неловких ситуаций. Мы строили множество предположений о том, как Императрица поведет себя с супругой президента Лубе. Как супруга главы Французской республики мадам Лубе заслуживала всех почестей первой леди, но я достаточно хорошо знала Императрицу, чтобы предвидеть определенные сложности. Как только мы прибыли в Париж, я прочитала в газетах извещение о визите нашего Императора с супругой и о приготовлениях к их приему. Я встретилась с нашим послом, князем Урусовым, и спросила его о предстоящей программе, но он мне ответил, что знает лишь о визите в Компьень, который носит чисто военный характер, и прибавил, что присутствие Императрицы все коренным образом поменяло. «Надеемся, она будет приветливо себя вести», — сказал он, а затем сообщил о просьбе Императора присвоить звание врача какому-то шарлатану по имени Филипп, которая крайне оскорбила членов Французской медицинской академии и которую они резко отклонили. Я пришла в ужас от этой новости и глубоко сожалела, что Император компрометирует себя подобными бестактными действиями. В назначенный день французский президент в сопровождении высших офицерских чинов отправился на пароходе «Ля Франс» навстречу иностранным гостям. Мне было предложено отправиться вместе с ними, но я предпочла дожидаться прибытия императорской четы в гавани. Наш министр иностранных дел граф Ламздорф представил мне господина Делькассe, занимавшего такое же положение во Франции, чьими стараниями свершилось это событие. Погода стояла штормовая, поэтому президент не сумел подняться на российское судно и был вынужден ограничиться тем, что следовал эскортом за своими гостями. После обычных приветствий состоялся большой завтрак, во время которого я сидела рядом с французским министром юстиции мсье Монисом. Мы говорили о том, что здесь, в Дюнкерке, впервые в истории побывал русский Царь Петр Великий, сошедший на эту землю с корабля в сопровождении моего предка, князя Куракина[1098]. После завтрака мы сели на поезд. Императрица устала, ее лицо покраснело, и она жаловалась на головную боль.

При первой же возможности я подошла к Императрице и сообщила, что ее ожидают в Париже и что, если она обманет ожидания парижан, это может нанести французам серьезную обиду и вызовет дурные толки. Однако она ответила: «Нет, нет, мы уже были в Париже, а сейчас приехали только на маневры, et puis, il y a toujours l’histoire de l’argent, qui est si désagréable!»[1099] Я думаю, Императрица намекала на заем, который Россия собиралась просить у Франции[1100], она опасалась, что Франция может рассматривать ее визит как вынужденный. Переубедить ее в этом было невозможно.

В Компьене Императрицу ожидала карета, куда также сели я и две придворные дамы. Император с президентом ехали впереди, за ними следовала наша карета, а позади нас двигалась вся свита. Начинало смеркаться, тут и там стали вспыхивать огни фейерверка, военный оркестр играл поочередно то наш гимн, то «Марсельезу», а народ приветствовал нас криками: «Да здравствует Россия! Да здравствует Франция!» На следующее утро в семь часов мы поехали на маневры. Путь лежал через огромные поля, где на лошадях, в телегах и просто стоя нас приветствовали местные жители. Ликование было огромным, народ кричал: «Да здравствует Россия!», «Да здравствует Царица!» и пару раз даже: «Vive la Dame à gauche!»[1101] Это относилось ко мне, и я потом много раз смеялась над таким необычным приветствием. Поздним вечером мы возвратились в Компьень, уставшие от впечатлений и свежего воздуха. Эти поездки повторялись ежедневно по одному и тому же распорядку. Меня беспокоила мысль о том, что мы мало виделись с мадам Лубе, и мне хотелось, чтобы Императрица хотя бы раз вместо меня пригласила супругу президента поехать на маневры в своем экипаже. Один день оставили свободным, вероятно, чтобы дать нам возможность съездить в Париж. И только в этот день Императрица поручила мне передать приглашение мадам Лубе. На следующее утро в Компьень приехал председатель городского совета Парижа месье Доссе, чтобы пригласить Императора в столицу, где уже начаты были внушительные приготовления к приему. Я до сих пор не знаю, почему Вальдек-Руссо уговорил графа Ламздорфа не принимать это приглашение[1102]. Возможно, он и его партия желали одни оказать прием Императору. Во всяком случае, о приглашении Доссе Императору даже не сообщили. Когда Государь узнал об этом, то был очень смущен и при первой же возможности передал привет Доссе и выразил свое сожаление, что «на сей раз» не сумел посетить Париж. Однако было уже невозможно загладить допущенный промах и нанесенную парижанам обиду. За день до грандиозного военного парада президент Лубе дал праздничный обед, закончившийся торжественным приемом. В середине стола сидела императорская чета, подле Императрицы — месье Лубе, а рядом с Императором — мадам Лубе. Я сидела прямо напротив них, между Вальдек-Руссо и Фальером. Каким бы ни был оживленным и интересным для меня разговор, я нет-нет да и посматривала через стол, и то, что я там наблюдала, мне вовсе не нравилось. Беседа Императора с мадам Лубе, как и Императрицы с месье Лубе, велась весьма вяло. Парад, состоявшийся следующим утром, произвел внушительное впечатление. Император ехал верхом, Императрица — со мной в карете, так же как и президент с Вальдек-Руссо и Фальером. После парада состоялся большой завтрак, во время которого я беседовала с кардиналом Лавижери. Я ему рассказала про Рим и свою аудиенцию у Папы. Вскоре настал час прощания, мы сели в поезд и покинули Францию в сопровождении почетного эскорта, провожавшего нас до границы. Император был в хорошем настроении и выразил свою уверенность в том, что Франция снова станет монархической, ведь народ с таким почтением встречал коронованную чету. Я же ему возразила, сказав, что, по моему мнению, такое невозможно, поскольку именно республика защищает страну от интриг трех монархических партий: легитимистов, орлеанистов и бонапартистов[1103]. Кроме того, я думала, что республиканский строй больше отвечает интересам народа.

Мы поехала в Киль, где под присмотром принцессы Ирэны находились императорские дети. Там нас принимал прусский принц Генрих со своей супругой, сестрой нашей Императрицы. Из Киля мы отправились в Польшу, где императорская чета собиралась провести осень в Скерневицах[1104]. Я покинула императорский поезд на полпути и через Варшаву и Москву поехала домой, где меня уже с нетерпением ждала моя семья.

За все время нашего совместного пребывания на полях под Компьенем Императрица ни разу не упоминала имя доктора Филиппа, но я догадывалась, что в своих мыслях и молитвах она постоянно обращается к нему, считая его ангелом-хранителем своего возлюбленного супруга. Настроение ее, конечно, не осталось незамеченным, и потому отрешенность ее восприняли во Франции как холодность, гордость и неприветливость. Впечатление это только усилилось после сравнения с итальянской Королевой[1105], прибывшей с визитом в Париж вскоре после русской императорской четы. Она была проста и мила в обращении, особенно с мадам Лубе, и у парижан оставила о себе самые лучшие воспоминания.

Весной 1902 года президент Лубе нанес ответный визит, прибыв в Царское Село. Я бы с удовольствием присутствовала на этом приеме, если бы у меня неожиданно не случился опасный приступ болезни. Тем не менее, когда я еще лежала больная в постели, Лубе прислал мне покрытую эмалью вазу, выполненную с большим вкусом. Когда я поправилась настолько, чтобы выдержать переезд, то отправилась в свое поместье и стала ждать телеграмму от княгини Голицыной с сообщением о рождении ребенка, которого ждала Императрица. Каково же было мое удивление, когда в полученном письме я прочитала следующее: «Дорогая подруга, не приезжайте. Не будет никаких крестин, никакого ребенка, ничего! Это катастрофа!» Выяснилось, что под внушением доктора Филиппа Царица возомнила себя беременной. Она не допускала к себе врачей, пока не прошли все сроки ожидаемых родов. Лишь тогда выяснилось, что виной всему были последствия тяжелого нервного истощения. Так случилось, что в это же время в Петербург приехало множество иностранных гостей, чтобы присутствовать на венчании великой княжны Елены Владимировны с греческим принцем[1106]. Именно в день наиболее тяжелого состояния Императрицы в театре состоялось большое представление, и Император вынужден был, невзирая на свое горе и нервное состояние, появиться в центральной ложе. Очень бледный, он с трудом отвечал на все вопросы о здоровье Императрицы. Как только опустился занавес после финальной сцены, Император отправился в Знаменское, где остановился Филипп. Я не знаю, как этому шарлатану удалось выкрутиться. Во всяком случае, ничего серьезного с ним не произошло, хотя он заслуживал сурового наказания.

XIX

Роковое пророчество доктора Филиппa. — Опасность войны. — Никто не хочет войны, но каждый к ней готовится. — Упрямство Императрицы. — Пребывание в Италии и Франции. — Разговор с Императрицей-матерью. — Императрица оскорблена. — Моя посредническая деятельность. — Рождение престолонаследника. — Непопулярная война. — Неудовлетворительная военная подготовка. — Сражение при Цусиме

В начале лета я получила от княгини Голицыной письмо с сообщением, что Императрица уже несколько раз осведомлялась обо мне, а кроме того, велела мне передать, что в Петергофе для меня приготовлены апартаменты. Это любезное приглашение побудило меня вернуться из нашего поместья в столицу и сразу засвидетельствовать ее величеству свое почтение. Я нашла Императрицу и весь двор в состоянии большого волнения из-за разных нелепых слухов, которые о ней распространялись. В то время еще никто не мог предвидеть, какие размеры примет планомерная травля Императрицы десятилетием позже и к какому ужасному концу она приведет. По сравнению с чудовищными клеветническими слухами более позднего времени упреки, бросаемые тогда Императрице, были относительно безобидными, но и их вполне хватало, чтобы привести ее в истерическое состояние. Почти месяц я провела в Петергофе, пока императорская чета не уехала в Спалу[1107]. Затем я отправилась во Флоренцию, где гостила на вилле моих друзей Барятинских.

Примерно в это время доктор Филипп исчез из Петербурга, но его дух по-прежнему царил при императорском дворе. В своих пророчествах «доктор» всегда предсказывал, что миссия России — подчинить себе весь Восток, и я думаю, что не будет преувеличением сказать: во многом предсказания французского шарлатана привели к роковой перемене в русской восточной политике. В то время японцы пытались прийти с нами к мирному соглашению, и микадо[1108] послал маркиза Ито в Петербург, чтобы тот заключил союз между Японией и Россией. Но господин Ито был принят так холодно и недружелюбно, что немедленно последовал дальше, в Англию, где его приняли с большим воодушевлением; а следствием этого визита стал англо-японский союз, направленный против нас. Нашей внешней политикой руководил тогда граф Ламздорф, который все служебное время проводил в канцелярии министерства и неукоснительно соблюдал традиции русской политики. Он был решительным противником русско-японского союза и несколько раз подавал прошение об увольнении, когда Император за его спиной принимал внешнеполитические решения. На ход событий повлияли и советы Императора Вильгельма, который постоянно предупреждал о «желтой опасности», стремясь таким образом заставить Россию направить свою военную мощь как можно дальше на восток. Нужно заметить, что все наши министры были решительно против даже мысли о войне с Японией и неоднократно указывали Императору на нецелесообразность такого шага. Сам Император не раз заявлял, что ни в коем случае не допустит конфликта, так как он не желает войны. Но в то же время русская сторона делала все, чтобы катастрофа стала неизбежной. Поэтому никого не удивило, когда в 1904 году японский посол[1109] от имени своего Императора порвал дипломатические отношения с Россией и попросил разрешения уехать. Меня в это время не было при дворе, так как мое слабое здоровье требовало отдыха.

В начале 1902 года я вернулась из Италии и попыталась снова приступить к своим обязанностям, но вскоре заболела тяжелым воспалением легких. Во время болезни Императрица часто меня навещала и однажды принесла мне, помимо прочих подарков, золотой медальон с изображением чудотворца Серафима Саровского, канонизацией которого она в то время рьяно занималась. При этом Императрица не хотела слышать никаких возражений, и когда ей объяснили, что ряд положений церковного устава требует по меньшей мере отложить канонизацию[1110], она заявила, что достаточно воли Императора, чтобы сразу устранить все препятствия. Благодаря Императрице Серафим стяжал величайшую любовь и почитание у русского народа, поэтому его канонизация должна была бы вызвать единодушное одобрение. Но бедная Императрица не знала о выражении, которое с тех пор получило распространение в обществе: «Трудно понять, где кончается Филипп и начинается Серафим!»

Осенью 1903 года мне снова пришлось покинуть Россию, чтобы отдохнуть на Ривьере. Я съездила в Болье, городок между Ментоной и Ниццей, где предприняла продолжительную поездку на автомобиле моего хорошего знакомого Половцова. Мы часто ездили в Канны, где жили многие из моих знакомых, среди них — великая княгиня Мария Александровна, которую сопровождала ее воспитательница в прошлом, графиня Александра Андреевна Толстая. Когда наступила весна, я отправилась в Париж, чтобы проконсультироваться у тамошних врачей. Воспользовавшись случаем, я нанесла визит супруге президента Франции мадам Лубе и познакомилась с будущим французским послом в Петербурге, месье Бомпаром[1111], который со своей женой[1112] только что приехал с Мадагаскара. Супруги Бомпар очень существенно отличались от Монтебелло, которые долгое время представляли у нас Францию. Месье Бомпар был умен и эрудирован, убежденный республиканец, не слишком искусный светский собеседник и далеко не знаток тонкостей придворного этикета. Поэтому он нередко нарушал церемониал, вызывая насмешки и неодобрительную критику в свой адрес. Его супруга была любезной и симпатичной, но ничего особенного собой не представляла и потому не могла понравиться нашему петербургскому обществу. Я предвидела, что супругам придется столкнуться с немалыми трудностями, и решила помогать им по мере сил.

В Виши, куда я последовала для продолжения лечения, я узнала о перевороте в Сербии, об убийстве Короля Александра и его супруги[1113] и о вступлении на престол принца Петра Карагеоргиевича. Меня очень встревожили эти события, я боялась, как бы они не привели к военному конфликту, как это часто случалось на Балканах прежде. Однако наш Император признал Короля Петра, и, таким образом, дело было улажено ко всеобщему удовлетворению.

Летом я вернулась в Россию и успела как раз к церемонии канонизации Серафима Саровского, в которой принимали участие Император, его мать, Императрица с детьми и обе великие княгини-черногорки[1114]. Спустя некоторое время я опять заболела воспалением легких, которое на всю зиму приковало меня к кровати, и я несколько раз оказывалась на волосок от смерти. Вскоре после начала Японской войны я нанесла визит Императрице-матери Марии Федоровне. Она спросила меня, видела ли я ее невестку. Я ответила: «Да, мадам, Императрица была так добра, что навестила меня во время болезни». — «И как Вы ее нашли?» — «Необычайно бодрой, если принимать во внимание волнения, связанные с началом войны». — «Слишком бодрой, как мне кажется, — горько заметила Мария Федоровна, — она чересчур возбуждена и переполнена энтузиазмом!» Я поняла, что Императрица-мать совершенно не разделяет настроение невестки и всячески осуждает конфликт, в который ввязалась Россия. Неоднократно во время нашего разговора слезы подступали к ее глазам.

Между тем я достаточно хорошо знала Императрицу, чтобы понимать, почему война приводит ее в такое воодушевление: она все еще верила в пророчества Филиппа и ожидала для России победоносного чуда. Находясь под этим гипнотическим влиянием, она совершенно не понимала реального военного и политического положения страны. Она страстно желала помогать работе Красного Креста и организовала в залах Зимнего дворца склады белья и перевязочного материала. Она появлялась там каждый день в сопровождении своих негров[1115] и самоотверженно работала наравне с другими дамами из Красного Креста. Весной Императрица снова меня навестила и, когда увидела, что отдых не приносит мне выздоровления, пригласила переселиться с ней в Царское Село и насладиться там свежим воздухом. Я с радостью согласилась и вскоре, уютно расположившись в большой красивой комнате, которую приготовили для меня во дворце, почувствовала себя там как дома. Императрица часто приходила ко мне и каждый раз проявляла самое трогательное внимание. Однажды утром она пригласила меня к себе, и я нашла ее в слезах. С негодованием она рассказала, что, когда она выразила желание принимать более активное участие в деятельности Красного Креста, граф Воронцов[1116] холодно ей ответил, что эта организация подчиняется Императрице Марии Федоровне и посторонние не могут самостоятельно здесь распоряжаться. «Подумайте, — всхлипывала Императрица, — он назвал меня посторонней! Мне нужно было сказать ему, что он, кажется, забыл, что разговаривает со своей Императрицей!» Я ей ответила, что, по существу, граф Воронцов в значительной степени прав, так как Красный Крест — международная организация, для которой Императрица значит не больше, чем любой другой сотрудник. Но наверняка имеется возможность образовать независимое отделение под руководством Императрицы. Она тут же ухватилась за эту идею и объявила, что в таком случае желала бы взять на себя ответственность за район Харбина. «Я не решаюсь просить об этом свекровь, — сказала Императрица, — но была бы очень признательна, если бы вы поехали к ней и все обсудили. Позвоните тотчас же и узнайте, когда она сможет вас принять». Телефон находился в той же комнате, и, пока я разговаривала с дежурным камергером, Императрица стояла за моей спиной и, все еще всхлипывая, рассказывала мне подробности инцидента, который ее так сильно расстроил. Камергер сообщил, что Императрица-мать весь день занята, но просит меня прибыть к обеду. Через несколько минут мне снова перезвонили из Гатчины: Мария Федоровна приглашала меня переночевать у нее и вернуться в Царское Село вместе с ней на следующее утро. Не без волнения я взялась за выполнение возложенной на меня миссии, поскольку сведения, которые мне поручила передать Императрица, были слишком отрывочные, так что я сама не очень понимала, о чем идет речь. Поэтому, прежде чем покинуть Царское Село, я обратилась к мадам Герингер и попросила дать мне точные указания, что могла сделать только она. Я прибыла в Гатчину за час до обеда, и у меня было достаточно времени, чтобы передать Императрице-матери пожелания невестки. Мария Федоровна тут же с радостью согласилась и сказала, что вполне возможно организовать независимое отделение Красного Креста в районе Харбина. «У нее отличные идеи, — заметила она, — однако она никогда не сообщает мне, что делает или собирается сделать. Когда мы находимся вместе, она всегда говорит о чем угодно, только не о себе. Меня очень обрадует, если она преодолеет свою скрытность». Несколько удивленная, я ответила: «Прошу прощения, мадам, но совершенно то же самое сказала мне Императрица. Она также сожалеет, что ей приходится говорить с Вами только о незначительных вещах, и была бы счастлива, если бы Вы позволили ей помогать Вам в работе». — «Большего я и не желала бы, — прозвучал ответ Императрицы-матери, — но как же трудно ее понять!» В столовой нас ожидали великий князь Александр Михайлович с великой княгиней Ксенией Александровной, и мы провели время до полуночи, оживленно беседуя. Весь вечер Императрица-мать была ко мне очень добра и благосклонна.

На следующее утро мы поехали в Царское Село, чтобы отметить день рождения Императора праздничным богослужением. Сам Император на нем не присутствовал, так как задержался на юге, где инспектировал войска, отправляющиеся на фронт. Императрица в то время опять ожидала ребенка, и когда после длительного пребывания в Царском Селе я вернулась в свое поместье, то снова, как два года назад, стала ждать телеграмму от княгини Голицыной. Наконец я получила радостное сообщение, что Императрица родила сына[1117], известие, которое вызвало у обитателей нашей усадьбы необычайное возбуждение. Дежурный телеграфист не смог сохранить служебную тайну, и таким образом известие с быстротой молнии распространилось по всей окрестности. Издалека ко мне спешили крестьяне, чтобы узнать, действительно ли в России появился Царевич. Я бы с удовольствием отправилась на крестины в Петербург, так как знала, как рады родители рождению мальчика, но слабое здоровье не позволило мне сразу отправиться в путь, и я прибыла в Петербург позднее. Я увидела младенца, красивого, здорового мальчика, лежащего на синем, отороченном кружевами атласном одеяле на диване Императрицы. Когда я склонилась, чтобы его поцеловать, позади меня стояла Императрица, прекрасная и сияющая от переполнявшей ее радости материнства.

Однако радость императорской четы явно не отвечала настроениям, преобладающим в обществе. Никто не понимал и не желал этой войны, за исключением разве революционной партии, которая втайне надеялась, что война приведет к ослаблению царского режима. В кругах интеллигенции имелось много людей, которых можно было по праву назвать «русскими японцами», так сильно они симпатизировали нашим врагам. Но народ ждал от войны только тяготы, которые она неминуемо несет за собой, и не понимал, для чего все это необходимо. Русский признает право только на оборонительную войну, направленную на защиту родины, и выступает против захватнических войн. Он задает себе вопрос, зачем нужно жертвовать жизнью и имуществом, чтобы завоевать дальний, чужой народ, о котором он ничего прежде не слышал. К тому же оказалось, что командование сухопутными войсками, которое постоянно торопило с началом войны, совершенно к ней не подготовилось. Армия даже не располагала необходимой горной артиллерией, хотя для этого давно были выделены необходимые ассигнования, так и оставшиеся лежать неприкосновенными в государственном банке. Укрепления Порт-Артура находились в плачевном состоянии, численность расположенных в Сибири военных частей была недостаточной, а перевозка подразделений из Западной России только началась. Куропаткин, в прошлом военный министр, был назначен командующим армией и теперь был вынужден на себе испытать последствия халатности, которую сам проявил, будучи в должности министра. Флотом командовал опытный адмирал Макаров[1118], от которого многого ожидали, но, к несчастью, подорвавшийся на мине «Петропавловск» привел к гибели адмирала[1119], а с ним и наших надежд. Теперь все взоры были прикованы к генералу Кондратенко, который руководил обороной Порт-Артура. Все надеялись, что ему удастся удержать крепость до прибытия Балтийского флота. Но, пока эскадру Рождественского задерживали непредвиденные препятствия, генерал Кондратенко тоже был убит[1120]. Уже тогда многие русские считали войну проигранной. В день Цусимского сражения я находилась во дворце, так как праздновалась годовщина коронации. Воспользовавшись случаем, я спросила Императора, есть ли у него известия о состоянии флота. «До сих пор никаких известий, — ответил он, — но с минуты на минуту ожидаю сообщения». И с присущим ему оптимизмом добавил: «Будем надеяться, что „отсутствие новостей“ — это хорошие новости». Но на следующее утро в Гатчине великий князь Александр Михайлович показал мне копию донесения, в котором адмирал Того сообщал своему Императору о полном уничтожении русского флота.

XX

Снова в Италии. — Эхо русских событий в Риме. — Визиты к Королевам Маргарите и Елене. — Скитания нашей детской колонии. — Император и граф Витте. — Свобода печати и ее последствия. — Анна Вырубова и ее супруг. — Орлов, постоянный спутник Императрицы. — Открытие Думы. — Столыпин становится премьер-министром. — Первое появление Распутина при дворе

В начале 1905 года я снова приехала в Италию, так как врачи настаивали, чтобы зиму я непременно провела на юге. Моя подруга Барятинская опять пригласила меня навестить ее в своем римском дворце, и поздней осенью 1904 года я покинула Россию и отправилась на юг. После длительного пребывания во Флоренции я благополучно прибыла в Рим и оказалась среди обширного круга приятных и интересных людей. Естественно, все разговоры касались военной темы, и мне пришлось c горечью убедиться, что итальянцы, при всем их такте, ясно давали понять, что относятся к России с презрением, осуждением и жалостью, как будто мы навсегда утратили положение великой европейской державы. То, что такая суровая оценка событий была обоснованной, вскоре подтвердилось сообщениями о Кровавом воскресенье в Петербурге и последующих роковых днях. Все римские газеты писали о русской революции и о неизбежном свержении царского правительства. Повсюду продавались фотографии с изображениями мертвых и раненых, которые «пали жертвой ужасного кровожадного правления в России». Кроме того, в феврале великий князь Сергей Александрович, зять Императрицы, был убит в Москве бомбой. Это событие до глубины души всех потрясло и повсюду было воспринято как верный знак наступающего крушения императорской власти. Все это произвело на меня такое гнетущее впечатление, что я вообще не хотела выходить из дома, но все-таки сочла своим долгом засвидетельствовать почтение итальянскому двору.

Когда Королева-мать Маргарита узнала, что я нахожусь в Риме, она прислала мне приглашение, которое я с радостью приняла. После смерти супруга она переехала из Квиринала[1121], который стал теперь резиденцией ее сына Виктора Эммануила III, и жила в специально построенном для нее новом дворце. Я нашла ее такой же привлекательной, как и прежде, так же горячо интересующейся всеми проблемами культуры, музыкой, поэзией и наукой. Наш разговор коснулся трагического события в Москве, и Королева-мать все не могла примириться с тем фактом, что великая княгиня Елизавета посетила убийцу своего супруга в тюрьме[1122]. «Нет, я никогда не смогу понять, что заставило ее сделать это!» — восклицала Королева, закрыв лицо руками. Однако я заметила у нее определенную сдержанность, когда речь заходила о России, и у меня создалось впечатление, что ее симпатии в конфликте были на стороне японцев. Конечно, она была слишком тактична, чтобы выразить это открыто, но некоторые ее замечания ясно это показывали. Поскольку я посетила Королеву-мать, приличия требовали, чтобы я также представилась молодой Королеве Елене[1123]. Она была обаятельна и прелестна и, подобно свекрови, была хозяйкой большого гостеприимного дома. В беседе со мной она пользовалась русским языком и занимала меня воспоминаниями о том времени, когда была еще незаметной черногорской принцессой в Смольном институте.

Тем временем японцы захватили остров Сахалин, что очень обеспокоило меня из-за находящегося там нашего детского дома[1124]. Но мои страхи скоро рассеяло сообщение из Петербурга о том, что японцы перевезли детский дом сначала в Йокогаму, а затем через Тихий океан в Одессу. Позднее я узнала, что японские дети радушно отнеслись к русским сверстникам, бывшим у них проездом, и подарили им много игрушек. По моей просьбе в Одессе детей встретил генерал Нейдгардт, который позаботился об одежде и питании для беженцев и отправил их в Москву. Вскоре начались официальные мирные переговоры с Японией. С русской стороны в них участвовал Сергей Юльевич Витте. Ему, сверх всяких ожиданий, удалось оправдать доверие Императора и провести переговоры так искусно, что условия заключенного мира оказались для России более благоприятными, чем можно было предполагать[1125]. Однако между Витте и Императором существовали странные отношения: Император высоко ценил его огромный дипломатический талант, ловкость и обширные знания, но все же никогда не мог ему полностью доверять. Ему не нравилась резкость, с которой Витте отстаивал свои идеи, и, возможно, он втайне боялся, что этот умный и честолюбивый человек может вынашивать опасные планы его свержения. Ходили слухи, будто американцы обратились к Витте и внушали ему мысль, что Соединенные Штаты могли бы вступить во взаимовыгодный союз с республиканской и демократической Россией, и, таким образом объединившись, эти две нации могли бы править всем миром. Неизвестно, верил Император этим слухам или нет, но он проявлял недоверие к новоиспеченному графу[1126] и, использовав максимально его таланты, сделал все возможное, чтобы быстро удалить его с политической сцены.

К сожалению, заключение мира произошло слишком поздно, чтобы предотвратить новый открытый взрыв народного недовольства, который являлся проявлением внутренней смуты. Именно в то время, когда я возвращалась из Италии в Россию, железнодорожные и почтовые служащие начали забастовку, и нам просто очень повезло, что удалось сесть на последний поезд до Петербурга. Общее волнение приняло такие размеры, что великий князь Николай Николаевич впал в паническое состояние и присоединился к мнению Витте, что революцию можно предотвратить, только согласившись на конституционные реформы. Вместе с Витте Николай Николаевич составил первоначальный проект конституции и представил его Императору, заявив, что принес с собой пистолет, и если Император не подпишет документ, то, покинув дворец, он застрелится[1127]. Наконец после длительных переговоров была создана комиссия во главе с Александром Григорьевичем Булыгиным, которая начала работу по подготовке необходимых реформ. При создавшейся критической ситуации Император был вынужден назначить графа Витте премьер-министром, и первым законом, который сопутствовал его назначению, был закон о свободе печати[1128]. Газеты тут же воспользовались своей свободой и начали печатать такие дерзкие шутки и карикатуры, какие не позволили бы ни в одной стране мира. Мое негодование по этому поводу было так велико, что однажды, оказавшись рядом с военным министром во время завтрака во дворце, я высказала свое удивление по поводу снисходительностьи правительства в отношении этих публикаций. «Я — военный человек, — ответил он мне, — и ничего не понимаю в политических делах, но мне говорили, будто сами эти публикации уличают газетчиков и доказывают невозможность существования неограниченной свободы печати». Я возразила, что, по моему мнению, такой эксперимент слишком опасен, так как яд всегда остается ядом и невозможно предвидеть то разрушительное действие, какое окажет беспрецедентная кампания травли, начатая либеральной прессой.

В те дни состоялась свадьба Анны Танеевой с лейтенантом морского флота Вырубовым[1129]. Это была та самая Анна Танеева, которая впоследствии стала такой известной при дворе. Я давно ее знала и всегда считала простой, милой, но несколько восторженной девушкой. После того как она выздоровела после тяжелого заболевания тифом, ее уже ранее проявившееся восторженное отношение к Императрице перешло в настоящую манию и приняло вид мистического суеверия. Вернувшись из заграницы, куда ее отправили после болезни, она начала проявлять свое восторженное отношение к Императрице самым страстным образом и пользовалась любой возможностью, чтобы привлечь ее внимание. Сначала Императрица была несколько удивлена странным поведением молодой девушки, но постепенно прониклась к ней сочувствием, особенно когда Анна рассказала о своей трудной семейной жизни и о том, как мало понимания она находит у родных. Возможно, она обманывала неумышленно, однако рассказы ее были очень далеки от истины, потому что мне редко встречались такие самоотверженные родители, как супруги Танеевы. Лейтенант морского флота Вырубов, двоюродный брат придворной дамы Олениной, появился в Петербурге после войны. В то время он мне казался интересным, особенно когда с воодушевлением рассказывал о своих многочисленных жизненных испытаниях. Он был в битве при Цусиме и каким-то чудом сумел спастись вместе с одним матросом и не утонуть. Скоро он стал ухаживать за Аней, но получил отказ и уехал к своему брату[1130] в деревню. Затем, по совету брата, и так как он действительно любил Аню, лейтенант вскоре вернулся в Петербург и во второй раз попросил ее руки. Теперь она приняла его предложение, и было объявлено об их помолвке. Я никогда не могла понять, что ее подтолкнуло к такому решению, так как, очевидно, она никогда не испытывала к Вырубову ни малейшей склонности. Бракосочетание состоялось в большой церкви в Царском Селе и праздновалось самым пышным образом. Императрица горько плакала, и ее дочери, увидев мать такой взволнованной, тоже разрыдались. Молодые уехали в свадебное путешествие, а вернувшись, увидели, что их загородный дом декорировала сама Императрица. С этого момента все снова пошло по-прежнему. Рано утром Императрица посылала за Анной, и обе не расставались весь день. Лейтенант Вырубов должен был ездить в Кронштадт, где занимался служебными делами лишь несколько часов в день, а остаток дня бесцельно слонялся один. Вполне естественно, что скоро такое положение стало для него невыносимым. Однажды вечером он устроил жене сцену, укоряя ее в пренебрежении к нему и совершенном равнодушии к домашней жизни, после чего Аня убежала к родителям и категорически отказывалась от каких-либо дальнейших объяснений с супругом. Отец Анны перестал принимать зятя, а все его письма оставлял без ответа. Вскоре стали распространяться слухи, будто Вырубов из-за пережитых волнений в битве при Цусиме потерял рассудок. Наконец министр двора вызвал его к себе и предложил согласиться на развод с Анной, дав ему понять, что это желание Императора. Бедный Вырубов очень горевал и даже плакал, но постепенно начал понимать, что счастливая жизнь с Анной невозможна, и решил освободить ее от семейных уз, которые их связывали. С тех пор он исчез из придворной среды. Стало известно, что Вырубов еще раз женился, стал отцом двух детей[1131], но через несколько лет умер. Аня тем временем все больше и больше попадала под влияние Царицы, которая в конце концов взяла ее к себе и поддерживала материально.

Среди тех, кто постоянно сопровождал царскую семью в поездках в шхеры, особое положение занимал Орлов, командир ее императорского величества Уланского полка. Злые языки распространяли сплетни о нем и о его отношениях с Императрицей, так как Орлов, красавец и известный кутила, обаятельный и элегантный, нравился императорской чете своими хорошими манерами и безусловной преданностью, которую он доказал во время карательной экспедиции против восставших латвийских баронов[1132]. Императрица очень горилась своим полком, и было вполне естественно, что его командир был при дворе persona grata[1133]. Я допускаю, что Императрица немного кокетничала с Орловым, и такая неосмотрительность со стороны обычно холодной и гордой женщины привлекала большое внимание. Однако я абсолютно убеждена, что между ними ничего не было такого, за что она не смогла бы ответить при ее высоком понимании морали. Когда Орлов последний раз принимал участие в поездке в финские шхеры, он тяжело заболел туберкулезом, так как организм его был очень ослаблен нездоровым образом жизни[1134]. Собственно говоря, он должен был поехать в Египет, однако предпочел принять приглашение Царицы. Но там состояние его настолько ухудшилось, что он был вынужден покинуть императорскую яхту и поехать к своим детям в Царское Село, где вскоре умер. Вместе с императорской семьей я принимала участие в погребении Орлова и была свидетелем того, как Император после панихиды помогал нести гроб к могиле.

Между тем комиссия Булыгина закончила свою работу. Во дворце Петергофа теперь постоянно проходили собрания под председательством Императора, на которых, на основании представленных материалов, должны были быть установлены правила, определяющие будущие отношения Императора с Думой. Эти переговоры доставляли Императору тяжелые муки. Через несколько лет, когда мы как-то находились в портретной галерее Петергофа, он мне сказал: «Это место напоминает мне о тяжелых временах, когда я все время ощущал, что этот человек (Витте) пытается направить меня на ошибочный путь, но у меня не хватило сил противостоять ему».

Наконец в апреле торжественно открылась Первая дума. В соборе Зимнего дворца собрались императорская семья, все высшие военные и гражданские чиновники, придворные дамы в нарядных туалетах с бриллиантовыми украшениями. Напротив нас стояли депутаты с выражением победителей на лицах. Императрица Александра выглядела подавленной, Мария Федоровна, как всегда, серьезной. Нас подвели к трону, двери распахнулись, и вошел Император. Исполненный достоинства, он прошел весь длинный зал, остановился перед троном и начал громким, приятным и четким голосом свою речь, в которой он приветствовал депутатов как «достойных любви людей». В ответ раздалось громкое «Ура!». У меня на глаза навернулись слезы, и, как позднее мне рассказала княгиня Голицына, она тоже в тот момент почувствовала, как рушилось что-то огромное, как будто все традиции России в этот момент были разом уничтожены. Депутаты, которых доставляли к Таврическому дворцу пароходом по Неве, выражали свой восторг самым наивным образом: они подняли красное знамя, пели революционные песни, в своих речах насмехались над прошлым, но и не думали поблагодарить Императора, который пожертвовал для них многими священными традициями. Все думали о борьбе, никто — об общем благополучии. И это настроение оставалось преобладающим в Первой думе. Хотя ее председатель Муромцев был умным человеком, он все-таки отважился зайти так далеко, что провозгласил: «Решения Думы непогрешимы!» Среди депутатов было много людей, выдающихся своим умом и образованием, но все они совершали ошибку, нападая на прошлое и предлагая законы, которые могли бы привести к анархии и которые не приняло бы никакое правительство. В результате Дума была распущена. Уставший Горемыкин, преемник Витте на посту министра внутренних дел, попросил об увольнении и был заменен Столыпиным. Вскоре, после того как Столыпин приступил к выполнению новых обязанностей, на него было совершенно покушение в его загородном доме[1135]. Подъехала машина с мнимыми просителями, и когда Столыпин готовился их принять, террористы бросили бомбу на пол. Сам Столыпин не пострадал, но его дочь получила тяжелые раны ног. После этой катастрофы Столыпин переехал в Зимний дворец. Император навестил его и, когда узнал об опасном состоянии здоровья дочери Столыпина, передал ему адрес одного «святого человека», чьи молитвы могли помочь девушке.

Это было в первый раз, когда я услышала о Распутине. Я думаю, что Император тогда еще его не знал, но слышал о нем от архимандрита Феофана, ректора духовной академии. Вскоре после этого митрополит Антоний, имея в виду Распутина, сказал мне: «Только бы Гриша не попал к их величествам! Он — опасный, очень хитрый человек, который может принести много вреда». Но Феофан уже представил «удивительного» человека великой княгине Милице Николаевне, а та привела его к Императрице. Уже летом 1907 года в придворных кругах стали ходить слухи, что Императрица тайно принимает «старца», которого обычно привозили вечером к малым воротам Александровского дворца напротив Знаменской церкви, откуда он шел садом до балкона Императрицы. Там его ждали доверенные люди и по винтовой лестнице отводили к ней. Мне неизвестно, кто еще присутствовал на этих встречах, но я знаю, что Император и Аня Вырубова всегда принимали в них участие.

XXI

Нервная болезнь Императрицы. — Тщетная борьба врачей с Вырубовой. — Смерть княгини Голицыной; я становлюсь ее преемницей. — Возрастающее влияние Распутина. — Тайна императорской семьи. — Вражда между Витте и Столыпиным. — Разговор со Столыпиным в английском посольстве. — Праздники в Киеве и их трагическое окончание. — Я гощу у Императрицы в Ливадии. — Необщительность Императрицы и ее дочерей

Когда я вернулась из-за границы осенью 1907 года, то нашла, что Императрица плохо выглядит, и хотя я знала, как она не любит подобных вопросов, все-таки спросила, как она себя чувствует. «О, я так больна, — ответила Императрица, — не знаю почему, но чувствую себя просто ужасно!» Это было начало болезни, причина которой заключалась в тяжелом нервном расстройстве. Аня в это время никогда не покидала Императрицу, жалела ее, целовала ее руки и заявляла, что никто, кроме нее, не воспринимает всерьез состояние Императрицы и что только она одна искренне сочувствует ей. Доктор Фишер, лечащий врач, умный и дельный человек, ясно понимал, что физические страдания пациентки — не более чем легкая форма инфлюэнцы, совершенно неопасная, и что истинная причина ее болезни кроется в мистических фантазиях, истощающих ее нервную систему. Наконец доктор Фишер обратился к Вырубовой, взывая к ее дружбе с Императрицей, и попросил покинуть больную на некоторое время. Доктор пояснил, что только это сможет создать вокруг больной другую моральную, духовную и физическую обстановку и таким образом ее вылечить. Но Аня только рассмеялась в ответ на такое предложение, и доктор Фишер понял, что не сможет рассчитывать на поддержку с ее стороны. Поэтому он попросил Императора об отставке и отказался от лечения Императрицы. Его заменили доктором Евгением Сергеевичем Боткиным, которого порекомендовала Аня. Однажды вечером она его вызвала по телефону, так как подумала, что Императрица умирает. Добрый Боткин был обязан Вырубовой своим назначением и уже поэтому был ее преданным другом. Но состояние Императрицы не улучшалось. И хотя ее сердце было здоровым, оно было причиной ее недомогания, и она все время лежала на кушетке, даже во время завтрака. Однако она регулярно появлялась к обеду, даже если плохо себя чувствовала, в нарядном туалете и с великолепными украшениями. Аня всегда обедала с императорской четой.

Осенью 1908 года я праздновала двадцатипятилетний юбилей моей работы в тюремном комитете и была до глубины души тронута оказанным мне уважением и дружбой. Императрица написала мне очень хорошее письмо, а митрополит Антоний вызвался сам отслужить праздничную обедню. Моя дорогая княгиня Голицына еще успела принять участие в этом торжестве. В начале нового, 1910 года она внезапно умерла[1136]. После погребения подруги я сразу поехала в Царское Село, куда меня вызвала Императрица. После краткого разговора о нашей общей потере она сказала: «А теперь, дорогая мадам Зизи, Вы навсегда останетесь с нами и займете должность ушедшей княгини». Когда я напомнила, что уже немолода, и высказала опасение, что при таком слабом здоровье я могу оказаться для Императрицы только обузой, она не захотела слушать возражения, но пообещала беречь меня и позаботилась о том, чтобы я была тотчас официально назначена на должность[1137]. Строго говоря, после этого назначения в моей жизни ничего не изменилось, так как я уже тогда очень часто жила в Царском Селе. Большую прекрасную квартиру княгини Голицыной в Зимнем дворце предоставили в мое распоряжение, я перевезла туда часть своей мебели, а также несколько ценных, унаследованных от родителей вещей и картин, и после возвращения из-за города завершила отделку своей красивой новой квартиры.

В то время Столыпин был полон огромного желания по мере своих сил послужить Императору и родине и твердо держал в руках бразды правления. И хотя его время было на вес золота, тем не менее он присутствовал на моем первом приеме в Зимнем дворце. В этом небольшом обеде приняли участие также немецкий посол граф Пурталес с супругой, несколько других дипломатов, великие княгини Ксения и Ольга Александровны с супругами[1138] и греческий принц Христофор. Плевицкая исполнила нам народные песни и имела огромный успех. Вечер прошел весьма приятно и непринужденно. Столыпин поздравил меня и сказал, что ему очень понравилась истинно русская атмосфера моего приема.

Между тем дружба между Императрицей и Аней Вырубовой становилась все теснее, а влияние последней все возрастало, в то время как она сама полностью находилась под гипнозом Распутина. Вырубова постоянно ездила на квартиру старца на Гороховой и принимала его указания, как нужно воздействовать на Императрицу. Аня действительно считала Распутина святым, который говорил по вдохновению небес, и твердо верила в его непогрешимость. Кто же был этот человек, который оказал такое большое влияние не только на отдельных людей, но, можно сказать, на весь ход всемирной истории? Я ничего не могу об этом сказать, полагаясь на собственное впечатление, так как никогда его не видела и всегда отказывалась с ним знакомиться[1139]. Я сама была вынуждена говорить на эту тему лишь тогда, когда Императрица особенно настаивала на этом, но постепенно она поняла, что мою антипатию к Распутину трудно поколебать[1140]. Однако она не хотела верить в обвинения против него и повторяла снова и снова, что это дьявол внушает людям такие клеветнические россказни. Напрасно ректор Феофан, который когда-то ввел Распутина в царское окружение, написал Императору полное раскаяния письмо, в котором сожалел о том, что покровительствовал недостойному человеку. Следствием этого благородного поступка явилось то, что Феофан впал в немилость и потерял свою должность. Когда генерал-губернатор Москвы[1141] представил Императору документальный отчет о развратной жизни, которую вел Распутин, он был снят с должности, так как навлек на себя ненависть Императрицы нападками на «святого человека». Напрасно прежние подруги Императрицы, Милица и Стана Николаевна, изо всех сил старались открыть ей глаза на Распутина, пока дело не дошло до ужасной сцены, о которой обе великие княгини мне сами потом рассказали. Это столкновение положило конец их некогда сердечной дружбе с Императрицей. Распутин влиял на Императрицу главным образом тем, что внушал, будто престолонаследник болен по ее вине. Он заявлял, что жизнь и здоровье ребенка могут уберечь только молитвы посланного Богом святого. Императрица рассказала мне, что, когда у маленького Алексея был особенно тяжелый приступ, врачи настаивали на том, что их маленькому пациенту лучше постоянно жить на юге, предпочтительнее в Египте, так как для него нет ничего вреднее сырого северного климата. Доведенная до отчаяния Императрица велела позвать Распутина, и он, сверкая глазами, воскликнул: «Не бойся, твой ребенок не должен покидать тебя! Верь во всемогущество Бога, который послал меня хранить твоего сына!» Чтобы справедливо судить о поступках Императрицы, нужно помнить, что она всегда боялась за жизнь своего ребенка, так как самое незначительное падение или удар могли привести к смерти больного мальчика. Это постоянное волнение и было настоящей причиной ее тяжелой нервной болезни, которая тем более усиливалась, чем старательнее она скрывала ее от окружающих. И даже в 1912 году в Спала, когда ребенок боролся со смертью и терпел страшные боли, привычная жизнь царской семьи внешне ничуть не изменилась. Как и прежде, обеды проходили в обществе свиты, велись те же бессмысленные разговоры, а Царь ездил на охоту, словно ничего не происходило. Эта привычка скрывать любое проявление душевного волнения передалась также детям, которые, разумеется, никогда ни словом не обмолвились об отношениях семьи с Распутиным. Дочери Императора[1142] шили рубашки для «друга» и боготворили его, но хранили это в строгой тайне, которая еще теснее связывала посвященных друг с другом и все больше отдаляла их от остального мира. Маленькие великие княжны ни с кем не общались и обычно вели себя, как маленькие дикарки. Их общительность выражалась лишь в детском кокетстве с офицерами яхты «Штандарт» или выздоравливающими их госпиталя. Аня Вырубова была их близкой подругой, что Императрица знала и, очевидно, одобряла. Вскоре императорская семья вообще стала оценивать людей по их отношению к Распутину: тот, кто его хвалил, был «хорош», кто порицал — «плох». По такому критерию назначались даже министры. Можно себе представить, как беззастенчиво пользовались этой ситуацией бесчисленные интриганы, дельцы и авантюристы.

Но пока еще у руля оставался Столыпин, который не позволял никому вмешиваться в свои дела. Вместе с министром земледелия Кривошеиным он объехал всю Россию и Сибирь, чтобы самому узнать экономическое состояние государства. Однако у Столыпина было много врагов, одним из которых, к сожалению, был Витте. Граф был еще полон энергии, активен и талантлив; он считал, что способен лучше руководить внутренней политикой России, к тому же, кажется, очень страдал от собственного бессилия, оказавшись теперь не у дел. Тем не менее из-за плохих отношений с Императором у него не было никакого шанса стать председателем Совета министров. Характерен разговор, который однажды произошел у княгини Голицыной с Императором. «Было бы интересно вскрыть мозг человека, — сказала княгиня, — и посмотреть, что там скрывается внутри». — «Чей мозг Вас так интересует?» — спросил Император. «Мозг графа Витте». — «Это очень просто. Вы бы обнаружили, что он ненавидит меня так же, как я его».

Витте всегда был противником Столыпина, и это сделалось особенно очевидным, когда встал вопрос о введении в Польше земства. Витте всячески интриговал против этого проекта и пытался склонить на свою сторону Государственный совет, но Император дал Столыпину свое согласие. Однако тот недолго торжествовал. Владимир Федорович Трепов, который имел особую привилегию в случае крайней необходимости являться к Императору в любое время, воспользовался этой возможностью и представил Царю ряд контраргументов. В результате Император отменил свое решение, а Столыпин в ответ подал прошение об отставке. Именно в те дни у английского посла Бьюкенена состоялся обед, на котором присутствовал и Столыпин с супругой[1143]. После обеда он подсел ко мне, и когда я выразила свое сожаление по поводу происходящего, Столыпин сказал: «Я не мог поступить иначе. Я знал, что делал. Если Царь мне не доверяет, ничего другого не остается, как только уйти». — «Неужели нельзя отменить Ваше прошение об отставке?» — спросила я сочувственно. «Только Император может ответить на этот вопрос». С этими словами он встал, попрощался и уехал. Но неожиданно конфликт был улажен. Этого удалось добиться совместными усилиями всех великих князей и Императрицы-матери Марии Федоровны, которые осаждали Императора и не оставляли его в покое до тех пор, пока он не попросил Столыпина взять назад свое прошение. Петр Аркадьевич наконец согласился, но только при условии, что от предложения Трепова откажутся и осуществят его план. Император дал согласие на просьбу Столыпина, но его самолюбие было сильно задето, и он никогда не мог забыть этот случай. Признаки охлаждения отношений между Императором и Столыпиным, конечно, не остались не замеченными врагами премьер-министра.

Когда мы в августе 1911 года приехали в Киев, я по многим мелочам заметила, что политическая звезда Столыпина близка к закату. В Киеве мы были очень заняты празднествами. Из своих поместий прибыли многие польские дамы, и некоторые из них были мне родственницами. Сам предводитель дворянства, приходившийся мне племянником, со своей красивой супругой[1144] познакомил меня со всеми гостями, приехавшими на праздник. В сопровождении супруги генерал-губернатора Трепова[1145] я постоянно ездила по городу, посещая, по поручению Императрицы, все благотворительные учреждения и предприятия кустарного промысла. Конец нашего пребывания в Киеве должен был ознаменоваться представлением в Большом театре, на которое должны были быть допущены только обладатели именных входных билетов[1146]. Театр был переполнен. Польская аристократия в парадных платьях, Император с дочерьми и принцем Борисом Болгарским — в ложе на авансцене, я с придворными дамами и двумя кавалерами — в соседней ложе. Все министры сидели в первом ряду партера. После первого акта занавес опустился, и оркестр начал играть интермеццо. Внезапно раздался металлический звук, который я сначала отнесла на счет неполадок в подъемном механизме занавеса. Столыпин, который в этот момент стоял как раз напротив нас, упал навзничь на кресло и сразу был окружен своими сотрудниками. Волна паники прокатилась по театру, со всех сторон слышались крики, ряды сидений стали быстро пустеть. Едва я успела сообразить, что происходит, как тоже была отброшена в соседнюю ложу. Там стоял, выпрямившись, бледный, как смерть, Император, Татьяна Николаевна[1147] плакала. Между тем тяжелораненого премьер-министра вынесли из зала. Оркестр начал исполнять национальный гимн, который подхватили все присутствующие. Император, на лице которого не было ни кровинки, подошел к краю ложи и поблагодарил публику. Убийца[1148] был схвачен, когда, пользуясь общим волнением, пытался покинуть театр. Можно себе представить, в каком настроении мы возвратились домой. Император и дети поспешили к Императрице, чтобы ее успокоить, а мы остались на балконе и долго обсуждали произошедшую трагедию. Трубецкой[1149], который участвовал в Японской войне, считал, что Столыпин вряд ли выживет, поскольку такие раны обычно бывают смертельны. Глубокая скорбь охватила меня. Ольгу Борисовну Столыпину известили о трагедии по телеграфу и предоставили ей специальный поезд для прибытия в Киев. Вначале казалось, что у нее есть основания надеяться на выздоровление мужа, так как семья застала его в полном сознании, но вскоре у раненого поднялась температура, и поздно вечером 5 сентября он умер. Об убийце стало известно, что он — еврей, который поддерживал определенные связи с охранкой. Именно поэтому ему удалось пройти в театр.

Я оставалась в Киеве вплоть до первой панихиды, а затем по приглашению Императрицы отправилась в Ливадию, в Крым. Там только что была закончена отделка нового великолепного дворца для царской семьи[1150]. Императрица, находясь в Петербурге, сама издалека руководила строительством, выбирала мебель и материалы, и все комнаты были очень красиво обставлены. Уже в Севастополе меня привела в восторг синева моря и неба. Меня дожидались два автомобиля, один из которых был выделен специально для моего багажа. Затем началась трехчасовая поездка, которая лишь увеличила мое безграничное восхищение красотой окружающей местности. Когда мы доехали до дворца, все мои милые фрейлины вышли меня встречать, что меня очень тронуло. Нас разместили во вновь отстроенном крыле дворца, которое было разделено на маленькие, но восхитительные апартаменты. Каждая из нас имела собственный балкон с великолепным видом на море; все было новым, изысканным, чистым и удобным. Когда я еще была в ванной, Императрица прислала за мной. Я поспешила как можно быстрее во дворец, чтобы поблагодарить ее величество за добрую заботу обо мне, и была ею очень сердечно принята. Во время нашего разговора Императрица попросила меня образумить фрейлин, которые ревновали, по ее словам, к Ане Вырубовой и вели себя по отношению к ней самым вызывающим образом. Уже с момента приезда меня не покидало смутное чувство, что здесь не все в порядке, и действительно оказалось, что мне придется восстанавливать мир в доме. Я очень хорошо понимала, почему дамы ревнуют к Вырубовой, и объяснила им, что Аня здесь в гостях и поэтому нужно вести себя по отношению к ней прилично. Они со мной согласились, и мир был восстановлен.

Я много ездила по окрестностям Ялты и не переставала восхищаться природой и прекрасными видами, повсюду открывающимися взгляду. Помню, я даже сказала Императору, как чудесно, что в России есть такое очаровательное место и не нужно искать подобное за границей.

Третьего ноября Ольге Николаевне исполнилось шестнадцать лет, что означало совершеннолетие. В ее честь во дворце состоялся бал, на котором присутствовали молодые придворные, а также офицеры яхты «Штандарт» и Александровского кавалерийского полка. Я от всего сердца радовалась веселью милых маленьких великих княжон и втайне надеялась, что теперь они будут получать радость от общения с друзьями, соответствующими их высокому положению. Однако я ошиблась, так как под влиянием матери юные великие княжны по-прежнему были не расположены к любым празднествам. Однажды Королева Румынии[1151] сказала мне: «У нас дела не так обстоят, как у вас. В вашей стране властители являются полубогами и могут делать все, что им угодно. Мы же должны действовать, чтобы заслужить признание нашего народа, и поэтому я часто говорю своим детям: „Каждый несет обязательства своего положения. Наш долг состоит в том, чтобы заслужить любовь наших подданных, быть вежливыми и предупредительными“. Дети очень хорошо знают, что они должны обществу, и даже моя младшая, которой только пять лет, ведет себя вежливо и никогда не забывает поздороваться или сделать реверанс». Но наша Императрица не обращала внимания на мнение и оценку окружающих, и ей никогда не приходило на ум, что их взгляды, при определенных обстоятельствах, могут иметь значение.

XXII

Беседа с великим герцогом Гессенским. — Императрица устраивает благотворительный базар. — На Бородинском поле. — Юбилей дома Романовых. — Плавание по Волге с императорской семьей. — Странное поведение Вырубовой. — Еврейская делегация у Императора. — Румынский престолонаследник сватается к дочери Императора. — Визит их величеств в Румынию. — Король Саксонии в Петербурге. — Начало войны. — Императрица-мать против Императора Вильгельма. — Императрица становится сестрой милосердия. — Великий князь Николай Николаевич впадает в немилость. — Драматическое заседание Кабинета министров. — «Под юбками у меня надеты брюки!» — Тревожные слухи. — Государственная измена. — Одинокий Император. — Обманчивые надежды

Весной 1912 года, в конце Великого поста, мы вернулись в Крым с намерением провести там Страстную неделю и Пасху. Наши надежды застать на юге весеннюю погоду сначала нас обманули, так как пасхальной ночью еще лежал снег. Но неожиданно очень потеплело, фруктовые деревья вдруг зацвели, и все вокруг выглядело еще прекраснее, чем всегда. В Ливадию прибыл брат Императрицы, великий герцог Эрнст Гессенский, в сопровождении супруги и двух сыновей[1152]. Царица всегда была с ним более дружна, чем со своими сестрами, которые были значительно старше нее, и во времена детства именно брат был ее товарищем по играм. Поэтому она ожидала брата с большим нетерпением и радостью, и он также всячески давал понять, что расстояние и разлука не уменьшили его любовь к сестре. Когда я спросила великого герцога, доволен ли он внешним видом и настроением сестры, он ответил: «Моя сестра? Она великолепна. Только вы все не понимаете, как нужно с ней себя вести. Царь — ангел, но он не знает, как нужно с нею обходиться. Она нуждается в более сильной воле, которая могла бы над ней господствовать и, так сказать, подчинять ее себе». Вскоре речь зашла о его старшей сестре, великой княгине Елизавете[1153], которая после убийства супруга удалилась в монастырь. «Она правильно поступила, — заметил великий герцог, — так как жизнь ее оказалась сломанной, она строит ее заново, в соответствии со своими теперешними потребностями. Поскольку ее не удерживают обязательства по отношению к внешнему миру, она посвящает себя религиозному опыту, который принесет ей успокоение».

К концу нашего пребывания в Ливадии Императрица устроила большой благотворительный базар, для которого было приготовлено множество различных предметов, вышитых и нарисованных Императрицей и ее дочерьми. Базар проводился на молу, причем императорская яхта «Штандарт» использовалась как место отдыха и хранения товаров. Императрица пребывала в отличном настроении, она просидела весь день за прилавком и сама подавала предметы покупателям. Естественно, ее прилавок осаждали толпы народа, так как каждый хотел получить какую-нибудь вещицу, изготовленную самой Императрицей. Атмосфера восхищения и горячей симпатии настолько благотворно на нее влияла, что Императрица выглядела такой обаятельной и прекрасной, какой я ее никогда прежде не видела. Возможно, отсутствие в тот момент Анны Вырубовой весьма способствовало чудесному превращению.

В том году отмечалось столетие войны с Наполеоном, потому императорская чета должна была посетить все исторические места, связанные с этой великой военной кампанией. В Бородине их величества осмотрели местный монастырь, основанный вдовой одного дворянина, погибшего в битве при Бородине. С этой дамой, урожденной Нарышкиной[1154], связан эпизод, ярко характеризующий Императора Николая I. Однажды, полагаясь на неоднократные проявления к ней монаршей благосклонности, она попросила его помиловать своего брата[1155], сосланного в Сибирь за участие в восстании декабристов. Эта просьба показалась Императору настолько чудовищной, что он резко встал и покинул комнату. Вскоре после этого случая Император пригласил ее присутствовать на маневрах на Бородинском поле[1156]. Она должна была все время стоять рядом с Императором, пока войска проходили маршем, и вместе с ним принимать воинские почести. По представлениям Николая I, такой почет должен был с лихвой вознаградить ее за все понесенные потери, и Царь был в высшей степени удивлен, когда, вместо того чтобы быть на верху блаженства от царской милости, бедная женщина упала в обморок.

В феврале 1913 года начались грандиозные празднества в честь 300-летнего правления династии Романовых. В Казанском соборе состоялась праздничная служба, на которой присутствовали представители всех иностранных государств и Антиохийский патриарх[1157] как посланец восточной церкви. Весной мы совершили интересную поездку, повторявшую историческую поездку Михаила Федоровича, первого Царя из династии Романовых, перед его вступлением на престол. Во Владимире мы любовались великолепным собором, построенным в начале XIII столетия Андреем Боголюбским[1158], и удивлялись степени совершенства, которого уже достигло в то время русское искусство. В Нижнем Новгороде мы осмотрели несколько женских монастырей, после чего сели на пароход, доставивший нас в Кострому, жители которой приняли императорскую семью с таким неописуемым восторгом, что во время нашего отплытия целые толпы народа бросались в Волгу и плыли бок о бок с нашим пароходом в качестве эскорта. Императрица, сияющая и довольная, видя такое проявление народной преданности, сказала мне: «Теперь Вы сами видите, как трусливы наши министры. Они постоянно пугают Императора надвигающейся угрозой революции, но Вы сами видите — стоит нам только появиться на людях, как мы сразу привлекаем их сердца». Следующую остановку мы сделали в Ярославле. Будущий патриарх Тихон[1159] обратился к Императору с речью и затем провел нас по удивительно красивым церквям, живопись которых обнаруживала отчетливое сходство с итальянским искусством. На ярмарке, специально устроенной для Императора, жители губернии продемонстрировали свои ремесленные и промышленные изделия. Наше пребывание в Ярославле завершил великолепный званый вечер, устроенный дворянством города. После того как мы еще сделали остановку в Ростове, наше историческое путешествие закончилось, оставив нам чудесные воспоминания. Затем мы вернулись через Москву в Царское Село. Как-то, пока мы еще находились в пути, Император сказал, что чем больше он интересуется прошлым России, тем сильнее становится его любовь к родине, и прибавил, что в будущем намеревается предпринять несколько таких поездок по Волге, на Кавказ и даже в Сибирь. Какие миролюбивые планы! В те дни все казалось таким спокойным и безмятежным!

Осень мы снова провели в Крыму. В то время там с нами находилась и Анна Вырубова, но я, как обычно, встречалась с ней редко. Когда она появлялась за императорским столом, нельзя было не заметить отвратительный способ, каким она пыталась заигрывать с Императором. Она всегда выбирала за столом такое место, откуда хорошо могла его видеть, и не отрываясь смотрела на него, смущая взглядом. Иногда она исчезала на несколько дней, и все знали, что она поехала в Севастополь, чтобы встретиться с Распутиным. Императрица никогда не появлялась в полдень на официальных завтраках, но всегда завтракала одна или с кем-нибудь из детей на своем балконе. Она выходила к придворным после ланча, только когда люди поднимались из-за стола и собирались на белой мраморной террасе. Там гости непринужденно объединялись в группы, к которым присоединялись также приехавшие из Петербурга министры и чиновники, только что назначенные на высокие должности, которые должны были представляться Императору.

Там я однажды встретилась с начальником военной академии Янушкевичем, которого Царь, следуя своему внезапному порыву, назначил начальником Генерального штаба. Говоря мне как-то об этом назначении, Царь сказал: «Порой, когда я стою перед задачей подобрать человека на какую-либо должность, на меня нисходит твердая уверенность, что определенный человек годится на это место. И я убедился на опыте, что этот инстинкт меня никогда не обманывает». Янушкевич, со своей стороны, сообщил мне, что назначение на должность начальника Генерального штаба было для него как гром среди ясного неба, и он не знал, как оправдать громадное доверие Императора. Последующие события, однако, показали, что Янушкевич, несмотря на свои благие намерения, не мог справиться с трудными задачами, которые ставила перед ним такая ответственная должность.

Во время нашего пребывания в Ливадии к Императору прибыла делегация старых караимов, того еврейского племени, которое эмигрировало из Палестины еще до вавилонского пленения[1160]. Почтенные мужи с белыми бородами очень понравились Императору, и он довольно долго с ними оживленно беседовал. Я тоже задавала им много вопросов, касающихся их обычаев и традиций, и у меня сложилось впечатление, что их очень обрадовал мой интерес к их многовековой истории.

Третьего ноября, как и в прошлом году, состоялся бал по случаю дня рождения великой княжны Ольги. Вскоре я уехала в Москву повидать заболевшего брата. Я остановилась в Кремле и две недели в Москве провела преимущественно в обществе доброй княгини Одоевской, супруги управляющего дворцом[1161].

Следующей зимой в Петербург прибыл румынский принц Кароль с намерением просить руки великой княжны Ольги. Сазонов считал принца очень подходящим кандидатом и одобрял этот брак, который отвечал его планам удержать Румынию от вступления в Тройственный союз[1162]. Он даже настаивал на этом браке! Как член семьи Гогенцоллернов, румынский принц находился в хороших отношениях с немецким императорским домом, вдобавок он был греко-католического вероисповедания[1163], что значительно облегчало дело и избавляло от многих затруднений. Когда вскоре после прибытия принц нанес мне визит, он произвел на меня впечатление хорошо образованного, благовоспитанного и приятного молодого человека. Я его спросила, между прочим, как вышло, что его отец стал католиком, в то время как прусские Гогенцоллерны все, без исключения, протестанты. Он объяснил мне, что во времена Реформации правящая ветвь Гогенцоллернов приняла новое учение, в то время как другая, из которой произошел румынский королевский род, осталась верна католической церкви. Король Кароль[1164] при вступлении на престол не отказался от своей веры, но был обязан воспитывать своих потомков в греко-католической вере. Великая княжна Ольга относилась к этому сватовству очень сдержанно, и мне показалось, что она была не в восторге от мысли о бракосочетании с румынским принцем. Тем не менее было решено, что императорская семья следующей весной отправится из Крыма в Констанцу с визитом. Этот план осуществился, и мне представилась возможность спустя пятьдесят лет снова повидать старую Королеву Елизавету. Она была очень образованной и культурной дамой, я читала некоторые из ее поэм и восхищалась ими. Для русского Императора был устроен грандиозный парад, в котором участвовала румынская армия, а бухарестский двор делал все возможное, чтобы пребывание Царя в Румынии было блестящим и запоминающимся. Среди румынских политиков мое особое внимание привлек Брэтиану, с которым я долго беседовала. После парада и состоявшегося затем обеда румынская королевская семья нанесла нам визит на борт «Штандарта», и когда вечером мы с ними сердечно прощались, было решено, что они приедут следующей осенью в Ялту. Вскоре после нашего визита в Констанцу в Кишиневе праздновался столетний юбилей присоединения Бессарабии[1165], и с обычной пышностью состоялось открытие памятника, воздвигнутого по такому случаю[1166]. В честь этого события на балконе зала дворянского собрания для наиболее видных лиц был устроен прием, на котором я постаралась представить их величествам как можно больше людей.

Возвращаясь обратно в Царское Село, я радовалась, что мне удастся немного отдохнуть, но совсем скоро состоялось празднование столетней годовщины знаменитой Битвы народов под Лейпцигом[1167], и в связи с этим в Петербург прибыл Король Саксонии[1168]. Он производил впечатление сурового солдата, не расположенного к придворному церемониалу. Во время торжественного обеда Царь провозгласил тост в его честь, отметив при этом боевое содружество, существовавшее между немецкими и русскими войсками. Никто из нас, присутствовавших на том празднестве, не мог предвидеть, что скоро русские и немцы встретятся лицом к лицу на поле брани. Я уехала в деревню, чтобы там дождаться начала сезона в Ливадии, когда мой покой был внезапно нарушен сообщением об убийстве австрийского престолонаследника[1169].

Вдали от столицы я не могла внимательно проследить за дальнейшим развитием дипломатических и политических последствий этого события и потому очень испугалась, когда газеты объявили о начале войны. Я немедленно поспешила в Петербург, но железнодорожные пути были уже забиты войсками и военным снаряжением, поэтому я смогла добраться до Петербурга только после многих задержек. Я застала Императрицу, когда она собиралась отправиться в Петергоф к свекрови, и из ее уст услышала о впечатлении, которое произвело обращение Императора к народу. На следующий день я тоже поехала в Петергоф к Императрице-матери. Она в самых резких выражениях высказывалась против Германии и обвиняла Императора Вильгельма, беспричинно развязавшего войну. Из Петергофа мы отправились в Москву, где в соответствии с древней традицией Царь должен был объявить народу о начале войны. Необозримые толпы людей проталкивались через Спасские ворота внутрь Кремля, приветствуя Императора, и, стоя на коленях, молились за победу русского оружия.

Между тем на границах уже лилась кровь, и наша армия вынуждена была отступить под натиском австрийцев, стремительно прорвавшихся из Галиции. Великий князь Николай Николаевич обнародовал манифест, который провозглашал восстановление объединенного Польского королевства, шаг, который я считала очень правильным и своевременным[1170]. Императрица с самого начала с огромным энтузиазмом взяла на себя заботу о раненых, организацию военных госпиталей, формирование санитарных поездов и создание отделений сестер милосердия. Она и две ее старшие дочери закончили необходимые для этого курсы медсестер и приняли дипломы из рук главного хирурга Царского Села[1171]. В одном крыле дворца была открыта больница для раненых офицеров, руководство которой я взяла на себя. Кроме того, в Царском Селе имелось еще несколько временных госпиталей, где Императрица также работала с самоотверженностью, достойной восхищения. Хотя ее ближайшие родственники, в том числе брат, сражались на стороне немцев, Императрица считала себя всецело русской. Только клеветой можно назвать выдвинутое против нее обвинение в симпатии к врагу! Она обладала явными организаторскими способностями, которые многократно проявляла в первый год мировой войны. Среди прочего ей обязан своим возникновением замечательный ортопедический институт, руководимый доктором Вреденом, который вплоть до мельчайших деталей был создан по ее инициативе. Школа нянь по уходу за грудными детьми, основанная Императрицей, давала образование молодым девушкам, избравшим такой род деятельности, и это способствовало уменьшению смертности среди младенцев. Но все достоинства, которыми обладала Императрица, сводило на нет ее непоколебимое упорство в отношении Распутина. Складывалось впечатление, что ее отношение к «старцу» было связано с настоящим душевным расстройством неизвестного происхождения. Однажды я беседовала на эту тему с доктором Боткиным, и он мне печально сказал: «Я целиком с Вами согласен и сегодня упрекаю себя в том, что не понял патологического характера этого состояния гораздо раньше».

1915 год принес c собой ряд горьких разочарований, которые хорошо известны. Военные события развивалась самым неблагоприятным для нас образом, и наши надежды рушились одна за другой. Тем не менее великий князь Николай Николаевич сохранил свою популярность, в то время как всеобщее недовольство сосредоточилось на Военном министерстве. Обвиняли министра Сухомлинова в том, что им командует жена, которая, в свою очередь, находится под влиянием некоторых дельцов с дурной репутацией. Поэтому вокруг министерства образовалась нездоровая и очень подозрительная атмосфера. В довершение всего, мадам Сухомлинова принадлежала к кругу Вырубовой и благодаря этому имела доступ к Императрице. Авторитет великого князя Николая Николаевича основывался главным образом на его вежливом обращении с солдатами. Кроме того, от офицеров он требовал столько же, сколько и от рядовых. Это вызвало негодование со стороны неких заинтересованных кругов и было использовано как предлог для обвинения великого князя в государственной измене: Императору донесли, что верховный главнокомандующий втайне замыслил захватить трон и выслать Императрицу в монастырь[1172]. В участии в этом заговоре обвинили также князя Орлова, главу военно-походной его императорского величества канцелярии, человека проверенного и честного, преданность которого была вне всяких подозрений. Однако по совету Распутина Император в конце концов решился перевести великого князя на Кавказ и принял на себя командование всей русской армией. Когда Императрица сообщила мне об этом, я упорно отказывалась верить в государственную измену великого князя, но она уверяла, что у Царя имеются неопровержимые доказательства этого. «И теперь, — объявила она, — когда судьба России находится в руках Императора, она — в безопасности!» Поглощенная своими мыслями, я случайно заметила вслух, что великий князь очень популярен, на что она сухо и резко возразила: «Император не менее популярен». Я понимала, что командование армией вкупе с общими делами управления страной могут быть не по силам Императору, и была убеждена, что такое самонадеянное решение было навязано Императору. Я предвидела, что Императрица, которая до сих пор никогда не вмешивалась в дела управления страной, впредь станет играть более активную роль. Перед отъездом в главную штаб-квартиру Император собрал в Зимнем дворце министров, чтобы обсудить с ними многочисленные дела. Императрица тоже приехала в город, а я сопровождала ее. Заседание продолжалось очень долго, и когда наконец Император, сопровождаемый министрами, выходил из зала заседаний, достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что в правительстве царят разлад и уныние. Министр земледелия Кривошеин выглядел темнее ночи. Позднее он рассказал мне, что в тот день отчетливо увидел, что их ожидает неизбежное и неотвратимое крушение империи. На обратном пути в Царское Село Императрица была явно раздражена. Ее лицо покрылось красными пятнами, и она так поспешно стянула с руки перчатку, что разорвала ее. «Все эти мужчины — трусы! — воскликнула она. — Думаю, что я единственный мужчина среди них. Под юбками у меня надеты брюки!»

Немного позже стали появляться признаки общего беспорядка. Министры быстро сменялись один другим, все возрастающие тревожные слухи о влиянии Распутина распространялись по городу, и когда наконец Протопопов был назначен министром внутренних дел, все стали утверждать, что он купил эту должность у Распутина за пятьдесят тысяч рублей. Первый взрыв негодования был направлен против Царицы, которую совершенно справедливо обвиняли в том, что она оказывает влияние на супруга, согласовываясь с указаниями Распутина. К тому же утверждали, будто Императрица поддерживает тайные отношения с немцами и занимается подготовкой сепаратного мира, в то время как Император заявляет о своей нерушимой солидарности с союзниками. Положение стало настолько тревожным, что Король Англии направил Императору письмо, предлагая отправить Императрицу на отдых в Сандрингэм[1173]. Но наше удивление от столь необычного предложения стало еще сильнее, когда английский посол сэр Джордж Бьюкенен в категорической форме прямо заявил Императору, что у него есть неопровержимое доказательство существования заговора, цель которого — заключение сепаратного мира, а нити заговора ведут к Императрице. Государь с возмущением отверг это обвинение, а когда посол добавил, что Императрица всем ненавистна, Император заявил, что его супруга получает от офицеров и солдат множество писем с выражением благодарности и преданности. По стечению обстоятельств, я знала все об этих письмах, так как большинство их Императрица передавала мне для ответа. Я видела, что они подписаны людьми, которые были известны как члены «Союза русского народа»[1174]. Поэтому подобные проявления преданности ничего не значили и только вводили в заблуждение Императрицу относительно истинных настроений широкой публики[1175]. В то время мы были возмущены поведением Бьюкенена и считали, что посол позволил ввести себя в заблуждение бессмысленными слухами. Однако позже я узнала, что заявление посла было основано на донесении английской разведки и что в нем содержалась частица правды. Действительно, существовал заговор, целью которого было достижение сепаратного мира при посредничестве Распутина. Прекрасно зная, что Царь никогда не согласится на участие в таком заговоре, злоумышленники прилагали все усилия, чтобы заставить его отречься от престола, после чего намеревались провозгласить Императрицу регентшей. Осознанно или нет, Анна Вырубова находилась в центре этой интриги, так как было хорошо известно, что почти все министры приезжают к ней за советом. Все лица, которые могли выразить неодобрение такой политике, были постепенно удалены от двора, и даже великие князья были принципиально отстранены от дел. Однажды за обедом в Царском Селе я сидела рядом с великим князем Сергеем Михайловичем и спросила его, часто ли он здесь бывает. «Нет, — ответил он, — никогда». — «Это меня удивляет». — «Меня тоже». — «Все же были когда-то другом детства Императора и занимаете сейчас такую высокую должность! Неужели Вы никогда не говорите с его величеством о вашей работе и планах?» — «Нет, никогда. Я представляю военному министру доклад, и все».

Император действительно пребывал в одиночестве, особенно с тех пор, как министр двора граф Фредерикс, единственный, кто составлял ему постоянную компанию, с годами стал дряхлеть. Фредерикс сообщил своему зятю[1176], что первого мая должен быть заключен мир, и даже предложил по этому поводу пари. Сам Распутин твердо заявил, что война должна окончиться 28 декабря, утверждение, которое во многом заставило князя Юсупова укрепиться в решении как можно скорее устранить «старца». Поспешность, с которой совершилось это дело, была вызвана необходимостью предотвратить приближающиеся события, и она объясняет ту страсть, с которой великая княгиня Елизавета[1177] торопила и убеждала своего племянника Дмитрия[1178] совершить это убийство. Ужасный конец Распутина действительно был для Императрицы страшным ударом, однако внешне она, по обыкновению, ничем не проявляла свои чувства[1179].

На Рождество, как обычно, были устроены елки для почетного караула и раненых в госпиталях, и мы тоже получили от Императрицы маленькие подарки. Было много разговоров о неизбежном объединении всех военных сил Антанты и о намерении общими усилиями нанести удар по немецкой армии. Мы ждали с нетерпением, когда растает снег, что дало бы возможность нашим войскам перейти в решающее наступление. Мы не сомневались, что на этот раз нам удастся окончательно победить противника, поскольку немецкая армия была истощена и ослаблена и испытывала недостаток провианта, в то время как у нас имелись большие запасы оружия и продовольствия. Таким образом, 1917 год начался с больших надежд, которые совсем скоро были жестоко разбиты начавшейся революцией.

XXIII

Начало революции. — Никаких сообщений от Императора. — Успех переворота. — У Царицы. — Прибытие арестованного Императора. — Царские дети больны. — Интриги Анны Вырубовой. — Беседы с императорской четой. — Мой разговор с Керенским. — Дружеский поцелуй Императора. — Керенский допрашивает Императрицу. — Императорская семья проводит время в занятиях с детьми. — Трогательное прощание. — Последние письма Императрицы

Двадцать третьего февраля 1917 года я приехала на несколько дней в Петербург. Вскоре после моего приезда маленький Цесаревич заболел корью, потом захворали обе его старшие сестры, а также Вырубова. Я хотела сразу вернуться в Царское Село, но той же ночью у меня случился очень сильный сердечный приступ, который затем несколько раз повторялся. Это недомогание, явившееся следствием потрясений, пережитых мною в последнее время, удерживало меня в Зимнем дворце. На улицах ежедневно возникали беспорядки, народ требовал хлеба, рабочие скитались по городу, не имея работы с тех пор, как кончилось необходимое сырье. Теперь я приведу выдержки из своего дневника[1180], который постоянно вела, даже во время самых ужасных событий.

27 февраля 1917[1181]. Доктор Варавка пришел вне себя: он собственными глазами видел на улицах стычки, пулеметы, выстрелы, много раненых и убитых. Он с большим трудом сюда добрался. Теперь народ требует не только хлеба, но и смены правительства. Еще не слишком поздно, еще не утерачен полностью престиж Императора, он только должен уволить Протопопова и создать министерство, пользующееся доверием народа. Но Императрица упрямо противится каждой уступке, вследствие сатанинского влияния, которому она подчинена. События развиваются со страшной быстротой. Родзянко встал во главе комитета по поддержанию общественного порядка[1182], к нему один за другим присоединяются полки, все войска перешли на сторону Думы. Две телеграммы, посланные Императору, до сегодняшнего дня остаются без ответа. Больше нет никаких министров, все ушли в отставку. Ходит слух, что дом министра двора сожжен дотла. Караул, обычно стоящий перед дворцом, исчез. Предполагают отправить в Царское Село делегацию, чтобы сообщить Императрице о смене правительства[1183].

1 марта. От Императора никаких известий, где он, мы не знаем. Ночью кто-то проник в покои Императрицы, охрана ее покинула. Императорские дети больны, у малыша температура 39°. Чувствую, что мне надо в Царское Село, но попасть туда невозможно, так как нет ни лошадей, ни машины. Звонила Владимиру Волконскому. Он советует мне подождать.

3 марта. Как всегда, партия законности и порядка устранена революционерами и демагогами. Они хотят республики, они хотят анархии! Насилие на улицах, много убитых, грабежи в домах. В Твери убит Бюнтинг[1184], так же как и один из Вяземских[1185]. Государь подписал отречение за себя и за сына. Отчаяние.

4 марта[1186]. Протопопов сдался. Говорят, что он дал гадкие показания против Императрицы. Какая подлость! Изящный негодяй флигель-адъютант Саблин первым из гвардии перешел на сторону революции. Бедный старый Горемыкин арестован, его увезли на грузовике, больного!

5 марта. Я позвонила великому князю Николаю Михайловичу и попросила помочь мне с переездом в Царское Село. Его ответ был: «Подождите еще несколько дней, сейчас еще опасно. Я буду держать Вас в курсе дела». Сегодня положение, кажется, проясняется. Новые министры приступили к работе. Только чернь опасна и кровожадна, не удовлетворена отречением Государя, она жаждет его убийства.

6 марта. Покушение на Керенского. Угрожают Родзянко. Вечная история о жирондистах и террористах[1187]. Бенкендорф сообщил мне сегодня по телефону, что моя квартира в Александровском дворце готова. Я хочу завтра туда переселиться. В пятницу на Дворцовой площади будут хоронить жертв революции[1188]. Переехала в Царское Село с Лили Оболенской. Какие горестные минуты! Видела Императрицу. Она очень мягка, очень спокойна, выказывает удивительное благородство души. Мне кажется, что она вовсе не осознает, что все это окончательно и бесповоротно. Она говорит, что Бог сильнее человека, и ей кажется, что все опять начинает успокаиваться. Она даже не понимает, что все случившееся — результат ее собственных ошибок. Мы завтракали вместе с Бенкендорфами, обедали с Буксгевден[1189]. Дети все еще тяжело больны; великая княжна Мария сегодня тоже заболела корью[1190].

8 марта. Была в церкви на богослужении. Диакона арестовали. Когда он начал молиться за Царя, среди присутствующих зашикали. Невыразимо тяжело! Видела некоторых людей, искренне удрученных и сочувствующих. Когда я вернулась домой, Бенкендорф сообщил мне, что мы арестованы[1191]. Мы не можем ни выходить, ни звонить, писать разрешено только через Временное правительство[1192]. Императрица попросила помолиться о благополучной поездке Государя — отказали!

10 марта. Сегодня прибыл Император. Я спустилась вниз, чтобы его увидеть, и остановилась позади прислуги. Он выглядит спокойным. Валя Долгорукий зачитал нам акт отречения от престола. Фредерикс, Нилов и Воейков арестованы. Мы обнаружили, что калитка в сад, через которую обычно входил Император, заперта, и стали ждать офицера охраны, который заявил, что положил ключ в другое место. Император ждал добрую четверть часа, а затем сказал Вале: «Думаю, нам надо поторопиться уйти отсюда». Потом он гулял с Валей в маленьком саду. Офицеры следовали за ним по пятам и называли его «полковник». Императрица пригласила меня к 5 часам на чай[1193]. Я описала Императору начало революции в 1848 году как пример невероятной скорости, с которой развиваются такие катастрофы. Во время беседы Императора вызвали. Прибыла машина с офицером от партии революционеров, которые желали увидеть Императора, потому что сомневались, что он арестован. Через некоторое время он вернулся, и мы снова продолжили нашу дружескую беседу. Какое самообладание! В какой-то момент, когда Императрица покинула комнату, он сказал мне: «Не правда ли, она смелая?» Вечером все мы, крайне подавленные, собрались у Бенкендорфов[1194].

11 марта. Апраксин больше не может выдержать и утром уезжает. Он пришел попрощаться к Императрице и сказал ей, что она должна расстаться с Анной Вырубовой, это вызвало у Императрицы ярость и протест.

13 марта. Дела идут все хуже. Революционная партия не хочет отпускать Императора, опасаясь интриг, предательства и разглашения государственных секретов. Немцы предпринимают нечеловеческие усилия, чтобы прорвать наш фронт. Если им это удастся, путь до Петербурга будет для них открыт. У меня был делегат Временного правительства Коцебу[1195], который сообщил мне сведения о моей семье, о которой я долгое время ничего не знала, и также сообщил, что в Степановском украдены мои превосходные коровы. Я написала Силину, чтобы узнать подробности. Печально! Печально![1196]

16 марта. Сегодня неделя, как мы арестованы. Маленькая великая княжна Мария очень больна. К кори добавилось еще воспаление легких. Температура 40,5°. В Степановском беспорядок, как повсюду; никакой полиции, никакой местной власти, никакого сторожа. В случае нападения я не стану защищать имение с оружием в руках — никакой ненависти, никакого кровопролития там, где всю жизнь я пыталась посеять семена любви и доброты. Я чувствую себя слабой, а при мысли о страшной насильственной смерти от рук солдат кровь приливает к голове и сердцу. Я знаю, что это солдаты по ночам носятся по нашим коридорам и с грохотом ломятся в наши двери, которые мы тщательно закрываем изнутри. Ужасное ощущение![1197]

17 марта. Впервые вышла, чтобы глотнуть свежего воздуха. Воспользовавшись прекрасной солнечной погодой, я прогуливалась с Мэри Бенкендорф на террасе. Юные великие княжны были в заснеженном саду с офицером охраны. Анна Вырубова старается привлечь к себе Коцебу, желая использовать его в своих интересах, но я сомневаюсь, что он станет жертвой ее интриг, для этого он слишком умен и хитер.

19 марта. Все очень печально. Все телеграммы, которые Императрица посылала Государю последние недели, сделались достоянием общественности. Императрица возмущена и, думаю, испугана. Враждебное отношение к ней возрастает. Будет ужасно, если дело кончится обвинительным приговором! Я бы очень хотела, чтобы им позволили уехать.

20 марта. Мы потеряли Коцебу. Анна Вырубова послала за ним и подчинила его своему влиянию. Императрица также слушает ее советы. Думаю, что она продумала все с самого начала, и ее власть над Императором так же велика, как и над Императрицей. Ко всему этому ловко примешаны оккультизм, мистика и дьявольские советы! Компромисс с Вырубовой невозможен. Мы полностью ее игнорируем, но императорская чета проводит у нее все вечера и только иногда приходит к нам поболтать о пустяках. Я сожалею об убийстве Распутина, это ужасное и низкое преступление. Невозможно таким образом предотвратить революцию, и она может произойти просто вследствие правления Протопопова.

21 марта. Только что выглянула в окно и увидела Императора на прогулке. Он идет впереди, затем Валя, за ними вахтенный офицер. Жуткая боль овладевает мной: вот до чего дошел тот, который владел всеми благами земли и преданным ему народом! Как прекрасно могло бы быть его правление, если бы он только мог понять требования времени! Важные события! Новый министр юстиции Керенский с новым комендантом[1198] и многочисленной свитой прибыли к нам с инспекцией и чтобы забрать с собой Вырубову. Императрица в отчаянии.

24 марта. Была у Императрицы. Говорили о предстоящем отъезде Вырубовой и о том, кто будет ее сопровождать. Она сердита на молодых фрейлин, так как во время болезни они не были у Вырубовой. Я ответила: «Это потому, что они знают, как много зла она Вам принесла». Императрица рассердилась и закричала: «Анна всю жизнь посвятила мне, это нехорошо с вашей стороны — так говорить о ней, я никогда не смогу вам этого простить!»

25 марта. Трогательное, возвышенное и бесконечно печальное богослужение. Священник[1199] прибыл, чтобы исполнить лишь то, что положено по службе, не говоря лишнего слова. Только в конце службы, протягивая нам крест для целования, он прознес короткое напутствие, в которое вставил несколько добрых, утешающих слов. Комендант и его люди присутствуют на богослужении от начала до конца и не спускают со священника глаз. Я была у Императрицы и посоветовала ей, ввиду приближающихся святых дней, забыть свой гнев в отношении фрейлин, которые всегда выказывали ей свою преданность. Меня тронуло, когда она сказала: «Император должен был отречься от престола для блага страны. Если бы он отказался, разразилась бы гражданская война. Самое главное — это благо России. Если его можно достичь без нас, тем лучше!» Позже меня навестил комендант. Он мне понравился: человек, который желает добра, убежденный республиканец, верящий в то, что общественное движение приведет к лучшему будущему, воодушевленный идеей завоеванной свободы[1200].

27 марта. День волнующих событий. Мэри прибежала мне сообщить, что перед Александровским дворцом выкопали ямы для захоронения жертв революции. После богослужения появился комендант и сообщил, что министр юстиции просит меня пройти в приемную Государя. Керенский сказал мне, что совершенно необходимо отделить Царя от Императрицы, и добавил: «Так как дети больше привыкли к отцу, чем к матери, я полагаю, что их нужно оставить с Императором». Я заметила, что он попал под влияние клеветников, которые изображают Императрицу плохой матерью, и сказала ему: «Это будет для нее смертью. Нельзя себе представить более нежную мать, чем она. Если дети болеют, как, например, сейчас, Императрица не покидает их ни днем, ни ночью. Ее дети — это ее жизнь!» Затем Керенский задал несколько вопросов о частной жизни Императрицы и в конце разговора добавил: «Если все так, как вы говорите, мы конечно должны оставить детей с матерью. Но в любом случае, учитывая новые сведения, найденные нами в бумагах мадам Вырубовой, супругов необходимо разделить»[1201]. Очевидно, эта глупая особа под влиянием негодяев, которые руководили ею, допустила неосторожность[1202].

28 марта. Говорят, что бумаги, найденные у Анны Вырубовой, носят весьма компрометирующий характер и могут иметь отношение к шпионажу и сепаратному миру. Если будет доказано, что это правда, то это может означать государственную измену, за которую полагается самое суровое наказание! Теперь мы знаем, что такой заговор действительно готовился, и участие Императрицы в попытках заключить сепаратный мир, а тем самым ее измена России неопровержимо доказана. Вечером я была у Императрицы. Она была возмущена приказами Керенского и все время говорила что-то бессмысленное. Она ничего не может понять и целый час кричала, пока не охрипла. Очень утомительно.

29 марта. Боюсь, что речи Императрицы дойдут до ушей членов правительства, которые тем не менее делают все возможное, чтобы помочь семье Императора. Я хотела бы, чтобы они поняли то, что я знаю давно, что речь идет о патологическом состоянии Императрицы! Только в этом ее оправдание, и, возможно, оно станет ее единственным спасением.

30 марта. Боткин со мной полностью согласен относительно состояния Императрицы. Он — один из самых порядочных людей, которых я знаю, и всецело предан Государю. Императрица так несчастна, что ей нужно все простить. Она попросила меня помолиться за Анну Вырубову, что я ей пообещала. Перед исповедью она написала мне трогательную записку: «Мое сердце так переполнено, что не хватает слов». Во время богослужения она казалась прекрасной, печальной и очень спокойной.

2 апреля. Пасха! Большой, прекрасный радостный день, вопреки всем человеческим печалям! Ночное богослужение и утренний прием у их величеств. Император обменялся мирным поцелуем со своими тюремными сторожами, они были растроганы, сегодня в полдень поздравления и раздача пасхальных яиц. Император подал мне одно со своей монограммой и сказал: «Сохраните его, ведь оно последнее». Будущее неизвестно. Все зависит от того, удержится Временное правительство или же власть захватят анархисты, и тогда опасность неминуема.

20 апреля[1203]. Печаль и молчание. Вечером читаем Чехова. Настенька, Иза[1204] и Валя умирают от смеха. Мэри Бенкендорф спит. Я считаю, что у Чехова огромный талант, но в нем есть вульгарность и совершенное отсутствие всяких идеалов[1205].

26 апреля[1206]. Должен прибыть Керенский, чтобы подвергнуть Императрицу допросу. Она послала за мной, чтобы я была свидетельницей беседы. Я нашла ее возбужденной, в раздраженном и нервном состоянии. Она собиралась наговорить ему много бессмысленного вздора, но мне удалось успокоить ее, объяснив: «Ради Бога, ваше величество, не говорите ему ничего подобного. Помните, что вы в его власти, что вы ставите на карту жизнь свою, Императора и детей! Керенский делает все, что может, чтобы спасти вас от партии анархистов, а заступаясь за вас, он рискует собственной популярностью. Он — ваша единственная опора. Пожалуйста, постарайтесь понять создавшееся положение. Вы находитесь в огромной опасности, не попадите в беду из-за собственных ошибок!» В этот момент в комнату вошел Керенский в сопровождении коменданта. Он попросил меня удалиться и остался с Императрицей наедине. Я отправилась с комендантом в небольшую гостиную, где встретила Бенкендорфа и Валю. Вскоре к нам также присоединился Император, вернувшийся с прогулки. Я пошла с Императором в спальню и рассказала ему, что произошло. Затем мы вошли в комнату к Императрице, в то время как Керенский удалился в кабинет Императора. Керенский произвел на Императрицу хорошее впечатление, она нашла его симпатичным и правдивым человеком, с которым можно договориться. Это позволяет мне надеяться, что и она произвела на него благоприятное впечатление. Керенский был вынужден еще раз к нам вернуться поздно вечером, так как в Царское Село прибыла революционная делегация с фронта, которая желала собственными глазами убедиться в строгой изоляции пленников и требовала их перевода в крепость. Керенский был вынужден ночью послать за комендантом. Опасность была очень велика, но, очевидно, утренняя беседа с Императрицей оставила у Керенского хорошее впечатление, и все осталось по-прежнему. На этот раз Керенский с большим трудом вышел победителем. До тех пор, пока он с нами, мы более или менее в безопасности, но об отъезде нечего и думать!

17 апреля[1207]. Сегодня Цесаревич мне рассказал: «Папа устроил нам экзамен. Остался очень недоволен и сказал: „Чему же ты научился?“» Юные девицы предложили свои услуги в качестве учительниц, а венценосные родители последовали их примеру. Император взял на себя задачу преподавать историю и географию, Императрица — закон Божий и немецкий язык, Иза — английский, Настенька — историю искусств и музыку. Это очень хорошо, так как занимает их и вносит культурную струю в их демократизированный быт. Это заметил даже один из младших офицеров, которые поочередно охраняют Императора. Он полагает, что они всего лишь сошли с пьедестала, и Государь постепенно привыкнет к своему теперешнему образу жизни, если только ему будут позволены его привычки, его прогулки, чай в пять часов вечера и другие трапезы.

27 апреля. Завтракала с их величествами. Императрица печальна и молчалива, дети веселы. Разговаривала с Императором об истории, прошлом и литературе. Он находит хорошую сторону своего нынешнего положения в том, что оно дает ему время для чтения, так как до сих пор его литературой были государственные бумаги, чтение которых только сушило мозг.

2 мая. Ужасные перемены! Все генералы разбежались, никто не может управлять этой распущенной, необузданной армией. Солдаты бегут и дезертируют. Правительство заседает и день, и ночь. Керенский сказал с горечью: «Я сожалею, что не умер два месяца назад, тогда бы я покинул этот мир с иллюзией о свободе моей родины. Вы — свободные граждане или взбунтовавшиеся рабы?»

6 мая. День ангела Императора! Ах, какой печальный день. Болею — ужасный холод — моя гостиная — ледник.

8 мая. Из-за жуткого холода я серьезно заболела. Никаких дров. Боюсь снова подхватить воспаление легких и умереть вдали от близких, а также поставить их величества из-за моей смерти в затруднительное положение. Мне показалось, что теперь для Императрицы в моем присутствии больше нет необходимости после того, как я помогла состояться ее контакту с Керенским. Он защитит ее и без моего содействия. Когда меня навестила Императрица с Татьяной, я сообщила о своем желании, чтобы меня перевезли в Большой дворец. Она спросила меня: «Зачем? Ведь здесь мы все вместе!» Я объяснила ей, что моя болезнь может доставить им только лишние хлопоты и осложнения. Затем я написала Керенскому, прося его распорядиться, чтобы меня поместили в одной из прекрасных гостиных Большого дворца[1208]. Керенский согласился. Когда Император услышал, что я уезжаю, он пришел меня навестить вместе с Татьяной и Алексеем, а потом, когда дети ушли, мы долго оставались вдвоем. Он был очень взволнован, и я не меньше. Думаю, что у нас обоих было предчувствие, что эта встреча последняя. Мы обнимались снова и снова, и он беспрерывно целовал мне руки. Позже пришла Императрица и пробыла у меня два часа. Я была очень утомлена, она — бесконечно нежна. Все еще надеясь на успех контрреволюции, она не отдает себе отчета в том, что свержение существующей власти может только увеличить опасность ее положения. Но эта иллюзия успокаивает ее и помогает переносить теперешнее состояние[1209]. На следующее утро она опять пришла в десять часов и сердечно благодарила меня за то, что, по ее словам, я всегда была для нее надежной опорой. Она горько плакала, обнимая меня. Потом прибыли санитары с носилками. Все собрались в гостиной проститься со мной, и Императрица с детьми тоже. Через несколько минут я была в Большом дворце и свободна![1210] Теперь я часто получаю сообщения из Александровского дворца. Император, который ради физических упражнений зимой колол лед и убирал лопатой снег, теперь разбивает маленький огород на газоне перед дворцом. Все его окружение с усердием принимает участие в этой работе и проводит здесь время, отмеренное для прогулки с двух до пяти часов пополудни. Эта физическая работа благотворно действует на Императора.

18 июля[1211]. Некоторое время тому назад Керенский сказал Императору, что они не смогут оставаться в Царском Селе. Обсуждали место ссылки и сошлись на Крыме. Это очень устраивало Императора, и начали паковать чемоданы, как вдруг пришел приказ взять с собой все меховые вещи и теплую одежду. Значит, ожидается путешествие не в Крым, а на север. Повар[1212], сопровождающий императорскую семью, получил приказание запастись едой на пять дней, и Император вычислил, что целью пятидневной поездки может быть только Сибирь. Отъезд был назначен на полночь. Все было приготовлено, ящики упакованы и готовы к отправке. Так они прождали всю ночь, до пяти часов утра. Время от времени появлялся Керенский, отводил каждого в сторону и дерзким тоном говорил с ним в присутствии большевиков. Но когда те ушли, он вел себя весьма корректно и даже титуловал Императора, обращаясь к нему. Великий князь Михаил[1213], лишь случайно узнавший о предстоящем отъезде, сразу поспешил из Гатчины и умолял Керенского разрешить ему проститься с братом. Керенский проводил его к Императору, который был совершенно изумлен, сел в углу и, закрыв руками уши, сказал: «Можете спокойно разговаривать!» Император был очень потрясен, и, как это бывает в минуты большой неожиданности, они не нашлись, что сказать друг другу. Встреча, впрочем, продолжалась совсем недолго[1214]. Напоследок Керенский вошел в рабочий кабинет Императора и спросил: «Ваше величество, вы верите мне?» Император помедлил, затем взглянул на Керенского и ответил: «Да!» — «Тогда, ваше величество, поверьте мне: все, что я делаю, нужно для того, чтобы вас спасти, а не погубить. Верите ли вы мне в этом?» Император ответил: «Я вам верю». За решеткой дворца стояла огромная толпа, которая орала и извергала угрозы. Было бы невозможно вывезти императорскую семью через главные ворота, поэтому машины направились через парк к станции Александровск. Там уже стоял наготове поезд; Императрицу с большим трудом подняли наверх, и она сразу упала навзничь на их руки. Накануне вечером я написала короткую записку Императрице относительно дня рождения Цесаревича. Я сообщила ей, что поправилась и готова вернуться к ней, если смогу быть полезной[1215]. Она ответила мне следующим письмом:

«Дорогая мадам Зизи! Нежно Вас обнимаю за Ваши добрые слова, молитвы и пожелания нашему любимому солнечному лучику. У нас будет возможность получить великое утешение в молитве перед Знаменской иконой Божьей Матери в половине третьего, и я буду с нежностью вспоминать Вас в своих молитвах, любимая подруга. Благодарю Вас за все, что Вы мне говорили. С какой радостью я прижала бы Вас к моему сердцу, но, увы, это невозможно. Вы поймете, чего мне это стоит, однако мы ничего не можем поделать, все — в руках Божьих, и я надеюсь, что мы еще увидимся. Простите за краткость письма, но мое сердце слишком переполнено! Да благословит Вас Господь! Очень Вас прошу, пишите мне время от времени. Мы все Вас обнимаем и благодарим за Вашу любовь и дружбу. Да хранит Вас Господь! Всегда Ваша, с моей искренней любовью, любящая всем сердцем. A.»

На следующий день последовал их отъезд, и я получила еще одну записку:

«Дорогая мадам Зизи! Одно слово самого нежного прощания и благословения. Какое горе для меня — покинуть Вас, не простившись. Сердечная благодарность за двадцать три года Вашей верной любви и дружбы! Вы не знаете, как Вы дороги мне и всем нам. Да благословит и хранит Вас Бог и оградит от всякой печали! Я надеюсь, Он еще подарит нам в этой жизни радость свидания. Сообщайте мне изредка о себе. Прощайте, моя дражайшая, матерински родная подруга, мое сердце слишком переполнено, чтобы писать больше. А.»[1216].

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение I

С ЦАРСКОЙ СЕМЬЕЙ ПОД АРЕСТОМ

Дневник обер-гофмейстерины Е. А. Нарышкиной

П. Н. Милюков «Дневник Нарышкиной»

В мое распоряжение передана «Памятная книжка на 1917 год», подаренная императрицей Александрой Федоровной своей обер-гофмейстерине Елизавете Алексеевне Нарышкиной, с надписью «„Благословен венец лета благости твоея, Господи, сохраняя в мире Императора молитвами Богородицы и спаси ны“. Крепко целую. Александра. Царское Село». Факсимиле заглавного листа и этой надписи читатель найдет в этом номере. Книжка сплошь исписана от 1 января до 31 декабря ровным четким почерком Нарышкиной, по-французски, с очень немногими поправками, причем запись каждого дня аккуратно укладывается в размере соответствующего листочка. Содержание веденного дневника не является полной новостью. Известный австрийский автор книг о России Фюллоп-Мюллер[1217], посетивший Москву при большевиках, отыскал престарелую обер-гофмейстерину в «ее бедной московской комнатке». В течение «многих вечеров» он слушал ее рассказы о прошлом, и по его просьбе, как он утверждает, Нарышкина согласилась «привести в порядок» «пожелтевшие листки своих дневников», которыми она пользовалась при рассказах. Все это было вручено Фюллопу-Мюллеру и им не возвращено. На основании этих данных он напечатал в 1930 г. мало замеченную книжку «Unter drei Zaren. Die Memoiren der Hofmarschallin Elisabeth Narischkin-Kurakin. Herausgegeben von René Fülöp-Miller. Amalthea-Verlag. Zürich-Leipzig-Wien. (Aus dem Russischen übersetzt von Baronesse Agnete von Behr. Alle Rechte vorbehalten. Printed in Austria. Copyright 1930 by Amalthea-Verlag, Wien)». Печатаемый здесь в проверенном мною переводе оригинала, текст дневника 1917 года соответствует лишь небольшой части немецкой книги — стр. 256–270, и издатель, как мы еще увидим, воспользовался текстом весьма произвольно. С такой ли же свободой изданы остальные дневники и мемуары, обнимающие промежуток времени от сороковых годов до 1917 г., решить невозможно, не сличая печатного текста с оригиналом, остающимся в распоряжении г. Фюллопа-Мюллера. В интересах авторитетности его издания было бы желательно, чтобы он дал возможность проверки текста. До такой проверки приходится пользоваться текстом книги «Unter drei Zaren» с некоторой осторожностью. Осторожность эта тем более необходима, что имеется собственное письмо Е. А. Нарышкиной (уже в Париже), характеризующее ее отношение к переданному г. Фюллопу-Мюллеру материалу. Вот выдержки из этого письма, в переводе с французского: «…в 1923 году я вверила свои воспоминания г. Мюллеру, так как преследования были в полном разгаре и мемуары были бы, несомненно, конфискованы. Этот издатель обещал мне не опубликовывать их без моего согласия, и чтобы я указала ему пассажи, которые нужно будет изъять.<…> Мы не заключили легального договора, ввиду внутренних обстоятельств. Я была довольна уже тем, что рукопись моя благополучно пришла в Вену. Он дал мне 500 долларов за мой труд. Это мало, но у меня не было выбора. Я очень хотела бы получить свою рукопись и настаиваю на том, чтобы в тексте не было ничего неприятного для меня (désagreable) по последствиям, которые это могло бы иметь». Мы увидим, что для такого пожелания были достаточные основания. По желанию Е. А. Нарышкиной ее доверенное лицо дополнительно передало Фюллопу-Мюллеру разрешение «выбрать из находящегося у него материала то, что ему понадобится для того, чтобы составить том обычного размера» и просьбу «вернуть целиком все остальное». Предназначенное для печати должно было быть представлено Нарышкиной на решение, что удобно (convenable) печатать. Было повторено, что без согласия автора г. Мюллер обязался не издавать мемуаров. Все эти условия и пожелания исполнены не были, и появившийся в печати текст автором не проконтролирован. Тем важнее было бы исполнение высказанного мною выше пожелания: в интересах исторической достоверности иметь возможность сличить печатный текст мемуаров с полученными г. Мюллером и хранящимися у него материалами. Мы воспользуемся книгой г. Фюллопа-Мюллера прежде всего, чтобы установить несколько дат из биографии Е. А. Нарышкиной. Из них будет видно, что ее непосредственная близость ко двору была не случайной, а, так сказать, органической чертой ее биографии. С 1882 года эта близость была закреплена официальным положением Нарышкиной в качестве гофмейстерины в.к. Ольги Федоровны, супруги в.к. Михаила Николаевича, в 1891 году Ольга Федоровна скончалась в результате сердечного удара, нанесенного тайным браком ее сына Мих[аила] Мих[айловича] на графине Меренберг (Торби). Тотчас после погребения императрица Мария Федоровна назначила Нарышкину своей статс-дамой. После смерти Александра III она была первая принята новой императрицей Александрой Федоровной и, в отсутствие обер-гофмейстерины кн. Голицыной, заменяла ее при обряде коронования. По смерти кн. Голицыной, в начале 1909 года[1218] Нарышкина заняла ее пост. С этого времени Нарышкина вошла в состав ближайшего окружения царской семьи. Хорошо поставленная, в смысле наблюдения над ежедневной жизнью двора, и связанная с царской семьей наилучшими личными отношениями, Е. А., по своему образованию, связям и частым поездкам за границу, обладала более широким кругозором и была способна отнестись к предмету своего наблюдения объективнее. Ее суждения сохранили независимость от личных влияний и преходящих настроений двора, а ее жизненный опыт дал возможность трезво судить о сложившемся между двором и страной положении и о его вероятных последствиях. Приученная к сдержанности и осторожности в выражении своих мнений, она хранила эти наблюдения про себя и вверяла их только коротеньким страничкам своего дневника. У нее при этом сложились свои определенные симпатии и антипатии, ярко отражавшиеся в ее суждениях о главных лицах ее окружения. Трагическая обстановка последнего пребывания царской семьи в Царском Селе после отречения Николая II и их ареста придает этим воспоминаниям несомненно историческое значение. Вот почему «Последние новости» сочли полезным ознакомить своих читателей с дневником Нарышкиной за соответствующие месяцы 1917 года. В печатаемом тексте выпущены только места, касающиеся личных, семейных и хозяйственных дел Нарышкиной. В немецком тексте сокращения гораздо более значительны, даты перепутаны, а есть и произвольные вставки, к которым мы вернемся.

1/14 января. С печальным наследием вступаем мы в Новый год. Вера должна быть нашим маяком, иначе мы потерпим крушение. В полночь умилительный новогодний молебен в Александровском дворце. Затем взаимные сердечные поздравления. Государь поцеловал мне руку. Обедня в соборе. Зашла к моим раненым, целый день принимала. Должна была обедать у Бенкендорфов[1219], но они едут в город. Написала императрице, просила принять меня завтра. Николай Михайлович выслан в свое Екатеринославское имение[1220].

2/15 января. Была у императрицы — она расстроена и раздражена. Говорила ей об опасности положения и о враждебном против нее настроении, советовала пойти навстречу желаниям страны. В ответ поток страстных речей: «Si nous cédons d’une ligne, demain il n’y aura plus d’empereur, plus de Russie, plus de rien! Il faut être ferme et montrer que nous sommes les mâitres» («Если мы хоть на йоту уступим, завтра не будет ни государя, ни России, ничего! Надо быть твердым и показать, что мы господа положения»). Хочет оставить Протопопова[1221]. К ее негодованию по поводу политики примешиваются обиды на семью. Мне ее жаль до глубины души.

3/16 января. Успокоилась, усиленно занявшись корреспонденцией. Дома целый день: мороз. Положение все ухудшается. Вчера императрица мне сказала: «Et vous verrez que cela retombera sur leurs têtes, car on dira dans le peuple qu’un paysan a été tué dans un palais» («Вы увидите, что эта смерть падет на их головы (убийц); в народе будут говорить, что крестьянина убили во дворце»).

4/17 января. Рахлин [секретарь Е. А. Нарышкиной по благотворительному тюремному комитету] был у меня сегодня; он тоже слышал, что среди крестьян волнения, якобы вызванные убийством одного из их среды. Хотят внести запрос в Думу. На приеме во дворце Родзянко отказался подать руку Протопопову. Протопопов представил проект конституции без Думы. Он находится в еврейских руках и первым условием ставит равноправие евреев.

5/18 января. Обычная обедня с водосвятием в дворцовой церкви. Днем приняла нескольких лиц, в том числе артистку Кузнецову, с прошением. Протопопов собирается круто повернуть вправо; слово и дело: все союзы под контроль, печать под строгую цензуру. Что касается евреев, — это неизбежно: если равноправие не дать, Америка не поможет нам вооружением. Это еще не дает уверенности в победе, но, может быть, единственный шанс не дойти до поражения; тогда равноправие нам будет уже навязано. Необходимо ввести разумные законы, однако при условии, чтобы они ограждали, по возможности, права русского населения. Начинается исполнение пророчества о господстве евреев по всей линии.

6/19 января. Обедня в соборе: служил митрополит Питирим. После обедни он приехал ко мне, добивается моего расположения. Я ни разу у него еще не была, опасаясь встретиться с Гр. [Распутиным]. Теперь отдам ему визит; он его ждет уже полтора года.

7/20 января. Дума отложена до 14 февраля, играют с огнем. Приехала в Петроград с Родзянко и с новым военным министром Беляевым (очень симпатичный). Родзянко пробыл у государя три четверти часа: он считает положение очень серьезным, живо изобразил инцидент с П. [Протопоповым][1222], который так и не послал ему секундантов, хотя и угрожал дуэлью. У меня был министр Шаховской, сказал, что уходит; Барк тоже, думаю, и Покровский. Рада, что Сазонов назначен в Лондон.

8/21 января. Сегодня чудная погода. Рескрипт государя кн. Голицыну[1223] — ему указано направление, которого он должен держаться. Это будет очень хорошо, если только он не встретит препятствий и ему предоставят свободу действий. Была у Саша[1224] [сестра Нарышкиной — А. А. Козен], она дала мне прочесть очень милое письмо императрицы Марии Федоровны, продиктовала ответ и просила добавить некоторые подробности, что я и сделала. Вернувшись, приняла Братиану: он приехал с румынским принцем[1225]. Приятно говорить с таким государственным деятелем, получила приглашение на обед в Царское. Еду завтра утром.

9/22 января. Большой парадный обед. Из царской семьи один Михаил Александрович[1226], остальные — в опале. Братиану много разговаривал с государем и совсем им очарован. Молодой принц прелестен, мне так бы хотелось, чтобы предполагаемое состоялось…[1227] Продолжительный cercle[1228] после обеда, очень утомительно. У императрицы был нездоровый вид, и она была одета не к лицу.

10/23 января. Вильсон предлагает мир (во второй раз), а также соглашение между всеми странами, включая Америку: международная армия или какое-нибудь интернациональное учреждение для обеспечения мира. Какое же это будет учреждение? Конечно, одни евреи. Таким образом, они будут диктовать свои законы всем народам. Разумеется, мир будет восстановлен, но сколько еще борьбы и какое порабощение! Предложение будет отклонено, и война продлится с новой силой, но когда-нибудь придется к этому прийти, да сбудется Писание!

11/24 января. У меня был председатель Государственного совета Щегловитов. Он считает нужным поддерживать правительство, а основные реформы отложить до конца войны, если начать сейчас, «все распадется». Я ему сказала, что держусь того же мнения, но что, по-моему, следует пойти на некоторые уступки. Спрашивает: «На какие?» Говорю: «Сместить Протопопова». Он его не защищает безусловно, находит, что ему следовало уйти, когда был назначен Трепов[1229], понимает, что Дума относится к нему с возмущением, считая его ренегатом, но не видит повода для такой ненависти.

12/25 января. Молебен в Александровском дворце по случаю именин Татьяны Николаевны[1230], затем визит кн. Голицына. Он мне понравился: нет у него ни тщеславия, ни самоуверенности, понимает серьезность своей задачи. Я ему сказала, что в Думе он должен взять на себя роль миротворца. В ответ: «Позвольте бывать у Вас и пользоваться вашими указаниями; они для меня очень ценны». После него Михайлов бр. помощь и Miss Hapgood[1231].

13/26 января. Утром был Григорьев[1232] с отчетом нашего общества[1233]. Отменно. Завтра снесу отчет императрице. Рассказал мне, будто ненависть к Протопопову вызвана теми 50-ю тысячами, которые он дал Гр., чтобы стать министром; уверяет, что знает это из верного источника, но что это за источник? Если так, то это характеризует человека. Лично я прежде всего осуждаю его лживость и лесть императрице. Опять стужа, не решилась выехать. Навестила раненых. Латыши сражались отлично и дошли бы до Митавы, но в одном из наших полков, сменивших их в окопах, все перепились!!! Поголовно, начиная с офицеров. Солдаты хотели продолжать наступление, но командовать было некому; они последовали примеру начальства, и латыши были вынуждены отступить!!!

14/27 января. У меня только что был военный министр[1234], после доклада государю. Очень предупредительный и приятный, просит, чтобы я им располагала; это очень любезно с его стороны. Передала ему два прошения, которые он обещал удовлетворить. Была у императрицы. Ей лучше, и она спокойна; на приеме было много народу. Балашев (Jean) [обер-егермейстер Иван Петрович Балашев] записал ей тридцать страниц всевозможных, по ее словам, дерзостей: «Vous vous croyez une Marie-Thérèse, mais vous vous trompez. Vous devez ne vous occuper que des enfants et des mères…» («Вы себя вообразили Марией-Терезией, но вы ошибаетесь. Вам надлежит заниматься только детьми и матерями»). От имени государя Фредерикс сделал ему выговор.

15/28 января. Протопопов пришел сюда рассказывать свой сон: разверстые небеса, а в небесах Гр. со вздетыми руками благословляет Россию, заявляя, что он ее хранит. Вот на какое вранье здесь ловятся! Вероятно, под этим впечатлением я нашла вчера императрицу спокойной и ободрившейся. Императрица принимает завтра Григорьева и Михайлова и также дам. Во вторник хочу на неделю переехать в город.

16/29 января. Я рада, что Михайлов и Григорьев были приняты императрицей и что я могла этому посодействовать. Оба они в восторге. Протопопов и князь Голицын тоже; она в них вызывает к себе полувлюбленное преклонение. Я ее видела тоже и сказала, что скроюсь на несколько дней. Вечером у меня были Иза и Настенька [фрейлины: баронесса Буксгевден и графиня Гендрикова]. Бедная Настенька: ее сестра[1235] в Кисловодске и очень больна, боюсь, что скоро наступит развязка.

17/30 января. Лютый холод: 17º. Все-таки переехала в город. Ехала с военным министром и с товарищем Барка, который его заменяет во время его отсутствия. Дела на войне идут довольно хорошо. Меня очень беспокоит Америка, которая желает мира. Если мы откажемся, Бог знает, не вызовет ли это впоследствии новую войну и прекращение субсидий. Будущее рисуется мне в мрачном виде: последствием войны будет нашествие евреев, которые поработят крестьян; те возмутятся, начнут громить евреев и помещиков, которых свалят в ту же кучу.

18/31 января. У меня была игуменья Екатерина [в миру графиня Ефимовская]. Она ведет в Бессарабии широкую христианско-просветительскую деятельность и очень меня заинтересовала. Поручила ей узнать, не осталось ли каких-нибудь следов от деятельности Рабиновича; может быть, она призвана продолжать ее. Протопопов написал мне очень любезное письмо; писала ему насчет Бейсмана[1236], за которого Вильчевский; надеюсь, он получит место; он его достоин[1237]. Ходят нелепые слухи: о покушении на императрицу, о казни известных лиц; с трудом удается убедить, что это сказки. Вечером была княгиня Кантакузена[1238] — умна и приятна; связь с прошлым: Кокона [княгиня М. А. Барятинская], Лиза [княгиня Е. Г. Волконская], — единственная, которая еще осталась. Она оптимистична: видит зарю новой жизни, перерождение общества, пробуждение заснувших сил.

19 января / 1 февраля. Андроников выслан в Рязань; мне об этом пишет Карцев[1239], просит замолвить словечко. Не могу этого сделать, — и кому? Даже не знаю, в чем его обвиняют. У него злой язык, может быть это месть. Во всяком случае, благодаря своим многочисленным связям, может выпутаться и без меня, а я недостаточно с ним знакома, чтоб за него ломать копья. Все еще стоят лютые морозы, сегодня утром метель. Думаю об окопах и о бедняках, которые не имеют возможности топить. Очень тревожусь за дела на фронте; никакого руководства, ни дружных действий.

20 января / 2 февраля. Страшный холод; не выезжала; все около 20º. Обедали Куракины[1240] и Вера[1241].

21 января / 3 февраля. Все еще мороз. Не выезжала; провела весь день дома. Прилив крови к голове. Грустные мысли: императрицу ненавидят. Думаю, что опасность придет с той стороны, откуда не ожидают: от Михаила. Его жена — «очень интеллигентна», никаких сдержек интеллигентской среды[1242]. Она уже проникла к Марье Павловне[1243]. В театре ее ложа полна великих князей, сговорятся вместе с М[арьей] Павл[овной][1244]. Добьется быть принятой императрицей-матерью и императором. Чувствую, что они составляют заговор. Бедный Миша будет в него вовлечен вопреки себе, будет сперва регентом, потом императором[1245]. Достигнут всего.

22 января / 4 февраля. Хорошие политические новости: Америка, возмущенная намерением Германии вести беспощадную войну, прерывает с ней сношения и открыто присоединяется к союзникам. Большое облегчение, не столько о мысли о помощи, которую может оказать Америка, сколько от сознания, что она теперь уже не выступит против нас. Германия действительно истощена; мир близится. Какое счастье! Кровопролитный бой под Ригой: мужество, доблесть, но все эпизоды, которые ни к чему не ведут, так как никто не командует[1246]. Государь дал [иностранным] делегатам большой обед и сказал хорошую речь[1247].

23 января / 5 февраля. Читаю прелестную книгу Уэльса «M-r Britling sees it through»[1248]. Хорошо передана растерянность Англии при объявлении войны; напоминает наше состояние. Невыносимые холода продолжаются, 20º. Решила не ехать на патриотический спектакль, где Кузнецова поет «Manon»[1249] в пользу наших приютов. Мерзла весь день. Перенесла заседание тюремного комитета в красную гостиную. В столовой слишком холодно.

24 января / 6 февраля. Приняла несколько лиц, которые еще помнят мои вторники. Обедала у Куракиных с Татищевыми[1250]. Завтра возвращаюсь в Царское.

25 января / 7 февраля. В здешнем дворце так же холодно, как и в Зимнем. Нужно не забывать о бедных солдатах и о тех несчастных, которым нечем топить, тогда научишься терпению. Была у императрицы, — говорили мало за недостатком времени, она неважно выглядела, я чувствовала себя далекой от нее сегодня. Она принимала, и, между прочим, Анюту Салтыкову, из-за которой я и была во дворце (Александровском). Хотела бы иметь энергию писать мемуары и письма бабушки[1251], но холод меня парализует. Обедала с Анютой у Бенкендорфов. Бенкендорф считает, что неприятель не так истощен, как говорят, боится, что потребуется еще много времени и усилий. Печально.

26 января / 8 февраля. Завтрак во дворце в честь румынского принца, который возвращается в Румынию и уезжает сегодня вечером в Москву. Я сидела рядом с государем — это доставило мне удовольствие. Государь очень оживлял разговор. Императрица все время натянута (raide) и молчалива; великие княжны[1252] в форме сестер милосердия, что их связывает; все очень холодно. После завтрака императрица сидела со мной. Государь разговаривал, стоя с принцем и мужчинами, великие княжны отдельно, между собой. Никакого сближения еще не заметно. Они так далеко от всего, что невозможно с ними ни о чем говорить: ни чтение, ни искусство, ни свет, — ни люди, ни вещи.

27 января / 9 февраля. Вчера 25º мороза, сегодня — 3º. Какое счастье! Метеорологические предсказания неожиданно оправдались. [Далее пропущен отрывок об убийстве Распутина, так как он дан из вторых рук.] Несмотря на облегчение, что его (Распутина) больше нет, это очень печальная и мрачная страница.

29 января / 11 февраля. Маленький заболел[1253], — новая тревога у императрицы! Погода стоит эти дни очень хорошая, выезжаю в карете подышать воздухом; заезжала к Софи Ферзен, Бенкендорфы в городе. Продолжаю мучиться головными болями и приливами крови к голове, и это мне мешает связно читать и писать. Жалко, могла бы этим заниматься в моем уединении. Была в лазаретах, там мне рады. После боев под Ригой много очень тяжелораненых. Дух превосходный.

30 января / 12 февраля. Чудный зимний день. Утром была в лазарете императрицы. Там были великие княжны. Татьяна работает усердно и бодро. Делегация в Петрограде. Не могу заниматься и писать из-за головной боли. Не решаюсь никого видеть, чтобы не причинять неудовольствия. Было бы очень интересно завязать сношения с носителем тех идей, которые могут повлиять на события, но боюсь сплетен. Полагаю, что весною немцы устремятся в Париж. Только бы мы этим воспользовались, чтобы очистить нашу границу.

31 января / 13 февраля. Все утро прошло в приеме прошений, они поступают со всех сторон. Видела моего бедного Новицкого; у него жалкий вид и нервы расстроены, — последствия контузии. Пока положила его в своем госпитале, потом надеюсь отправить в Крым. В политике затишье. Весь мир протестует против подводной войны немцев. Как моральное впечатление, это имеет значение, но действительного воздействия оказать не может. Что в состоянии сделать Америка или Китай?

1/14 февраля. Снежная буря. Списывала бабушкины письма [кн. Анны Александровны Голицыной, рожд. Прозоровской], они для меня интересны, так как напоминают мне все прошлое. Узнала, что наследник болен серьезнее, чем мы думали. Представляю себе волнения императрицы, усиленные исчезновением Григория. Оказывается, он сделал неловкое движение, и его болезнь бросилась в спину. Бедная, дорогая, я жалею ее от всего сердца, но не могу выразить ей никакой симпатии. Иза и Настенька у меня обедали после всенощной. Завтра буду в городе, так как государь отложил отъезд.

2/15 февраля. Была у обедни в дворцовой церкви. Стало опять холоднее. Приехав по ветке в город, протелефонировала Барку, что я здесь, он тотчас же явился. Говорила с ним о подоходном налоге, просила его указаний, а также насчет кабелей, — сейчас это дело ликвидируется. Он советует приобрести акции, если их будут выпускать. Очень приятный и толковый. Протопопов остается persona gratissima[1254], заменил абсолютным влиянием Григ[ория]: все это — одна лавочка.

3/16 февраля. Была в лазарете, в убежище и в приюте. Видела бедного Новицкого: за ним хороший уход, и он этим доволен. Приют на меня произвел отличное впечатление: надзирательницы относятся к детям по-матерински; все чисто, весело, хорошо содержится. Пришел Рахлин рассказать мне об интригах К[1255] и манипуляциях Протопопова, чтобы отделаться от Дмитрия[1256].

4/17 февраля. Все еще стоят ужасные морозы. Я недовольна офицерами, которых избаловали добрым отношением к ним и которые стали большими нахалами, за немногими только исключениями. Вечером у меня была графиня Нирод с графиней Карловой, которая дала мне прочитать несколько старых писем, дабы я ей объяснила, от кого они. Комитет Ольги Николаевны[1257] идет довольно плохо.

5/18 февраля. Обедня, Евангелие о Страшном суде. Не выезжала. Посетители, просители; новый министр народного просвещения[1258] отдает себя в мое распоряжение. Я незнакома еще с министром путей сообщения Крюгером[1259]. Он мне, кстати, нужен, — жду результата просьбы Цехановецкого. Манасеин приходил просить, чтобы я помогла спасти его имение, которым завладели солдаты; они там расположились на постой и портят его, не имея на это никакого права. Пришлось писать Барку для Михайлова, что мне было очень неприятно. Вечером читала прелестную брошюру, которую мне дала граф. Карлова — о внутренней молитве.

6/19 февраля. Утром была Надежда Ивановна [Ковалева. Она долгое время заведовала убежищем для женщин, выходящих из тюрем], милая и умная, как всегда. В 12 часов — Рахлин; оставила его завтракать и угостила отличными блинами. Барк прислал чиновника с бумагами относительно подоходного налога. Послала за управляющим, которому он все объяснит. Была у Саши[1260], ей лучше, но слаба по-прежнему. Все же думает ехать в Степановское. Потом пришел Дмитрий, рассказал протопоповские истории. Возможно, что ему придется покинуть[1261]. Это решится в среду, я поэтому останусь в городе до четверга.

7/20 февраля. Вчера у меня провели вечер графиня Нирод и кн. Кантакузена, они обе очень приятные, но чувствую, что отстала от их интересов и далека от их точки зрения на события. Невыносимый холод. С большим интересом читала книжку гр. Карловой «Откровенные рассказы странника своему духовному отцу»[1262], очень глубоко то, что она пишет о внутренней жизни. Хотела бы послать эту книжку Стефен Грахаму, она в его духе. Телефон: императрица принимает дам завтра. Известила, кого нужно, и еду в Царское. У меня был кн. Голицын; он настойчиво просил императрицу и императора уволить Протопопова или дать ему другое назначение. Получил решительный отказ, просил меня ему помочь.

8/21 февраля. Вот я снова в Царском. 17º и ветер северный. Настоящее бедствие! Император принял генерала, приехавшего из армии. Разговор: «Какое впечатление на вас произвел Петроград?» — «Много толков, но, к несчастью, среди разговоров много верного. Следовало бы жить в мире с Думой и оставить Протопопова». Император горячо воскликнул: «Никакой возможности жить в мире с Думой, я сам виноват, я их слишком распустил. Мои министры мне не помогали. Протопопов один мне поможет сжать их в кулак (показал сжатый кулак)». Резко отпустил, не владея собой. Обедала у Бенкендорфов. Из чужих никого, у нас опасения насчет Думы.

9/22 февраля. Мороз и тишина. Утром мое одиночество было нарушено визитом Вильчковского, — лавки идут хорошо и пользуются большим успехом. Позднее — Настенька, такая славная. Видела вчера императрицу, перед приемом дам у нее завтракала граф. Воронцова[1263]. Хотят иметь добрые отношения с М[1264]. Я оставалась у нее недолго; по-моему, она выглядит хорошо. Коченею от холода. Хотела бы знать результат разговора с Протопоповым. Встряхнулась, чтобы списывать бабушкины письма. Написала императрице, прошу принять меня завтра.

10/23 февраля. Сегодня 19º! Ужасный непрекращающийся холод. Мерзну в комнатах. Навестила раненых. Весной все ждут страшных сражений. Мучаюсь, думая о моих двух дорогих мальчиках[1265], которых еще не произведут в офицеры, будут только солдатами. Обедала у Бенкендорфов, с сыновьями Мери [князья С. А. и В. А. Долгорукий][1266]; славные молодые люди. Я в особенности люблю старшего, который меня больше не дичится. Написала императрице все, что хотела ей сказать. Нахожу мое пребывание здесь совершенно бесполезным: могу на месяц переехать в Петроград на второй неделе и лишь от времени до времени возвращаться в Царское. Нас всех очень тревожат события.

11/24 февраля. Была вызвана к императрице; нашла, что у нее плохой и утомленный вид. Оставалась недолго; она была достаточно сердечна, но видно, что мысли ее в другом месте. Я сказала, что хотела бы поехать в Петроград на более продолжительное время. Отговею с ними, если Господь сподобит. Вижу, что это будет очень хорошо: нет недовольства, но положение более или менее определилось. У меня была Катуся [Екатерина Петровна Васильчикова]; я ей сказала, что она не должна была писать (императрице) и, в особенности, устраивать демонстрацию, которая ни к чему не привела[1267]. Видела Мосолова, вернувшегося из Бухареста. Их величества согласились пригласить весной королевскую чету[1268]; они там в ужасном положении.

12/25 февраля. Последняя обедня до поста. Читаю «Добротолюбие»[1269]. Получила письма из Степановского; все просят прибавить жалованье; надо давать, пока возможно. К счастью, потеплело: всего 4º, надеюсь, что конец холодам. Звери-немцы ведут свою беспощадную войну и топят суда с пассажирами и грузом. Они заявляют во всеуслышание, что хотят добиться общего господства над всей Европой и увеличения территории за счет всех копей Бельгии, Польши, Англии и России, они все единодушны в своем упорном честолюбии, а у нас каждый думает только о себе. В продовольственном деле полный развал, положение очень угрожающее. Обедала у Бенкендорфов.

13/26 февраля. Начала говеть. Какое счастье иметь возможность бывать на этих чудных службах, для себя одной пока, не выходя из дому. Завтра открытие Думы. Вчера было маленькое собрание у их величеств, — музыка и декламация. Я не приглашена! Я буду причащаться вместе с ними, чтобы найти мир в моей душе по отношению к ним, — и так как я уже сказала об этом императрице, но потом я перееду в Петроград на месяц. Настенька у меня обедала, сестра ждет ее с нетерпением. Надеюсь, что ей удастся уехать. Она вовсе не необходима; слишком эгоистично ее удерживать.

14/27 февраля. Сегодня открытие Думы. Полагаю, что оно будет бурным, но что население останется спокойным. Здешние стрелки [слово написано по-русски] объявили, что не будут стрелять в народ; их вызвали в Царское из Москвы, из дикой дружины[1270] [слова написаны по-русски]. Рабочие останутся спокойны, а пока они их приручат, пулеметы [слово написано по-русски] со всех сторон. Народ все более недоволен. Положение очень угрожающее. Он[1271] внешне ни в чем себя не проявляет. Нат[алья] Серг[еевна][1272] все более ненавидима. Мар[ия] Пав[ловна][1273] в опасности: ее обвиняют в отправке за границу вагонов с продовольствием. Слух вздорный, но этому верят, так что опасность та же. В пророчествах Исайи в книге Притч, которые читали в церкви вчера, находят прямое указание на современное положение[1274].

15/28 февраля. В газетах отчеты о думских речах. Речь Риттиха меня разочаровала. Причины, вызвавшие кризис, изложены очень хорошо и ясно, но нет ничего обнадеживающего, что этот кризис прекратится. Риттих похож на врача, который у постели больного, вместо того чтобы дать лекарство, объясняет научно процесс болезни. Очень опасно отсутствие угля и хлеба!!! Как бы наше истощение [слово написано по-русски] не началось раньше, чем у немцев. Процесс Мануйлова[1275] — крупный скандал, в такой атмосфере, где пускают в ход высочайшее повеление [эти два слова написаны по-русски] (т. е. Григорий) при всяком нарушении закона. Я довольна, что бедный Андроников не замешан ни в одном из этих грязных дел.

16 февраля / 1 марта. В то время как речь Ллойд-Джорджа разносится по всему миру, речи нашего бедного премьера[1276] никто даже не замечает и не цитирует, за исключением речи Милюкова, который подчеркивает ее незначительность. Император думает и работает только для своей неограниченной власти. Увы, увы, — у него в будущем отнимут гораздо больше, чем он должен был бы отдать добровольно, обеспечив себе популярность и любовь своего народа. Провела весь день в полном уединении, что как раз подходило к духу сосредоточения, соответствующему неделе говения. Только выходя из церкви, встретила немногих говеющих вместе.

17 февраля / 2 марта. Опять страшные холода, и повсюду: в Крыму санный путь и сильные морозы, в Кисловодске 18º! Была у обедни дома. Потом меня вызвала императрица и просила созвать комитет по делам лазарета; остальную часть дня провела в приготовлении к исповеди. У всенощной в Пещерном храме. Служили чудно; исповедовалась у о. Александра[1277]; он человек молитвы и веры, знает мою жизнь со всеми ее трудностями. Благодарю Бога, что Он мне облегчает мою внутреннюю жизнь.

18 февраля / 3 марта. Очень счастлива, причастившись Св. Тайн. Причащались вместе государь, императрица и две великие княжны; остальные еще не совсем поправились. Наследнику лучше, но он еще не выходит. Страшный холод: 17º и снежные сугробы. Устала порядочно: едва вернулась. Пришли Григорьев, потом Вильчковский, которых я вызвала для комитета[1278]. Хочу в понедельник поехать в город и вернуться в четверг утром из-за комитета. Наши славные офицеры и сестры лазарета пришли меня поздравить; очень тронута их привязанностью. Видела милую Настеньку Гендрикову; Иза Буксгевден в Петрограде, больна бронхитом.

19 февраля / 4 марта. Была у обедни в дворцовой церкви, затем ко мне пришел о. Дернов. Хочу ехать завтра в Петроград и пожить там некоторое время. Боюсь, что это мне не удастся. Сегодня удалось устроить концерт в моем лазарете; я обещала быть и это исполнила. Певцы, певицы, скрипачи — все имели большой успех и доставили больным удовольствие. Офицеры из дворцового лазарета тоже пришли. Как всегда, получила прошения, — это поток, который никогда не иссякнет. Читаю «Добротолюбие»; оно, надеюсь, научит меня смирению.

20 февраля / 5 марта. Ехала по ветке с Валей Долгоруким и Воейковым. Приехав в Петроград, застала у себя Надежду Ивановну: все в порядке. Я недовольна Новицким, который не хочет подчиняться установленной дисциплине; это может навлечь на нас неприятности. Он слишком избалован проявленной к нему добротой и считает, что ему все дозволено. М-м Селиванова приехала из Пензы, чтобы поднести императрице фамильный образ, который она считает чудотворным; она полна преданности. Императрица примет ее завтра вместе с княгиней Воронцовой (женой Сашки[1279]), которую мне рекомендовала ее свекровь[1280]. Значит, придется ехать в Царское, тем более что Иза Бук[сгевден] все еще больна. Были Сазонова и графиня Елена Потоцкая.

21 февраля / 6 марта. Выехала в Царское с 12-часовым поездом, завтракала у себя. В два часа поехала в Александровский дворец на прием. Государь отбывает завтра. Я собиралась его провожать, но императрица сказала, что это не нужно, и привела его сама со мной проститься. Очень мило и любезно. Мне показалось, что государь похудел и постарел. По возвращении домой приняла m-me Комстадиус по делам лазарета, который должен закрыться. По поводу этого в четверг в Царском у меня соберется комитет, — надеюсь, между двумя ветками. Придется опять приехать в Царское. Вернулась по ветке с 6-часовым. В общем, все было очень утомительно. Тут меня ждали отчаянные письма с мольбами о помощи и поддержке. Все еще очень холодно; впрочем, сегодня погода немного мягче.

22 февраля / 7 марта. Рада, что не нужно ехать в Царское; все еще чувствую усталость. У меня была одна бедная дама в глубоком трауре, рассказала о своих несчастьях: мать ее умерла с горя; из шести братьев трое убиты; один в плену, другой в Баку умирает от ран; к этому еще нищета и болезни… Ее положение хуже Иова, так как у нас помимо прочих страданий приходится выносить еще и холод. Поднялась к преждеосвященной обедне. «Коль возлюбленны селения Твои, Боже!»[1281] [эти слова — по-русски]. Была у Саша[1282] и Бетси Шуваловой, которая чувствует себя очень неважно; она переутомилась и, к тому же, сильно кашляет. Застала у нее Анюту[1283] и графиню Шереметеву (Гейден). Заезжала к подъезду узнать о здоровье Маши [кн. Мария Анатольевна Шаховская], она меня попросила к ней подняться. Нашла ее в постели, с воспалением легких, слабой и в подавленном настроении. Володя[1284] заботливо за ней ухаживает. Вечером был Цехановецкий.

23 февраля / 8 марта. Съездила в Царское между двумя ветками. Настроение в комитете, собравшемся у меня, было вначале довольно обостренное, Боткину удалось его смягчить; в общем, пришли к удовлетворительному результату. Сейчас получила записку от Настеньки: императрица принимает завтра и послезавтра дипломатов! Вот, значит, приходится возвращаться в Царское. Поеду завтра с дипломатическим поездом в 1 ч. 15 м., и решила остаться там некоторое время. Помимо усталости от этих ежедневных поездок Настенька телефонирует, что наследник заболел корью. Придется провести несколько дней в Царском, пока не выяснится, не попаду ли я в карантин. Отменила прием всех лиц, которых должна была завтра принять.

24 февраля / 9 марта. Ночью повторные сердечные припадки. Послала за Варавкой, — его не было дома. Пришла моя добрая Надежда Ивановна и провела со мной весь день и всю ночь, пригласили доктора из верхнего лазарета; он категорически запретил мне ехать в Царское. Мне нельзя ни с кем ни видеться, ни разговаривать. На улицах — движение; население требует хлеба; рабочие ходят по улицам, лишенные работы вследствие недостатка материалов.

25 февраля / 10 марта. Был Варавка; нашел сильную гипертрофию сердца; прописал лекарства и два раза в день горячие ручные и ножные ванны. Сердечные припадки все повторяются, хотя и не так часто. Болей нет, но чувствую очень большую слабость. Пульс учащенный: 90, с перебоями. В городе беспорядки, все это вызвано Протопоповым, который всовывает палки в колеса Риттиху. Войска отказываются стрелять в народ. Царица, дети заболели корью.

26 февраля / 11 марта. Объявлено осадное положение. Газеты не вышли. На улицах полки дерутся между собою. Бедная Настенька выехала в Кисловодск; сестре ее совсем плохо, вряд ли она ее застанет. У Ани[1285] корь в очень сильной форме. Больны: наследник, старшие великие княжны (младшие пока не заразились) и обе их горничные. Наследник заразился от кадетов, которые приходили с ним играть; следовало бы приглашать для игр мальчиков из хороших семей, которые умеют принимать меры предосторожности при эпидемиях. Политическое положение приводит меня в отчаяние. Немцы ликуют за наш счет!

27 февраля / 12 марта. Чувствую себя как будто получше, не так слаба. Варавка пришел вне себя: на улицах — пулеметы, стрельба, есть раненые и убитые. Он все это видел собственными глазами и с трудом сюда добрался. Нашел, что мне лучше, предписал продолжить лечение; отказался ездить в Царское лечить Аню, слишком сложно и потеря времени. Все точно в горячке. Революция. Теперь требуют уже не хлеба, а смены правительства. Еще не поздно, государь не утерял своего престижа. Пусть он уволит Протопопова — виновника всех зол и составит кабинет министров, пользующихся доверием страны. Но упорство императрицы, под влиянием темных сил, этому противится.

28 февраля / 13 марта. События развиваются с быстротой невероятной. Образовался комитет, с Родзянкой во главе, для поддержания порядка. На его сторону один за другим переходят все полки. На улицах полный порядок, нигде ни малейшего насилия. Стреляют только в зачинщиков; тех, кто сдал оружие, оставляют в покое. Все воинские части перешли на сторону Думы. Две телеграммы, посланные государю, до сих пор остались без ответа. Министров больше нет, — все подали в отставку. Ходит слух, что дом Фредерикса сожгли[1286]. Караулы в Зимнем дворце сняты. Говорят, поехали в Царское известить императрицу о перемене правления. Государя встретили в Бологом, чтобы сообщить ему о положении дел; должен был быть в Думе в 2 часа. Полная революция произведена спокойно.

1/14 марта. Увы, совсем неспокойно! Солдаты больше не повинуются; это анархия и распад, которые могут стать неудержимыми. О государе ничего неизвестно; не знаем, где он. Боюсь худшего. Ночью проникли к императрице; конвой ее покинул. Дети больны; у наследника жар 39º. Чувствую, что мне надо ехать в Царское; хочу этого, но нет никакой возможности: ни лошадей, ни автомобилей. Телефонировала Володе Волконскому, — советует подождать. Тревога невыразимая, — где государь? Говорят, его задержали в Бологом. От него нет никаких известий.

2/15 марта. Наконец вечером записка от графини Нирод; государь в Царском, подписал конституцию. Новое министерство составлено. Императрица в волнении: хотят объявить [дальше зачеркнуто] и Михаила регентом.

3/16 марта. Как и всегда, партию порядка и законности захлестывают революционеры и демагоги, требуют республики. Анархия. На улицах насилия, много убитых. В домах грабежи. Дом Фредерикса сожгли, а его больную жену и дочь[1287] вывезли среди ночи. В Твери убит Бюнтинг. Убит и один из Вяземских [зять Сандры Шуваловой][1288]. Государь подписал отречение за себя и за сына. Царский поезд был остановлен в Пскове. Отчаяние! Говорила по телефону с Бенкендорфом. Императрица полна мужества и владеет собой. Рахлин меня покинул, примкнув к революционному движению. Протопопов сдался. Говорят, будто сделал гнусные показания на императрицу. Какая низость! Красавец С[аблин] первый из гвардейского экипажа перешел на сторону революции.

4/17 марта. Тоска невыразимая. Рвусь в Царское, а ехать нет никакой возможности. Арестовали бедного старика Горемыкина и увезли в открытом грузовике, — он заболел. Государь не поехал ни в ставку, ни в Царское; говорят, его увезли в Ливадию. Императрица Мария Федоровна должна была встретиться с ним в Могилеве и ехать вместе с ним дальше. В церквах за них больше не молятся. Все это ужасно печально. Неблагодарность со всех сторон.

5/18 марта. Хотела сегодня утром ехать в Царское, — помешал 16-градусный мороз. На извозчике — мне невозможно, да и пропустят ли? Телефонировала Николаю Михайловичу[1289], просила его устроить мой переезд, разрешения и пр. Ответ: «Подождите немного, сейчас опасно; буду держать вас в курсе». Сегодня положение как будто немного проясняется: министры вступили в отправление своих обязанностей, но опасна кровожадная чернь: отречение государя ее не удовлетворило, жаждет цареубийства. Государь останется в Ливадии со своими; императрица к нему переедет после Пасхи, когда дети поправятся. Проведу с ней последнее время, а затем — поживем — увидим, как сложатся последние дни моей жизни.

6/19 марта. Милейшая Надежда Ивановна добралась до меня, не считаясь с опасностью; она возмущена Рахлиным: по ее словам, он перешел к революционерам и боится у меня бывать, чтобы себя не скомпрометировать; восстановила меня против него. Временное правительство с трудом держится против дезорганизованной и анархической толпы. На Керенского было покушение. Угрожают Родзянке. Та же вечная история: борьба жирондистов с террористами. Бенкендорф дал мне знать по телефону, что для меня готово в Александровском дворце помещение[1290]. Решаюсь ехать завтра. Гр. Нирод очень добра и много мне помогает, устала страшно. В пятницу на Дворцовой площади собираются хоронить жертвы революции и заодно взорвать Александровскую колонну. Сатанинское безумие!

7/20 марта. Переехала в Царское с Лили Оболенской. Сначала была у Мери Бенкендорф. О, сколько волнений! Была у императрицы: спокойна, очень кротка, много величия души. Мне кажется, она не вполне отдает себе отчет в непоправимости совершившегося. Сказала мне: Бог сильнее людей. Все они пережили крайнюю опасность; теперь как будто порядок восстанавливается. Она совершенно не понимает, что совершившееся есть последствие всех ошибок, в особенности ее собственных. Обедаем все вместе: Бенкендорфы, Апраксин[1291], Иза Буксгевден. Положение больных детей все еще очень серьезно. Сегодня обнаружилась корь у Марии Николаевны[1292].

8/21 марта. Была у обедни. Дьякон начал, как обычно, поминать государя, его остановили шиканьем. [Фюллоп-Мюллер переводит слово «arrêté» — «арестован»]. Тяжело ужасно. Плакала. Говорила с некоторыми из присутствующих: удручены и сочувствуют. Осталась на панихиду по бедному старому о. Благовещенскому; он был моим духовником. По возвращении Бенкендорф нам объявляет, что мы арестованы: не имеем права ни выходить из дворца, ни телефонировать; писать разрешается через главную контору. Ждут государя. Императрица просила отслужить напутственный молебен, — отказали!

9/22 марта. Государь приехал сегодня утром! Сошла вниз, чтобы его видеть, встала позади прислуги. Наружно он спокоен. Вошла в соседнюю комнату с Валей Долгоруким, Бенкендорфом и Апраксиным. Видела делегата от Временного правительства Коцебу, через которого передают распоряжения. Сердце надрывается от боли и жалости к ним. Валя прочел нам историю отречения, составленную Кирой[1293]. Фредерикс, Воейков, Нилов арестованы. Кира и Мордвинов должны приехать сюда. С заключенными в крепости министрами обходятся чрезвычайно сурово: на еду им выдают 40 копеек в день. Горемыкину разрешен белый хлеб, по болезни. Государь гулял в маленьком садике с Валей, под конвоем двух прапорщиков, которые шли сзади и называли государя: «Господин полковник»! Была у императрицы; видела у нее государя. Они заслуживают восхищения. Императрица велела меня отвезти в своем кресле.

10/23 марта. Рассказывала государю, как началась революция 1848 года; как пример той потрясающей быстроты, с которой совершаются великие крушения. Государь вышел наружу; его вызвали. Оказалось, приехал в автомобиле офицер, присланный бунтовщиками; они хотят видеть государя, потому что, как он говорит, не верят, что царь арестован. Он приехал, чтобы взять его и отвезти в Петропавловскую крепость на автомобиле, набитом солдатами с пулеметом! Он, однако, не посмел выполнить свой мандат и уехал, удостоверившись, что государь действительно арестован. Эту последнюю подробность мы узнали вечером от Коцебу, который настаивает на скорейшем отъезде, так как партия насилия берет верх. А болезнь детей мешает отъезду. Немного спустя, государь вернулся, и мы продолжали нашу дружескую беседу. Самообладание их прямо непостижимо. Когда императрица на минуту вышла, государь мне сказал: «Не правда ли, как она мужественна?» Вечером они пришли к Бенкендорфам, где мы все собираемся. Страшно грустно — видеть их спокойными среди больших волнений.

11/24 марта. Апраксин больше не может выдержать и завтра уезжает. Он ходил прощаться с императрицей и сказал, что ей следует расстаться с Аней Выр[убовой]. Гнев и сопротивление! Держится за нее больше кого бы и чего бы то ни было. Нас спасает корь; но было бы опасно оставлять ее в нашем обществе после выздоровления. У меня был Коцебу; он преисполнен желания помочь, но правительству приходится бороться с социалистами; если победа окажется на их стороне, нашим головам не уцелеть. К счастью, все как будто налаживается. Милюков принял иностранных послов, обменялись дружескими речами. Николай Николаевич[1294] отставлен; предполагают, что Алексеев будет главнокомандующим. Плохой признак, — победа анархистов.

12/25 марта. Вчера за всенощной очень страдала из-за перемены в церемониале. Тяжело ужасно. Вечером их величества зашли к нам ненадолго, пробыв все время у Ани, где государь читает вслух. А у нас Апраксин читает Апухтина и Чехова. Сегодня обедня — печальная и трогательная — дала утешение, но вместе с тем она болезненно растравляет душу. После этого тягостно выслушивать шуточки Настеньки и сетования Мери Бенкендорф. Валя и Апраксин лучше понимают положение. Что касается меня, я преклоняюсь перед мужественными и понимающими людьми, которые нами руководят и без которых обошлись, чтобы отдать доверие интриганам и изменникам!

13/26 марта. Все хуже и хуже: революционная партия не соглашается отпустить государя, опасаясь интриг с его стороны и предательства тайн. Таким образом, положение остается невыясненным. Немцы усиленно готовятся прорвать наш фронт. Если это удастся, дорога на Петербург будет открыта. В Ревельском заливе наши взбунтовавшиеся матросы побросали в воду офицеров и отправились на берег пьянствовать, а когда англичане, с которыми они охраняют Ригу с моря, запротестовали, стали стрелять в наших союзников, убили двух офицеров и несколько солдат. Можно ли себе представить больший развал? И с такими-то людьми собираются отражать дисциплинированные немецкие войска!

14/27 марта. У меня был Коцебу; сообщил хорошие вести о Кире, но в Степановском разворовали моих коров. Написала Силину, чтобы узнать подробности. Пожалуй, придется продать Степановское, которым я так дорожила.

15/28 марта. Сегодня неделя моего плена. Читаю «Добротолюбие». Мария Николаевна серьезно больна: корь осложнилась пневмонией, температура 40,5º. В Степановском беспорядки, как и повсюду. Бедный Бюнтинг [тверской губернатор] убит; нет больше ни станового, ни урядника, ни стражников [последние слова по-русски]. Ожидаю скорее раздела хулиганами, чем восставшими крестьянами. Не знаю, будут ли продолжать постройку железной дороги. Чувствую, что никогда уже больше не увижу мое милое Степановское, где меня любили. Если начнут грабить, не прибегну к оружию! Не нужно крови и ненависти в этом уголке, где я старалась наладить мир и любовь. Думаю, что придется его продать, а потом, как и повсюду, там водворятся евреи. Мне бы хотелось, чтобы крестьяне обо мне пожалели и за меня молились. Полученные средства дадут мне возможность прожить остаток дней в тиши и уединении, ожидая воскресения. Чувствую слабость и приливы крови к сердцу и к голове. Боюсь насильственной смерти. Надо положиться на Бога.

16/29 марта. Вечером были у нас их величества: более естественны. Обменивались мнениями насчет современного положения. Жаль их до глубины души. Мне кажется, она не сознает, что была причиной краха.

17/30 марта. Воспользовалась солнечной погодой и впервые вышла подышать свежим воздухом. Прогуливалась с Мери Бенкендорф с полчаса на террасе. Великие княжны гуляли в саду по снегу под конвоем офицера. Странное впечатление от этой прогулки в качестве пленников. После нас вышел государь с Валей Долгоруким. У меня немало забот, но ничего; сила сопротивления у меня еще есть, и я много еще могу перенести. Вечером был Коцебу; он очень умный и тонкий.

18/31 марта. Сегодня идет снег, — не выхожу. На душе очень тревожно. Начался процесс Сухомлинова[1295]; боюсь, что он вызовет тяжелые обвинения против них, так как они его защищали, насколько могли. Императрица дала неосторожно знать Нини Воейковой, что, в чем бы ее мужа ни обвиняли[1296], она ни слову не поверит. Какое значение для суда имеет ее уверенность? Суд решит. Боюсь, как бы такие неосторожности не ухудшили их положения. У всенощной появились обе старшие великие княжны и маленький, выздоравливающий от кори. Положение младших еще очень серьезно: по-прежнему держится высокая температура. Ан. Выр[убова] привлекает к себе Коцебу и хочет склонить его к своим интересам, но я думаю, что он не будет введен в обман и извлечет пользу из ее рассказов, потому что он умен и тонок.

19 марта / 1 апреля. Все так ужасно тяжело: опубликованы последние телеграммы императрицы государю. Императрица возмущена и, кажется, испугана. Возбуждение против нее растет. Какой ужас, если будет осуждение. Так бы хотелось, чтобы поскорее позволили уехать, но две младшие великие княжны еще очень больны, и ничего не устраняется. В такое время не сметь думать о себе, но те же опасности угрожают и нам. Их покровительства добивались все изменники. Все по совету Расп[утина]. Изумительно, как могло такое громадное и величественное здание рухнуть в грязь, словно карточный домик! Евреи получили право на жительство; благодаря своим капиталам, они господствуют в России. Англичане приближаются к Иерусалиму, а пророчества — к исполнению!

20 марта / 2 апреля. Говорят, что от нас берут Коцебу. Выр[убова] [Неразборчиво в тексте: буквы s. m. в конце строки и буквы, исправленные на Выр. в начале следующей. У Фюллопа-Мюллера: Anna Wyrobova] за ним посылала и старалась им овладеть. Императрица тоже, по ее совету. Говорят, что это и было причиной, и, как во всем, она ухудшила положение. Я была так далека от них, что не знала близости их отношений. Я принимала ее за экзальтированную простушку, безусловно преданную своим покровителям. Думаю, что она всем руководила сознательно и что ее влияние было так же сильно на него, как и на нее. Во всем этом есть оккультизм, мистика, внушение темных сил. С ней никакой компромисс невозможен. Мы совершенно ее игнорируем, но они проводят у нее все свое время и свои вечера. А к нам заходят от времени до времени, поболтать с усилием о незначительных вещах. Сожалею об убийстве Распутина: это печальная и дурная страница[1297]. Революция все равно бы разразилась благодаря управлению Протопопова, и народ расправился бы с ним своим самосудом [слово «самосуд» — по-русски]. Читала вторую [неразборчиво исправленное слово] часть своих воспоминаний, которая заинтересовала моих слушателей.

21 марта / 3 апреля. Только что смотрела в окно и увидела, как происходит прогулка государя: он идет впереди, за ним Валя Д. [У Ф. М. ошибочно «Ваня»], за Валей караульный офицер. Сердце сжалось от жгучей боли. Вот до чего он дошел, обладавши всеми благами мира и имев преданный ему народ, как прекрасно могло бы быть его царствование, если бы он умел понять требования времени. И без темного влияния, начавшегося с Филиппа[1298]. Сегодня крупное событие. Приезжал министр юстиции Керенский с новым комендантом[1299] и большой свитой для проведения инспекции и для того, чтобы увезти Аню. Все сделано спокойно и решительно. Ее увезли вместе с ее подругой Ден. Императрица в отчаянии. Мне жаль их страданий. Бедная женщина, я считаю ее не сознающей положения, потому что уверена, что она больна навязчивой идеей, которая мешает правильному рассуждению.

22 марта / 4 апреля. Сегодня я видела нового коменданта. Государь сказал Вале, что императрица чувствует себя одинокой вследствие отъезда Ани и Ден. Но в чем же одиночество, когда у нее муж, пятеро детей и четыре дамы, разделяющие одиночество. Понятна тревога об участи ее подруги, но нельзя жаловаться на одиночество, надо плакать о великих бедствиях, накликанных ею. Я считаю, что достаточно доказала свою лояльность и верность.

23 марта / 5 апреля. Видела из окна, как государь гуляет с дочерьми и Валей. Они меня заметили и кланялись. Сегодня в городе большая манифестация, вызванная похоронами жертв войны на Марсовом поле. Боюсь, как бы не было беспорядков. Нет почты из-за этого торжества.

24 марта / 6 апреля. Вчерашняя манифестация прошла в полном порядке. Была у императрицы. Говорили об их отъезде: кого бы с собой взять. Она недовольна нашими девочками (фрейлинами), что они не бывали у Ани во время ее болезни корью. Я ответила: это потому, что они считали, что она принесла вам много зла. Рассердилась. «Она мне всю жизнь отдала, это нехорошо с их стороны; я не могу им этого простить». Они были тоже у императрицы по ее возвращении оттуда; с ними обращались очень холодно и беседовали только о пустяках. Вечером, за чудной всенощной, немного отдохнула душой.

25 марта / 7 апреля. За обедней было грустно, но вместе с тем чувствовала себя умиленной: какое счастье иметь такую великую опору и утешение. Была у императрицы, чтобы заступиться за бедных девочек и посоветовать ей, ввиду наступающих праздников, позабыть всякое неудовольствие. Она меня тронула, сказав, между прочим: «Государь должен был отречься для блага родины. Если бы он этого не сделал, началась бы гражданская война, и что это бы вызвало осложнение в военное время. Самое главное — это благо России. Если его получить иным путем, нежели через наше посредство, то пусть так, — тем лучше». Чудная вербная всенощная. Мы окружены враждой и недоброжелательством.

26 марта / 8 апреля. Утром читала Евангелие о воскрешении Лазаря. Обедня меня очень взволновала. Днем пришел комендант, он мне понравился: это человек, который желает добра; убежденный республиканец, он верит, что «мощность движения приведет к лучшему будущему». Энтузиаст идеи и добытой свободы. Говорила ему о своих мемуарах, которые хотела бы вывезти, но боюсь, что они будут конфискованы. Он советует обратиться к Керенскому. Вечером пришли они. Поболтали.

27 марта / 9 апреля. День, полный волнения. Утром прибежала Мери с известием, что роют могилы для жертв революции перед Александровским дворцом. Затем пришел комендант передать, что министр юстиции просит меня пройти в приемную государя. Иду за ним, — он (Керенский) мне говорит, что нужно отделить государя от государыни. Хочет оставить детей государю. Я сказала, что императрице будет слишком тяжело, если ее разлучить с детьми. [Над строкой написано в тексте: «Решили оставить детей с матерью». Фюллоп-Мюллер в этом месте прибавляет как сказанное якобы Керенским: «Так как дети привыкли больше к отцу, чем к матери, я думаю, что их надо оставить с императором». К этому Ф.-М. прибавляет как бы со слов автора дневника: «Я заметила, что он (Керенский) находится под впечатлением, что из императрицы хотят сделать плохую мать и живо возразила: „Нельзя себе представить более нежной матери. Когда дети больны, как теперь, она ни днем, ни ночью от них не отходит. Дети — ее жизнь“. Керенский поставил затем еще несколько вопросов о частной жизни императрицы и наконец сказал: „Если так, то дети, конечно, должны остаться с матерью“». Ничего этого нет в подлинном тексте печатаемого дневника.] Это, безусловно, необходимо, ввиду найденных у Ани важных бумаг. Вероятно, под влиянием окружавших ее негодяев, глупенькая сделала какую-нибудь неосторожность. Министр пошел сообщить государю о принятом решении. Он вернется к нему сегодня в 6 часов, по-видимому для допроса [ «допрос» по-русски]. Впечатление ужасное. Я предполагаю, что речь идет о деле Мануйлова.

28 марта / 10 апреля. Так как церемония (похорон жертв революции) будет в Великий четверг, решено отложить день причастия до Великой субботы. Говорят, что найденные у Ани бумаги очень компрометирующего свойства и имеют отношение к военному шпионажу и к достижению мира. Если это правда, то это государственная измена, которая заслуживала бы самой строгой кары. [Здесь Фюллоп-Мюллер вставляет фразу, которую и по форме и по содержанию нельзя отнести на счет автора дневника и которая в печатаемом нами тексте отсутствует: «Wir wissen jetzt, daβ ein Komplott bestanden hat und daβ die Schuld und Teilnahme der Kaizerin an den Bemühungen um einem Separatfrieden und an dem Verrat Ruβlands klar bewiesen ist» (Нам теперь известно, что существовал заговор и что само участие императрицы в стараниях заключить сепаратный мир и в измене ясно доказаны). См.: по этому поводу сегодняшнюю статью П. Н. Милюкова.]

П. Н. Милюков «Е. А. Нарышкина или Фюллоп-Мюллер?»

В сегодняшнем отрывке из дневника Е. А. Нарышкиной нами отмечено место, к которому в немецком издании Фюллопа-Мюллера сделана вставка, очевидно, рассчитанная на сенсацию, но совершенно неправдоподобная, — ни по форме, ни по содержанию. Она принадлежит, столь же очевидно, не автору дневника, а самому издателю. А именно, к словам дневника «говорят, что найдены у Ани Вырубовой, при обыске и аресте бумаги — очень компрометирующего свойства и имеют отношение к военному шпионажу и к достижению мира», г. Фюллоп-Мюллер прибавляет следующее: «Мы теперь знаем, что существовал заговор и что вина и участие императрицы в стараниях заключить сепаратный мир и в измене России ясно доказаны». По самой форме эти слова сами себя выдают как позднейшую вставку в первоначальный текст дневника, в котором они отсутствуют. «Теперь» значит не в 1917 году, когда писался дневник, а уже при большевиках или тогда, когда издатель беседовал в Москве с Нарышкиной (1923), — или, вероятнее, в Вене, при подготовке текста для издания. Сама Нарышкина не могла выразиться «мы знаем» уже потому, что формально содержание бумаг Вырубовой не могло быть ей известно и в 1923 году, а по существу, ни о каком «ясном доказательстве» [в] ходивших в свое время слухах вообще не может быть речи. Г. Фюллоп-Мюллер здесь выдал собственную догадку за обоснованное мнение Нарышкиной. Но остается еще доказать, что данной вставки не только не было в дневнике, но и Е. А. Нарышкина не могла высказать такого мнения, ибо она его не разделяла. Некоторое затруднение тут составляет тот факт, что в руках Фюллопа-Мюллера находился, по-видимому, несколько измененный текст дневника и что в некоторых случаях эти изменения сделаны Е. А. Нарышкиной при передаче ему материалов. Но мы сейчас увидим, что другая вставка в мюллеровский текст дневника, могущая считаться авторской, и помогает доказать неподлинность вставки об измене императрицы. Прежде чем перейти к ней, посмотрим прежде всего, в каких пределах Е. А. Нарышкина могла говорить и думать о какой-либо «измене», если судить об этом только по печатаемому нами тексту подлинного ее дневника. Несомненно, что к ближайшему окружению императрицы Е. А. Нарышкина относилась не только с недоверием, но и с полным отрицанием, приписывая именно этому окружению влияние «дьявольских», «темных сил» на императрицу. С Распутиным она не хотела встречаться, — и ее молодые фрейлины следовали ее примеру, — за что и получили выговор от императрицы. К «Ане» Вырубовой Е. А. Нарышкина относилась с опасением: в ней, как видно из напечатанных нами мест дневника, она видела тот канал, через который «темные силы» находили себе путь к императрице. Она не одна была этого мнения. Близкий к ней кружок лиц (собиравшийся, по-видимому, около Бенкендорфов) разделял те же взгляды. Когда началась революция, мнения этого кружка о вредном влиянии, оказанном «негодяями», сгруппировавшимися около «Ани», приобрели еще более определенный характер. Те политические последствия режима, о которых предупреждала Нарышкина, стали фактом. Государь мог бы, по ее мнению, сделав вовремя необходимые уступки «духу времени», не только сохранить власть, но и приобрести любовь народа. Предупреждения этого рода, по прямой просьбе последнего премьера кн. Голицына, она довела в особом письме до императрицы, просила свидания для беседы по этому поводу, — и получила его. Но в результате свидания только получилось охлаждение, которое Нарышкина не скрывает в дневнике и из которого делает даже вывод, что ей лучше удалиться из Царского. Правда, арест царской семьи скоро меняет это настроение, Нарышкина рвется из Петербурга в Царское, восхищается самообладанием, кротостью и выдержкой царской четы, страдает терзаниями императрицы, продолжает любить ее по-своему, хотя и не может скрыть от себя, что их взгляды на происшедшее далеко разошлись, что «упорство» императрицы, ее неспособность понять происходящее, ее мистицизм, наконец, который ведет начало от истории с Филиппом, делают именно ее ответственной за политическую катастрофу. Но главную долю ответственности Нарышкина и тут продолжает возлагать на Вырубову — и даже делает ей соответственную переоценку. Это «Аня» запутала положение, в ее бумагах оказались какие-то опасные для царской семьи секреты. Конечно, виноваты в этом прежде всего «негодяи» — те, которые при посредстве Распутина стараются покрыть свои неблаговидные делишки «высочайшими распоряжениями». Но и она, Аня, отнюдь не простушка, какой ее считала до сих пор Нарышкина. Она «всем руководила сознательно», она влияла не только на императрицу, но и на государя; ей во время ее болезни царская чета отдает «все свое время и свои вечера», заходя к Нарышкиной только для приличия, чтобы «поболтать о пустяках». Продолжая возлагать на императрицу ответственность за «великое крушение» государства, Нарышкина все же отделяет ее роль от роли вырубовского кружка и в конце концов находит объяснение и оправдание этой неразрывной связи в своей давнишней мысли о ненормальности императрицы. Она рада, что ее мысль разделяет и доктор Боткин, хотя и поздно заметивший это психическое состояние императрицы. И она бесконечно «жалеет» царицу, хотя и не может ей «сочувствовать». Во всяком случае, ей не в чем упрекнуть себя. Она была лояльна именно тогда, когда тщетно предупреждала о грядущих опасностях. По своей культурности и по своему уму Нарышкина не только ясно оценивает причины событий и их предвидит, но и предсказывает их дальнейшее развитие. Она не верит в «мирный» ход революции, хотя и понимает ее «энтузиастов». Сравнение с Французской революцией постоянно приходит ей на память и помогает понять ход событий. Это все та же «вечная борьба жирондистов с террористами», «Как всегда, партию порядка и законности захлестывают революционеры и демагоги». Рассказывая царю о первых днях революции, которые она пережила в Петрограде, Нарышкина приводит ему в пример «потрясающей быстроты, с которой совершаются великие крушения», историю того, «как началась революция 1848 года», объяснения, очевидно, более приемлемые для государя, чем для императрицы. Ее умиляют слова, сказанные как бы снисходя к взглядам гофмейстерины: «Самое главное — благо России, и если его можно достигнуть иным путем, нежели через наше посредство, — пусть будет так, тем лучше». Но, вообще говоря, она видит, что императрица все толкует «наоборот» и что между ними стоит стена непонимания. В конце концов она начинает думать, что, быть может, это психическое состояние — к лучшему, в нем не только извинение, но, может быть, «спасение» императрицы. Могла ли после всего этого Нарышкина говорить об «измене» императрицы и считать эту «измену» ясно доказанной? Конечно, нет, — хотя бы даже об этом и говорили какие-нибудь найденные у Ани документы! Если кто-нибудь и понимал истинное значение этих гипотетических бумаг (Нарышкина предполагает самый ужасный случай, что подобные бумаги существовали), то только сама Аня, эта мнимая «простушка», и окружавшие ее «негодяи». Так должна была думать Нарышкина, и так могла она говорить, если кто-нибудь (в данном случае Мюллер) спрашивали ее по поводу слухов «об измене». И вот мы можем доказать, что она действительно так думала и говорила, что и засвидетельствовал тот же Фюллоп-Мюллер, записавший, по счастию, ее подлинное объяснение «измены» более добросовестно, чем изобретенную им сенсационную вставку, которую мы разбираем. Это собственное объяснение Нарышкиной мы берем из предыдущей части книги Мюллера, где излагаются ее рассказы, составляющие последнюю часть воспоминаний и записанные (ею или под ее диктовку Мюллером) после печатаемого дневника, уже при большевиках, между 1918–1923 годами. Полную достоверность этой главы воспоминаний мы утверждать не беремся: для этого и нужно было бы сличение с рукописным текстом, о необходимости которого я говорил во вступительной статье к дневнику Нарышкиной. Но если в интересующих нас строках и имеются неточности, то все они все же не так значительны, как в разбираемой вставке в дневнике 1917 года. По своему содержанию эта позднейшая запись и служит наилучшим обличением приемов издателя воспоминаний. Нарышкина рассказывает здесь о том, как возникла и усилилась вражда против императрицы в публике, которая «справедливо обвиняла ее в том, что она влияет на своего супруга соответственно указаниям Распутина». Дальше следует текст, непосредственно относящийся к критикуемой нами сенсационной фразе. «К этому присоединились, — рассказывает Нарышкина (очевидно, отделяя предыдущее „справедливое обвинение“ от последующих несправедливых толков), — все более частные утверждения (Behauptungen), будто она тайно состоит в сношении с немцами (als stehe sie in Verbindung) и работает для сепаратного мира, тогда как царь при всяком случае подчеркивает ненарушимую солидарность с союзниками». Следует у Фюллопа-Мюллера рассказ о том, что английский король пригласил императрицу погостить для отдыха в Сандрингеме. «Наше изумление по поводу этого совершенно необычного шага, — продолжает Нарышкина, — еще усилилось, когда мы узнали, что английский посол Бьюкенен категорически заявил государю, что из верных источников он узнал о существовании заговора, цель которого — заключение сепаратного мира и нити которого доходили до императрицы. Царь с негодованием отверг это обвинение». Далее следует в книге Фюллопа-Мюллера то место, которое нас особенно интересует. «Мы в то время были очень возмущены поступком Бьюкенена и полагали, что посол допустил обмануть себя ложными слухами. Но впоследствии я узнала, что в основе вмешательства посла лежало донесение английской полиции, и что в этом донесении заключалась и крупица истины (das in diesem Bericht auch ein Körnchen Wahrheit enthalten war). Действительно, существовал комплот, чтобы через посредство Распутина заключить сепаратный русско-германский мир. Так как было известно, что царя никогда невозможно побудить к подобной измене, то заговорщики работали в том направлении, чтобы побудить царя к отречению и устроить регентство императрицы. Сознательно или бессознательно Вырубова составляла центр этой интриги; ходили же к ней регулярно многие министры, чтобы с нею советоваться». Я не вхожу в обсуждение того, верно ли переданы Фюллопом-Мюллером, со слов Нарышкиной, эти последние слухи. Последняя фраза как будто показывает, что и в этих слухах была большая путаница. Но об этого рода слухах или фактах Нарышкина могла говорить Мюллеру, тогда как вывести из них разбираемую вставку к дневнику она не могла, а сделал этот вывод сам Мюллер. Граница между планами сторонников сепаратного мира, влиянием Распутина, ответственностью Вырубовой — и ролью императрицы — проведена здесь, несмотря на некоторую спутанность рассказа, очень отчетливо. Ни о каком — а тем более очень «ясном» — доказательстве измены императрицы России здесь нет и речи. В этих пределах позднейшие заявления Нарышкиной находятся в полном соответствии с ее мнениями, как мы их знаем из подлинного дневника. Таким образом, вставка Мюллера об «измене» императрицы стоит в полном противоречии не только с ее несомненно лояльным отношением к императрице, а и с ее собственным мнением, отчетливо высказанным, с ее же слов, по поводу «крупицы истины» (ein Körnchen Wahrheit) в ходивших тогда слухах о донесениях Бьюкенену английской контрразведки. Верны ли были сведения английской разведки или же они тоже питались ходившими слухами лиц, из этого источника узнать не можем. А русские документы Вырубовой, если они и существовали, несомненно, остались Нарышкиной неизвестны. Оставляя в стороне непроверенные и недоказанные слухи, мы должны сказать, что та граница, на которой останавливается Нарышкина, говоря о «крупице истины» в донесениях разведки и сводя эту крупицу к фактам более или менее известным и подтверждаемым из других источников, — эта граница, осторожно намеченная автором дневника, вполне совпадает и с границей исторической достоверности. Она при этом не одинока. Наш читатель может проверить ее наблюдения такими источниками, как напечатанные у нас дневники императрицы Марии Федоровны, воспоминания Мосолова и как 2-томные «Воспоминания» графа В. Н. Коковцова, подробно реферированные мною на этих столбцах. А толки об «измене» императрицы мы должны отнести к области исторических легенд. Внесение этих толков от имени Нарышкиной в текст ее дневника есть недопустимая вольность издателя.

30 марта / 12 апреля. Великий четверг. Чудная обедня; все придворные, служащие причащаются. Было очень умилительно, Боткин поднялся со мной. Он так же, как и я, смотрит на состояние императрицы и упрекает себя, что раньше этого не понял. Я была рада, что мы оказались единого мнения. Ольга Николаевна все больна. Опасаются стрептококков. Сегодня с двух часов церемония похорон. К счастью, ничего не видим и до сих пор ничего не слышим. Вечером дивная всенощная 12-ти Евангелий. Гостиная за церковью была переполнена, так как собрались все обитатели дворца. Очень трогательно помолиться в последний раз вместе, прежде чем рассеяться в разные стороны.

31 марта / 13 апреля. Великая пятница. Великий, святой день, торжественная служба. Императрица позвала Изу, упрекает ее за поведение относительно Ани. Все идеи наоборот. Сухомлинов — честнейший и преданнейший государю человек. Она так несчастна, что все ей можно простить. Попросила меня молиться за Аню. Я ответила (и это верно), что уже делаю это. Перед исповедью написала мне чудную записку. Там сказано: «Сердце мое переполнено, не хватает слов». В церкви она имеет прекрасный вид, скорбный, спокойный. Огромное самообладание.

1/14 апреля. Великая суббота, причащалась с ними, быть может, в последний раз. Эта мысль меня очень растрогала. По возвращении нашла в своей комнате великолепную сирень. Ее мне привезли из убежища вместе с милым письмом от Надежды Ивановны. Очень тронута. Императрица прислала мне пасхальные яйца и подушку, которую она и раненые офицеры ее лазарета вместе вышивали. Пасхальная заутреня. Было торжественно, но как грустно! Разговлялись у их величеств. Я сидела между государем и комендантом; с ним говорила о статье в «Биржевике», в которой описывают нас и нашу жизнь в заключении[1300].

2/15 апреля. День Светлого Христова Воскресения. День великой радости, несмотря на людскую скорбь. Чудная погода: солнце, небо, словно в Италии; на солнце 23º. В 12 ½ часов поздравления их величествам и раздача яиц. Государь мне дал яйцо со своим вензелем; я буду его хранить как дорогую память. Как мало у них осталось преданных людей. Спустилась на полчаса на террасу; видела государя; он вышел на прогулку с Валей. Нет уверенности в будущем: все зависит от того, удержится ли временное правительство или победят анархисты, — опасность неминуемая. Как бы мне хотелось, чтобы они уехали как можно скорее, благо все они сейчас здоровы.

3/16 апреля. Пасхальная обедня. Такая прежде радостная! А сегодня у меня большая тоска. Вчера видела бедных великих княжон: вечерню служили в их гостиной. Мария Николаевна была очень больна; она похудела, очень похорошела, выражение лица грустное и кроткое; она, видимо, много перестрадала, и пережитое оставило в ней глубокий след. Вечером комендант ко мне зашел и предложил достать из Большого дворца нужные мне летние вещи. Он мне показался мрачным: на войне плохо, анархия все растет и распространяется в войсках. Делают все возможное, дабы не дать потоку выйти из берегов.

4/17 апреля. Новая опасность: социалисты агитируют в пользу сепаратного мира. Это было бы позором и изменой нашим союзникам. Агитация деморализует солдат. Дисциплина исчезла; распущенность полная; армия превращается в дикую орду, которая не будет, в сущности, бороться с железными войсками Гинденбурга! Ужас нашествия на Петроград! Надо было бы своевременно уехать, но ничего не устраивается. Керенский, измученный, отправился в Москву на четыре дня. Ценный человек, внушает мне доверие. Только бы он остался!

5/18 апреля. Сегодня прохладнее, не пыталась и выходить. Стараюсь всецело предаться воле Бога, Его защите, Его руководству. Очень беспокоюсь за царскую чету. Ненависть продолжает расти; ее разжигают злобные газетные статьи. Идет сильная работа реакции против происков социалистов; немцы их очень подталкивают. Странно было бы, если бы Вильгельм оказался обязан своим спасением нашим социалистам! Оставалось бы только сказать: «Tout est perdu, et l’honneur avec!» (Все потеряно вместе с честью!) Дай Бог, чтобы этого не случилось.

6/19 апреля. Нечего записывать: дни проходят однообразно, в томлении души. Читала речи, произнесенные на сионистском конгрессе[1301]. «Мы (евреи) не для того только произвели революцию, чтобы добиться равноправия [„равноправие“ по-русски]; этого недостаточно; — мы должны добиться обладания обетованной землей, Палестиной, и организоваться там в независимую нацию». Не поразительно ли это как осуществление давнего пророчества; оно казалось до такой степени неосуществимым, что комментаторы не придавали ему никакого значения, кроме символического! Чудны дела Твои, Боже!

7/20 апреля. Тихо и грустно. По вечерам читают Чехова. Настенька, Валя и Иза помирают со смеху, Мери Бенкендорф спит; я нахожу большой талант у автора, но чрезвычайную вульгарность и страшное отсутствие всякого идеала и всяких принципов в среде, которую он описывает. В других странах эта среда соответствует мелкой буржуазии, которая живет унаследованными понятиями о порядочности. У нас — это белая доска. Религия, за исключением отдельных, удалившихся от мира подвижников, является суеверием и формалистикой, утешением в горе, но никогда не бывает основой и освящением жизни. Понятия о чести у нас не существует.

8/21 апреля. Сегодня нахожусь в одиночном заключении [ «одиночное заключение» по-русски]. Тоска, никого не хочу видеть. Разговоры часто меня утомляют: исходные точки у нас так различны. У многих нет другого горизонта, кроме света, его блеска, — и желания бежать из России. Незнакомство с историей — феноменальное. Никакого понятия не только о философии истории, но о внешних фактах, на которых она строится. Всенощная меня утешила; бесконечное благо.

9/22 апреля. Какое счастье, когда с таким благоговением служат обедню и так хорошо поют! Чувствую себя лучше, чем эти дни; собиралась выйти, но за мной прислала императрица. Она была у дочерей. Ольга еще очень слабенькая, — сердце ослабело от непрерывных болезней, длившихся в течение двух месяцев. Она очень мила, а Мария очаровательна в своей постели с остатками плеврита. Императрица работала; была в очень кротком и добром настроении, мы не касались жгучих вопросов, а только говорили о моих личных делах. В такой мирной обстановке трудно чувствовать себя среди столь ужасного крушения и таких великих опасностей.

10/23 апреля. Снова принялась за переписывание бабушкиных писем, — у меня осталась еще одна тетрадка для этой цели. После этого я постараюсь закончить в своих воспоминаниях описание кончины покойного государя и сделать общий обзор его царствования [в издании Фюллопа-Мюллера это соответствует XV главе из общего числа XXIII. Общего обзора не имеется; прямо следует изложение царствования Николая II]. До сих пор невозможно было это сделать: я оказалась бы слишком против течения, излагая свою мысль. Не знаю, хватит ли у меня для этого силы и усидчивости. Мне кажется, что мой мозг еще может воспринимать впечатления, но не может больше ничего создавать и в особенности находить внешнее выражение. Вчера наши девицы занимались музыкой; было очень приятно. Настенька играла на мандолине, Иза аккомпанировала, было очень приятно.

11/24 апреля. Сегодня был хороший солнечный день. Вышла на террасу с Бенкендорфами, нашими девицами и старым священником. Часовой не разрешил нам спуститься с террасы. Получил ли он новое приказание? Думаю, что нет; скорее, тут переусердствовало его ближайшее начальство. Государь со свитой неподалеку от нас колол лед. Часовой заинтересовался его работой и стал нам благодушно задавать вопросы; тут я сразу узнала русского крестьянина. Всенощную служили в гостиной детей. Императрица пожелала помолиться перед отъездом духовенства, которое уезжает завтра.

12/25 апреля. Сегодняшняя обедня меня укрепила и привела в радостное настроение. Приехал Керенский, императрица за мной послала, чтобы присутствовать при допросе, которому собирались ее подвергнуть. Она все повторяла те неприятные вещи, которые хотела ему сказать, была возмущена и нервничала. Мне удалось ее успокоить [у Фюллопа-Мюллера более подробное изложение, которого нет в печатаемом дневнике. «Ради Бога, ваше величество, не говорите ему ничего этого. Помните, что вы в его руках, что вы ставите на карту жизнь вашу, государя и детей! Керенский делает, что может, чтобы спасти вас от партии анархистов, и, защищая вас, он рискует собственной популярностью. Он — ваша единственная поддержка. Вы находитесь в величайшей опасности, не бросайтесь же в несчастье по собственной вине»], объяснив ей, что Керенский делает все возможное, чтобы спасти ее от ярости анархистской партии. Она замолчала, согласилась, что я права, и сказала: «Vous serez là pour m’arrêter». Я ответила: «Je n’en aurais aucun besoin si vous pensez à ce que je vous ai dit et si vous vous rendez compte de la situation» («Останьтесь, чтобы меня удерживать». — «В этом не будет никакой нужды, если вы будете помнить, что я вам сказала, и отдадите себе отчет в положении»). Входит Керенский в сопровождении коменданта (у него уже был перед этим разговор с Боткиным, чему я была очень рада). Просит нас удалиться и остается с глазу на глаз с императрицей. Иду в маленькую гостиную. Приходят Бенкендорф и Валя. Затем возвращается с прогулки и государь. Я ушла с государем в спальную и рассказала ему все, как было. Мы оставались вдвоем до конца. Входим к императрице, а Керенский проходит в кабинет государя. У императрицы осталось благоприятное впечатление: «Kerensky — sympatique, franc; avec lui on peut s’arranger» («Керенский — симпатичный, прямой, с ним можно сговориться»). Это дает мне повод догадываться, что и он получил такое же благоприятное впечатление, так как она тоже говорила откровенно, и он мог удостовериться, что я ему правильно ее охарактеризовала: она искренна в своем непоколебимом заблуждении. Все это сильно меня разволновало, но я довольна, что предварительно побеседовала с Боткиным, а он успел переговорить с Керенским до встречи с императрицей.

13/26 апреля. Вчера вечером Керенскому пришлось вернуться, так как явилась военная депутация, враждебно настроенная. Ему пришлось ее уговаривать.

14/27 апреля. У меня был комендант. Мне хотелось узнать, какое впечатление осталось у Керенского. Комендант ничего не знает, но предполагает, что оно было хорошее, разумея впечатление об императрице. Кажется, были донесения, что заключение недостаточно строго, и они требуют перевода ее в крепость. Керенский вызвал коменданта для объяснений. Сейчас все осталось по-прежнему, но с трудом. Пока Керенский тут, можно быть уверенными, что мы останемся как теперь; но об отъезде нечего и думать. Нашему заключению не видно конца. Я их не покину, так как мне кажется, что я могу им быть полезной.

15/28 апреля. Меня заинтересовал разговор с комендантом. Он идеалист: человек прямой и честный — я уважаю такой характер. Керенский тоже, оба отдают свою жизнь на свое дело. Если бы государь мог отделаться от своего культа самодержавия, столько же мистического, как и политического, и окружить себя силами страны, вместо кучки негодяев, которым он доверяет, — как все было бы иначе! На дворе холодно, не выхожу, ничего еще не зеленеет. Была у всенощной, и, как всегда, она меня душевно успокоила.

16/29 апреля. Сегодня воскресенье, неделя жен-мироносиц. Счастливые женщины! Они могли пребывать со Христом во время Его страданий — и Он им явился по воскресении. Я знаю, что очень нравственно слаба; строю планы на будущее, тогда как в нашем положении ни за один день ручаться нельзя. На дворе холод. Ветер. Стынут ноги, и болит печень. Все еще хотят перевезти их величества в крепость. Пока Керенский остается у власти, этого не будет! Печально. Надеялась провести последние годы спокойно. Опять крушение. Надо всегда надеяться на Бога.

17/30 апреля. Нездоровится; по временам знобит и лихорадит. После завтрака легла и пролежала до половины 5-го; вечером лучше, но все же не совсем хорошо. [У Ф. М. вставка: «Сегодня наследник мне рассказал: „Папа нас проэкзаменовал. Он был очень недоволен и сказал: Чему же ты научился?“»] Наши девицы предложили свои услуги для занятий с детьми. Иза принялась за дело очень серьезно. Императрица взяла на себя преподавание Закона Божия и немецкого языка, государь — уроки истории и географии цесаревичу, Настенька — историю искусств и музыки. Очень хорошо: это их занимает и вносит луч культуры в демократизованную внутреннюю жизнь. Эта последняя черта замечена одним из молодых офицеров, которые меняются для охраны государя. Правда, что они сами сошли с пьедестала, и государь осваивается со своим заточением; лишь бы дали возможность не нарушать привычного времяпрепровождения: прогулки и чай в пять часов и т. д.

18 апреля / 1 мая. Погода ужасающая, холод, метель. Сегодня празднуют 1 мая, — заодно со всеми социалистами мира. В Петербурге были манифестации и, кажется, беспорядки; здесь тоже, но слабее: нас не потревожили. Пацифистское движение, руководимое Лениным, не прекращается, несмотря на порицания и насмешки газет. Большая опасность для армий и для предстоящих боев. Положение дорог мешает возобновить военные действия. Боятся высадки в Кронштадте или Финляндии. Избави Боже!

19 апреля / 2 мая. Хочу снова приняться за мемуары; не знаю, хватит ли у меня сил и способностей. Старалась припомнить последовательность событий с начала последнего царствования; только что закончила маленький набросок. Получила из Москвы известия, что могу получить там квартиру с осени 1918 года, когда выйду из своего заточения. Попытаюсь обеспечить ее за собой.

20 апреля / 3 мая. Пацифистское движение все растет. Нота Милюкова[1302] вызывает протесты: находят, что в ней недостаточно подчеркнуть отказ от аннексии и контрибуций [эти слова по-русски]. Дурачье… Немецкие агенты возбуждают их против Англии; зависть, несомненно, играет роль в недоброжелательстве к нашим союзникам. Было несказанным безумием дать такую волю солдатам. Теперь это уже не войско, а орда преторианцев[1303], диктующая законы. Мы в ужасной опасности.

21 апреля / 4 мая. Ужасный день: огромные толпы солдат и рабочих устроили манифестацию против правительства; несли плакаты с именами министров и надписями: «Долой!»[1304] На Невском была стрельба. Выступление было организовано немецкими эмиссарами. Оказалось, что раны были нанесены разрывными пулями, которые у нас не в употреблении. Несомненно, это движение давно уже существовало и имело своих приверженцев. Помню, Карцев мне о нем говорил, придя вместе с Андрониковым. Не поручусь, что этот последний к нему не принадлежал. Оно выдвинуто с низов до верха «темными силами», но монархия его подавила бы. Несмотря на это, ее теперь в этом обвиняют, говоря об измене, и обвиняют их на основании подозрений, тогда как измена теперь проявляется в полном виде. Я это сказала коменданту, и он со мной согласился. Рада, что подтвердилось все, что мы говорили: был мистицизм, неудачный выбор министров, но измена — никогда! [Это место также может служить опровержением фразы, вставленной Ф.-М. в предыдущую часть дневника. В тексте Фюллопа-Мюллера это прямое опровержение его вставки пропущено.]

22 апреля / 5 мая. Чудная всенощная с акафистом св. Великомученику Георгию и царице Александре.

23 апреля / 6 мая. День именин императрицы прошел в тишине. Вместо сотен телеграмм всего три поздравления: от г-жи Комстадиус, Толстой-Бехтеевой[1305] и милейшей Лили Оболенской, которая прислала с экспрессом прелестное письмо. У нее благородное сердце. Поздравляли до обедни. Днем выходила; было довольно тепло, несмотря на страшнейший ветер. Огорчена и обеспокоена письмом Веры[1306]; так бы хотелось с ней быть. Страдаю от душевного одиночества и вынужденного бездействия.

24 апреля / 7 мая. Отвратительная погода; холод в комнатах. Каждому из нас стали выдавать определенное количество сахару и дрова по счету. Государь делает вид, что не замечает возмутительного нарушения солдатами дисциплины. На днях, когда он проходил, часовой, развалившись, продолжал курить. Был случай, когда государь протянул руку офицеру, и тот отступил, отказавшись ее принять. Государь протянул ему обе руки и сказал: «Что вы против меня имеете? Забудемте все, что было». Тогда офицер заложил руки за спину, говоря: «Я — крестьянин и никогда вас не прощу». Императрица все понимает по-своему. Она объяснила эту сцену скромностью офицера: он якобы счел себя недостойным, будучи крестьянином, пожать руку своего царя.

25 апреля / 8 мая. Решила попытаться покинуть Царское, написала письмо Керенскому, которое хочу передать ему через коменданта. Если не удастся, буду видеть в этом указание Божие, что я должна оставаться здесь. Попросила коменданта ко мне зайти.

26 апреля / 9 мая. Был комендант: понимает все основания моего желания уехать, одобряет письмо к Керенскому, но ему очень хотелось бы, чтобы я не делала этого шага. Он думает, что Керенский откажет. В такой острый и опасный момент мой отъезд будет использован, неправильно истолкован и повлечет за собой новые беспорядки. Если это так, то я всю жизнь себя буду потом упрекать, что подлила еще одну каплю в ту чашу ненависти, которая может из этого перелиться. Решила остаться до дальнейших распоряжений.

27 апреля / 10 мая. Завтракала у их величеств. Императрица была грустна и молчалива. Дети веселы. Государь меня удивил. Было ли искренне сказать мне, что он так доволен своим положением. Оно ему позволяет читать, а до сих пор его литературой были сухие бумаги. [Два слова не разобраны.] Дважды возвращался к этому утверждению. Ему приходилось делать все самому, чтобы сохранить призрак самодержавия, что привело к крушению. Много говорили с государем об истории и о прошлом.

28 апреля / 11 мая. Удручающее политическое положение: анархическая партия социалистов берет верх. Армия разложилась и отказывается воевать. Происходит нелепое братание [это слово по-русски] с немцами, которые узнают все, что им нужно. Союзники продвигаются ценой нечеловеческих усилий. Неприятельские войска переведены с нашего фронта против них. Мы бросаем союзников и толкуем о сепаратном мире вместо того, чтобы помочь им нашим наступлением [ «наступление» по-русски]. Если мы порвем с союзниками, мы погибли. Тогда России конец, и нам перед всем миром — позор.

30 апреля / 13 мая. Получила письмо от Силина; пишет, что в Степановском увели мое великолепное стадо и засеяли мои поля. Все это дело рук школьного техника, который выжил управляющего и принялся грабить имение. Управляющему удалось вернуться и выгнать техника. Придется теперь все ликвидировать и прикончить хозяйство. Прощай, мое дорогое Степановское, ты меня больше не увидишь ни живой, ни мертвой. Я больше не желаю, чтобы меня там похоронили. Утешаюсь чтением пророчеств о конце мира. Я тоже подошла к концу жизни и отдаю в руки Божьи оставшиеся грустные дни моего существования, умоляя его освободить мою душу от всяких земных привязанностей.

2/15 мая. Мы переживаем ужасные времена. Гучков ушел, генералы уходят; никто не может обуздать это разнузданное, взбесившееся войско. Солдаты разбегаются и дезертируют толпами: «О, Русь, забудь былую славу»[1307]. На душе отчаяние. [У Ф.-М. вставка: «Все генералы опять ушли, никто не может овладеть этой разлагающейся разнузданной армией. Солдаты бегут и дезертируют».] Правительство заседает днем и ночью. Керенский говорит с горечью: «Жалею, что не умер два месяца тому назад; тогда я бы, по крайней мере, закрыл глаза с иллюзией о свободе родины. Вы — свободные граждане или взбунтовавшиеся рабы?» [Эти четыре слова по-русски.] Приходят к решению продолжать войну.

3/16 мая. Милюков уходит. Его место занял Терещенко, Керенский заменил Гучкова на посту военного министра. Министерство пополнилось двумя членами — социалистами[1308]. Это все-таки приобретение среди потока неразумия и сумасшествия, в котором мы тонем.

4/17 мая. Эти два дня мне нездоровилось. Сегодня лучше. В комнате страшный холод; говорят, будто нет дров. Министерство еще не составлено. Единогласно решено продолжать войну. Пока что наши солдаты ходят к неприятелям и объясняют нашу сигнализацию. Какая гнусность! Жалкий же наш народ, дезертирство бывало всегда, но нигде и никогда не было такой открытой измены. Полное отсутствие нравственного чувства. Передают потрясающие подробности о страданиях бедных наших заключенных в крепости. Их еще не судили. Провели обыск в Ай-Тодоре [крымское имение в.к. Александра Михайловича], причем ворвались в спальню императрицы Марии Федоровны рано утром, когда она была еще в постели; заставили встать и оставили под арестом вместе с обитателями Чаира и Дюльбера[1309] [имения вел. князей Николая и Петра Николаевичей].

5/18 мая. Аня в религиозном экстазе; кажется, что сойдет с ума, если судить по тому, что пишут. Трагедия! В имении грабежи и поджоги: начинают солдаты, а затем к ним присоединяются местные крестьяне. В Мценском уезде творились ужасные дела; то же в Симбирске, Воронеже и других местах. Жгут и разрушают все ради разрушения, а стоит им добраться до пива или водки, напиваются, как дикие животные. Вот какими людьми наши утописты думали управлять своими красивыми речами! В настоящую минуту спокойствие восстановлено, но при малейшем толчке власть может перейти в руки террористов.

6/19 мая. Именины государя. Какой грустный нынче этот день. Мы ходили поздравить перед обедней. Священник утешил нас отличной и очень тактичной проповедью. Чувствую себя больной: в комнате у меня слишком холодно, а в гостиной просто ледник. Мери Бенкендорф лежит в инфлюэнции, боюсь, не заразилась ли и я. Императрица прислала мне прелестных анемон; она сама их нарвала в саду; я написала ей маленькое благодарственное письмо. Целый день изучала пророчества Иезекииля с комментариями Бейнингена. Все проходит, и приближается вечность. Ей, гряди, Господи Иисусе! Принесли немного дров и затопили у меня в спальной. Я больше из нее не выйду, а гостиную велю запереть.

7/20 мая. К обедне не сошла: нехорошо себя чувствую — Боткин определил ларингит. Не выхожу из спальной; надеюсь, что недомогание не разовьется. Пока только кашель и слегка лихорадит. Меня навестили милые молодые фрейлины. Думаю о бедных заключенных в крепости, где, помимо всего прочего, сыро. Императрица мне прислала после обедни просвирку. Тоска.

8/21 мая. Собачий холод в комнате довел меня до серьезной болезни. Из-за холода Боткин не может меня выслушать. Хотела бы переехать в большой дворец. Боткин написал свидетельство, что я рискую жизнью при такой температуре. Меня навестили императрица с Татьяной. Сегодня наконец протопили. Не знаю, как долго это продолжится. У меня жар сильнее, 38,7, и очень сильный кашель. Наверное, кончится, как всегда, воспалением легких. [У Ф.-М. вставка: «Я боялась умереть вдали от близких и причинить своей смертью новые затруднения. Мне казалось, что мое присутствие больше не нужно императрице после того, как я ввела ее в контакт с Керенским. Он охраняет ее и без моего содействия».]

9/22 мая. Сегодня утром Боткин определил бронхит и уложил в постель, до сих пор я лежала на кушетке. Теперь только шаг до воспаления легких, провела очень тяжелую ночь; лечение обычное: горчичники, банки и проч. Написала Керенскому, просила о разрешении переехать в Большой дворец. Подавленное настроение способствует развитию болезни. Милые девочки читают мне роман Сенкевича: прекрасный анализ бесплодности славянских душ.

10/23 мая. Провела страшную ночь в муках и кашле. Однако температура сегодня утром понизилась: 37,2. Отослала письмо Керенскому. Купила дров, чтобы протопить свои комнаты в Большом дворце. Чувствую большую слабость. Как бы я хотела иметь сейчас подле себя мою милую Надежду Ивановну, которая так хорошо за мной ухаживает. Сейчас за мною никакого ухода нет. Боткин навещает три раза в день и приносит лекарства. Анна делает, что может, но она одна на все, и мне приходится вставать с постели и выходить в нетопленый коридор. Я так боюсь умереть здесь без церковного напутствия, не простившись с детьми. Пугает и мысль, что меня всунут в ящик и поспешат вынести как можно скорее. Сегодня вечером сказала императрице, что я бы хотела уехать отсюда, если возможно. Она спросила: «Pourquoi? Nous sommes tous ensemble» («Ведь мы здесь все вместе»). Я пояснила: «Cela vous donnera embarras et complication» («Вам из-за меня будет много хлопот и осложнений»).

11/24 мая. Видела сегодня коменданта. Керенский в отъезде, Коровиченко берет все на себя. «Хотите переехать сегодня?» Какая поспешность! «Нет, — говорю, — лучше завтра; мне надо предупредить императрицу». Берется все устроить.

12/25 мая. Государь пришел ко мне с Алексеем и Татьяной. Добрый и ласковый. Императрица тоже сказала, что вернется после пятичасового чая. [У Ф.-М. вставка: «Когда дети ушли, мы долго оставались вдвоем. Он был очень взволнован, и я не меньше его. Думаю, у нас обоих было предчувствие, что больше мы не увидимся». Последние слова указывают на позднейший характер вставки.] Мы несколько раз обнялись с государем; он все время целовал мне руку… мое сердце разрывалось. Больше всего государя огорчает состояние армии; он не понимает армии без дисциплины. Позднее пришла императрица и пробыла у меня два часа. Я была очень утомлена. Она проявила большую нежность. Понимает, что я уезжаю ради детей, все еще надеется на контрреволюционную реакцию; увы, если она и будет, то не в их пользу! Она не отдает себе в этом отчета. Такая иллюзия ей полезна: помогает ей переносить ее теперешнее положение.

14/27 мая. Всю ночь от волнения не могла заснуть. Все приходили со мной прощаться. Сегодня утром в десять часов пришла императрица, была так нежна и ласкова, так меня благодарила, что я приехала и оказала ей поддержку. Обнимая меня, сильно плакала. Затем пришли санитары и уложили меня на носилки. Все собрались в гостиной проститься со мной: императрица, дети. Меня снесли к фургону для раненых и вставили туда, головой вперед; я почти лишилась сознания. В фургоне уже находились комендант, санитары и Анна. Через несколько минут я уже в Большом дворце. Тут меня встретил доктор Батуев, отличная сестра милосердия Любушина и моя вторая девушка Маня[1310]. Все в порядке и чисто; комнаты проветрены и протоплены; комендант обо всем позаботился. В тот же день у меня были Надежда Ивановна и дети. Сестра Любушина дежурит при мне, чередуясь с другой сестрой из моего лазарета.

15/28 мая. У меня был добрый старый батюшка. Чувствую себя у пристани и в руках Божиих. Умру ли или поправлюсь, — все будет хорошо.

16/29 мая. Оказывается, я больна не на шутку: кашель, хрипы, астма. У меня был доктор, которого Боткин мне рекомендовал, — доверия он мне не внушает: стар, ограничен, придерживается допотопного способа лечения. Пригласила Варавку консультантом, но он приехать отказался! Говорят, его дела запутанны, и медицина больше его не интересует. Написала вчера императрице несколько слов карандашом. Сегодня утром у меня был комендант с помощником и доставил мне ее милый и сердечный ответ. Какая трагедия вся ее жизнь, со всеми иллюзиями!

17/30 мая. Провожу очень тяжелые ночи, страдая от бессонницы и нервных болей. Сегодня ко мне зашли на минуту Лили Оболенская и m-lle Данзас. Многие хотят меня навестить, но мне трудно с кем бы то ни было видеться. На ночь приняла веронал и спала лучше. Пригласила доктора Фишера.

18/31 мая. Приезжала Вера Орбелиани[1311], но я не могла ее принять. Она едет в Крым. Я ей поручу передать письмо императрице Марии Федоровне, которая очень страдает, ничего не зная об участи своих детей. Кронштадтские матросы взбунтовались, арестовали офицеров, захватили суда с пушками, собирались бомбардировать Петроград и увезти в Кронштадт царскую чету!!! Туда спешно отправили какого-то оратора, — говорить речи. Это теперь их единственное оружие! Какое унижение видеть, как воплощаются нелепые теории Толстого и как позволяют немецким шпионам вроде Ленина и К° революционировать страну. Правительство перестает быть правительством, когда у него нет силы.

20 мая / 2 июня. Вчера получила большую радость, сподобившись причаститься Св. Тайн. Пришел добрый батюшка, он очень достойный, глубоко верующий человек. У нашего несчастного народа единственным культурным достоянием было религиозное чувство, благодаря чему многие становились героями и святыми. Теперь, когда религиозное чувство у него отнято, народ возвращается к первобытному состоянию и опускается до уровня скота.

21 мая / 3 июня. Сегодня Троицын день. Попросила принести мне молитвы, которые читают за вечерней, и прочла их в кровати. Комендант прислал мне чудные цветы. Все идет как нельзя хуже. Говорят, что сейчас во Франции русский не может появиться в ресторане: все посетители встают и уходят. Нас открыто называют нацией изменников. Англия не может больше дать убежища государю. Позор. Презрение нами заслужено.

22 мая / 4 июня. У меня была Вера Орбелиани; я ее просила передать одно письмо императрице Марии Федоровне, а другое ее матери [гр. Е. П. Клейнмихель, рожденная кн. Мещерская]; содержание их дополнит устно и во всех подробностях: о разных инцидентах нашего заключения, о трех посещениях Керенского и о моем участии в этих делах. Она меня попросила доставить государю книгу, изданную ее братом[1312], и небольшую картину Pietro Martire[1313]. Я продиктовала Лили Оболенской, которая зашла ко мне проститься перед отъездом, письмо Настеньке с просьбой передать эти вещи государю.

23 мая / 5 июня. Алексеев отставлен; заменен Брусиловым. Хорошо ли это? Говорят, Брусилов популярнее в армии. Петроград превратился в помойную яму. 25-го именины императрицы; заказала букет и написала письмо, которое отправлю завтра. Кира просил присоединить и его поздравления, что я и сделала.

24 мая / 6 июня. Был Силин, от которого узнала, что положение еще хуже, чем я думала: я хотела, чтобы сделали запас сена и овощей, но он думает, что все отнимут. В июне Силин поедет в Степановское и посмотрит, что можно будет вывезти. Предаюсь воле Божией: Господь устроит все к лучшему. Пока я серьезно больна, и мне остается лишь терпеливо выносить свои страдания. «Довлеет дневи злоба его»[1314].

25 мая / 7 июня. Получила чудную записку от императрицы. Она в ней сообщает о смерти матери Изы Буксгевден[1315]. Как я рада, что Иза могла напоследок с ней свидеться. Она остается на своем посту, так как иначе ее не впустят обратно. Боткин уезжает, — его невестка[1316] серьезно больна воспалением легких.

26 мая / 8 июня. Наш милый комендант Коровиченко приходил со мной проститься. Однако узнаю, что он не окончательно уходит. Думаю, что его оставляют, чтобы помогать и руководить его заместителем, Кобылинским. Провела столь же тяжелую ночь, как и предыдущие, — кашель разрывает грудь. Сейчас составляются отчеты по содержанию царской семьи. Коровиченко занимается этим с Бенкендорфом. У них ничего не осталось: кабинет, прииски и пр. были в одной рубрике, и все отошло во владение государства. Коровиченко опасается, что после опубликования отчетов поднимется гвалт… Эти гнусные газеты обливают царскую чету самой грубой бранью. Кронштадтская республика постановила захватить государя силой и увезти в Кронштадт. Я заплакала, прочтя сегодня утром всю эту низость.

27 мая / 9 июня. У меня была Юлия Николаевна Данзас. Она — молодец! Организует общество учительниц и других интеллигентных женщин с целью устраивать собрания для распространения здравых идей, настолько правых, насколько они вообще могут быть «правыми» в настоящее время; она сама произносит речи в бывшем Екатерининском институте, который служит им аудиторией, и просто на улицах. Думаю, что она может иметь успех, хотя бы временный, так как все у нас зависит от впечатлений. Все же это хорошая мысль.

28 мая / 10 июня. Прочла с волнением сообщение в газетах, что евреи были у Папы[1317]. Проект о разрешении вернуться в Иерусалим, обещая относиться с уважением к христианским святыням. Явно, — сбываются пророчества. Чудны дела Твои, Господи! Папа все же был и остается предстоятелем христианской церкви. Евреи обратились к Папе, а не к патриарху Константинопольскому и не к нашему Синоду, что было правильнее. Но наша церковь совсем дезорганизована. Нет ни одного члена церкви, который мог бы ее восстановить. Думаю, что все, что ей остается сделать, это подчиниться Папе — римскому епископу, primus inter pares[1318], сохраняя свой ритуал и свои обряды. Соловьев[1319], большой ум, это предвидел, и Лиза Волконская это исповедала. Я этому противилась, думая, что цезаризм — причина всего; но раз цезаризм исчез, что остается? Верующие души, но — стадо без пастыря.

29 мая / 11 июня. Сегодня день рождения Татьяны Николаевны; ей минуло двадцать лет. Написала ей коротенькое поздравление.

30 мая / 12 июня. По ночам не могу спать из-за ужасных приступов кашля. Кажется, что все идет хуже и хуже. Некоторые воинские части хотят остаться верными, но их слишком мало, чтобы начать наступление.

31 мая / 13 июня. Милая моя Надежда Ивановна предлагает мне переехать в Убежище[1320] и провести там зиму. Моя квартира во дворце будет занята Ратиевым; он просит, чтобы я поскорее освободила помещение. Завтра пошлю Марию, — все приготовить, а послезавтра — Анну, и все будет перевезено в Убежище.

1/14 июня. Чувствую себя очень слабой; кашель и бессонные ночи меня изводят. Сестрица читает мне «Без догмата»[1321], и это чтение несколько меня отвлекает от тяжелых забот. Каждый день провожу несколько часов, сидя в кресле, но бываю рада вернуться в постель. Ужасное время, и ужасные события! Все трепещут перед этим отвратительным комитетом солдатских и рабочих депутатов. Анархия достигает своего апогея. Весь мир нас презирает. О, позор! Провела вечер в очень грустном настроении.

2/15 июня. У меня была Вера, рассказала, что поезда и вагоны переполнены солдатами. Греческий король[1322] отрекся от престола и покинул страну. Не было еще примера, чтобы отрекшийся государь оставался в своей столице, подвергаясь выражениям общей ненависти. [Далее четыре строки зачеркнуты.]

3/16 июня. Чудный день, как, впрочем, и все это время. Вышла первый раз в сад. Ткаченко[1323] прикатил меня в кресле в защищенный от ветра уголок, найденный сестрой. Это мне доставило удовольствие, но не утомило. В саду чудно: все в цвету и много сирени. Два офицера, оставшиеся из прежних, приветливо ко мне подошли и сердечно со мной поговорили. Славные люди. Они думают, что движение против пацифистов усиливается и что здравые идеи восторжествуют; возмущаются распущенностью войск; порадовали меня своими убеждениями. Вернувшись, сейчас же легла в постель. Чувствую себя немного лучше.

4/17 июня. Приезжала Надежда Ивановна. Если не случится новых катастроф, проведу зиму в Убежище; завтра туда перевезут мои вещи; вчера и третьего дня Анна все запаковала, а Силин взял мебель и картины в склад. Зимний дворец очищен совершенно; только бы не переломали вещи.

5/18 июня. Написала императрице, чтобы поздравить с днем рождения Анастасии Николаевны[1324]. Несмотря на утомление вчерашнего дня, чувствую себя лучше, но все еще очень слаба. Кот[1325] приехал впервые после производства в офицеры; он отправляется в субботу на галицийский фронт. Около часу провела в саду. Все меня утомляет. Легла в 8 часов.

6/19 июня. Провела очень плохую ночь; мучили невралгические боли в ногах, и болела вся левая сторона. Утром в саду не была: слабость и плохое самочувствие. Был доктор: нашел пульс неудовлетворительным и сердце в возбужденном состоянии, но сказал, что в легких улучшение. Керенский принял сегодня парад; к счастью, не перед дворцом, а на Софийском плацу. Один из наших санитаров ходил поглядеть и вернулся в ужасе от того, как солдаты себя держали в строю. Он должен вернуться на фронт и хочет перейти в артиллерию; положение в пехоте считает ужасным.

7/20 июня. Императрица прислала мне милую записочку и прислала образок Коту с ее благословением и добрыми пожеланиями. Это очень душевно. Она пишет по-русски, так как комендант по-английски не понимает. Они кушают свою редиску и находят ее прекрасной: плод их трудов. Мне лучше, хотя спала довольно плохо. Провела в саду около часа. По мнению доктора, эта болезнь была серьезнее всех других, вследствие ослабления сердечной деятельности и сильного нервного потрясения. Написала Коту и послала ему образок императрицы.

9/22 июня. Оказывается, что Франция настояла на отречении греческого короля. При монархии мы были связаны династическими интересами и мольбами греческой королевы[1326]. Королем объявлен второй сын Александр. Отречение совершилось не без борьбы, но с достоинством, согласно акту, составленному королем во дворце. Они отбыли на английском корвете и находятся сейчас в Швеции в полной безопасности. Тогда как наши-то! Нет примера, чтобы низложенный государь оставался в столице, подвергаясь оскорблениям и опасностям со стороны черни. Думаю о них не переставая.

13/26 июня. Провела очень тяжелую ночь: почти непрерывно кашляла. Кроме того, боли в печени и ужасная слабость. С трудом написала императрице поздравление ко дню рождения Марии Николаевны. Сильная жара. На душе очень тоскливо.

14/27 июня. Заходил комендант; он оценивает положение как оно есть: очень печально. Говорит, что государь побледнел и очень нервен. Чем дальше, тем опаснее становится положение. Что с ними будет? Сегодня ожидалась враждебная правительству манифестация[1327], но ее перенесли на 18-е число. Надеюсь, что к этому времени головы немного поостынут, иначе неминуемо прольется кровь.

15/28 июня. Был доктор; нашел, что мне лучше, но самочувствие очень плохо: мне кажется, что я умираю от истощения. Получила хорошее письмо от императрицы, — она тоже нездорова. Иза имела свидание с отцом; но она остается — и хорошо делает. Несчастная Аня Вырубова просила, чтобы ее перевели на Фурштадтскую, в бывшую квартиру Татищевых; ей отказали солдаты! Они этому воспротивились!

16/29 июня. Как раз когда я собралась выйти в сад, пришел Вильчковский, — он очень озабочен и беспокоится о своей судьбе. Я спала эту ночь лучше, но чувствую себя по-прежнему плохо. Днем сестрица пришла мне почитать; мы кончили роман Сенкевича, — это прелестная книга. Начала читать мистическую трилогию Лодыженского[1328]. Слабость по-прежнему.

17/30 июня. Получила бумагу от Головина: до 1 июля я могу пользоваться моим помещением, а потом — кончено[1329]. Попрошу к себе барона Штейнгеля и спрошу, должна ли я выехать. Доктор рекомендует хорошее место — Перкиарви.

18 июня / 1 июля. Барон Штейнгель был утром; разрешил оставаться во дворце, сколько я пожелаю, а также пользоваться экипажем; это очень, с его стороны, любезно. Сегодня в Петрограде большая манифестация: носят плакаты с надписями: «Долой правительство!», «Долой войну!». То же самое здесь: под звуки «Марсельезы» промаршировали через весь двор к могилам «жертв революции»!!! Думаю, что манифестация выразилась только в глупых речах.

19 июня / 2 июля. Выезжала первый раз нынче покататься в коляске. Погода хорошая, не так жарко. Вчера на Марсовом поле была большая манифестация: бесчисленное количество плакатов с призывами: «Долой!» (всех!). Но, как и ожидали, дальше криков и нелепых речей дело не пошло. Они хотели подсчитать свои силы, которые действительно немалы. Есть слухи, что было сражение.

20 июня / 3 июля. Действительно началось наступление на галицийском фронте[1330]. Первое сражение оказалось для нас удачным. Только бы шли вперед, не останавливаясь и не давая неприятелю возможности сосредоточить против нас большие силы. Доктор нашел, что мне лучше. Я и сама это чувствую, хотя все же еще очень слаба.

22 июня / 5 июля. Каталась в коляске; это доставило мне удовольствие. Взяла с собой маленькую сестрицу, которая очень наслаждалась. Мы ездили в Павловск по живописной дороге через Тярлево. Завезла, по поручению императрицы, записку Елене Петровне[1331]. Час спустя она сама с мужем приехала ко мне. Благородная и мужественная дочь своего отца-воина[1332]. Мы обменялись нашими грустными впечатлениями. Наступление как будто остановилось. Столько враждебных сил действует против чести и долга. Царство трусости и подлой жестокости!

23 июня / 6 июля. Почта и телеграф бездействуют. Боюсь, как бы наши негодные солдаты, вопреки всем усилиям поддержать их наступление, не остановились.

24 июня / 7 июля. Мне бы следовало поздравить Иоанна Константиновича[1333], но съездить в Павловск мне не удалось. Писала императрице и Изе. Погода пасмурная, временами — дождь. Наступление как будто продолжается.

26 июня / 9 июля. Наши войска произвели новую энергичную и удачную атаку. Керенский на фронте и старается их воодушевить. Этот человек любит свою страну и отдает ей все свои силы, но он очень болен. Осенью предвидится плохой урожай.

27 июня / 10 июля. Чувствую себя лучше, но слабость меня не покидает. Получила премилое письмо от императрицы. Посидела в саду: без удовольствия. Читаю очень хорошую книгу: «En Haut!» (Lettres de la c-sse St. Martial, soeur Blanche de St. Vincent de Paul)[1334]. Вот образец для организации наших монастырей и сестер милосердия. А у нас — поклонение золотому тельцу и, в лучшем случае, языческий альтруизм.

28 июня / 11 июля. Попросила к себе барона Штейнгеля: ввиду уничтожения гофмаршальского довольствия надо было переговорить о разных хозяйственных подробностях. Оливье уходит, — заменен своим помощником Харитоновым; он и будет содержать меня и моих девушек на мой счет. Наши войска продолжают наступать. Керенский среди них, старается поддерживать воинственный дух. Он появляется то пеший, то верхом; иногда на автомобиле, иногда на аэроплане. Энергия его изумительна. Он единственный в составе этого ужасного правительства человек с головой и волей; однако настоящие правители — социалисты-большевики.

1/14 июля. Финляндия хочет совершенно отделиться от России, а Вильгельм собирается повести наступление на Петроград через Финляндию и шхеры. Если Финляндия от нас отпадет, это будет конец столице и Балтийскому морю.

2/15 июля. Приезжающие с фронта рассказывают о наглости солдат, она невероятна. У меня был Рахлин, мы долго разговаривали, и я совсем с ним примирилась. Он мне предан по-прежнему и поддерживает наш комитет, который на хорошем счету у правительства. Рахлин хотел бы, чтобы я осталась председательницей, но это не выйдет, так как я надеюсь переехать в Москву. Все же неплохо находиться в хороших отношениях с власть имущими и вне интриг. Боюсь только этих ужасных анархистов; правительство против них бессильно. Мне кажется, что Керенский в большой опасности, и если бы только один он! Но ведь грозит опасность и дорогому государю тоже!

4/17 июля. Оказывается, вчера в Петрограде было выступление против правительства. Ушли пять министров[1335]. Говорят, даже была пушечная стрельба. Никаких подробностей не имею: сегодня газеты не вышли. Здесь были продовольственные волнения, но ничего серьезного. Меня пугают две возможности: отставка Керенского и взятие Петрограда немцами. В обоих случаях жизнь нашей бедной царской четы окажется в непосредственной опасности. Только что ушла кн. Палей. Сообщила по секрету, что партия молодых офицеров составила безумный проект: увезти их ночью на автомобиле в один из портов, где их будет ждать английский пароход. Боюсь, как бы не повторился Vаrennes[1336]. Нахожусь в несказанной тревоге. Да и куда бежать, когда всюду расставлены мины?

5/18 июля. Сегодня день памяти преподобного Сергия. Был крестный ход, ежегодно совершаемый в память избавления от холеры в 1830 году. Служили молебен перед главным подъездом. Меня привезли туда в кресле. Была масса народу: много солдат, студентов. Горячо молились по-старому, несмотря на революцию и на то, что в Петрограде в это же самое время, может быть, люди убивали друг друга. Говорят, что вчера было очень плохо.

6/19 июля. Военное восстание подавлено. По газетам судя, наступило успокоение, но в тех же газетах сказано, что около тысячи убитых и раненых. Ужасно! И к чему все это? Факт очевидный: восстание подняли Ленин и К° на немецкие деньги, а между тем сестра со злорадством мне заявила, что это была провокация правых. Этот слух начнут распускать, дабы разжигать ненависть к бедной царской чете, жизнь которой все более и более находится в опасности.

7/20 июля. Ужасные дни: сражения на улицах возобновились; пулеметы стреляют в кого попало; большевики и солдаты их партии вооружены; по городу носятся автомобили, набитые вооруженными солдатами, которые палят на ходу. Министр юстиции уволен за то, что хотел обличить измену Ленина и К°, этому воспротивились другие члены кабинета[1337]. Керенский вернулся, и его встретили восторженно. На фронте идут серьезные бои.

8/21 июля. Получила письмо от Веры из Финляндии; там, должно быть, очень плохо. Финляндия объявила, что отделяется от нас, по причине русских событий и непрочности правительства[1338]. Керенский спешно вернулся на фронт, где произошла катастрофа: в самый разгар сражения два полка отказались наступать и сдались; другие не смогли удержать немцев, которые прорвали наш фронт! Все наши последние победы сведены на нет! В вечерних газетах тревожные известия из Ревеля. На море неблагополучно. Керенский надрывается, но все напрасно. We are doomed! (Мы обречены.)

9/22 июля. Меня свезли в кресле к обедне в церковь Знамения. Видела там в.к. Павла Александровича, его дочь Марию Павловну и детей Палей[1339]. Великий князь страшно удручен катастрофой. Оказывается, изменившие полки были гвардейскими, и прорыв достигает 25 верст! Днем были Мери Скарятина и Анненька Мордвинова [Кн. Анна Алекс. Имеретинская, рожд. гр. Мордвинова]. Анненька живет тут на своей даче. Она была больна; сильно похудела и постарела; стала рассудительнее. Я была рада ее видеть.

10/23 июля. Писала императрице и Ольге Николаевне по случаю завтрашних именин; не имела духа поздравить. На войне мы погибли. Солдаты сдаются и бегут, как зайцы. Мы потеряли все пространство, которым завладели, благодаря прошлогоднему наступлению Брусилова и последним нашим победам. Ужас, ужас! Беда непоправимая. Будет Deutschland über alles[1340], а мы опозорены, брошены, расчленены! Разговаривала в саду с одним милым офицером. Он, как и я, считает, что причина всего зла — ужасный приказ Гучкова[1341] и отсутствие дисциплины. Восстановить разрушение невозможно.

12/25 июля. С фронта ужасающие известия: армия разложилась окончательно. В самом разгаре сражения солдаты начинают рассуждать, надо ли подчиняться или нет, и кончают тем, что бросают своих товарищей в опасности. Общее бегство: брошено множество пушек, амуниции, перевязочных пунктов, сестер милосердия; стреляют в тех солдат, которые остались верными и хотят исполнить свой долг. Стыд, позор! Народ — без чести и совести. Вечером был Рахлин, сказал, что монархическое движение крепнет и что, вероятно, вскоре произойдут перемены, предлагает помочь мне с отъездом.

13/26 июля. Под впечатлением вчерашних удручающих известий провела очень плохую ночь. Чувствую себя совсем скверно: нет сил, сердцебиение, температура слегка повышена. Попросила позвать доктора, он прибежал перепуганный; нашел прежде всего расстройство нервов, прописал опять дигиталис и сказал, что мне ехать невозможно; надо подождать, — ничего другого не остается. Погода сильно посвежела; снова кашляю, хотя и сижу дома. Думаю, не переехать ли мне в Крым? Попрошу Мари Барятинскую меня приютить. Эта неопределенность положения томительна. Я точно бедная птичка, которую выгнали из гнезда: она кружится в воздухе, не имея ветки, на которую могла бы сесть.

14/27 июля. Написала Мари Барятинской, но письмо не послала. Одолжаться мне не хочется; кроме того, пугает дорога из Севастополя. Думаю, что останусь здесь, только бы немцы к нам не пожаловали.

15/28 июля. Была в саду: с усилием ходила в течение часа, отдыхая на каждой скамейке. Очень устала, но чувствую себя лучше. Известия более успокоительные: хотят составить министерство с кадетами, которые теперь попали в «правые». Были похороны казаков, убитых во время большевистского восстания[1342], и солдат. Говорят, было очень торжественно и с большим религиозным подъемом; ни одного красного знамени. Все больше убеждаюсь, что лучше остаться по возможности на месте.

16/29 июля. Отстояла обедню с радостью и волнением. Кн. Палей мне сказала, что обычно хорошо осведомленный англичанин[1343] сообщил им вчера, будто обитатели Александровского дворца в ночь с четверга на пятницу взяты и увезены в Тобольск! Я энергически возражала, но подобные слухи доказывают, что эта идея носится в воздухе. Рассказала сестре. Она говорит, что уже давно считают, что они слишком близко и что это «соблазн». На этот раз этого нет, но это опасность, которая висит над нами. Тревожусь и тоскую. Днем были в.к. Мария Павловна (младшая) с молодым Палеем и Бенкендорфом (Мита[1344]).

17/30 июля. Очень плохие известия с фронта: деморализованные наши войска бегут или оказывают слабое сопротивление. Неприятель продвигается к Киеву. Все наши укрепленные позиции брошены. Мы погибли! — в этом нет никакого сомнения! Ко мне приходят на ум слова Спасителя: «Когда увидите все сии слова сбывающимися, то поднимите головы, так как час вашего избавления близок»[1345]. Верю всей душой в близкое пришествие Христа-Победителя. Только бы наша вера не ослабела!

20 июля / 2 августа. Был доктор; попросила его ничего от меня не скрывать, а сказать откровенно, как он находит мое сердце. Он нашел у меня органический сердечный порок и сказал, что я должна избегать всяких физических усилий и нравственных потрясений и соблюдать строгую диету; вообще есть очень мало. Теперь мне все ясно, жить мне осталось недолго, и потому у меня должна быть лишь одна за себя молитва — о ниспослании мне «христианской кончины, безболезненной, непостыдной, мирной». Сподоби, Господи!

21 июля / 3 августа. Сегодня совещание министров в Малахитовом зале.

22 июля / 4 августа. День празднования всех высочайших именинниц. Нынче этот день прошел незаметно, в полной тишине. Была в саду и встретила Керенского. Он подошел ко мне и сообщил, что подал в отставку, не хочет быть ширмой [слово «ширма» по-русски] партий, которых не одобряет. Хочет иметь власть и свободу действий. Корнилов тоже не хочет быть «главнокомандующим», если не дадут ему действовать свободно. В подобный момент эти два условия необходимы, они вдвоем сыграют роль Наполеона: один в армии, другой во внутреннем управлении — и спасут страну. Он [в оригинале Ils, но «doit être» — несогласовано] должен быть диктатором, но неприятель успеет взять Петроград, и мы будем побеждены, покуда будут терять время в речах и совещаниях. На Западе союзники сумеют благополучно выпутаться, и мир будет заключен за наш счет. Монархическая реакция, по-моему, сейчас невозможна; нет ни кандидатов, ни организации; лишь даром прольются потоки крови. Позднее — да.

23 июля / 5 августа. Написала Валентине Сергеевне Гордеевой [была помощницей в. кн. Елизаветы Федоровны в Марфо-Мариинской общине], дабы узнать, не согласится ли великая княгиня[1346] приютить меня на время. Все думаю съездить в Москву в конце августа, посмотреть, не смогу ли там устроиться на будущее время.

24 июля / 6 августа. Все идет скверно; мы все отдаем; немцы уже в Киеве и во Пскове. Жду, что они захватят и Петроград. Вместо того чтобы действовать и передать всю власть Керенскому и Корнилову, истощают силы в разговорах, а зло тем временем усиливается. Министерство наконец составлено: Керенский остается тем, чем был; Церетели, который казался хорошим министром, ушел, отвратительный Чернов остается. Остальные — никому не известные люди! Очень плохой подбор, все еще надеюсь немного на Керенского и на Корнилова.

25 июля / 7 августа. Немного погуляла в церковном садике; зашла в церковь, которая всегда отперта, и помолилась за Россию, за них и за нас всех. Кончила итальянскую книгу (роман), которую одолжила сестра. Хорошо написана. Сравнить нельзя с нашими аморальными и грубыми литературными произведениями. Там идеи утверждены как аксиомы и общество культурно насквозь, а у нас сплошная дикость.

26 июля / 8 августа. Погода дивная и очень жарко. Была в саду, разговаривала с одним офицером. Все они единодушно утверждают то, что есть, а именно: что, если бы государь не поторопился подписать отречение, ничего не было бы. Войска были поражены, узнав о его решении.

27 июля / 9 августа. Каталась по чудному Павловскому парку, с которым у меня связано столько детских воспоминаний из тех времен, когда мы тут гуляли с бабушкой. Я подумала, что, вероятно, скоро ничего этого прошлого не увижу, придется расстаться со своими красивыми комнатами, с привычками всей жизни и приучаться к тусклому прозябанию в стесненных условиях. Но унывать не надо, а нужно верить, что Господь не оставит, а выведет, как и раньше, из всех затруднений. У меня была маленькая Арсеньева [дочь адмирала Арсеньева], — я очень любила ее отца, поэтому и она меня любит.

28 июля / 10 августа. Вчера первый раз дошла до церкви Знамения. По случаю отъезда на фронт одного офицера его семья отслужила трогательный напутственный молебен после обедни. Несколько раз поминали «воина Николая», а я молилась за своего[1347] и за них за всех, а также и за дорогих узников Александровского дворца. По возвращении вижу: к комендантскому подъезду подъезжает Аничков, — он и вчера тоже был, — спрашивает, когда я уезжаю. Я удивилась вопросу. Потом девушка мне сообщила, что вся прислуга толкует об отъезде государя. Поражена. Попросила к себе Гебеля. Он был очень сдержан, но слух подтвердил. Говорят, их перевозят в понедельник в 2 ч. по полуночи и отправляют в Ипатьевский монастырь, в Кострому. Кажется, там есть что-то вроде дворца времен Михаила Федоровича. Я в полном недоумении, — как поступить? Бенкендорфы не едут; только фрейлины и Валя Долгорукий.

29 июля / 11 августа. Написала императрице; поздравила ее с наступающим днем рождения Алексея Николаевича и сообщила, что оправилась от болезни и представляю себя всецело в ее распоряжение. Конечно, ни слова об отъезде, держалась общих выражений. [На это письмо Нарышкина получила ответ императрицы, который приведен у Фюллопа-Мюллера. Вот текст письма: «Милая м-м Зизи! Обнимаю вас со всей моей любовью за ваши добрые слова, молитвы и пожелания для нашего любимого солнечного луча. Мы имеем великое утешение — помолиться в половину второго перед иконой Божией Матери Знаменской, и в своей молитве я не забуду о Ваших, любимый друг. Благодарю вас за все, что вы мне говорите. Как хотела бы я прижать вас к сердцу, но, увы, это невозможно. Вы поймете, чего мне это стоит… но мы ничего не можем сделать, все в руце Божией, и я хочу надеяться, что Он еще подарит нас радостью свидания. Простите за краткость этого письма: сердце мое полно! Да хранит вас Бог! Прошу вас сердечно, пишите мне от времени до времени. Мы все вас обнимаем и благодарим вас за всю любовь и дружбу. Христос с Вами! Всегда ваша от всего любящего сердца. А.».] Надо ждать, что будет дальше. Вечером приехали ко мне на велосипеде Елена Петровна и ее младший деверь Георгий Константинович[1348].

30 июля / 12 августа. У меня был Боткин; по назначению Керенского он возвращается в Александровский дворец и едет с ними; не знает, ни куда их отправляют, ни когда. Говорят, в ночь с понедельника на вторник Бенкендорфы возвращаются сюда. Мне хочется их поскорее увидеть и все от них узнать. Если едут в Кострому, может быть, я туда перееду тоже и попытаюсь устроиться там на зиму в женском монастыре. Если не в Кострому, то, полагаю, придется остаться здесь. Была у обедни в Федоровском соборе во избежание расспросов со стороны Павла Александровича и его семьи. Там меня все так радушно встретили, а я была очень растрогана, что больше Их там не вижу, никогда туда не ходила иначе, как с Ними. Сердечная слабость, да и голова болит. Приняла строфант. В общем, очень больна.

31 июля / 13 августа. Тяжело до смерти: сегодня ночью их увозят. Просила разрешения проститься, — отказали! Кажется, едут в Тобольск, хотя никто ничего не знает, и все молчат. Я не смогу туда к ним приехать. Как мучительно будет для них и для детей покинуть свой home[1349]. Бенкендорфы пробудут тут только два дня. Иза вынуждена остаться из-за операции, поедет позднее. У меня был Мита Бенкендорф и сказал, что Ирина Александровна[1350] просила Керенского оградить от преследований ее бабушку (императрицу Марию Федоровну); он обещал принять меры. Оказывается, в Ялте появились монархические прокламации, и императрицу обвинили в их распространении. [Настоящий отрывок заканчивает часть дневника Нарышкиной, посвященную аресту царской четы в Царском Селе. Политические наблюдения Нарышкиной будут печататься отдельно, после неизбежного перерыва для подготовки русского текста[1351].]

1/14 августа. Проплакала все утро. Их увезли! И с какими затруднениями! До шести часов утра им пришлось ждать, сидя на чемоданах! Керенский вне себя торопил всех: ему стыдно не суметь организовать то, что при старом режиме делалось так хорошо. Приехал Михаил; Керенский его впустил, сел в угол, заткнул уши и сказал: «Разговаривайте!» [ «Разговаривайте» — по-русски]. Государь был сильно взволнован. Ничего серьезного друг другу не сказали, но был очень тронут. Императрица написала мне на прощание чудную записочку, она кончается так: «Farewell, darling, motherly friend, heart is too full tо write any more» («Прощайте, дорогая, родной друг; сердце слишком полно, чтобы писать больше»). [У Фюллоп-Мюллера приведен полный текст этой записки: «Милейшая м-м Зизи, одно слово самого нежного прощания и благословения. Для меня большое горе — покинуть вас без прощания. Сердечная благодарность за 25 лет[1352] вашей верной любви и дружбы! Вы не знаете, как вы дороги мне и всем нам. Да благословит и хранит вас Бог, обережет Он вас от всякой печали! Я надеюсь, что Он даст еще нам в этой жизни радость свидания. Посылайте мне, между тем, сведения. Прощайте, дорогая, родной друг; сердце слишком полно, чтобы писать больше. Ал.».] Бенкендорфы вернулись в свое помещение, очень бы хотели, чтобы я сегодня вечером к ним пришла, но я не в состоянии осилить такой длинный переход. Завтра меня свезут к ним в кресле. Иза провела у меня весь день. Выяснилось окончательно: их везут в Тобольск. Вместо Бенкендорфа их сопровождает Ильюша Татищев. Государь очень побледнел и похудел. Императрица владеет собой и продолжает надеяться! Несмотря ни на что, рада ехать в домашнюю сферу их «dear friend»[1353] [намек на Распутина]. И Аня — святая, перед которой следует преклониться. Ничего не изменилось в ее mentalité[1354]! Настенька — молодцом. Их везут в сопровождении нескольких вагонов с солдатами охраны, а также и с членами Советов солдатских и рабочих депутатов. Путешествие продлится пять дней. С ними едет комендант и при них останется; он принял кассу у Вали и будет сам заведовать расходами. Никому, даже государю, не сообщили, куда их везут. Был раньше разговор о Крыме, соответственно чему и упаковались; но за два дня до отъезда было объявлено, что едут не на юг и что надо взять с собой все теплое. Сказано было также, что надо запастись провизией на пять дней. Только по этим признакам можно было догадаться, что цель путешествия — Сибирь. Какое испытание и какое унижение! А они все переносят со стойкостью и кротостью святых. У меня была м-м Герингер [камер-фрау императрицы]; она-то и доставила мне драгоценную записочку императрицы.

3/16 августа. Приходила Мери Бенкендорф и рассказала много интересного. Я все записала в своей тетради, где больше места. [Возможно, что именно в этой тетради находились записи, использованные (как мы видели, не всегда умело) Фюллоп-Мюллером. В частности, все места об отъезде царской семьи у него соединены в связный рассказ (с добавлениями) и отнесены (произвольно) к 18 июля. Приводим этот рассказ полностью:

18 июля. Керенский сказал государю несколько времени тому назад, что они не смогут остаться в Царском. Говорили о месте изгнания — и согласились на Крым. Эта мысль получила одобрение государя; так и были запакованы ящики, вдруг, однако же, было сказано, что надо взять с собой все меховое и что найдется из теплых вещей. Очевидно, что путешествие намечалось не в Крым, а на север. Повар, который должен был сопровождать царскую семью, получил приказание приготовить запасов на пять дней, и государь рассчитал, что пятидневная поездка может иметь целью только Сибирь. Отъезд был назначен в полночь. Все были готовы, ящики запакованы и готовы к отправке. Так они прождали целую ночь, до пяти часов утра. Керенский появлялся от времени до времени, всех расталкивая, и говорил в присутствии большевиков в резком тоне. Но без свидетелей он вел себя очень корректно и даже титуловал государя, обращаясь к нему. Великий князь Михаил, узнавши случайно о предстоящем отъезде, тотчас же поспешил приехать из Гатчины и умолял Керенского позволить ему проститься с братом. Керенский привел его к государю, который был сильно поражен, сам сел в угол, закрыл себе уши и сказал: «Говорите спокойно друг с другом!» Государь был очень потрясен, и, как это бывает в минуты большой неожиданности, они не нашли ничего сказать. Впрочем, свидание продолжалось очень недолго. Наконец Керенский вошел в рабочий кабинет государя и спросил: «Ваше величество, верите ли вы мне?» Государь помедлил, потом взглянул на Керенского и сказал: «Да». — «В таком случае, ваше величество, поверьте мне, что все, что я делаю, происходит для того, чтобы вас спасти, а не для того, чтобы вас погубить. Верите ли вы мне в этом?» Государь ответил: «Я вам верю». За решеткой дворца стояла огромная толпа, которая шумела и выкрикивала угрозы. Было бы невозможным вывезти царскую семью через главные ворота; поэтому автомобили направились через парк к станции Александровск. Там уже стоял наготове поезд. Императрица с большим трудом была поднята туда и тотчас упала навзничь на их руки.]

4/17 августа. Была у обедни в моей любимой церкви Знамения; пошла пешком. Потом у меня был Деревенько; он собирается в скором времени последовать за сосланными в Тобольск. Сейчас они плывут на пароходе из Тюмени. Тобольск находится в 300 верстах от железной дороги, и зимой туда можно добраться только на лошадях. В присутствии солдатских и рабочих депутатов Керенский напускает на себя внешнюю грубость, а наедине с царской четой он почтителен и даже их титулует.

5/18 августа. Все еще нет известий о прибытии в Тобольск. Очень грустно. Плачу, перечитывая последние дорогие письма. Была сегодня утром в саду, где встретила несколько человек офицеров. Все они страшно возмущены и открыто говорили о реставрации в лице Алексея Николаевича. Я им посоветовала быть осторожными в речах.

7/20 августа. Газеты сообщают о благополучном прибытии в Тобольск в субботу. Какая это должна быть ужасная дыра! Только бы они там были в безопасности.

8/21 августа. Попросила к себе доброго старого батюшку[1355], у которого хочу говеть. Он мне прочитал выдержки из своего дневника[1356], где он описывает свои посещения наших узников, это меня очень растрогало. Долго говорила с Изой. Сколько за последнее время накопилось в их жизни горького и сколько лишений! Государь все переносил с ангельской кротостью святого, а маленький великий князь как-то раз спросил: «Если папа не будет царем, можно ли мне служить в гвардии?» Когда ему сказали, что это сомнительно, он прибавил: «Чем же я тогда буду? Не желаю я гулять по Англии с котелком». Никакого тщеславия.

9/22 августа. Была у обедни с Изой; хотим завтра причащаться в Федоровском соборе. Вера Орбелиани вернулась из Крыма и была у меня. Она мне рассказала много грустного. Императрица Мария Федоровна много натерпелась от «собачьего» (как его называют) комитета. Керенский ничего не сделал, не посмел сделать, как я думаю. Они там сильно стеснены в средствах.

10/23 августа. Все идет очень плохо: официально объявлен голод, боюсь, как бы он не захватил и Финляндию. У меня была Мая Плаутина, говорила, что разорена в круг, так как жила доходами с имений. В Москве начинаются заседания особого совещания[1357] и продлятся до 16-го. Надо ждать, чем оно кончится.

11/24 августа. Сегодня началось московское совещание, очень страшно. Соглашение не получится, так как обнаруживаются два враждебных и непримиримых течения. Компромисс невозможен. Значит, предвидится гражданская война, а в конце, быть может, диктатура Корнилова. Как такой выход ни ужасен, он все же, по-моему, лучше, чем остальное. Чернов революционизировал всю Россию, Керенский революционизировал армию; дальше идти в этом направлении, я полагаю, невозможно. Монархическая партия приобретает все более влияния, но это может привести к кровопролитной борьбе.

12/25 августа. У меня мало доверия к такту и осторожности монархической партии. В Киеве несколько офицеров вошли во время обедни в церковь и заставили священника поминать государя Алексея Николаевича. К чему такое ребячество? Оно может только раздражить и возбудить страсти. Это, мне кажется, недостаточно серьезно; не чувствуется ни сплоченности, ни согласия. Положение отчаянное. Идет разложение России, все области, входящие в состав империи, начинают от нее отделяться. Украинское движение мне кажется очень угрожающим.

13/26 августа. Видела за обедней Марию Павловну (младшую), которая объявила мне о своей помолвке с Путятиным. Она очень счастлива, по-видимому. У меня был Сергей Борисович Мещерский с сестрой Огаревой и Бухмейер [Ф. Ф. Бухмейер, зубцовский (Тверская губ.) уездный предводитель дворянства]. Они утверждали, что мы получим выкуп за отнятые у нас имения. Это будут лишь клочки бумаги, но все же они могут иметь значение. Бедный Бюнтинг [последний тверской губернатор] погиб мученической смертью героя. Он находился в отпуску, когда узнал, что государя задержали в Бологом, и поспешил вернуться в Тверь. Ему было ясно, что его ожидает, и он стал готовиться к смерти, — попросил викарного архиерея прийти к нему со св. дарами, тот отказался по трусости! Тогда он исповедовался по телефону, а затем отдал себя в руки убийц, которые его зверски замучили. Вечером был Деревенько, дала ему письмо к императрице.

14/27 августа. Нахожу речь Керенского очень красноречивой и патетической, но она скорее может подействовать на нервы, чем на волю. Интересно будет узнать сегодняшние ответные речи. Иза Буксгевден едет в Петроград и до операции будет жить со своей старой англичанкой[1358], а затем поедет вместе с нею в Тобольск. Я бы тоже туда поехала, если бы мое самочувствие было лучше.

Приложение II

Е. А. Нарышкина

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЖИЗНИ АЛЕКСАНДРА II И НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ АЛЕКСАНДРА III

[Глава VIII]

<…> некоторых вопросов, mais une vieille belle-soeur[1359] (как она себя называла) имеет право все сказать. При тогдашнем настроении Государя это письмо его рассердило, и он с резкостью на него отозвался. Теперь же, под влиянием святого чувства, овладевшего им, он хотел заставить изменить могущее остаться тяжелое впечатление и поехал объясниться с нею[1360]. Сам он сказал великой княгине, что уверен в ее дружбе и ее наилучших желаниях к нему и его семье, что с этой стороны он смотрит на ее письмо и благодарит ее за ее участие. Потом, переходя на другую тему, долго говорил о себе, о чувстве долга, побудившем его к вступлению в брак с княжной, и о неотложной необходимости, которой всем представлялось упрочить ее положение, ввиду всех возможных случайностей, наконец, и об этих случайностях и смертной постоянной опасности, и все это говорил, изливая свою душу, без боязни и без ропота, с чувством истинного христианина и благородного человека, и с любовью ко всем. Когда он вышел, великая княгиня не могла удержать своих рыданий, приговаривая своим приближенным: «Nein, der Mensch ist zu gut, er wird nicht auf du Erde bleiben»[1361]. («Все это я слышала от великой княгини самой».) Александра Иосифовна обладала особой чуткостью, посредством которой она постигала инстинктивно многое, что не было плодом культуры или мышления, так как ум ее был мало доступен анализу, и образование ее было поверхностно. С тех пор, как она была потрясена сильным горем, религиозное направление овладело душой ее, и она бывала удивительно близка духовному миру, по силе и непосредственности своей веры. Ее первое и большое горе было — смерть ее возлюбленного младшего сына Вячеслава Константиновича, подававшего блестящие надежды и умершего 17 лет от роду[1362]; отчуждение от нее великого князя Константина Николаевича, обожавшего ее вначале, а в то время жившего открыто с танцовщицей Кузнецовой, и поступок и позор ее первенца Николая Константиновича. (По этому поводу она сказала мне однажды: «Ma chère, vous connaissez douleurs et vous savez combien j’ai pleuré mon cher Вячеслав, mais j’ai eprouvé qu’il est plus dur encore de pleurer des morts vivants, comme mon pauvre grand-duc et mon pauvre Nicolas»[1363].)

Вероятно, по свойственной ей чуткости, она поняла лучше других состояние души Государя в этой последней беседе ее с ним, быть может, ей дано даже было предчувствовать об его близкой кончине, которое она выразила в своих слезах. В этот же день Государь подтвердил свое решение дать новое благодеяние своему народу и повелел Лорису[1364] приготовить к следующему утру указ о рассмотрении в Государственном совете проекта созыва представителей земств для обсуждения государственных нужд[1365]. С негодованием прочла я в книге анархиста Кропоткина, что этот акт был решен под давлением страха и свидетельствует лишь о старческой слабости и бессилии в борьбе, это полнейшее извращение фактов. Нет, это было великодушное веление устроить внутренний порядок в России, с проведением необходимых реформ, основанием которых служил бы материал, добытый сенаторскими ревизиями, предоставленный в свободное обсуждение избранных людей из провинций России. Решение это было мудрое и обдуманно принятое, а не следствие какого-либо революционного давления. Все казалось спокойно в это время. С 5 февраля прошедшего года покушений на Государя не было[1366]. К тому же полиция открыла на днях главное гнездо террористов, участвовавших в Липецком съезде[1367], и руководитель их Желябов был арестован с некоторыми из его сообщников. Оставалось еще арестовать остальных, сгруппировавшихся вокруг Софии Перовской, и благодаря первым арестам полиция была уже на следах их. Лорис просил Государя быть осторожным до довершения поимки заговорщиков и не выезжать в течение нескольких дней. Государь уступил сначала, но в воскресенье 1 марта назначил развод с церемонией в Михайловском манеже и выразил намерение ехать туда.

Тщетно Лорис умолял его не ехать, он даже зашел в воскресенье утром, до обедни, к княгине Юрьевской, просил ее удержать Государя от своего намерения, но в этот день великий князь Дмитрий Константинович был назначен в первый раз ординарцем (что в его жизни и в понятии всей среды было событием первой важности). И Государь, всегда полный внимания и доброты, усматривал в этом факте серьезное препятствие к исполнению просьбы его окружения, он не пожелал лишить молодого великого князя этой чести и решил, что поедет. Утром 1 марта до обедни указ был подписан; если бы заранее не прервали этого дела в самом зародыше его, как далеко мы бы ушли теперь по пути мирного развития и никогда бы не дожили до переживаемого нами ужасного крушения. Зло этого несчастного дня неизмеримо!

Государь был в том же светлом расположении духа, как и накануне: вероятно, чувство, что он сделал еще один подвиг к благу своего народа, способствовало его внутренней радости, замечаемой всеми: «Nous avions enfin retrouvé notre cher Empereur tel que nous l’avions toujours connu: aimable, gai, bienveillant pour tout le monde»[1368], — говорили все придворные дамы, видевшие его за завтраком после обедни[1369]. Графиня Блудова была именинница, и он радушно поздравил ее. Потом все-таки был на разводе. Оттуда, следуя обычаю, установленному Императором Николаем Павловичем, который всегда заезжал после развода к великой княгине Елене Павловне, он проехал в Михайловский дворец. Там был великий князь Михаил Николаевич. Рассказывая мне подробности этого последнего посещения, великая княгиня Екатерина Михайловна говорила: «Он был так покоен, никакого предчувствия о близкой смерти в нем не замечалось. — И прибавила: — Возможно ли, чтобы не было физического содрогания плоти за несколько минут до ее сокрушения?» Он говорил об ее детях[1370], о младшем сыне, только что получившем звание доктора прав в одном из известных университетов[1371], потом разговор перешел на даровые столовые, которые великая княгиня устроила в широких размерах в своем дворце. Государь спросил, кто составляет контингент, посещающий ее столовые, нет ли революционеров. Она отвечала: «Сначала были des éléments douteux[1372], но они сами перестали являться». По поводу их, обращаясь к своему брату, он сказал: «Как мне их жаль». Мне кажется знаменательным это прощение и любовь, высказанные к людям, уже стоявшим с бомбами в руках и с адской ненавистью в сердце, чтобы его умертвить. Государь вышел первый от великой княгини, и, проводив его, она стояла у дверей с великим князем Михаилом Николаевичем, оканчивая разговор, как вдруг раздался ужасный взрыв. Великий князь поспешил выбежать, в это время раздался второй взрыв. Удар был так силен, что одна из лошадей, которых в это время закладывали в сани великой княгини, упала на землю от страха сего сотрясения. Подробности ужасного дела слишком известны, я не стану их повторять. У Государя были оторваны ноги, голова его была обнажена. Он это почувствовал и слабым голосом произнес: «Холодно», — но Гендриков, бывший тут случайно, снял с головы свою кавалергардскую фуражку и накрыл ею голову монарху, — ему выпала честь оказать умирающему эту малую услугу. Так как он истекал кровью, [то] хотели принести его для перевязки в конюшенный госпиталь, но он властно приказал ехать домой. Сознание и воля его не покидали. Так доехал до своего дворца. Между тем княгиня Юрьевская ждала Государя. Уезжая на развод, он сказал ей, что они сразу по возвращении его поедут в Летний сад, где и будут гулять пешком. Чтобы не заставлять его ждать, она уже оделась и в шляпе сидела в ожидании его. Вдруг врывается камердинер и взволнованно докладывает, что Государю дурно. Она выбегает к нему навстречу и, предполагая, что с ним сделался припадок астмы, приказывает по пути, чтобы несли подушки с окзитентом[1373]. Стремительно спускаясь по лестнице, вcтречается с ужасным шествием: Государь почти без жизни, его царская кровь пролита везде. Она вскрикнула диким голосом. «В каком виде вы мне приносите его! — вскрикнула она. — Не сумели сберечь его». Тут же стоял старый гренадер золотой роты[1374], весь в слезах, закричал, потрясая кулаками: «Это не наше дело! Это господское дело!» Все потеряли голову, в эту ужасную минуту слова не выражали бездну отчаяния. Удивительно, что такие минуты могут быть переживаемы и что человек возвращается после них к обычной жизни.

Теперь перейду к моим личным впечатлениям этого ужасного дня. Совершенно случайно я поехала к обедне к Екатерине Михайловне. После службы великая княгиня меня удержала у себя, а засим, отпуская меня, сказала, что ждет Государя после развода. Я выехала из Михайловского дворца около часа, вероятно. Проехала мимо злодеев, готовых к своему гнусному преступлению. Дома я застала семью за завтраком. У нас был принц Петр Александрович Ольденбургский со своим воспитателем Александром Богдановичем[1375], приехавшим за моим сыном, чтобы вместе поехать в Аничков дворец к великому князю Николаю Александровичу, как это было заведено по воскресеньям. Был тоже Володя Волконский, товарищ моих детей (теперешний председатель Государственной думы). Оставив Петю у нас, Александр Богданович вышел, сказав, что он заедет за ними, когда будет время отправляться во дворец. После завтрака дети просили меня играть на фортепиано, а сами стали петь. Вероятно, шум, который мы производили, помешал нам слышать взрывы: мы ничего не подозревали, как вдруг взошел Александр Богданович и сказал: «Что-то ужасное случилось… покушение на Государя… бомба… Надо сейчас нам ехать домой». И он увез рыдающего Петра Александровича. Мне быстро заложили карету, и я поспешила к Зимнему дворцу. Я взяла с собой Володю Волконского, чтобы по пути водворить его в его семью. У подъезда их дома стояла княгиня Елизавета Григорьевна[1376] с теткой своей княгиней Кочубей[1377], ожидавшие свою карету. Они сели со мной, и мы втроем, в сильнейшем волнении, направились к Дворцовой площади. Тут мы пошли пешком, и сквозь массу народа, наполнявшего площадь и угрюмо ожидавшего известий, мы дошли до ворот дворца. Часовые никого не пропускали; все подъезды были закрыты, слышен был говор стоящих тут, слышно было, что Государь ранен, что только что приехал духовник с причастием, что взрыв произошел в половине второго. Было невозможно проникнуть с той стороны во дворец, мы с княгиней Волконской попытались зайти к графине Блудовой (имевшей тогда квартиру со стороны набережной, около Эрмитажа) в надежде узнать что-нибудь определенное. Действительно, двери перед нами отворились. Мы застали у ней гостей, пришедших поздравить ее по случаю ее именин и ничего не знавших, а также других, пришедших, как мы, узнать, что случилось, и передававших дошедшие до них слухи. От времени до времени слуги прибегали и провозглашали самые противоречивые известия. Уходя от этого сумбура, мы вышли и дошли до коридора, ведущего во внутренность дворца. Тут тоже, в известном расстоянии, стоял часовой, не пропускавший далее. Мы ходили взад и вперед по коридору, деля свою тревогу, свои опасения, даже свои слабые надежды. Нам казалось невозможно, что русский Государь ушел бы таким образом от руки своего народа, в своей столице… За часовым появился Рылеев, направляясь в нашу сторону. Мы бросились к нему. Лицо его было заплакано, он только мог сказать: «Государь сейчас скончался». И, сделав знак часовому, чтобы пропустил нас, прошел мимо. Мы устремились по коридору и дошли до самых дверей, за которыми Он только что испустил дух. До сих пор, когда мне приходится проходить мимо этих дверей, сердце мое болезненно сжимается в воспоминание этого ужасного дня. За дверьми в комнате была вся царская семья, удрученная невыразимым горем; в коридоре все министры, лица свиты, несколько дам. Тут же висело пальто Государя, все обагренное кровью его. По одной из комнат провели, поддерживая его, одного из рядовых казаков, которому только что сделали перевязку. Тревога была общая, передавались догадки, слухи о заговоре, называли несколько имен, боялись волнения в народе и спрашивали, имеется ли в Петербурге достаточно войска. Опасение напрасное: население осталось спокойное, слишком даже для события такого страшного значения. Вдруг появляется князь Иван Михайлович Голицын и, проходя мимо нас, повторял по пути: «Завтра будет выход». — «Как выход? — удивлялась я. — Панихида». — «Нет, высочайший выход по случаю вступления на престол Императора Александра III. Дамы в русских нарядах, кавалеры в парадной форме без трауера[1378]». Таковы контрасты придворной жизни, таковы требования для царских высот, личная жизнь слишком тесно сливается с жизнью политической, и должны заглушить в себе законные требования души, доступные всем простым смертным. «Le roi est mort! Vive le roi!»[1379] Ни одной минуты не может жизнь политическая прервать своего течения. Я вернулась домой, разбитая всеми испытанными впечатлениями, приказала приготовить на следующий день все бриллианты и мой парадный шлейф.

Никогда не изгладится из моей памяти выход 2 марта. Когда показалась царственная чета, изнемогающая под бременем неописуемого горя, никто не мог удержаться от слез. Молебен, испрашивающий для молодого Императора помощи Всевышнего для совершения его трудного подвига, слова присяги, в которой призывали свидетелем Бога, клялись не щадить последней капли крови, производили необычное впечатление, как будто их слышали в первый раз. Чувствовалось, что люди, произнося их, действительно были готовы жертвовать жизнью за своего царя, и обычные слова эти приобретали особый трагический смысл. Раздалось засим «Ура!», по силе своей как бы потрясающее стены; а в одинокой комнате, в расстоянии нескольких шагов, лежал изувеченный, растерзанный труп убитого Государя, и доктора суетились вокруг него, чтобы придать ему несколько обычный вид перед выносом его на глаза публики.

Вынос в большой собор дворца состоялся на другой день вечером. Мы все собрались в указанное время, в длинных траурных платьях и креповых вуалях. Залы были блестяще освещены, что придавало какой-то праздничный вид, не соответствующий тому настроению, с которым я прибыла во дворец. Пришлось ждать очень долго, и тут меня поразило удивительное легкомыслие нашего общества, началась обычная светская болтовня, пересуды, сенсационные рассказы. Чувствовала какое-то оскорбление священного трагического чувства, которое наполняло мою душу. Но вот показался кортеж. Оказалось, что промедление произошло от глубокого обморока, в который впала княгиня Юрьевская, когда подняли гроб, и потребовалось время, чтобы привести ее в чувство. Послышалось все приближающееся грустное и протяжное пение «Святый Боже», все встали на колени с зажженными свечами в руках. И пошли певчие, за ними духовник, засим гроб, несомый вместе с Государем всеми великими князьями, — а за гробом, подавленная своим горем, шла первая княгиня Юрьевская, бледная как покойница, с опущенными глазами, — настоящее изображение «бесконечного отчаяния»! Императрица уступила ей не принадлежащее ей по этикету, первое место и сама шла позади, вместе с великой княгиней Марией Павловной. За ними прочие великие княгини и придворные дамы, с моей матерью во главе, как гофмейстериной царствующей Государыни. Сумбур в умах, речах, отрывочных действиях правительства был полный. Градоначальником был назначен Николай Михайлович Баранов, бывший моряк и отличившийся во время войны на своем миноносце «Веста»[1380]. Последнее время он оставался под опалой из-за личного врага в лице великого князя Константина Николаевича, за что пользовался столь же горячей протекцией наследника Цесаревича. Он принимал видимое участие в создании Добровольного флота, этого детища Аничкова дворца[1381]. На этот предмет стекались пожертвования со всех концов России, причем жертвователи не только подчеркивали, что условием их дара должно быть безусловное отсутствие Морского министерства от расхода посылаемых сумм, которые доверялись исключительно наследнику.

Генерал-адмирал[1382], усмотрев упущение по службе со стороны Баранова, назначил над ним суд, и он должен был удалиться на время от дел. С воцарением покровителя своего он сразу призван был к деятельности, к которой приступил в первое время с более порывистой энергией, чем тактичностью. Это был человек горячий, умный, но необузданный и не отягощенный принципами. Ответственная должность возбуждала его, при понятной подозрительности, вызванной только что совершившимся злодеянием, лихорадочные, сбивчивые, принимаемые им меры часто увеличивали тревожное настроение общества[1383]. Примером к тому может служить инцидент с великим князем Николаем Константиновичем[1384]. Последний жил тогда недалеко от станции Саблино, в имении Пустыньке[1385] наследников поэта Алексея Константиновича Толстого[1386], где разрешено ему было поселиться вместе с семьей своей, которой дана была фамилия Волынской, по желанию его, вследствие романического энтузиазма к личности государственного деятеля времен Императрицы Анны Иоанновны[1387]. Хотя ему запрещен был въезд в столицу, но при помощи одного жандарма, состоящего при нем в Оренбурге и перешедшего на службу в Петербург, он устраивал себе ночные экскурсии в Петербург с целью кутежей. И они до сих пор оставались нераскрытыми. Оказалось, что тот жандарм был арестован под подозрением участия в революционном движении и при обыске найдена была записка великого князя, в которой в условных выражениях он намекает об одной из таких поездок. Понятно, какой произошел переполох. Между тем Николай Константинович, узнав об убийстве Государя, не мог оставаться на месте, его тянуло в Петербург, куда доступа ему не было, и он поспешил написать своему отцу просьбу об исходатайствовании ему разрешения поехать для поклонения телу монарха. Характер отношений своих к державному племяннику не позволил великому князю обратиться к нему непосредственно, и он просил графа Адлерберга[1388] доложить о том Государю[1389]. Все это взяло некоторое время, равно как и сообщение и последовавший отказ Государя, прошедшего те же стадии в обратном направлении. Нервный и по природе нетерпеливый, великий князь уже приготовлялся к поездке, не сомневаясь в получении разрешения. Час от часу его ждал, не понимая причину замедления, бесконечно волновался, наконец он не вытерпел и послал к своему отцу состоящего при нем полковника Кеппена за ожидаемым соизволением и сам отвез его на станцию железной дороги, но и тут он не мог сдержать себя и, остановив Кеппена, сам зашел на телеграфную станцию и послал телеграмму прямо Государю, прося разрешить ему приехать; после чего он возвратился домой и стал ожидать утвердительного ответа уже с некоторым спокойствием. Во время обеда ему принесли телеграмму Государя, который передал уже свое решение с Адлербергом, приняв за дерзость вторичное возбуждение решенного им вопроса, и повторил свой отказ, но уже в более резкой форме. Как громом был он поражен таким ответом. В первое время у него вырвались слова: «Теперь мне остается только надеть себе Андреевскую ленту и идти в народ». Унижение, скорбь, бешенство наполняли его душу. Как раз в разгаре этих волнений ему доложили, что приехал к нему посланный из Петербурга. То был посланный от Баранова, с поручением его присягнуть новому Государю. На эту мысль Баранова навела открытая его переписка с арестованным жандармом, возбудившая его подозрение. Можно вообразить, как Николай Константинович его встретил. «За кого меня считают, — спросил он у них, — за сумасшедшего, которого содержат в одиночестве? От сумасшедшего требуют присяги или от полноправного великого князя? В таком случае я должен стоять в Петропавловском соборе у гробницы моего Государя, моем месте в ряду великих князей». С этим он их отпустил.

Передача сделанного им приема и отказ великого князя от присяги взволновали Баранова до последней степени. Он вообразил, что держит ключ грандиозного заговора, дошедшего до государственной измены, и вот что он предпринял: на другой день, без ведома великого князя Константина Николаевича, стали производиться какие-то работы в маленькой крепости Павловской[1390], устроили двери и замки, перенесли мебель — одним словом, к недоумению хозяев, приготовилось для кого-то жилье. Когда все было готово, перевезли, под строжайшим секретом, обитателя этого помещения — это был великий князь Николай Константинович[1391]. Его сначала держали в полнейшем одиночестве как важного государственного преступника, в то время как агенты полиции искали со всех сторон, ища нити предполагаемого заговора, и, конечно, ничего не могли найти, кроме первой, найденной у жандарма, записки, ничего общего с политикой не имеющей[1392]. Мало-помалу строгость надзора уменьшилась. Ему позволили видеть жену, потом детей, а также мать. Она рассказывала мне свое впечатление, когда его видели в первый раз, и его негодование, озлобление и ненависть ко всем. «Et contre nous aussi, — говорила она со слезами, — quoique nous n’y fussions pour rien»[1393]. Наконец отпустили его совсем, так как никакого заговора не было. Была какая-то пародия «homme au masque de fer»[1394], но сколько она принесла страдания, обиды, и сколько она принесла ожесточения в мрачной душе великого князя. Мраморный дворец был одинок и удручен, друзья великого князя советовали ему подать в отставку, но он не решался, а тем временем императив[1395] к сему произошел в свете, и должности его были разделены между великими князьями Алексеем Александровичем и Михаилом Николаевичем. Первый получил звание генерал-адмирала, а второй был сделан председателем Государственного совета. Тяжело было великому князю, принимавшему всю жизнь такое деятельное участие в государственных делах, сразу лишиться всякой деятельности. Вскоре он покинул Петербург и уехал в Крым, где заставил на время забыть себя. Атмосфера для всех была тяжела, везде говорили о страхах и опасениях. По настоянию Баранова царская чета лишала себя иногда присутствия на панихидах в Петропавловской крепости, собиравших весь двор, все общество и всех иностранных дипломатов и иностранных принцев, командируемых своими державами. Это производило удручающее впечатление. Разговоры не умолкали со всей страстностью напряженного состояния умов. Спрашивалось, какое направление принять правительству нового царствования? Не остановится ли вовсе течение, избранное покойным Государем, или наступит реакция? На первом Совете министров 8 марта Лорис-Меликов представил свой проект с одобрительной подписью Государя Александра II. Это знаменательное заседание хорошо известно; некоторые периодические издания, пользуясь официальными документами, воспроизвели его дословно и с большой точностью, чем я могла бы сделать. Министр военный Дмитрий Александрович Милютин и финансов Александр Аггеевич Абаза защищали программу Лориса, Победоносцев говорил последний. В пламенной речи, весь бледный и потрясенный негодованием и скорбью, он начал с того, что программа эта есть начало конституции и что осуществление ее будет распадом России, что придется тогда сказать: «Finis Russiе!»[1396], — и окончил свою речь красноречивым указанием на Петропавловскую крепость, видимую из окон, со словами, что теперь, когда в этом храме лежит еще не погребенное тело царя-мученика, убитого революционной партией, не время усилить ее течение новыми законами, в ее духе. Эта речь произвела громадное впечатление. Государь остался в раздумии и отложил всякое решение.

Идеи Победоносцева совпадали с его личным чувством. Кроме того, он уже не питал к Лорису ни прежнего доверия, ни прежнего уважения. Вероломная внутренняя политика его и продолжение, с его стороны, той же угодливости отстранили его от молодого двора, и отношения не могли уже восстановиться прежние. Россия осталась в неизвестности и ожидании, по окончании траурной церемонии высочайший двор переселился в Гатчину, где оставалась главная резиденция во все время царствования Александра III.

Настроение в Петербурге было очень тревожное. Известно было, что назначалось новое заседание в Гатчине и что на этом заседании определится весь курс нашей внутренней политики. Трепетное ожидание царило в обществе. Предполагалось устроить что-то подобное ответственному кабинету, в учреждении солидарности между тремя министрами: внутренних дел, финансов и военного, так что отставка одного должна была обуславливать отставку и двух прочих. Первым министром был бы Лорис, как министр внутренних дел. Эта мера должна была служить противовесом единичным докладам, неудобство которых, как приводивших к разрозненности министерств, неоднократно было признано. Предполагался также созыв сведущих людей из провинции, с правом совещательного голоса в государственных вопросах. Елена Николаевна Нелидова[1397] была душой всех совещаний, и у нее постоянно собирался триумвират, как называли трех министров: Лориса, Милютина и Абазу. Наконец день заседания в Гатчине был назначен, и столица замерла в ожидании его исхода. Одна дама написала Лорису записку следующего содержания: «Скажите только, да или нет». Думаю, что он не ответил, но, вернувшись вечером, несмотря на усталость, он поехал к Нелидовой, где был собран его кружок. Уже известно было, что он был встречен восторженно. Программа его была принята, и он торжествовал свою победу. Не было предела каждению его друзей. За ужином пили шампанское за его здоровье. Но лишний раз можно убедиться, как быстро «sic transit gloria mundi!»[1398].

Все эти восхваления произвели самое неприятное впечатление, и спрашивалось, над кем торжествуется победа? Удивительное значение впечатлений в высших сферах, и это объясняется тем, что с отчужденностью от жизни там не имеют ни времени, ни возможности углубляться в анализ событий. Это неприятное впечатление вместе с недовольством по поводу авторитетного тона, который позволил себе один из членов триумвирата, вселили тревогу и сомнение в ум молодого Государя. Он послал за Победоносцевым, который по высочайшему поручению съездил к графу Сергею Григорьевичу Строганову, и результатом этих новых совещаний был манифест, как громом поразивший весь мир и неожиданно обнародованный на весеннем параде 15 апреля. В этом акте ясно и определенно избирался путь, провозглашалось возвращение, без изменений, к вековым устоям русского государства: самодержавию, православию, народности. Долой европейский кабинет, долой триумвират, долой бледный намек на самоуправление; все внешние формы остаются теми же — рекомендуется оживить их развитием нравственности, воспитанием детей в духе православной церкви, уменьшением хищения, лихоимства и проч. и проч. Впечатление было ошеломляющее и разнородное. Люди, привыкшие к политическим порядкам, находили, что неслыханно издание манифеста секретом от министра внутренних дел и что оно равносильно объявлению недоверия к нему, и оправдывали Лорис-Меликова, тотчас подавшего в отставку. Очень многие, для которых намеченные предположения представляли зачатки правового порядка и которые надеялись видеть развитие их, были горько разочарованы и предсказывали с грустью все, по их мнению, бедственные последствия настоящего шага, третьи, и более всего в Москве и провинции, там, где живут более традициями, чем политическим умом, находили, что Государь избрал верный путь, что конституция Лориса привела бы нас к погибели, и ликовали с сохранением привычных понятий. Их можно было сравнить с человеком, которому грозит операция, могущая исцелить его, но который предпочитает пробавляться пальятивами[1399], чтобы отстранить от себя труд решения. Были также и очень убежденные сторонники самодержавия, сознающие дефекты современной жизни, но уповающие, что самодержавие одно сумеет отстранить их. Откровенно говорю, что я держалась второго мнения и что глубоко сожалела о потере надежды на преобразование России.

В настоящее время мое суждение изменилось, и я теперь думаю, что в то время Государь поступил мудро, остановив разом шатанье мыслей и взяв твердой рукой единоличное кормило правления. Общество было взбаламучено, а серьезные изменения должны производиться в спокойной атмосфере. Всякая уступка могла быть истолкована как вырванная страхом и под давлением революционных элементов. Главный женевский революционный комитет имел дерзость написать Государю, что он прекратит свою враждебную деятельность под условием введения конституции и дарования амнистии всем цареубийцам. Было что-то прямое и мужественное в презрении сказанным таким угрозам и в решительности обратить на себя всю опасность революционной мести — опасность далеко не химерическую, ввиду только что совершившегося злодеяния. Власть была расшатана, надо было первым делом собрать ее, время для того было удобное. Виновники преступления увидели с ужасом, что они совершили совершенно бесполезное злодеяние и что ни к какому ожидаемому изменению оно не привело, а более или менее сочувствующие революционному движению отступились от него, пред его трагическим кровавым финалом. И так возможно было храброму вознице остановить сильной рукой беспорядочно скачущих скакунов, но, приведя их к нормальному аллюру, надо было ослабить вожжи, другим словом, не упустить момента для осуществления давно напрашивающихся реформ. Такое упущение, к сожалению, было сделано, как я постараюсь представить это своевременно.

Граф Николай Павлович Игнатьев был назначен министром внутренних дел. Государь хорошо его знал со времени Турецкой войны и ценил его способности. Когда говорили о его двуличности, заслужившей ему в дипломатическом мире прозвище Mentir-Pacha[1400], Государь отвечал: «Да, он должен был усвоить такие приемы в извилистой восточной политике, с ними нельзя иначе поступать, но в серьезных вопросах и в отношении меня в особенности он не способен на хитрости, и я имею к нему полнейшее доверие». Эту оценку Государя надлежит помнить, чтобы понять глубину его разочарования, когда оно последовало. Работы у Игнатьева было много. Со времени упразднения диктаторства деятельность Лориса как бы приостановилась. Занятый общегосударственными вопросами, на текущие дела по Министерству внутренних дел он обращал внимания мало. Таких дел, ожидающих решения, накопилась бездна, и Николай Павлович должен был применить всю свою недюжинную работоспособность, чтобы привести их в некоторый порядок. Ревизующие сенаторы к этому времени возвратились со своими докладами. Правда, появление их не вызвало того интереса, которого можно было ожидать. Миссия их была выдумана Лорисом, и поэтому уже на нее накладывалась a priori[1401] тень конституционализма с его ненавистным призраком. Лишь на доклад сенатора Ковалевского было обращено немедленное внимание. Ревизуя Оренбургскую и Уфимскую губернии, он обнаружил злоупотребления хищнического порядка[1402], в которых важные сановники оказались замешанными. «Nomine sont odiosi»[1403] — следуя этому принципу, не назову ни одного из них. Некоторые перемещения в рядах крупной администрации явились отголоском этого доклада, к сожалению, представившего вполне удостоверенные данные.

Второго мая скончался принц Петр Георгиевич Ольденбургский. Его смерть была, без сомнения, вызвана потрясениями вследствие катастрофы 1 марта. Поскольку Государю он был бесконечно предан в силу монархического принципа, пронизавшего все его существо, и также многих отношений, подкрепляемых узами родства и семейными традициями, принц Петр Георгиевич мог поистине заслужить название праведника. Вся его жизнь, силы и огромное состояние были посвящены делам благотворительности и государственной пользе в области педагогики. Ему принадлежит основание Училища правоведения, давшего нашему обществу столько полезных деятелей. Управляя ведомством Императрицы Марии, он проводил в нем все свое доброе участие всем и каждому, постоянно и щедро помогая из своих средств там, где, по правилам, казенная помощь останавливалась. В этой общей характеристике особенно трогателен эпизод, рассказанный мне его сыном Александром Петровичем. Незадолго до его кончины сын застал его в глубоком грустном раздумье, и на вопрос его принц отвечал: «Я все думаю и спрашиваю себя, нет ли моего невольного участия в создании недовольства и ненависти, приведших уже к решимости на страшное злодеяние? Не дал ли я повод в моей деятельности к озлоблению хоть одного человека, не лежит ли на моей совести хоть малейшая доза возбуждения, которая разразилась на Нем?» Принц Александр Петрович передавал мне эти слова со слезами на глазах уже по смерти своего отца. Действительно, он был праведником, и его христианское смирение довершало картину его плодотворной жизни, стяжавшей ему в сердцах многих вечную память. Похороны его были в Сергиевской пустыни, куда приехали из Гатчины их величества. На вокзале, в ожидании поезда, на обратном пути, ко мне подошел граф Игнатьев, и мы стали разговаривать об общем положении дел. Между прочим, он сказал мне: «Не откажите мне в вашем сотрудничестве». Я запротестовала. «Да, вы, дамы, многое можете сделать. От вас идут des courants d’idées[1404]. Очень важно, чтобы это были бы здравые мысли, чтобы вы поддерживали наши старания водворить порядок. Ничто так не мешало в предыдущее царствование, как это вечное салонное фрондерство. Из гостиных оно переходит в другие сферы и мало-помалу проникает все общество. Надо, чтобы мы чувствовали симпатию и поддержку общества, чтобы общество было солидарно с правительством». На мой вопрос, что же он предполагает сделать, он бросил слова: «Земский собор!» По его мнению, надо подготовить его вызовом сведущих людей из провинции для ознакомления с местными вопросами.

Скоро потом я сильно заболела нестерпимыми болями в печени. Этим органом я уже страдала немного, вследствие падения с лошади полтора года тому назад, теперь же, под влиянием переживаемых волнений, я разболелась серьезно и, как только оправилась от острого кризиса, должна была уехать в Карлсбад на курс лечения.

Глава IX

Весна за границей уже расцвела, благоухающая и свежая. Обычное приятное впечатление, когда, любуясь из окон вагона на зеленеющие поля, мирно трудящийся народ, чистенькие домики и все это, носящее тот отпечаток порядка и довольства, который встречает путешественников, лишь только он, переехав границу, оставит за собой наши бедные серые деревни и наши тощие поля. Я взяла с собой мою милую семилетнюю девочку с своей гувернанткой, и без приключений мы доехали до Дрездена, где остановились на несколько дней. Я желала провести это время с моей двоюродной сестрой Лизой Куракиной, вышедшей замуж за Г. Н. Геннади и недавно овдовевшей. С тех пор она сочеталась браком с графом Пюклером и благополучно проживает в своем силезском имении, где я ее не раз посещала. Мирная обстановка в Дрездене была настоящим отдыхом после кошмара пережитых дней. Я не бывала еще в этом городе и восхищалась его галереей. О мадонне Сикстинской так много писали и говорили, что хвалить ее стало общим местом. Однако не могу умолчать о впечатлении, которое она на меня произвела. Меня поразила верность в психологии двух главных действующих лиц. Мне кажется, что она представлена как обыкновенная смертная, призванная служить великой тайне, еще от нее сокрытой и к которой она приступает с бессознательным доверием, тогда как Божественный младенец ее имеет уже предчувствие креста и ожидания его. Это предчувствие выражается, в каком ужасе взор его и в поднятии его волос: «Дух проиде по волосам моим!» И тут есть глубокая догматическая правда, которая не умаляет ее достоинства, а возвышает его, и главное, приближает ее к нам. Она, следуя по стопам Божественного сына своего, должна была пройти весь предназначенный ей путь страдания, почувствовать в сердце своем тот меч, о котором пророчествовал ей Симеон, превратив ее в Mater dolorosa[1405], чтобы быть той Божьей матерью, скорбящей и понимающей все скорби людские и утоляющей их, к которой обращается все страждущее человечество, и чтобы быть возвеличенной выше херувимов и серафимов, как признает ее наша благословенная вера.

Перейду скачком к другому впечатлению совершенно иного рода. Мы сидели на террасе дома, занимаемого моей кузиной, отделенного от улицы железной решеткой, на улице показался знакомый облик молодого парня в красной купеческой рубашке, черной жилетке и с лотком на голове. Он шагал привычными широкими шагами и кричал русским голосом, русским выговором: «Эйс! Эйс!»[1406] Что это за появление в Дрездене русского разносчика? Мы прошли через сад к решетке и поманили его к себе, он подошел. «Ты русский?» — спросила его я. «Русский». — «Какой губернии?» — «Тверской». Я заинтересовалась: «Какого уезда?» — «Зубцовского». — «Ах, да мы с тобой земляки! Какой волости?» — «Ульяновской». — «И еще лучше, мы близкие соседи: Волосово знаешь?» — «Как не знать. Да, я знал, что Вы приезжая, я видел Ваших прислужниц в церкви». Мы разговорились о наших общих знакомых и о своей родине, потом я спросила: «Что же ты здесь делаешь?» — «А мороженым торгую». — «Как же ты сюда попал?» — «Да очень просто, торговал в Варшаве, да там нашего брата развелось много, услышал, что есть такой город Дрезден, я и приехал и третий год уже хожу по немецкому городу. Ничего, торгую недурно. К Покрову возвращаюсь домой с деньгами, а их меняю на нашей земле, потому немецкие деньги дороже наших». — «Какой же у тебя паспорт?» — «Паспорт-то есть обыкновенный, от волости». И он показал мне паспорт с знакомой подписью старшины Мотова. «Как же тебя с таким паспортом пускают через границу?» — «Да так, перехожу пешком, а потом сажусь в поезд». — «Да это страшно опасно, тебя могут пристрелить!» — «Ничего. — И таинственно: — Я даю рубль человеку». — «Как же так, ведь часовые меняются?» — «Ах, матушка, — ответил он с хитрой улыбкой, — часовой другой, да рубль тот же», — и, простившись с нами, он поднял свой лоток и зашагал опять, покрикивая: «Эйс! Эйс!» Говорят о косности наших крестьян. Это несправедливо. Настоящий пример между тысячами свидетельствует об их предприимчивости, жизнерадостной отваге, умении приноравливаться к необычным для них условиям незнакомой обстановки. Что губит наш народ — это пьянство, разрушающее его энергию и волю, лишающую плодов потраченного труда, угнетающего его нравственные силы и обрекающего его на одичалость и поголовную нищету.

В Карлсбаде политическая жизнь, прерванная на время, опять нас поглотила. Туда наехали несколько государственных людей с целью поддержать свое здоровье, расшатанное пережитыми волнениями. Между ними был граф Петр Андреевич Шувалов, наш посол в Англии, Александр Аггеевич Абаза, Елена Николаевна Нелидова, Александр Александрович Половцов, ожидался Лорис, но он при мне не приехал, а только прибыли два состоявших при нем чиновника: Скальковский и Безобразов[1407]. Кроме того, германский посол при нашем дворе, генерал Швейниц, князь Владимир Дмитриевич Голицын с женой, княгиней Марией Михайловной (нынешней обер-гофмейстериной), граф Левашев с дочерью и женихом последней, князем Леонидом Дмитриевичем Вяземским, и много других знакомых. Конечно, мы исключительно говорили о событиях нашей родины, и мне интересно было слышать оценку их, исходящую из представителей разных политических воззрений. Я особенно сблизилась с Половцовым, и мы много разговаривали, гуляя после вод по изящным тропинкам, устроенным по лесистым холмам, окружающим Карлсбад. Светский элемент нашего общества составляла графиня Толь, та самая Елена Штрандман, которую я так близко знала в мои девические годы в Ораниенбауме и с которой с тех пор не встречалась. Она сохранила свою красоту и моложавость, но имела уже при себе двух столько же красивых дочерей[1408], из которых младшая теперь замужем за министром иностранных дел Александром Петровичем Извольским. Появление этих трех красивых дам, в их черных платьях и очень больших черных шляпах, делало сенсацию на гуляньях и в ресторанах, где, по обыкновению, все наше общество обедало вместе. От этой группы немного отделялась княгиня Долгорукова, рожденная графиня Орлова-Давыдова, жившая в некоторой обособленности со своим 16-летним, очень милым тогда сыном Петриком. Мы всегда были тесно связаны дружбой со всем семейством Орловых-Давыдовых, но княгиню Долгорукову я лично знала менее других членов семьи. Она была старше меня несколькими годами и со времени замужества своего жила более в Москве в деревне, чем в Петербурге. Лучшая моя подруга была сестра ее Мария. Теперь же мы сблизились на почве общих пониманий задач жизни и общего религиозного настроения. Она посвящала себя воспитанию обоих сыновей. Старшим, Николаем, уже могло радоваться и гордиться ее материнское сердце. Будучи черниговским предводителем дворянства, несмотря на свою молодость, он заслужил всеобщее уважение. К сожалению, ранняя кончина его пресекла его земное поприще, которое могло бы быть так полезно, так содержательно. В дни нашего пребывания в Карлсбаде главная забота княгини Наталии Владимировны было воспитание ее близнецов Петра и Павла, из которых первый находился тогда при ней. К непоправимому несчастью молодых людей, она сама скончалась прежде, чем могла довести их до возмужалости. Деятельность их в нашем революционном движении слишком известна. Думаю, что влияние матери оградило бы их от увлечений крайними идеями, сохраняя в то же время в их сердцах чувство справедливости и разумного либерализма. В то время этот юноша мне очень нравился, и признаюсь, видя его вместе с моей девочкой, я не отдаляла от себя дальней мечты видеть когда-нибудь их судьбы соединенными, меня тронул также его отзыв обо мне, сообщенный его матерью. Он спросил у нее: «Мама, ты очень любишь M-mе Нарышкину?» — «Да, очень». — «Я это понимаю». — «Почему же?» — «Потому что ты очень любишь тетю Мари и тетю Кокону, а она — сочетание их двух». Милый мальчик! Никто не мог сказать обо мне более лестного суждения, так как Мари Орлова-Давыдова и княгиня Барятинская представляли мне, каждая в своем роде, идеалы, которых я далеко не считала себя достигшей. Теперь бездна нас разделила, и мы почти никогда не встречаемся.

Около нас вертелся один корреспондент газеты «Час». Он сумел втереться в общество графини Толь, и она его нам представила, но Половцов объяснил ей, что такое знакомство может быть опасным, и мы его спустили. Он с первого раза стал расспрашивать меня об Елене Николаевне Нелидовой, о причине влияния ее, о ее отношениях к Лорису и Абазе и о пресловутом вечере, в котором Лорис торжествовал свою мимолетную победу. Конечно, обо всем я отозвалась полной немогузнайкой. Елена Николаевна сама беспокоилась об этом вечере и была у меня с объяснениями по этому поводу. Со слезами на глазах она говорила о своей преданности царской фамилии и монархическому принципу, о своей боли, что так извратили ее поступки и представили под ложным видом, что ничего в этот вечер не происходило, что даже не было шампанского, и кончила просьбой разъяснить обстоятельства и заступиться за нее. Я сказала, что мои слова не будут иметь никакого действия, так как я на этом вечере не присутствовала и потому не могу дать свидетельских показаний, и что, по-моему, лучше не поднимать этого инцидента, который, вероятно, скоро забудется.

После Nachkur[1409] в окрестностях Дрездена, в Шандау[1410], мы провели несколько дней в Майоренгофе на Балтийском прибрежье близ Риги, где мой сын оставался со своим учителем у моей сестры, потом направилась в деревню с остановкой в Петербурге. Моя мать была в Петербурге с двором, и я провела у нее день с детьми. С глубокой грустью я заметила перемену в до сих пор несокрушимом здоровье ее. Она видимо постарела и ослабела, потеряла свой бодрый и быстрый шаг и задыхалась при ходьбе. В течение лета она сопровождала их величества в путешествии по Волге до Костромы и при сильной жаре страшно утомилась. Рассказывая мне о сем, она прибавила: «Я убедилась, что я уже не в силах продолжать. Pour un nouveau règne il faut se nouvelles forces et les miennes sont epuisées[1411]. Я решила оставить двор и провести остаток моей жизни в спокойствии между вами». Я согласилась вполне с этим решением: «Vous ferez très bien, chèrе Maman, — сказала я, — Vous avez toute votre vie vécu pour les autres, Vous avez le droit de vivre enfin pour Vous»[1412]. Таким образом, решение было принято, и мы стали перебирать выдающихся дам, чтобы она имела, кого предложить Императрице как свою заместительницу. Осенью, в сопровождении девицы Прескотт, она уехала в Надеждино и первым долгом приступила к говению в своей домовой церкви, где и причастилась со своей обычной духовной радостью. Она всегда говорила, рассуждая о смертном часе: «Я боюсь физических страданий, я к ним не привыкла, я желала бы иметь перед смертью „un temps de recueillement et de prière“[1413], а потом смерть быструю». Меня всегда поражало, как Бог в своем милосердии снисходит к исполнению молитв чад его, уповающих на него. То, что она хотела, было ей дано: время молитвенного сосредоточения в это последнее посещение ее любимого Надеждина. 1 ноября был день ее рождения, ей исполнилось 67 лет. Прескотт, поздравляя ее, выражала свои пожелания и ей, и нам, и детям нашим. Моя мать ответила ей: «Oui, je remerçis Dieu pour tout et je suis contente de mes enfants et de mes petits-enfants, mais le jour où Dieu m’appelera à Lui, sera toujours mon plus beau jour»[1414]. Никто, и она сама, не думал, что этот день будет так близок. Проездом через Москву она присутствовала на панихиде по князю Григорию Алексеевичу Щербатову, только что скончавшемуся, и 9 утром приехала в Петербург. С первого взгляда меня поразила в ней перемена, и я передала свою тревогу мужу, который разделял мое грустное впечатление. Однако она не поддавалась тяжелому заметному утомлению своему и принимала с обычным терпением ожидавших ее приезда различных просителей, с их скорбными повествованиями, записками и ходатайствами. На другой день утром она намеревалась переехать в Гатчину, о чем уже была извещена Государыня. Этот же первый день она провела почти весь у нас. Она занималась с моими детьми, которых так горячо любила, и была обрадована теми незатейливыми подарками, приготовленными ими к прошедшему дню ее рождения. Но мое сердце все время болезненно сжималось, глядя на нее, и, решив мысленно, что не допущу ее более жить в деревне одной, я за обедом предложила поехать всей семьей будущим летом в Надеждино. Эта мысль была встречена с восторгом, и тотчас матушка стала рассказывать детям обо всех удовольствиях, которые она им устроит. И вот в эти последние часы нашей общей жизни мы стали строить планы, которым не суждено было осуществиться. Она жаловалась на сонливость днем и на утомительную бессонницу ночью, во время которой ее осаждали представления, которые она называла грешными. На другой день эта сонливость превратилась в коматозное состояние, прерываемое короткими бодрствованиями, во время которых я спрашивала у ней, страдает ли она, она мне отвечала: «Non, mais je suis très fatiguée»[1415]. Ее сердце, вынесшее столько, устало работать, и жизнь утекала, несмотря на ее великолепный организм, не знавший немощи до последнего года. К вечеру меня вдруг озарила неизбежность и близость рокового исхода; до сих пор я все еще надеялась, да и доктор, знавший ее, также, что жизненная удивительная сила ее победит недуг. О, Боже, какая минута! Но не остановлюсь на своих ощущениях. Я спросила доктора, не пора ли приступить к причастию. Он ответил: «Вам лучше знать, какое действие такое предложение произведет. Если последует испуг, то может ускорить смерть; с другой стороны, не могу поручиться, что она доживет до утра». Зная ее настроение, я не боялась первой ответственности и велела послать за священником. Так как обычный духовник ее недавно умер, я вспомнила об отце Васильеве[1416], нашем друге в отдаленное время парижского житья, послала за ним карету с запиской. Он сразу явился. Мне приятно было, что именно он, так близко знавший ее в те дни, когда в душе его были так свежи идеалы своего высокого служения, был призван оказать ей эту последнюю помощь, и он сам был благодарен и тронут стечением обстоятельств, приведших его к ней после долгих лет разъединения. Нельзя было оказать более сердечности, чем он это сделал после причастия, совершенного в полном сознании с живой верой и любовью бесконечной. Я поздравила ее и спросила: «Vous êtes bien, Maman?» Она ответила: «Oui, je suis très heureuse!»[1417] Думаю, что это были ее последние слова. В течение дня 11 ноября она скончалась.

Смерть моей матери была событием в Петербурге. Надо вспомнить огромное место, которое она занимала в обществе, чтобы оценить образовавшуюся пустоту. Государь и Императрица приезжали на другой день. Это был первый приезд наших царей в свою столицу после переселения в Гатчину. Я сказала Государю: «Как вы добры, Ваше Величество, что приехали, у вас столько дел». Он мне ответил: «Я не мог не приехать. Ваша мать была участницей всего времени нашей жизни. — И прибавил: — Самой счастливой нашей поры!» Императрица в слезах говорила: «C’est une affectation de fille, que j’avais pour votre mère!»[1418] Моя сестра и брат поспешили приехать, одна из Риги, а второй из Киева, и к похоронам мы были все вместе. Весь Петербург наполнял в этот день нашу приходскую церковь Св. Пантелеймона. Потом ее отвезли в Степановское для погребения в нашей Дорожаевской церкви[1419]. Мой брат и сестра сопровождали ее к ее последнему жилищу. Я же оставалась в Петербурге в глубокой грусти и тяжелом одиночестве. Мое горе было беспредельно: моя утрата была огромна! Никто столько не терял, сколько потеряла я, жившая так долго под ее нежным крылом и твердой бодрой опорой. В эти дни я видела сон, который хочу рассказать, так как получила от него утешительное впечатление. Мне казалось, что я сижу на диванчике в моей маленькой гостиной, откуда видна анфилада комнат, соединяющая нашу квартиру с квартирой, занимаемой моей матерью. И вот, открывается дверь из ее комнат, и вижу ее, подходящую ко мне. Она была одета в знакомое мне серое платье с пелериной и с тюлевым большим чепцом на голове. На лице ее было выражение той духовной радости, которая озарила его во дни ее причастия. Она приблизилась быстро, и я, видя ее легкую походку, вспоминала во сне слова моего отца, говорившего нам неоднократно: «Votre mère! Vous ne savez pas ce qu’était Votre mère dans sa jeunesse. C’était une sylphide. En la voyant marcher, on pouvait la comparer aux filles de Chio, qui faisaient à peine plier l’herbe qu’elles foulaient et qui se redressait, quand elles avaient passé»[1420]. И, смотря на нее, я думала, вот к маме возвратилась походка ее молодости. Она остановилась около меня. Я воскликнула: «Comment, Maman, s’est Vous!» — «Oui, s’est moi»[1421], — и она глядела на меня с улыбкой. «Maman, Maman, comme je suis heureuse que vous soyez revenue! Ainsi tout cela n’était pas vrai! Vous n’étez pas malade! Vous ne souffrez pas»[1422]. Она отвечала: «Non, je suis très bien»[1423]. Я повторяла: «Très bien, Maman! Quel Bonheur! Mais embrassez-moi, chèrе, chèrе Maman!»[1424] Она отступила и сказала серьезно: «Non, je ne puis pas vous embrasser»[1425]. В этом ответе было что-то напоминающее слова: «Не прикасайся ко мне»[1426], сказанные Спасителем Марии после своего воскресения. Мы в других сферах. Сообщение материальное прервано, но осталась духовная связь, осталась любовь, которая сильнее смерти. Так я поняла этот сон и получила от него успокоительное впечатление. Бодрись, терпи, бедная душа! Все это кончается коротко — стремись к той божественной пристани, где уже ожидает тебя столько близких к твоему сердцу, а пока ты на земле, исполняй возложенный на тебя долг, в уповании услышать отечественный голос твоего Создателя: «Блажен ты, верный раб, вниди в радость Господа твоего!»[1427]

Зима проходила грустно и тоскливо, я никуда не выезжала, но друзья мои меня не оставляли. Чаще всех бывали по вечерам княгиня Волконская и графиня Левашева[1428]. У первой умерла мать годом раньше; хотя по окончании официального траура внешняя жизнь ее приняла свой прежний облик, но эта утрата оставила далеко не залеченную рану в ее душе, и в ней поднимались все глубокие вопросы жизни временной и вечной. Она проводила у меня долгие вечера, изливая свою душу, перебирая всю свою жизнь, причем открывала мне все удивительные сокровища своего сердца и широкого пытливого и ясного ума. За это время мы еще больше сблизились. Графиня Левашева приносила с собой массу политических брошюр и вырезок иностранных газет, и разговоры ее были все на политические темы. Для нас я приглашала нескольких мужчин из числа моих обыкновенных посетителей. Эти простые вечера, почти что с глазу на глаз, тем не менее дали повод к распространению слуха в Гатчине, что у меня вырабатывается проект конституции. Вообще у меня было немало недоброжелателей в придворных сферах. Nomine sont odiose, и поэтому умолчу о них. Благосклонность ко мне Государыни возбуждала беспокойство о возможности проникновения меня в ревниво оберегаемую интимность. При жизни моей матери, конечно, трудно было меня отстранить. Но теперь время казалось удобно, и предлог был придуман удачно, так как одно слово «конституция» вызывало понятие о чем-то враждебном и ужасном. Притом усложнение доступа к ним, вследствие положения высоких хозяев и отбытия их в Гатчину, создавало препятствия к разъяснению этих слухов естественным образом. Поэтому оставалось только принять к сведению, промолчать и ждать случая объясниться, не возбуждая толков, что я и сделала.

Этой же зимой мы совершили поездку в Финляндию на несколько дней. Я взяла с собой моего сына. Евгения Максимилиановна, с которой мы условились ехать вместе, — своего сына Петра Александровича, и к ней присоединилась Мария Александровна Сольская. Мы все поместились в одной гостинице в Выборге и проводили дни вместе. Эта поездка произвела на нас освежающее и бодрящее впечатление. Мы разговаривали и читали вместе и совершали долгие катания в санях по разным направлениям, наслаждаясь природой, хотя и под зимним ее покровом, удивительным воздухом и приятным ощущением, так близко от шумной столицы и от нашей шумной жизни в ней. Мы порешили, каждая из нас, купить дачу в Финляндии, чтобы возобновить, по желанию, такие впечатления. И из них только я исполнила это желание. Принцесса занялась выбором для себя подходящей дачи, но передумала и купила в это время свое богатое имение Рамонь[1429]. Мы же приобрели небольшое имение по дороге на Иматру, в 20 верстах от Выборга[1430]. Дом простой, но довольно поместительный, на берегу озера, изобилующего рыбой, горы покрыты лесом, и что мне особенно понравилось, прекрасная ферма с великолепными айрширскими коровами, и для них поля [два слова нечитаемы]. Мы все были очень довольны, особенно дети, с которыми я еще взяла Женни Козен, племянницу моей сестры. Новая обстановка, даже незнакомый язык, на котором они начали учиться обыденным словам, знакомство с новой местностью, длинные наши карабкания на горы, свобода, живительный воздух, небывалый аппетит и несравненные молочные продукты — все способствовало веселью. Погода была прекрасная, сирень распустилась в нашем садике, ночи были бесконечно светлые, и солнечный закат окрашивал пурпуром поверхность нашего стального озера.

По возвращении в Петербург мы собирались на другой день уехать в Степановское, куда до времени нашей экскурсии в Финляндии была уже отправлена часть прислуги, лошади и багаж. Перед нашим отъездом приехал ко мне дядя Борис Федорович Голицын и сказал: «Я имею к тебе поручение. Великая княгиня Ольга Федоровна очень просила тебя согласиться быть у нее гофмейстериной». Мне казалось, что я ослышалась, и сказала: «Екатерина Михайловна?» — «Нет, нет, Ольга Федоровна. Я был в Михайловском на днях, но вы еще не возвратились из Финляндии. Великая княгиня очень желает, чтобы ты к ней поступила, и поручила мне тебя уговорить. Она уже испросила согласие Императрицы, которая также была бы очень довольна. Итак, подумай и решай, во всяком случае ты не можешь ехать сегодня, так как тебе надо дать ответ великой княгине». — «Но я не могу не ехать, не могу оставить детей в городе; отделение взято, все уложено и отправлено». — «Ну, делай, как знаешь, переговори с мужем, в Михайловском ждут твоего ответа с нетерпением. Что тебе стоит отложить твой отъезд на несколько дней». Для обсуждения у меня времени было мало, так как все-таки я хотела уехать в тот же день. Переговорив с мужем, я решила написать великой княгине с принятием в принципе ее предложения, но упоминая об усложнениях моей жизни, семейных и трудовых, жертвовать которыми я не могла, просила великую княгиню оставить вопрос открытым еще недели две. К тому времени, устроив семью в деревне, я предполагала приехать назад и, предъявив на усмотрение ее высочества то, что я могла уделить на придворные обязанности, предоставила решение вопроса ее соображениям. Быстрота моего ответа на вопрос, так или иначе многое изменяющего в моей жизни, была облегчена одним обстоятельством, не имеющим к нему прямого отношения. Еще при жизни матери моей Александра Михайловна Апраксина, заменившая ее при великой княгине Екатерине Михайловне, намеревалась покинуть свой пост, приехала к ней, чтобы сообщить ей о своем решении и с вопросом, соглашусь ли я принять ее наследство. «Это не официальное предложение, и, может быть, таковое не последует, но имейте в виду, что сие может быть, и решите заранее, как вы к нему отнеслись бы». Мы переговорили об этом с мужем и, взвесив обстоятельства, все pro et contre[1431], решили не отказать, если предложат такую комбинацию. В эти дни, будучи вечером у Э. Ф. Раден, она мне сказала: «Savez Vous que M-me Apraxine nous quitte? Oui, elle a dit à Maman: „Et pour la remplacer je ne connais qu’une personne qui repondra à toutes les exigences du Palais Michel et qui serait la perfection même“»[1432]. Я спросила: «Qui est-ce?» Она ответила: «Vous»[1433]. И потом стала развивать, почему это будет так хорошо. Думая, что, может быть, этот разговор является зондированием почвы, и так как взгляд мой на вопрос уже был известен, ответила, когда она окончила свою речь: «Je n’y avais jamais pensé mais si on me le proposait j’accepterais». — «Et Vous feriez très bien; Vous êtes si souvent avec nous que cela ne modifierait pas beaucoup votre existence»[1434]. Однако никакого предложения не последовало, и эти разговоры изгладились из моей памяти. Теперь же мотивы, руководившие нашим прежним решением, оставались в своей силе и при новой комбинации пригодились для определения нашего мнения, почему я и могла написать так скоро мое письмо великой княгине. В этот же вечер мы уехали в деревню.

В промежутке времени, назначенного мне до обратной поездки в Петербург, мы принимали у себя архиерея Тверского, преосвященного Савву, очень умного и ученого иерарха, большого поклонника митрополита Филарета Московского. Он приехал на мое приглашение, так как приходская жизнь в нашем селе заставляла желать многого. Старый священник был ленив до крайности, служба более чем небрежная: для преподавания в школе Закона Божия я должна была пригласить одного из священников соседних приходов, что было крайне неудобно, так как по отдаленности они часто манкировали уроки. Приезд архиерея оказал мне существенную помощь. В следующем году назначен был молодой священник, зять старика, сумевший поставить дело религиозного преподавания прекрасно, и это дело ведет он и поныне, с одинаковым рвением и успехом.

Приехав в Петербург, я тотчас известила великую княгиню и вслед за тем, по приглашению, явилась в Михайловское. Великая княгиня приняла меня с большой любезностью, горячо благодарила за мое согласие. Я напомнила об ограничениях. «Je sais tout cela, — отвечала она. — Je n’aurai jamais osé Vous proposer cette place, si je n’avais eu en vue de Vous laisser libre de votre temps et de ne rien changer de Votre vie. J’aurai seulement l’occasion de Vous voir plus souvent»[1435]. Конечно, на предложение, сделанное в такой форме, не могло быть другого ответа, чем благодарить и соглашаться. В это время взошел великий князь Михаил Николаевич. «Мы можем себя поздравить, не правда ли?» — сказал мне весело великий князь. «Скорее меня поздравить», — отвечала я. «Вы сговорились?» — «Ja, es ist abgemacht»[1436], — отвечала великая княгиня, и, таким образом, я вступила в придворную колею, в которой обретаюсь до сих пор.

Официально я была назначена гофмейстериной при великой княгине высочайшим указом 11 июля. Меня просили поселиться в Михайловском, что я и исполнила через несколько дней. Переезжала я, помнится, вечером, после обеда в Петергофе у Нарышкиных (Эммануила Дмитриевича, бывшего тогда обер-гофмаршалом), вместе с княгиней Кочубей, недавно назначенной статс-дамой и гофмейстериной при Императрице. Я заняла приготовленное для меня помещение в большом светлом доме. Красивые высокие комнаты, с большой круглой гостиной, убранной цветами, и широким балконом, откуда открывался вид на море и дальние пригороды Петербурга и Кронштадта. Завтраки и обеды соединяло каждый день все общество высоких хозяев.

Тут я познакомилась с шестью молодыми великими князьями[1437], веселыми, живыми, в которых замечались, под общей сдержанностью родительской дисциплины, проявления резко очерченных разнообразностей характеров их. Гофмейстером был мой старый знакомый Александр Феофилович Толстой, с которым я играла комедии когда-то и который часто у нас бывал до отъезда своего на Кавказ, вследствие назначения его на занимаемую должность; но ближе всего я сошлась с фрейлиной Александрой Сергеевной Озеровой, редкой по уму и качествам души, личность, с которой я находилась в самых искренних и дружеских отношениях до самой смерти ее. Все были для меня крайне любезны.

Императрица приняла меня на террасе Александрии, в самом очаровательном месте Петергофа, в наши редкие настоящие летние дни. Государыня лежала на кушетке, оправляясь после недавнего рождения великой княгини Ольги Александровны, и была прелестна в своем белом кружевном пенуаре, с распущенными волосами. Через некоторое время Государь взошел и подсел к нам. Он только что получил известие о смерти Скобелева и говорил об этом событии. С военной точки зрения это была потеря главнокомандующего в нашей последней войне. Куропаткин был его начальником штаба и в этой второстепенной роли удовлетворителен, но ему недоставало гения скобелевского и проистекающей от него решимости и уверенности в себе. Говорят, что, узнав об его назначении главнокомандующим, Драгомиров спросил: «А кто же при нем будет Скобелевым?» — «Se non è verè, è bon trovato»[1438]. Эти слова характеризуют границу его способностей.

Я объездила и прочие дворцы этого нижнего прибрежья. В Ораниенбауме мне пришлось быть в первый раз после эпохи наших постоянных летних пребываний во дни моей далекой девической юности. Все мне напоминало о прошедшем, о моей милой доброй матери, образ которой был еще так жив в сердцах знавших ее лиц. Великая княгиня выразила мне свое удивление, что я решилась принять придворное положение, и вместе с тем прибавила: «J’avais toujours éspéré que Vous entreriez un jour chez moi»[1439]. Это было любезно, но ничто с ее стороны не давало мне повода предположить в ней такое желание, кроме намеков третьего лица, о котором я упомянула выше.

В это же время случилось событие, последствия которого оказались огромной важности для России, а именно: отставка графа Игнатьева и призвание графа Дмитрия Андреевича Толстого как руководителя внутренней политики государства. Заветной мыслью графа Николая Павловича, как и всех славянофилов, было учреждение земского собора, составленного из всех классов населения. Эта палата, далеко не имеющая парламентского характера, предполагалась исключительно совещательной, сохраняя в неприкосновенности абсолютное самодержавие Государя и резюмируя правительственные функции в известной формуле «Совет — народу, власть — царю». При докладе об этом графа Игнатьева Государь нашел эту меру преждевременной и ведущей к своего роду конституции, и решительно отказался от такого проекта. Между тем граф уже переговорил об нем с известным публицистом Катковым, и эта идея уже носилась в воздухе, возбуждая толки и надежды, и вдруг появилась в «Московских ведомостях» передовая статья, в которой открыто обсуждалась возможность и целесообразность такой меры. Была ли эта статья инспирированной Игнатьевым или была она просто, как утверждал впоследствии Николай Павлович, «une indiscrétion»[1440] Каткова, совершенная без его ведома и вопреки его мнению, — вопрос остался неразрешенным. Несомненно только, что Государь придал ему первое значение и усмотрел в действиях графа ту хитрость, которую он отвергал в отношении себя. Вся цельность характера Александра III проявилась в этом эпизоде. Усомнившись в искренности доверенного лица, он сразу и бесповоротно лишил это лицо своего доверия. При первом докладе графа Игнатьева ему было объявлено, что его заменяет граф Толстой.

Возвращение графа Дмитрия Андреевича было для него настоящим триумфом. Со времен его отставки с поста министра народного просвещения он жил в своем рязанском имении, оставленный всеми, вынося самую грандиозную непопулярность, которая когда-либо была достоянием государственного деятеля. Даже местное земство забаллотировало его как гласного. Его гордость и самолюбие страшно страдали, и желчь наполняла его душу. Поэтому можно измерить всю степень его победоносного чувства, когда он вдруг был призван на самый ответственный пост в империи. Крепостник по природе, он был убежденным врагом всех новых веяний. Страшное событие 1 марта и свое собственное пережитое унижение еще усилили это враждебное чувство, которое отразилось на всей внутренней политике начинавшегося царствования и дало по всем отраслям резко реакционное направление.

Нельзя не сожалеть, что граф Игнатьев был отстранен с того времени от участия в государственных делах. Его блестящие способности, основательные знания, удивительная работоспособность вместе с находчивостью и смелостью, которые он имел случай проявить с самого начала своей карьеры, при заключении мирного условия с Китаем, были слишком редко сочетавшимися качествами, чтобы не дорожить ими. Притом он был в цвете лет и полон сил и энергии и одушевлен самым горячим патриотизмом. К сожалению, врагов у него было много, и предубеждения против него были сильны. Он должен был довольствоваться до самой своей смерти, случившейся около двадцати пяти лет спустя[1441], разными председательствами, в частности, в полуофициальных обществах. Но его не забывали славянские племена, усердным поборником которых он был в дни своего могущества, и каждый год день 19 февраля (когда был заключен Сан-Стефанский договор) приносил ему обильные манифестации, симпатии и благодарность от освобожденных его усилиями народов.

Я провела около двух недель в Михайловском и в Петербурге, обласканная со всех сторон и окруженная симпатиями моих многочисленных друзей, и чувствовала себя очень приятно. Но в это благодушное настроение легло маленькое облачко, напоминающее мне, что под розами таятся иногда ядовитые скорпионы. На одном завтраке у их величеств разговор коснулся меня, и одной особой было сказано: «Elle est rayonnante, mais elle et la grande-duchesse sont aussi intrigante l’une que l’autre et elles ne tarderont pas à se chamailler!»[1442] Эти слова были переданы мне одним из присутствующих. В них, конечно, не было никакого основания, но они только доказали мне, что враждебный элемент против меня продолжал существовать, и впоследствии мне придется рассказать одно, почти невероятное, проявление этого благородного чувства.

Прежде чем возвратиться в деревню, я поехала в Москву. Мой сын со своим учителем чехом Василием Ивановичем Плигалем встретился со мною на промежуточной станции, как было условлено между нами, и мы вместе приехали и остановились в нашем фамильном куракинском доме. Я хотела показать моему мальчику исторические достопримечательности нашей древней столицы и вместе с тем, посетить сельскохозяйственную выставку, устроенную в этом году[1443]. Эта выставка, в самом деле, была очень интересна и свидетельствовала о быстрых наших успехах в этой области. Казалось, что новые поля открываются для нашего производства и что мы вступаем в него с энергией и умением. Вогюе усмотрел даже угрозу для Европы в стремительном развитии нашей промышленности и написал статью о том в «Revue des Deux Mondes»[1444]. Увы! Кто мог думать, что наступит так скоро общее оскудение и разбитие этих надежд.

В Москве жила моя тетя Мария Александровна Куракина, самая близкая мне особа, как по родству, так и по отношениям, связывающим нас всегда. Она горячо любила мою мать и хранила о ней дорогое воспоминание, так что первое наше свидание было полное волнения. В одно из моих последующих посещений я встретила только что приехавшую племянницу ее, княжну Любомирскую, дочь покойной сестры ее[1445]. Лишившись родителей, она воспитывалась в Польше у бабушки своей, княгини Любомирской, рожденной графини Толстой. Всю свою жизнь она провела в семье отца[1446], потом в Париже с бывшей воспитательницей своей, француженкой, а после смерти последней пожелала приехать в Россию, чтобы познакомиться со своими родными со стороны матери и осмотреть свои обширные имения. Взяла она с собой двоюродную сестру, графиню Сегюр (мать которой была рожденная княжна Любомирская)[1447], и в сопровождении французского камердинера, имеющего вид дипломата, и английской камер-юнгферы Ньюмен, несущей на руке, в маленьком шелковом мешке, мохнатую выхоленную собачку, голова которой с живыми глазками одна выходила из мешка, — доехала до Москвы и, не зная ни географии, ни одного русского слова, остановилась как в тупике. К счастью, в тот же день приехал в Москву наш общий двоюродный брат Анатолий Куракин и, встретя ее у своей матери, предложил ей свои услуги. Он устроил ей путешествие и поехал с ней по ее имениям, причем служил переводчиком в разговорах с управляющими, не говорившими ни по-французски, ни по-английски, — единственными языками, которыми она владела, и, наконец, привез ее в свое собственное ярославское имение, где проживала его семья. Княжна Кася так полюбила их среду, что каждое лето приезжала к ним, проводя зиму в Париже, и, наконец, совершила необычайный и на моей памяти единственный акт щедрости, подарив в полное владение почти все свое состояние старшей дочери Куракиных — Маше. Этот дар, ценой около трех миллионов рублей, исчерпал большую часть ее средств, и она должна была сильно сузить свои расходы и перейти с очень роскошного образа жизни к сравнительной бедности. До сих пор она живет очень скромно, наслаждаясь тем счастьем и широким довольством, которое она доставила любимой племяннице, более, чем если бы эти земные блага оставались ее уделом. Пробыв еще неделю в Москве, мы возвратились в половине июля в деревню, где мирно закончили лето. Мой сын со своим учителем уезжал в сентябре, чтобы начать новый учебный год, следуя курсу училища правоведения, который он проходил вместе с Петей Ольденбургским, мы же оставались долее. Я хотела провести на могиле матери первую годовщину ее смерти (11 ноября), и в тот же день мы уехали, так как 14 ноября мне предстояло мое первое выступление в моем первом придворном звании на празднике в Гатчине по случаю рождения Государыни Императрицы.

Глава X

День этот был утомителен: чтобы попасть вовремя к обедне, нужно было выехать из Петербурга в 8 с половиной часов, а при большом расстоянии до вокзала и при некоторой доле Eisenbahnfáhren[1448] из дома около 8 с половиной, в полном туалете, в панашах и бриллиантах. Наряжаться в 8 часов утра при свете ламп и очутиться в полутемных улицах в пасмурное, типично ноябрьское утро казалось почти нелепым, но это было обычным прелудием ожидаемого торжества. После обедни, поздравлений с очень длинным стоянием — наконец большой парадный завтрак, после чего, в ожидании вечернего бала, я отправилась к Кутузовым, у которых остановилась в этот день. Обе сестры[1449] были назначены свитскими фрейлинами после смерти их матери[1450], скончавшейся в 1881 году. Моя мать была дружна с ней, как с сестрой, и глубоко чувствовала это расставание, которое оказалось таким непродолжительным, так как уже в ноябре она последовала за нею, и, при сиротстве двух сестер, рекомендовала их Императрице. Назначение их последовало уже после смерти моей матери, но в исполнение ее желания. Они поступили в свою должность только по окончании своего годового траура, так что, когда я была летом в Петергофе, они еще находились в своей деревне, и наше свидание теперь было первым после обоюдной утраты и происшедшей вслед за тем обоюдной перемены образа жизни. Вечером в арсенале состоялся блестящий бал[1451]. Было много приглашенных из города и после бала экстренный поезд, который отвез гостей обратно в Петербург. Я же осталась в Гатчине до следующего утра.

Мои новые обязанности охватили меня со своими разнородными требованиями. Полковые праздники чередовались с представлениями и выездами всякого рода. Я принимала по субботам и составляла списки дам, желающих представиться великой княгине, и приносила эти списки в воскресенье, когда я приезжала к обедне во дворец. После обедни был завтрак, а вслед за тем более или менее длящиеся, но всегда откровенные беседы с великой княгиней и частью мужчин, тогда как остальные курили в княжеском кабинете великого князя. Великая княгиня Ольга Федоровна была удивительно остроумна и наблюдательна; довольно едкий ум ее был причиной, что ее вообще боялись и считали недоброй. Что касается до меня, то в течение всех 9 лет, проведенных мною при ней, я пользовалась самым внимательным отношением к себе, иногда даже и дружеским. Конечно, мы были слишком различны по характеру, чтобы чувствовать между собою настоящее сближение. Ее ум был исключительно обращен на житейские интересы. Она жила внешними фактами, и крупными, и ничтожными, и изрекала об них суждения, часто строгие, еще чаще насмешливые, и умела выразить их в метких и сжатых словах, которые невольно заставляли улыбаться и запечатлевались в памяти.

В этом году сезон был исключительно блестящ. Их величества переехали к 26 ноября в Зимний дворец. Я в первый раз была на величественном выходе Георгиевского праздника, так как городские дамы на него не приглашались, и на большом обеде этого дня. На великолепном большом бале мне пришлось в первый раз принять участие в царском полонезе. Молодая Императрица сияла свежестью и красотой, украшенная своими ослепительными бриллиантами, в длинном розовом трене, покрывающем ее розовое тюлевое платье. Великая княгиня Екатерина Михайловна пригласила меня остаться с ней в малахитовой гостиной. Мы уселись у карточного стола, хотя и не играли в карты. Оставшиеся свободными за столом два места занимались поочередно великими князьями или другими известными лицами по приглашению великой княгини. Такой порядок повторялся обыкновенно на балах. После большого бала концертные — с их волшебным устройством ужина под пальмовыми деревьями в самое холодное время нашей холодной столицы, а также Аничковские, собиравшие «la crème de la crème»[1452]. Изящная, элегантная, оживленная, веселая предупредительность державной хозяйки. Она и великая княгиня Мария Павловна танцевали на них с увлечением. У великого князя Владимира Александровича был блестящий русский костюмированный бал. Все костюмы были этнографически и исторически верны. Приготовления к балу заняли общество в продолжение нескольких недель. Известный фабрикант Сапожников не успевал доставлять требуемые парчи, из которых сшивались боярские платья для дам и мужчин. Мой костюм, как говорят, удался. Весь вечер переносил нас в отдаленное время наших предков, и я имела впечатление участвовать в движущейся картине. Бывали также еженедельные танцевальные вечеринки в нашем дворце для молодых великих князей, только что вступивших в общество, и на них приглашались большей частью дебютантки. Одним словом, веселились беззаботно вовсю и приготовлялись к коронации, назначенной на 15 мая.

Однако под внешней беззаботностью чувствовалось тревожное опасение за возможность покушения в Москве. Здесь, в Петербурге, зоркая полиция не спускала бдительного глаза с малейшего проявления революционного духа. Даже из среды офицеров гвардии и других частных лиц образовался тайный союз[1453] для пресечения и предупреждения могущих возникнуть заговоров. Непривычные и откровенные молодые люди, проявляя полную благонамеренность, правда, действовали довольно неуклюже, более чем принося какую-либо помощь. Но в Москве, при огромном стечении народа, никакая полицейская власть не в силах была бы предупредить роковой случайности, и даже если бы ничего ужасного не последовало, сие могло произвести нежелательное расстройство в впечатлении торжеств. Особенно внушал опасения длинный путь, по которому процессия должна была следовать от Петровского дворца до Кремля по всему протяжению довольно узкой Тверской улицы. Я знала, что мне в этой процессии придется занять место в одной из золотых карет, и я думала о возможной опасности без боязни и даже с некоторой гордостью. Но на всякий случай написала свои распоряжения, которые с улыбкой разорвала по возвращении из Москвы. В Москве, куда я приехала вместе с великокняжеской четой и остальной свитой 5 мая, нам отвели помещения в доме Базилевского на Воздвиженке. В Николаевском дворце помещалась великокняжеская семья, а в верхнем этаже — великий князь Владимир Александрович со своим семейством. Сразу начались представления и визиты. Отдавать последние было довольно трудно, так как кучер и лакей были из Петербурга, равно как и большая часть городовых, к которым мы тщетно обращались, чтобы ориентироваться среди незнакомых нам адресов. Все московские дамы под предводительством фрейлины Екатерины Петровны Ермоловой спешили представиться до коронации прибывшим из Петербурга великим княгиням. Со многими надо было знакомиться, еще более лиц я знала прежде, и немало было из родства близкими друзьями. Я рада была встретить княгиню Наталью Владимировну Долгорукову, которую не видела с тех пор, как расставались мы в Карлсбаде. В ее прекрасном и поместительном доме, окруженном большим садом, остановилась мой друг княгиня Кокона Барятинская со своими детьми и племянником Васильчиковым[1454], из которых старшая Ольга помолвлена с князем Александром Андреевичем Ливеном[1455]. Присутствие в Москве этого дорогого для меня элемента было одна из моих больших радостей. Я забегала к ним, как только освобождалась от официальных церемоний, и обедала у них почти всегда, когда не была приглашена на царские пиры. Принцесса Мария Максимилиановна, желая также отдохнуть от придворной помпы, устроила у себя маленький обед со своими тремя старинными приятельницами (меня с сестрой и княгиню Веру Горчакову) в воспоминание наших девических собраний у ней в дивные дни нашей первой молодости.

Сын мой приехал в Москву после экзаменов и видел, что мог, под эгидой подростков, молодых Петрика и Павлика Долгоруковых. Отец их, князь Дмитрий Николаевич (брат моей belle-soeur[1456] Татьяны Николаевны Нарышкиной), был одним из распорядителей комиссии по освящению храма Спасителя и мог предложить молодым мальчикам билет на это торжество, поместив их вместе со строителями.

Торжества начались въездом в Москву. Утром все участвующие в процессии были приглашены в Петровский дворец. За завтраком я познакомилась с представителем Испании герцогом Монпансье, сыном Людовика Филиппа, женатого на испанской инфанте. Он был высокого роста и удивительно похож на Генриха IV. Можно было его представить себе с густой фрезой вокруг шеи, как изображают короля на портретах. Была тоже молодая и красивая эрцгерцогиня Мария Терезия с мужем своим, эрцгерцогом, отцом теперешнего наследника австрийского престола[1457]. Она была португальская принцесса, много его моложе, и, если не ошибаюсь, его третья жена. Мне кажется, что всеми чувствовалось, более или менее, то торжественное волнение, не лишенное тревоги, которое наполняло мою душу. В урочный час все встали и направились к выходу. Это была грандиозная минута. Раздался пушечный выстрел. Государь сел на лошадь, за ним последовала огромная и блестящая свита: все великие князья и иностранные принцы в переднем ряду. Императрица заняла свое место в передней карете, за нею — все великие княгини. Нас также рассадили по чинам в золотые кареты. Мы перекрестились, когда процессия двинулась длинной золотой рекой между шпалерами войск и толпами народа, стоявшего за ними и покрывающего крыши домов, [строка не читаема] волновались. Мне казалось, что энтузиазм все возрастает, и это придавало удивительную сердечность этой величественной церемонии. Русский царь въезжал в свою древнюю столицу, чтобы принять венчание на царство, и она встречала его с молитвенным восторгом. Солнце ярко светило, колокола ликовали, вовсю вторя ликованию народа. Тяжелые предчувствия рассеялись с этого момента. Стало ясно всем, что вся великая Россия, как и встарь, беззаветно предана своему самодержцу Государю и что Москва не допустит какого-либо оскорбления этому чувству. Ярко выступает предо мною день коронования. Это было так величественно, что невольный трепет пробегал по нервам. Заняв по моему придворному положению место, близкое к совершающемуся торжеству, я следила за сосредоточенным выражением лица нашей милой Императрицы, столь молодой в своем белом платье и простой прическе головы, ожидавшей возложения царской короны. Лицо Государя поразило меня: в нем было столько силы, энергии сознания своего высокого призвания, столько мягкости и доброты и такое глубокое-глубокое смирение. Казалось, что эти широкие плечи были созданы для поднятия страшного бремени, которое на него возлагалось, и вместе с тем чувствовалось, что не на свои силы он уповает, а на невидимую помощь избравшего Его определением. Момент, когда твердым, но взволнованным голосом он, один на коленях среди стоявшей церкви, молился о даровании благодати и силы для исполнения своего высокого служения, и вслед за тем, когда уже в короне и со скипетром в руках, он один стоял, и все присутствующие коленопреклоненно внимали молитве о нем, произносимой митрополитом, оставил мне неизгладимое впечатление. Думаю, что не было такого человека между присутствующими, который не был проникнут величием этой минуты. Моя соседка, по рангу все время шествующая со мной в пате[1458], австрийская гофмейстерина, очень важная и приятная дама, восторженно отозвалась о всей церемонии, забывая даже усталость от непривычного для иностранцев долгого стояния во время обедни, следующей после акта коронования. Она и фрейлина вынули свои молитвенники и со сосредоточенностью читали всю обедню, прося указать им ход нашей службы, чтобы они могли приноровить к ней свои молитвы. Такое отношение к правилам религиозной жизни мне очень понравилось. Я находила его вполне естественным, но подумала, много ли в нашем многочисленном обществе нашлось бы лиц, которые с одинаковой серьезностью отнеслись бы к уставам своей церкви. Меня также порадовала их веротерпимость, редкая между католиками, и благоговейное отношение к нашим таинствам. Бывшие почти неразлучными, мы очень сошлись с этими дамами, и эрцгерцогиня совсем подружилась с нашим двором. В тот же день был большой обед в Грановитой палате. Государь и Императрица сидели на тронах в своем царском облачении. За ними стояли великие князья и принцы, их ассистенты. А кушанья подавали первые чины двора. Великие княгини в тот день не приглашались к столу и, следуя древнему обычаю, обедали в теремах. За первым столом с одной стороны сидело духовенство в белых и черных клобуках, а с другой, vis-à-vis[1459] их, мы, придворные дамы. У входа напротив трона стоял весь персонал дипломатического корпуса (гости, как их звали в старину). Когда был провозглашен первый тост, они поклонились и все, не оборачиваясь, стали выходить из палаты. Вся эта обстановка переносила нас во времена царей Московских, воскрешая их обычаи и неизмеримо удаляя нас от современного общеевропейского образа жизни. Даже меню были написаны славянскими буквами, и названия блюд были русские. Музыка во время обеда состояла из прекрасной коронационной кантаты, сочиненной Чайковским, в исполнение которой Лавровская вложила вместе со своим дивным талантом весь энтузиазм ее русской души. Вечером была иллюминация. Я каталась по городу с моим сыном и воротилась утомленная донельзя впечатлениями этого волшебного дня.

Между иностранными представителями отсутствовал папский нунций. Он приехал только на другой день, следуя правилу, воспрещавшему представителю главы католичества присутствовать при богослужении отделившейся от католицизма церкви. Монсеньор Ванутелли был очень умный и образованный прелат. Не коснусь тех католических манифестаций, которыми ознаменовался его проезд через Польшу. Я их подробно не[1460].

Приложение III

ПИСЬМА Е. А. НАРЫШКИНОЙ БЫВШЕЙ ИМПЕРАТРИЦЕ АЛЕКСАНДРЕ ФЕДОРОВНЕ

31 марта 1918.

Ваше Величество,

благодарю Вас от всей души за сообщение мне Ваших мыслей. Вы говорите, что сказали бы про Вас, что вы exaltée[1461]. Да, и Вы счастливы, что испытываете это чувство, так как нельзя быть слишком exaltée, когда вникаешь в глубину любви Божией и хоть на миг постигаешь Его присутствие в нашей душе. Я понимаю, что при таком настроении духовная радость Вас не покинула, и тени земной печали покрываются сиянием небесного света. Эти блаженные минуты нам даны, чтобы воспоминание о них давало нам силы продолжать наш путь — иногда с великой усталостью, — но когда чувствуешь, что Господь помогает нести крест, то все можно терпеть. Одного я прошу у Бога — сохранить мою верность к Нему. Он всеблагий всегда верен своим обещаниям. Извините, Ваше Величество, за это ненужное, может быть, излияние моей души. Оно было вызвано впечатлением Вашего письма.

О моем милом мальчике[1462] я еще ничего не знаю, но более и более проникаюсь мыслию, что его нет в живых! Это для меня огромное горе. Мне утешение только то, что он мне сказал при прощаньи, что утром был у обедни и был глубоко тронут службой и горячо молился. Мое же здоровье недурно. Я много могу переносить. На первой неделе поста я также, как и Вы, говела. Все время о Вас думала, будучи уверена, что Вы тем же заняты. Вспоминала наше говение в прошлом году в Пещерной церкви Федоровского собора, и надеюсь опять причаститься на Страстной. Как хорошо, что Вы пели в Церкви, этим непосредственно участвовали в этих дивных службах. Книгу Hилуса[1463] я знаю и много читала на ту же тему. Для меня неопровержимо, что наступают последние времена, к которым стремится всемирная история, и я верю в водворение Царства Мира и Любви. Но этот тезис требует развития, неуместного в маленьком письмеце.

Эмма[1464] с благодарностью и радостью получила Ваше письмо. Королева Ольга Конст[антиновна] находится в Мраморном дворце у своей belle-soeur[1465]. Там же и дети И[оанна] K[онстантинови]ча[1466]. Он не дьякон, а получил только благословение читать стихиры на службах церковных[1467]. И не думает развестись с Еленой Петр[овной][1468], которая уехала с ним в Вятку. В Крыму все сосредоточены в Дюльбере. Здесь[1469] образовалась трудовая артель между б[ывшими] офицерами. В нее входят два сына Н. Дм. Голицына[1470], молодой Путятин (муж маленькой М. П.[1471]), Шульц и еще другие. Они ломают лед на нашей улице[1472] — Катуся[1473] их увидала из окошка и устроила им пристанище и чаепитие в одной комнате внизу. Я получила письмо от Кати Клейнмихель, которое меня очень тронуло. Между прочим, она пишет, что в предсмертной записке сына ее[1474] жене он пишет: «Умираю за свои убеждения». Он доказал свою верность на деле. Погода у нас стала теплая, и думаю, что Нева скоро тронется. Сегодня я велела раскрыть балкон и надеюсь, что буду иногда сидеть на солнце, как и Ваше Величество. Позволяю себе просить Вас благодарить всех за драгоценную память обо мне и передать им мой почтительный и сердечный привет.

Целую Ваши руки и уповаю, что Господь даст мне радость видеть Вас и на этой земле.

Е. Нарышкина.

15 апреля 1918.

Ваше Величество,

с приближением Великих дней Страстной недели с торжествующим их окончанием победным восклицанием «Христос Воскресе!» приветствую Вас и соединяюсь духовно с Вашим настроением, которое я знаю и разделяю. В этом году праздники Пасхи совпадают с днем Вашего Ангела. Позвольте мне и по этому случаю передать Вам мои молитвенные пожелания Вам и всем близким Вашему сердцу. Надеюсь и молю Бога, чтобы все здоровья восстановились и сохранились, это главное, а затем мои пожелания расширяются безмерно, уповая на неисчислимые милости Божии и предаваясь Его Святой воле для осуществления их. Мы же продолжаем вести нашу обособленную жизнь. Весь интерес ее сосредотачивается во внутреннем переживании наших горей, и стараемся пережить терпеливо, день за днем, настоящее голодное и тревожное время. Эти дни надеюсь говеть, и для меня неоценимое счастье иметь все службы дома. При отсутствии экипажа и при наступившей [в] эти дни сырой погоде посещение церквей было бы для меня затруднительно. У нас целая неделя стояла дивная теплая и солнечная погода, и я ей пользовалась, чтобы ходить пешком и сидеть на балконе. Но теперь стало холодно, и дождь идет со снегом.

Целую Ваши руки, Ваше Величество, и шлю Вам мою неизменную горячую преданность.

Е. Нарышкина.

Надеюсь, что Вы получили два мои последние письма.

Приложение IV

[ПИСЬМО Е. А. НАРЫШКИНОЙ А. Ф. КОНИ]

5/22 июня 1926. France. Bois-Colombes (Seine). 44 rue Jean Jaurès.

Дорогой мой друг Анатолий Федорович, вот несколько дней, что я живу с Вами, что значит, что я читаю и вчитываюсь в Вашу прекрасную книгу (Т. IV), которую я не могла получить в России, но которую, к моему счастью, я достала здесь[1475]. Сколько она будит во мне образов великого прошлого с его богатыми начинаниями и блестящими надеждами! Ваша заслуга велика, что Вы так верно изобразили некоторых главных деятелей нашей эпохи (не говоря уже о психологической художественности Ваших описаний). Со слезами на глазах я вспомнила с Вами милого нашего князя К. Р. и его последнее и, как оказалось, почти предсмертное чтение «Царя Иудейского»[1476] с исполнением хоров, — и печать грусти на его лице. И наши чтения Достоевского у Евгении Максимилиановны[1477]. Теперь весь этот кружок исчез. Вы и я — одни старые могикане этого времени. А над всем возвышается величавое представление великой княгини Елены Павловны, которую Вы лично не знали, но которую Вы так сумели понять. Для меня служит всегда предметом удивленной гордости, что меня, застенчивую и бесцветную девочку, она удостоила своим вниманием и направила на путь активной благотворительности, дав мне в самостоятельное управление богадельню Еленинского училища. Это была также почва нашего сближения с Эдитой Федоровной[1478], советами которой я пользовалась в незнакомом для меня деле. Но вскоре великая княгиня приказала мне являться прямо к ней с моими докладами, на которых она иногда меня задерживала с личными вопросами, которые не имели ничего общего с богадельней. Эдита же с того времени сделалась моей путеводительной звездой и лучшим другом до самой ее кончины. Теперь живу спокойно, огражденная от всяких материальных забот, что было моим крестом в России. Не имею пребывающего града[1479] (как прежние евреи), но к грядущему стремлюсь, и в одной любви соединяю и оставшихся еще на земле, и переселившихся уже в этот благословенный град. Хочу поделиться с Вами радостными чувствами, которые я испытала недавно. Я получила письмо от одной крестьянки нашего имения[1480], которая сопровождала меня в Москву и провожала меня до границы. Несколько строк ее письма хочу переслать Вам. Переписываю их с ее письма: «Я теперь скажу Вам, как я встретила Пасху хорошо и весело. К Вашим родным могилам принесла цветов букет и золотое яйцо фарфоровое императорское. Так весело и радостно сияла лампадочка, а в Радоницу я была в церкви — записку подавала за упокой всех Ваших и отслужила панихиду на Ваших могилах. От имени Вашего сказала Вашим родителям[1481], брату[1482] и сыну[1483]: „Слушайте, усопшие батюшка и матушка, от Вашей доброй дочери, от Елизаветы Алексеевны, духовное приветствие и вечную память!“ В усадьбу хожу я редко, там так скучно и грустно. Я Вам шлю на память маргариток и листочков. Все Ваши елочки и березки и все Ваши тропинки и дорожки все кланяются Вам и ждут Вас к себе в гости… Когда Вы уйдете в другой мир, как мне будет грустно без Вас — но где бы Вы не были, я об Вас буду помнить».

Но извиняюсь, что я передаю Вам бесхитростные слова моей доброй Маши, свидетельствующие о глубине чувств в нашем народе и безусловной его вере в будущую загробную жизнь. Напишите мне несколько слов о себе — о своем здоровье и о своем настроении и припоминайте иногда мою старую к Вам дружбу. Господь да благословит Вас.

Е. Нарышкина.

КОММЕНТАРИИ

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ

Текст печатается по изданию: Мои воспоминания Е. А. Нарышкиной (рожден. княжны Куракиной). СПб.: Государственная типография, 1906. Орфография и пунктуация приведены к современным нормам.

ПОД ВЛАСТЬЮ ТРЕХ ЦАРЕЙ

Перевод осуществлен по изданию: Unter drei Zaren: Die Memoiren der Hofmarschallin Elisabeth Narischkin-Kurakin / Hrsg. von René Fülüp-Miller; übersetzt von Agnete von Behr. Zürich; Leipzig; Wien: Amalthea-Verlag, 1930.

ПРИЛОЖЕНИЕ I. С ЦАРСКОЙ СЕМЬЕЙ ПОД АРЕСТОМ: ДНЕВНИК ОБЕР-ГОФМЕЙСТЕРИНЫ Е. А. НАРЫШКИНОЙ

Печатается по: Последние новости (Париж). 1936. № 5526. 10 мая; № 5533. 17 мая; № 5540. 24 мая; № 5547. 31 мая; № 5553. 7 июня; № 5560. 14 июня; № 5567. 21 июня; № 5574. 28 июня; № 5581. 5 июля; № 5588. 12 июля; № 5595. 19 июля. Публикация, предисловие и примечания в тексте — П. Н. Милюкова. Орфография приведена к современным нормам.

ПРИЛОЖЕНИЕ II. Е. А. НАРЫШКИНА. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЖИЗНИ АЛЕКСАНДРА II И НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ АЛЕКСАНДРА III

Публикуется по: ГАРФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 501. Л. 1–21 об. Недатированная машинопись с рукописной правкой чернилами.

ПРИЛОЖЕНИЕ III. ПИСЬМА Е. А. НАРЫШКИНОЙ БЫВШЕЙ ИМПЕРАТРИЦЕ АЛЕКСАНДРЕ ФЕДОРОВНЕ

Публикуются по: ГАРФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 161. Л. 2–5 об., 6–7 об.

ПРИЛОЖЕНИЕ IV. ПИСЬМО Е. А. НАРЫШКИНОЙ А. Ф. КОНИ

Публикуется по: ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 2661 (2). Л. 65–66.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН[1484]

Абаза Александр Аггеевич (1821–1895) — церемониймейстер (1857), затем гофмейстер двора (1867) и секретарь великой княгини Елены Павловны (1867), государственный контролер (1871–1874), член Государственного совета (1871), министр финансов с октября 1880 по май 1881 г.

Абаза Юлия Федоровна (урожд. Штуббе; 1830–1915) — лектриса великой княгини Елены Павловны, певица. Вторая жена А. А. Абазы. 40 лет была попечительницей приюта имени Евгении Ольденбургской для арестантских дочерей. Cохранилась часть ее переписки с Е. А. Нарышкиной (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 1122; ГАРФ. Ф. 829. Оп. 1. Д. 27)

Августа (урожд. эрцгерцогиня Саксен-Веймарская; 1811–1890) — императрица Германии, жена Вильгельма I Гогенцоллерна, мать Фридриха III

Августа-Матильда-Вильгельмина (урожд. принцесса Рейсс фон Шлейц Кёстриц; 1822–1862) — герцогиня Мекленбург-Шверинская, первая супруга великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца II

Августин (Мовильон, Бенинь-Огюстен де; 1841–1911) — архимандрит, пресвитер Синодальной церкви в Петербурге, автор работ по агиографии

Аврелий Августин (354–430) — теолог, епископ Гиппонский, один из отцов церкви

Адлерберг Александр Владимирович (1818–1888), граф — генерал-адъютант, командующий Императорской главной квартирой (с 1861 г.), министр императорского двора (1872–1881)

Адлерберг Владимир Федорович (1790–1884), граф — генерал от инфантерии, генерал-адъютант, министр императорского двора (1852–1872)

Акинфиева Надежда Сергеевна (урожд. Анненкова; 1840–1891) — жена камер-юнкера, впоследствии симбирского губернатора, В. Н. Акинфиева (Акинфова), развелась с ним в 1867 г., с 1868 г. — в гражданском браке с герцогом Н. М. Лейхтенбергским (с 1878 г. — его жена), в 1878 г. получила титул графини Богарне

Александр I (1777–1825) — российский император с 1801 г.

Александр I (1893–1920) — второй сын короля Греции Константина I; греческий король с 1917 по 1920 г.

Александр I Баттенберг (1857–1893) — князь Болгарский в 1879–1886 гг.; второй сын принца Александра Гессен-Дармштадтского и принцессы Юлии Баттенберг, урожденной Гауке

Александр I Обренович (1876–1903) — король Сербии с 1889 г.

Александр II (1818–1881) — российский исператор с 1855 г.

Александр III (1845–1894) — цесаревич с 1865 г., российский император с 1881 г.

Александр Александрович, великий князь — см.: Александр III

Александр Александрович, великий князь (младенец; 1869–1870) — сын императора Александра III

Александр Гессен-Дармштадтский (1823–1888), принц — третий сын великого герцога Людвига II Гессен-Дармштадского, брат императрицы Марии Александровны, состоял на русской военной службе (1840–1851) до женитьбы на фрейлине Ю. М. Гауке, получившей титул принцессы Баттенберг

Александр Михайлович, великий князь (1866–1933) — генерал-адъютант, адмирал; главноуправляющий торговым мореплаванием и портами (1902–1905), во время Первой мировой войны руководил организацией авиационного дела, умер в эмиграции

Александр Николаевич, цесаревич — см.: Александр II

Александра Георгиевна, великая княгиня (1870–1891) — дочь греческого короля Георга I и великой княгини Ольги Константиновны. В 1889 г. вышла замуж за великого князя Павла Александровича

Александра Иосифовна, великая княгиня (урожд. Александра-Фредерика-Генриетта-Паулина-Марианна-Елизавета, принцесса Саксен-Альтенбургская; 1830–1911) — жена великого князя Константина Николаевича (с 1848 г.)

Александра Петровна, великая княгиня (в иночестве Анастасия; урожд. Александра-Фридерика-Вильгельмина, принцесса Ольденбургская; 1838–1900) — с 1856 г. супруга великого князя Николая Николаевича (старшего), основательница больниц, Покровской общины сестер милосердия, женского фельдшерского училища

Александра Федоровна (урожд. Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина, принцесса Прусская; 1798–1860) — российская императрица, супруга Николая I

Александра Федоровна (урожд. Аликс-Виктория-Елена-Бригитта-Луиза-Беатриса, принцесса Гессен-Дармштадтская; 1872–1918) — дочь великого герцога Гессен-Дармштадтского Людвига IV и Алисы (дочери королевы Виктории). Прослушала курс философии в Оксфорде, доктор философии Гейдельбергского университета, с 1894 г. супруга цесаревича Николая Александровича (будущего императора Николая II), с 1896 г. российская императрица

Александрина Прусская (1803–1892), принцесса Гогенцоллерн — жена великого герцога Мекленбург-Шверинского Пауля-Фридриха, сестра императрицы Александры Федоровны — супруги императора Николая I

Александрина Саксен-Кобург-Готская (урожд. принцесса Баденская; 1820–1904), герцогиня — жена наследного герцога Саксен-Кобург-Готского Эрнста-Августа-Карла-Иоанна-Александра, правившего под именем Эрнста II

Александров Петр Акимович (1838–1893) — адвокат

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) — генерал от инфантерии, начальник штаба Юго-Западного фронта (1914), главнокомандующий Северо-Западным фронтом (1915), с августа 1915 г. — начальник штаба верховного главнокомандующего, с 1 марта до мая 1917 г. — верховный главнокомандующий

Алексей Александрович, великий князь (1850–1908) — сын Александра II, начальник морских команд на Дунае в 1877–1878 гг., генерал-адмирал, главный начальник флота и морского ведомства (1881–1905), член Государственного совета

Алексей Михайлович, великий князь (1875–1895) — окончил Морской корпус в чине мичмана, умер от туберкулеза

Алексей Николаевич, цесаревич (1904–1918) — сын императора Николая II

Алексий (в миру Елевферий Федорович Бяконт;? — 1378) — митрополит Московский с 1354 г.

Алиса (Алиса-Мод-Мери; 1843–1878) — великая герцогиня Гессенская и Рейнская, дочь английской королевы Виктории, замужем (с 1862 г.) за принцем Гессенским Людвигом, мать императрицы Александры Федоровны (супруги императора Николая II)

Алиса Гессенская, принцесса — см.: Александра Федоровна, императрица, супруга Николая II

Альборгетти Андреа, граф — папский камерьер

Альбрехт-Фридрих-Рудольф (1817–1895) — эрцгерцог Австрийский, герцог фон Тешен, фельдмаршал

Алябьев Александр Александрович (1787–1851) — композитор

Амалия Баденская (урожд. принцесса Гессен-Дармштадтская; 1754–1832) — маркграфиня, жена маркграфа Карла-Людвига Баден-Дурлахского. Мать императрицы Елизаветы Алексеевны

Анастасия Николаевна, великая княжна (1901–1918) — младшая дочь императора Николая II

Анастасия Николаевна, великая княгиня (Стана) (урожд. принцесса Черногорская; 1867–1935) — дочь короля Черногории Николая I Негоша и королевы Милены Вукотич, в первом браке за Георгием Максимилиановичем, герцогом Лейхтенбергским, князем Романовским (развелась в 1906 г.), с 1907 г. — жена великого князя Николая Николаевича (младшего)

Ангулемская, герцогиня — см.: Мария-Тереза-Шарлотта, герцогиня Ангулемская

Андре Жозефина (урожд. графиня Вальтер; 1807–1886) — племянница Ж. Кювье, жена банкира Ж.-М. Андре

Андрей Юрьевич Боголюбский (ок. 1110–1174) — владимиро-суздальский великий князь (1157–1174)

Андроников Михаил Михайлович (1875–1919), князь — камер-юнкер, причислен к Министерству внутренних дел (1897–1914), позднее к Синоду (1914–1916), друг Распутина, подозревался в шпионаже в пользу Германии, выслан в Рязань (январь 1917 г.), заключен в Петропавловскую крепость (март — июль 1917 г.), после октября 1917 г. — начальник Кронштадтской ЧК, расстрелян за взяточничество

Аничков Милий Милиевич (1848 — после 1917) — генерал-лейтенант (с 1906 г.), заведующий Царскосельскими дворцами (1882–1883), затем Гатчинским дворцом (1884–1891), заведующий хозяйством гофмаршальской части Министерства императорского двора (1891–1917)

Анна Иоанновна (1693–1740) — российская императрица с 1730 г.

Анна Павловна (1795–1865) — дочь императора Павла I, королева Нидерландов

Анненкова Мария Сергеевна (1837 —?) — фрейлина великой княгини Александры Иосифовны, жены великого князя Константина Николаевича

Антонелли Джакомо (1806–1876) — кардинал, глава папского правительства, статс-секретарь папы Пия IX

Антоний (в миру Александр Васильевич Вадковский; 1846–1919) — ректор Петербургской духовной академии (с 1887 г.), митрополит Петербургский и Ладожский (1898), первенствующий член Синода (1900), почетный член Петербургского совета детских приютов (1887) и Петербургского Дамского благотворительного тюремного комитета

Аппони — см.: Аппоньи де Надьи

Аппоньи де Надьи Александр (1844–1925), граф — коллекционер, библиофил

Аппоньи де Надьи Анна Александровна (урожд. графиня Бенкендорф; 1812–1900), графиня — певица-любительница

Аппоньи де Надьи Рудольф (1812–1876), граф — дипломат, секретарь австрийского посольства в Париже, затем посланник в Турине, Лондоне и Париже

Аппоньи де Надьи Хелена (1848–1914), графиня — в 1866 г. вышла замуж за князя Паоло Боргезе

Апраксин Виктор Владимирович (1822–1898) — гофмейстер, орловский губернский предводитель дворянства (1856–1865)

Апраксин Петр Николаевич (1876–1962), граф — гофмейстер, таврический губернатор, участник Всероссийского поместного собора (1917–1918), умер в эмиграции

Апраксина Александра Михайловна (урожд. Пашкова; 1829–1916) — статс-дама, гофмейстерина великой княгини Екатерины Михайловны, жена гофмейстера В. В. Апраксина

Апраксина Анна Александровна (1827–1887), графиня — в первом браке за графом Э. К. Сиверсом, во втором браке — за португальским послом Л. Мойра

Апухтин Алексей Николаевич (1840–1893) — поэт

Араго Франсуа-Виктор-Эммануэль (1812–1896) — французский юрист, литератор, министр юстиции и член Правительства народной обороны в 1870 г., министр внутренних дел (1871), сенатор

Арленкур Шарль-Виктор-Прево (1789–1856), виконт д’ — французский романист

Арсений (в миру Завьялов) — игумен Старицкого Успенского монастыря в Тверской губернии

Арсений (в миру Федор Павлович Москвин; 1795–1876) — архимандрит, настоятель Святогорского монастыря, затем митрополит Киевский и Галицкий

Арсеньев Дмитрий Сергеевич (1832–1915) — мореплаватель, адъютант великого князя Константина Николаевича (1860), воспитатель, а затем попечитель сыновей Александра II — великих князей Сергея и Павла Александровичей (1864–1885), начальник Николаевской морской академии (1882), генерал-адъютант (1896), адмирал (1900), член Государственного совета (1901)

Арсеньева Надежда Дмитриевна (1885–1937) — фрейлина; дочь адмирала Д. С. Арсеньева и В. В. Арсеньевой

Архангельский Александр Андреевич (1846–1924) — композитор и хоровой дирижер, основатель хора (в 1880 г.)

Аффр Дени-Огюст (1793–1848) — парижский архиепископ (с 1840 г.)

Багратион Екатерина Павловна (урожд. графиня Скавронская; 1782–1857), княгиня — жена героя войны 1812 г. князя П. И. Багратиона, с 1805 г. жила в Вене, затем в Париже отдельно от мужа, возлюбленная Меттерниха, с 1830 г. замужем за Джоном Карадоком, лордом Хоуденом

Баденская М. М. — см.: Лейхтенбергская М. М.

Баженов Александр Иванович (1820–1897) — капитан-лейтенант (1853), командир пароходо-фрегата «Рюрик» (с 1854 г.), участник Крымской (1853–1856) и Русско-турецкой (1877–1878) войн, вице-адмирал с 1886 г.

Базаров Иоанн Иоаннович (1819–1895) — протоиерей, придворный духовник, настоятель русских православных церквей во Франкфурте и Штутгарте

Базилевский Иван Федорович (1791–1876) — золотопромышленник, московский домовладелец

Байрон Джордж Гордон (1788–1824) — английский поэт

Бакунин Михаил Александрович (1814–1876) — революционер, участник революций в Богемии (1848), Саксонии (1849), Польше (1863), основоположник анархического учения; в 1868 г. создал Международный альянс социалистической демократии

Балабин Виктор Петрович (1811–1864) — младший секретарь русского посольства в Париже (1842–1852), в Константинополе (1852), советник посольства в Париже (1853–1854), советник (с 1854 г.), затем посланник в Вене (1858–1864), камергер

Балашов Иван Петрович (1842–1919) — обер-егермейстер

Балашова Александра Васильевна (Иночка) (урожд. графиня Гендрикова; 1885–1917) — фрейлина, жена отставного штаб-ротмистра лейб-гвардии Гусарского полка, церемониймейстера А. Н. Балашова

Баранов Николай Михайлович (1837–1901) — флигель-адъютант (1877), капитан I ранга (1877), во время Русско-турецкой войны командовал кораблем «Веста», петербургский градоначальник (с 21 марта по 24 августа 1881 г.), архангельский (1882–1883), затем нижегородский губернатор (1883–1897), генерал-лейтенант (1893), сенатор (1897)

Барк Петр Львович (1869–1937) — министр финансов (1914–1917), после 1918 г. в эмиграции в Лондоне

Барятинская Елизавета Александровна (урожд. княжна Чернышева; 1826–1902), княгиня — статс-дама; замужем за князем Владимиром Ивановичем Барятинским

Барятинская Елизавета Дмитриевна (урожд. княжна Орбелиани; 1835–1899), княгиня — в первом браке за подполковником В. А. Давыдовым, адъютантом князя А. И. Барятинского, с которым в 1861 г. уехала за границу, после развода стала женой Барятинского

Барятинская Леонилла Викторовна (Лили) (1862–1947), княжна — дочь князя В. И. Барятинского и М. А. Барятинской, фрейлина, замужем за князем А. А. Голицыным, умерла в Риме

Барятинская Мария Аполлинарьевна (Кокона) (1835–1906), княгиня — дочь А. П. Бутенева и М. И. Бутеневой, жена капитана I ранга, князя Виктора Ивановича Барятинского

Барятинская Мария Викторовна (1859–1942), княжна — дочь князя В. И. Барятинского и М. А. Барятинской, фрейлина (1894–1896), подруга императрицы Александры Федоровны. Умерла в Риме

Барятинская Мария Владимировна (урожд. княжна Барятинская; 1851–1938), княгиня — замужем (с 1882 г.) за Г. П. Извольским, вторым браком за двоюродным братом И. В. Барятинским, основала в Ялте противотуберкулезный санаторий, председательница ялтинского комитета Российского общества Красного Креста. Умерла в Риме

Барятинская Мария Федоровна (урожд. графиня Келлер; 1793–1858), княгиня — благотворительница; была замужем за князем И. И. Барятинским

Барятинская Олимпиада Владимировна (урожд. Каблукова; 1822–1904), княгиня — дочь генерал-лейтенанта В. И. Каблукова и Т. П. Каблуковой, фрейлина (1838), жена князя Анатолия Ивановича Барятинского

Барятинская Ольга Викторовна (1865–1932), княжна — дочь князя В. И. Барятинского и М. А. Барятинской, художница, умерла в Риме

Барятинский Александр Иванович (1815–1879), князь — генерал-адъютант (1853), генерал от инфантерии (1856), наместник на Кавказе (1857–1862), член Государственного совета, фельдмаршал (1859)

Барятинский Виктор Викторович (1861–1915), князь — сын князя В. И. Барятинского и М. А. Барятинской, офицер Нижегородского полка, адъютант генерала М. И. Драгомирова

Барятинский Виктор Иванович (1823–1904), князь — капитан I ранга (1856), художник-любитель, приятель И. К. Айвазовского, археолог, путешественник, участник обороны Севастополя, автор мемуаров о Крымской войне

Барятинские, семья

Баттенбергский — см.: Александр I Баттенберг

Батуев Александр Георгиевич — врач Шлиссельбургского участка, заведующий Александровской больницей в Петербурге, во время Первой мировой войны работал в лазарете княгини О. К. Орловой в Царском Селе

Баумгарт Николай Андреевич (1814–1893) — генерал-майор (1855), генерал-лейтенант (1863), генерал от артиллерии (1882)

Бачиокки Феличе (1803–1866), граф — камергер Наполеона III, директор императорских театров, сенатор, племянник дивизионного генерала князя Ф.-П. Бачиокки, женатого на сестре императора Наполеона I Элизе Бонапарт

Бебель Август (1840–1912) — один из создателей и руководителей германской Социал-демократической рабочей партии, теоретик марксизма

Безобразов Николай Михайлович (1848–1912) — коллежский советник, состоящий при Министерстве внутренних дел (1881), заместитель управляющего канцелярией министра внутренних дел (1881); балетный критик

Безобразов Сергей Дмитриевич (1801–1879) — командовал Нижегородским драгунским полком, генерал-майор, затем командир лейб-гвардии Уланского е.в. полка в Варшаве (1847–1848), Кавалергардского полка (1848–1851), генерал-адъютант, генерал от кавалерии (1860), с 1864 г. член Александровского комитета о раненых

Безобразова Александра Сергеевна (1848–1906) — фрейлина (1879); дочь С. Д. Безобразова

Бейнинген Федор Кондратьевич — отставной полковник, автор книг «Близость второго пришествия Спасителя» (СПб., 1903), «О втором пришествии Спасителя в 1932–33 году» (СПб., 1906) и др.

Бек Вера Ивановна (1845–1912) — дочь княгини М. А. Вяземской от первого брака с И. А. Беком; была замужем за князем Д. С. Горчаковым. Граф С. Д. Шереметев писал о ней: «Она вышла замуж за человека, ее любившего, и с того дня жизнь ее стала его жизнь. Вера Ивановна свободно владела французским, немецким и английским языками, писала она чистым, не нынешним русским языком, любила читать вслух и прекрасно читала. Знавшие ее, весьма скоро подпадали под ее обаяние. Во всем ее появлении было что-то тихое, неизменно приветливое… В ней чувствовалась та тщательная подготовка, что дополняла ее природные свойства» (Г. С. Ш. [Шереметев С. Д.] Княгиня Вера Ивановна Горчакова. М., 1916. С. 4–6)

Бек Мария Ивановна (1839–1866) — дочь княгини М. А. Вяземской от первого брака с И. А. Беком, в 1857 г. вышла замуж за своего троюродного брата, графа А. Н. Ламздорфа

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848) — литературный критик

Бельтрани-Скалиа Мартино (1829–1909) — итальянский криминалист, автор работ о реформе пенитенциарной системы в Италии

Беляев Афанасий Иванович (1845–1921) — протоиерей, настоятель собора Святой Екатерины Великомученицы (с 1893 г.), затем Феодоровского собора (с 1916 г.) в Царском Селе, духовник царской семьи со 2 марта по 30 июля 1917 г.

Беляев Михаил Алексеевич (1863–1918) — генерал от артиллерии, военный министр (с 3 января по 28 февраля 1917 г.), убит большевиками

Бенедикт XV (в миру Джакомо Делла Кьеза; 1854–1922) — римский папа с 1914 г.

Бенкендорф А. А. — см.: Аппоньи де Надьи А.

Бенкендорф Александр Христофорович (1783–1844), граф — генерал от кавалерии, генерал-адъютант, глава III отделения Собственной е.и.в. канцелярии

Бенкендорф Дмитрий Александрович (Мита) (1845–1919), граф — секретарь посольства в Берлине (1882–1894), член совета Русского для внешней торговли банка, член правления Владикавказской железной дороги (1915)

Бенкендорф Мария Сергеевна (Мери) (урожд. княжна Долгорукова; 1846–1936), графиня — фрейлина, жена обер-гофмаршала графа П. К. Бенкендорфа. В первом браке за князем А. В. Долгоруковым, мать гофмаршала Николая II князя В. А. Долгорукова

Бенкендорф Павел Константинович (1853–1921), граф — генерал-адъютант, генерал от кавалерии, обер-гофмаршал (1893–1917), член Государственного совета. Разделял заключение царской семьи в Царском Селе, эмигрировал, оставил воспоминания

Берг Федор Федорович (1790–1874), граф — генерал-фельдмаршал, генерал-губернатор Финляндии (1855–1863), наместник Царства Польского (1863–1874), член Государственного совета

Березовский Антон Иосифович (1847–1869) — участник польского восстания 1863 г., 25 мая (6 июня) 1867 г. стрелял в Париже в Александра II; умер на каторге в Новой Каледонии

Берсье Эжен (1831–1889) — кальвинистский пастор в Париже, проповедник, религиозный писатель, создатель приютов для детей и подростков

Бетховен Людвиг ван (1770–1827) — немецкий композитор

Бисмарк фон Шенхаузен Иоганна (урожд. фон Путткамер; 1824–1894), княгиня — жена князя О. Бисмарка фон Шенхаузена

Бисмарк фон Шенхаузен Отто-Эдуард-Леопольд (1815–1898), князь — политик и дипломат, представитель Пруссии в бундестаге во Франкфурте-на-Майне (1851–1859), прусский посланник в России (1859–1862), посол во Франции (1862), министр-президент и министр иностранных дел Пруссии (с 1862 г.), первый рейхсканцлер Германской империи (1871–1890)

Бичер-Стоу Гарриет (1811–1896) — американская писательница

Благовещенский Петр Афанасьевич (1836–1917) — протоиерей, духовник императрицы Марии Федоровны, протопресвитер соборов Зимнего дворца и Благовещенского собора Московского Кремля, глава придворного духовенства (1910–1915)

Бло Леон, маркиз де Ладюро (1841 —?) — муж Камиллы де Маларе

Бло Поль (Павлик), де (1869–1887) — сын маркиза Леона де Бло и баронессы Камиллы де Маларе

Блудова Антонина Дмитриевна (1812–1891), графиня — камер-фрейлина императрицы Марии Александровны

Бобринский Алексей Павлович (1826–1894), граф — флигель-адъютант (1856), генерал-майор Свиты (1868), министр путей сообщения (1871–1874), генерал-лейтенант (1872), член Государственного совета

Богарне Дарья Евгеньевна (1870–1937), графиня — дочь герцога Е. М. Лейхтенбергского и Д. К. Опочининой, жена князя Л. М. Кочубея, вторым браком за бароном В. Е. Гревеницем. В 1918 г. вернулась в Россию, вышла замуж за В. А. Маркизетти, работала в издательстве «Всемирная литература», затем в Российской публичной библиотеке в Ленинграде, расстреляна

Боголюбов Алексей Степанович (наст. имя и фамилия Архип Петрович Емельянов; 1852— после 1887) — член общества «Земля и воля», арестованный как участник демонстрации у Казанского собора в 1876 г. (хотя в демонстрации участия не принимал), был заключен в дом предварительного заключения и за отказ вторично снять шапку перед Ф. Ф. Треповым наказан розгами (по приказу Трепова и с санкции министра юстиции графа К. И. Палена), сошел с ума

Богров Дмитрий Григорьевич (1887–1911) — сын богатого киевского домовладельца, окончил юридический факультет Киевского университета. Член группы анархистов-коммунистов, с 1906 г. агент Киевского охранного отделения. 1 сентября 1911 г. смертельно ранил П. А. Столыпина. Был повешен

Бойсман Владимир Васильевич (1883–1930) — подполковник (1912), помощник начальника эвакуационного отдела санитарного управления штаба Северного флота (1916), таврический губернатор (конец января — май 1917 г.), умер в Финляндии

Боккаччо Джованни (1313–1375) — итальянский писатель и поэт

Бомпар Габриэль (урожд. Ле Барбье де Блиньере) — дочь банкира из Метца, жена М. Бомпара

Бомпар Морис (1854–1935) — посол Франции в России (1903–1908)

Бонапарт Иероним (Жером; 1784–1860) — младший брат императора Наполеона I, король Вестфалии

Бонапарт Клотильда (принцесса Савойская; 1843–1911) — дочь короля Виктора Эммануила II Савойского, с 1859 г. — жена сына Иеронима Бонапарта — Наполеона-Жозефа-Шарля-Поля

Бонапарт Матильда-Летиция-Вильгельмина, принцесса, графиня де Монфор, княгиня Сан-Донато (1820–1904) — дочь Жерома Бонапарта, была замужем за А. Н. Демидовым, князем Сан-Донато

Бонапарт Пьер-Наполеон (1815–1881) — сын Люсьена Бонапарта, двоюродный брат Наполеона III

Бонапарт Ш.-Л.-Н. — см.: Наполеон III

Боргезе, семья

Боргезе Х. — см.: Аппоньи де Надьи Х.

Бордоский, герцог — см.: Генрих де Бурбон, герцог Бордоский

Борис III (1894–1943) — принц Саксен-Кобург-Готский, царь Болгарии в 1918–1943 гг.

Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918) — лейб-медик императорского двора, домашний доктор царской семьи, член Главного управления Российского общества Красного Креста, член совета Императорского человеколюбивого общества, добровольно разделил участь царской семьи в ссылке и заключении. Расстрелян вместе с царской семьей

Боткина Александра Павловна (урожд. Третьякова; 1867–1959) — дочь мецената П. М. Третьякова, жена врача С. С. Боткина

Браницкая Софья Владиславовна (1821–1886), княжна — с 1841 г. жена князя Ливио III Одескальки. Бабушка ее графиня А. В. Браницкая и бабушка княгини Ю. Ф. Куракиной В. В. Голицына — родные сестры, урожд. Энгельгардт

Брасова Наталья Сергеевна (урожд. Шереметевская; 1880–1952), графиня — в первом браке Мамонтова, во втором Вульферт, морганатическая жена великого князя Михаила Александровича

Брассье де Сен-Симон-Валлад Иосиф (1798–1872), граф — прусский дипломат

Брассье де Сен-Симон-Валлад Мария Александровна (урожд. графиня Рибопьер; 1816–1882), графиня — жена прусского дипломата графа И. Б. де Сен-Симон-Валлада

Братиану — см.: Брэтиану Й.

Бреверн Егор Иванович (1807–1892) — тайный советник, с 1862 г. член комиссии по подготовке проекта судебной реформы, член Государственного совета (1877)

Бреверн-Делагарди Александр Иванович (1814–1890), граф — генерал от кавалерии (1869), генерал-адъютант (1856), был женат на М. А. Воейковой

Бридель Филипп (1757–1845) — пастор в Базеле, писатель и юрист

Бриньоле-Сале, семья

Бриньоле-Сале Антонио (1786–1863), маркиз — советник Наполеона I, посол короля Сардинии во Франции в 1815–1848 гг.

Брунов (Бруннов) Филипп Иванович (1797–1875), барон (граф с 1871 г.) — посланник в Лондоне (1840–1854), при Германском союзе (1855–1856), во Франции (1856–1857), в Лондоне (1858–1874)

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) — генерал, с начала Первой мировой войны — командующий 8-й армией, с марта 1916 г. — главнокомандующий Юго-Западным фронтом, верховный главнокомандующий (с мая по июль 1917 г.), в 1920 г. вступил в ряды Красной Армии

Брэтиану Йон (1864–1927) — румынский политик, министр общественных работ 1897–1899), иностранных дел (1901–1904), внутренних дел (1907–1909), председатель Совета министров (с 1908 г.)

Будберг Мария Петровна (урожд. Убри; 1819–1913), баронесса — жена барона А. Ф. Будберга, первая статс-дама императрицы Александры Федоровны

Буксгевден Карл Карлович (1855–1935), барон — дипломат, посол в Дании (с 1910 г.), шталмейстер, отец С. К. Буксгевден

Буксгевден Людмила Петровна (урожд. Осокина; 1858–1917), баронесса — жена барона К. К. Буксгевдена

Буксгевден Софья Карловна (Иза) (1884–1956), баронесса — дочь барона К. К. Буксгевдена и Л. П. Буксгевден, фрейлина императрицы Александры Федоровны. Разделила заключение царской семьи в Царском Селе, последовала за ней в ссылку, но была с ней разлучена. Эмигрировала, умерла в Англии

Булыгин Александр Григорьевич (1851–1919) — министр внутренних дел (с 20 января по 22 октября 1905 г.), член Государственного совета, в 1905 г. глава Особого совещания по выработке проекта закона об учреждении органа народного представительства. Статс-секретарь (1913), обер-шенк (1916), расстрелян большевиками

Бутенев Аполлинарий Петрович (1787–1866) — дипломат, действительный тайный советник, член Государственного совета (1855)

Бутенев Константин Аполлинарьевич (1848–1932) — капитан-лейтенант флота в отставке, в 1899 г. получил право именоваться графом Хрептовичем-Бутеневым

Бутенев Михаил Аполлинарьевич (1844–1897) — камергер, дипломат, посланник в Баварии, старший из братьев княгини М. А. Барятинской. В 1893 г. принял титул умершего бездетным дяди, графа М. И. Хрептовича, и стал именоваться графом Хрептовичем-Бутеневым

Бутенева Мария Иринеевна (урожд. графиня Хрептович; 1811–1890) — вторая жена А. П. Бутенева, мать княгини М. А. Барятинской

Бутурлин Александр Сергеевич (1845–1916), граф — правовед, писатель, революционер-народник

Бутурлин Дмитрий Сергеевич (1850–1917), граф — начальник 26-й пехотной дивизии (1903–1907), генерал от инфантерии (1916) в отставке, инспектор лечебных заведений Москвы, умер в эмиграции

Бутурлин Сергей Петрович (1803–1873), граф — генерал от инфантерии (1869), член Военного совета (1872)

Бутурлин Сергей Сергеевич (1842–1920), граф — генерал от инфантерии

Бутурлина Марья Сергеевна (урожд. княжна Гагарина; 1815–1902), графиня — фрейлина; супруга графа С. П. Бутурлина (с 1840 г.)

Бутурлина Софья Сергеевна (1848–1917), графиня — жена графа А. Л. Салтыкова

Бухмейер Федор Федорович (1866 — после 1917) — предводитель дворянства Зубцовского уезда Тверской губернии, председатель Зубцовской земской управы

Бьюкенен Джордж (1854–1924) — посол Англии в России (1910–1918)

Бюнтинг Николай Георгиевич (1861–1917), барон фон — гофмейстер, генерал-майор, архангельский (1904), эстляндский (1905–1906), тверской губернатор (1906–1917)

Бюффон Жорж-Луи Леклерк (1707–1788), граф де — французский естествоиспытатель, член Французской академии наук

Вагнер Рихард (1813–1883) — немецкий композитор

Валабрег А. — см.: Каталани А.

Валабрег Анжелика-Аделаида — см.: Кокошкина А.-А.

Валанс Пюльшери (урожд. Брюар де Жанлис; 1767–1847), графиня де — жена графа де Валанса

Валевски, княгиня — см.: Колонна-Валевски М.

Валленштейн Альбрехт (Войтех Вацлав; 1583–1634) — немецкий полководец времен Тридцатилетней войны

Валуев Петр Александрович (1815–1890), граф с 1880 г. — министр внутренних дел (1861–1868), министр государственных имуществ (1872–1879), председатель Комитета министров (1879–1881), писатель

Вальдек-Руссо Рене (1848–1904) — премьер-министр Франции (1899–1902)

Вальтер Жозефина — см.: Андре Ж.

Вальтер Луиза (1803 —?), графиня — племянница Ж. Кювье, жена барона Ж. Ф. Бартольди

Ванутелли Винченцо (1841–1900) — кардинал, церковный публицист, сторонник унии

Варавка Сергей Михайлович (1873 —?) — врач великого князя Петра Николаевича (с 1908 г.), затем почетный лейб-медик при Императорской главной квартире

Василий Новый (? — 944 или 952) — византийский подвижник, причисленный к лику святых

Васильев Александр Петрович (1867–1918) — протоиерей, служил в церкви Крестовоздвиженской общины сестер милосердия в Петербурге, проповедовал среди рабочих; законоучитель детей Николая II (с 1910 г.), духовник царской семьи (1914), первый настоятель Федоровского собора в Царском Селе. Расстрелян

Васильев Иосиф Васильевич (1821–1881) — протоиерей, бакалавр богословских наук. В 1846 г. священник посольской церкви в Париже, председатель учебного комитета Синода (с 1867 г.), член Императорского православного палестинского общества, полемизировал с католическими теологами в парижском журнале «L’union Chretienne». Законоучитель Е. А. Нарышкиной

Васильев Константин Васильевич — выпускник Петербургского университета, домашний учитель Е. А. Нарышкиной

Васильчиков Александр Илларионович (1818–1881), князь — экономист, публицист, земский деятель, предводитель дворянства Новгородской губернии

Васильчиков Петр Алексеевич (1829–1898) — чиновник особых поручений при министре внутренних дел; камергер, впоследствии гофмейстер; земский деятель

Васильчикова Александра Петровна (1861–1929) — дочь П. А. и Е. В. Васильчиковых; жена князя А. А. Ливена

Васильчикова Евгения Владимировна — см.: Орлова-Давыдова Е. В.

Васильчикова Евгения Петровна (1871–1924) — дочь П. А. Васильчикова и Е. В. Васильчиковой, жена князя А. М. Волконского

Васильчикова Екатерина Алексеевна (урожд. княжна Щербатова; 1818–1869), княгиня — жена князя И. И. Васильчикова

Васильчикова Екатерина Петровна (Катуся) (1865–1940) — фрейлина императрицы Александры Федоровны, дочь П. А. и Е. В. Васильчиковых, воспитывалась в монастыре у тетки М. В. Орловой-Давыдовой, была ее помощницей в Петербургской общине сестер милосердия во имя Христа Спасителя. В 1918 г. арестована, находилась в заключении, после освобождения жила у тетки в монастырской общине «Отрада и утешение» под Серпуховом, в 1927 г. была снова арестована, сослана в Тульскую область. Друг семьи Е. А. Нарышкиной (см.: Голицына И. Д. Воспоминания о России (1900–1932). М., 2005)

Васильчикова Мария Петровна (1865–1912) — дочь П. А. и Е. В. Васильчиковых, жена А. А. Стаховича

Васильчикова Ольга Петровна (1867–1931) — дочь П. А. и Е. В. Васильчиковых, жена князя С. Л. Урусова

Ватто Антуан (1684–1721) — французский живописец и рисовальщик

Вахтанг VI (1675–1737) — царь Грузинский, правил в Картли в 1703–1711 и в 1716–1724 гг., выехал в Россию в 1724 г.

Вебер Карл-Мария (1786–1826) — немецкий композитор

Веймарн Александр (Александр-Магнус-Фридрих) Петрович (1827–1905), барон — штабс-капитан лейб-гвардии Преображенского полка (1853), флигель-адъютант и старший адъютант Управления делами Императорской главной квартиры и Собственного е.и.в. конвоя (1857), полковник (1858), генерал-адъютант (1867), генерал от инфантерии (1882), с 1859 г. именовался князем Барклай-де-Толли-Веймарном

Веймарн Мария Логгиновна (урожд. баронесса Зедделер; 1825–1868), баронесса — жена барона А. П. Веймарна

Велёпольский Александр (1803–1877), маркиз Гонзаго-Мышковский — член Совета управления Царства Польского, министр народного просвещения (1862–1863), начальник гражданской администрации и вице-председатель Государственного совета Царства Польского

Верне Орас (1789–1863) — французский художник

Виардо Полина (урожд. Гарсиа; 1821–1910) — певица

Виардо, семья

Вид-Нейвидская Елизавета — см.: Елизавета, королева Румынии

Вид-Нейвидская Мария (урожд. принцесса Нассау; 1825–1902), княгиня — мать румынской королевы Елизаветы

Вид-Нейвидский Герман (1814–1864), князь — отец румынской королевы Елизаветы

Вид-Нейвидский Отто (1850–1862), принц — брат румынской королевы Елизаветы

Виельгорский Михаил Юрьевич (1788–1856), граф — гофмейстер, меценат, композитор, один из учредителей и первый директор Русского музыкального общества

Вижье — см.: Крувелли С.

Виктор Эммануил II (1820–1878) — король Пьемонта, Савойи и Сардинии (1849–1861), с 1861 г. король Италии

Виктор Эммануил III (1869–1947) — принц Неаполитанский, король Италии с 1900 по 1946 г., с 1896 г. был женат на черногорской принцессе Елене Николаевне

Виктория (1819–1901) — королева Великобритании (с 1837 г.)

Виктория, принцесса Прусская (1866–1929) — дочь германского императора Фридриха III и королевы Фредерики, в замужестве принцесса Шаумбург-Липпе, во втором браке — жена А. Зубкова

Вильгельм I Гогенцоллерн (1797–1888) — король Пруссии с 1862 г., германский император с 1871 г.

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941) — германский император с 1888 по 1918 г., сын императора Фридриха III, после революции 1918 г. эмигрировал в Голландию

Вильгельм Баденский (1829–1897) — принц, сын великого герцога Леопольда I Баденского и принцессы Софии Шведской, прусский генерал от инфантерии, был женат на Марии Максимилиановне Лейхтенбергской (с 1863 г.)

Вильсон Томас Вудро (1856–1924) — президент США (1913–1921)

Вильчевский Петр Алоизий Людвигович (1855–1934) — полковник (1905), чиновник дворцовой полиции (1907–1912). В 1917 г. дважды подвергался аресту. В начале 1920-х гг. — военный специалист в Красной Армии

Вильчковский Сергей Николаевич (1871–1934) — генерал-майор, помощник начальника Царскосельского дворцового управления, знаток древностей, автор путеводителя по Царскому Селу. Уполномоченный Всероссийского общества Красного Креста по Царскосельскому району; в военное время управлял лазаретами Царского Села, Павловска и окрестностей, в мае 1917 г. был уволен по болезни, уехал во Францию. Директор Русского дома в Сент-Женевьев-де-Буа

Винтергальтер Франц Ксавье (1806–1873) — французский живописец

Витгенштейн Л. И. — см.: Сайн-Витгенштейн Л. И.

Витгенштейн Э. Г. — см.: Сайн-Витгенштейн Э. Г.

Витковский Алексей Васильевич (1813 —?) — живописец, акварелист, с 1847 г. был в Париже учеником Верне, потом его помощником

Витте Сергей Юльевич (1849–1915), граф с 1905 г. — министр путей сообщения (1892), министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1905), председатель Совета министров (1905–1906), председатель Комитета финансов (1906–1915), член Государственного совета

Владимир (в миру Иван Петров; 1828–1897) — миссионер, магистр Киевской духовной академии, начальник Алтайской духовной миссии (с 1865 г.), митрополит Бийский (1880), епископ Томский (1883), Нижегородский, архиепископ Казанский (1892)

Владимир Александрович, великий князь (1847–1909) — третий сын Александра II, главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа в 1884–1905 гг., член Государственного совета, президент Академии художеств с 1876 г.

Власовский Александр Александрович (1842–1898) — московский обер-полицмейстер в 1891–1896 гг.

Вогюэ Эжен-Мельхиор (1848–1910), граф де — дипломат, секретарь французского посольства в Петербурге (1875–1882), путешественник, писатель, литературный критик (много писал о России и русской литературе), член Французской академии (1888)

Воейков Владимир Николаевич (1868–1942) — генерал-майор Свиты, дворцовый комендант (с 1913 г.), с 7 марта по сентябрь 1917 г. содержался под арестом в Петропавловской крепости, бежал из тюремной больницы. Умер во Франции. Автор мемуаров

Воейкова Александра Александровна (1817–1893) — фрейлина великой княгини Марии Николаевны

Воейкова Евгения Владимировна (Нини) (урожд. баронесса Фредерикс; 1867–1950) — жена В. Н. Воейкова

Волицкий — доктор в усадьбе Степановское в 1870 г.

Волконская Е. П. — см.: Васильчикова Е. П.

Волконская Елизавета Григорьевна (Лиза) (урожд. светлейшая княжна Волконская; 1838–1897), княгиня — дочь князя Г. П. Волконского и его первой жены — Марии Александровны, урожд. Бенкендорф; богослов и историк церкви. Автор книг «О церкви» (1888), «Церковное предание и русская богословская литература» (1898), исторического исследования «Род князей Волконских» (1900). Супруга М. С. Волконского. О ней оставил воспоминания ее сын (см.: Волконский С. М. Мои воспоминания. М., 1992. Т. 2. C. 118–137)

Волконская Елизавета Михайловна (1843–1921), княжна — дочь князя М. Д. Волконского и А. И. Волконской, с 1864 г. жена князя А. А. Куракина

Волконская Мария Александровна (урожд. графиня Бенкендорф; 1820–1880), княгиня — дочь графа А. Х. Бенкендорфа и М. А. Донец-Захаржевской; первая жена (с 1838 г.) светлейшего князя Г. П. Волконского — помощника попечителя Петербургского учебного округа, гофмейстера, мать княгини Е. Г. Волконской

Волконская Мария Николаевна (урожд. Раевская; 1805–1863), княгиня — супруга декабриста князя С. Г. Волконского

Волконский Владимир Михайлович (1868–1953), князь — сын княгини Е. Г. Волконской, егермейстер, товарищ председателя Государственной думы III и IV созывов, товарищ министра внутренних дел (1915–1916), предводитель дворянства Петроградской губернии (1917), эмигрировал

Волконский Лев Михайлович (1754–1792), князь — сын князя М. Н. Волконского

Волконский Михаил Сергеевич (1832–1909), князь — сын декабриста С. Г. Волконского и его жены М. Н. Волконской, родился на Петровском заводе, записан в заводские крестьяне, в 1856 г. получил права дворянства и княжеское достоинство, служил по ведомству Министерства народного просвещения, с 1876 г. попечитель Петербургского учебного округа, с 1882 г. — товарищ министра народного просвещения, сенатор (1885), обер-гофмейстер (1890), член Государственного совета (1896)

Волконский Павел Михайлович (1763–1808), князь — сын князя М. Н. Волконского, брат княжны А. М. Волконской, в замужестве княгини Прозоровской

Волконский Сергей Григорьевич (1788–1865), князь — участник войн против Наполеона (1806–1807) и турецкой кампании (1810–1811), флигель-адъютант Александра I, участник войны 1812 г. и заграничных походов 1813–1815 гг., генерал-майор, декабрист. По амнистии 26 августа 1856 г. ему разрешили вернуться из ссылки, было возвращено дворянство, но не княжеский титул

Волынские — семья великого князя Николая Константиновича

Волынский Артемий Петрович (1689–1740) — кабинет-министр императрицы Анны Иоанновны (с 1738 г.), по инициативе Бирона был обвинен в заговоре и казнен

Вольтер (наст. имя и фамилия Франсуа-Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель и философ

Воронцов Михаил Семенович (1782–1856), светлейший князь — генерал-фельдмаршал, новороссийский и бессарабский генерал-губернатор (1823–1844), наместник на Кавказе (1844–1854)

Воронцов-Дашков Александр Илларионович (Сашка) (1881–1938), граф — флигель-адъютант, полковник лейб-гвардии Гусарского его величества полка

Воронцов-Дашков Иван Илларионович (старший) (1790–1854), граф — дипломат, член Государственного совета, обер-церемониймейстер

Воронцов-Дашков Иван Илларионович (младший) (1868–1897), граф — флигель-адъютант, ротмистр, сын графа И. И. Воронцова-Дашкова и его жены Е. А. Воронцовой-Дашковой; был женат на В. Д. Орловой

Воронцов-Дашков Илларион Иванович (1837–1916), граф — генерал-майор Свиты, генерал-адъютант, министр двора (1881–1897), наместник на Кавказе (1905–1915)

Воронцова-Дашкова Александра Кирилловна (урожд. Нарышкина; 1817–1856), графиня — в первом браке жена графа Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова (старшего), во втором — барона де Пуайи (о ней см.: Нарышкин А. К. В родстве с Петром Великим. Нарышкины в истории России. М., 2005. С. 430–438)

Воронцова-Дашкова Анна Ильинична (урожд. княжна Чавчавадзе; 1891–1941), графиня — жена А. И. Воронцова-Дашкова

Воронцова-Дашкова Варвара Давыдовна (урожд. Орлова; 1870–1915), графиня — жена графа Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова (младшего)

Воронцова-Дашкова Елизавета Андреевна (урожд. графиня Шувалова; 1845–1924), графиня — жена графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова

Воронцова-Дашкова И. И. — см.: Паскевич-Эриванская И. И.

Воронцовы-Дашковы, семья

Ворошнин Константин — конторский писарь, учитель школы в Степановском

Врайлас-Арменис Петрос (1812–1884) — историк философии, дипломат и политик, греческий посол в России (1874–1881), в Лондоне (с 1882 г.)

Вреден Роман Романович (1867–1934) — хирург, директор первого в России ортопедического института, открытого в 1906 г. в Петербурге

Всеволод Иоаннович, князь императорской крови (1914–1973) — сын князя императорской крови Иоанна Константиновича и великой княгини Елены Петровны

Вырубов Александр Васильевич (1880–1919) — сын статского советника В. Н. Вырубова и княжны Е. А. Львовой, лейтенант флота, муж А. А. Танеевой, полоцкий уездный предводитель дворянства, расстрелян

Вырубов Василий Васильевич (1879–1963) — брат А. В. Вырубова, окончил Петербургский университет, с 1902 г. жил в имении Колтовское Пензенской губернии, член губернской земской управы (1905–1911), товарищ министра внутренних дел Временного правительства князя Г. Е. Львова (1917), помощник генерала М. В. Алексеева (1917), умер в Париже

Вырубова Анна Александровна (урожд. Танеева; 1884–1964) — фрейлина (с 1903 г.), с 1904 г. ближайшая подруга императрицы Александры Федоровны, в 1907 г. вышла замуж за А. В. Вырубова, но через год разошлась с ним, поклонница Распутина, после ареста (1917) и освобождения эмигрировала, постриглась в монахини, похоронена в Хельсинки

Вырубова Мария Александровна (1912–2000) — дочь А. В. Вырубова и М. А. Киреевой, жена князя К. А. Горчакова

Вырубова Ольга Александровна (1916–1969) — дочь А. В. Вырубова и М. А. Киреевой, жена графа С. М. Толстого

Вюртембергская Ф.-Ш.-М., принцесса — см.: Елена Павловна, великая княгиня

Вяземская А. П. — см.: Сипягина А. П.

Вяземская Вера Федоровна (урожд. княжна Гагарина; 1790–1886), княгиня — жена князя П. А. Вяземского

Вяземская Е. П. — см.: Шереметева Е. П.

Вяземская Марья Аркадьевна (урожд. Столыпина; 1819–1889), княгиня — фрейлина, статс-дама, в первом браке жена И. А. Бека, во втором — князя П. П. Вяземского

Вяземские, семья

Вяземский Борис Леонидович (1883–1917), князь — камер-юнкер (1912), усманский уездный предводитель дворянства, председатель Тамбовского губернского земского собрания (1917), историк, естествоиспытатель

Вяземский Дмитрий Леонидович (1884–1917), князь — офицер лейб-гвардии Конного полка, позднее гласный Петербургской городской думы, Усманского уездного земского собрания. Начальник полевого госпиталя, организованного на личные средства (1914), во время Февральской революции 2 марта 1917 г. был ранен случайной пулей в Петрограде, умер от потери крови

Вяземский Леонид Дмитриевич (1848–1909), князь — флигель-адъютант (с 1875 г.), участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., астраханский губернатор (1888), начальник Главного управления уделов (1890), генерал от кавалерии, член Государственного совета (1899)

Вяземский Павел Петрович (1820–1888), князь — камергер, историк, литератор, начальник Главного управления по делам печати (1881–1883), сенатор

Вяземский Петр Андреевич (1792–1878), князь — поэт, литературный критик, товарищ министра народного просвещения (1856–1858), обер-шенк при дворе императрицы Марии Александровны

Вячеслав Константинович, великий князь (1862–1879) — младший сын великого князя Константина Николаевича и великой княгини Александры Иосифовны, умер от чахотки

Гагарин Павел Павлович (1789–1872), князь — председатель Комитета министров с 1864 г.

Гагарин Петр Дмитриевич (1827–1888), князь — адъютант фельдмаршала А. И. Барятинского

Гагарина Анастасия Александровна (урожд. графиня Стенбок-Фермор; 1837–1891), княгиня — жена князя П. Д. Гагарина

Гагарины, семья

Галахов Алексей Дмитриевич (1809–1892) — педагог и историк литературы, писатель

Галифе Гастон (1830–1909), маркиз де, князь де Мартиг — французский генерал, отличился особой жестокостью при подавлении Парижской коммуны, военный губернатор Парижа (1880), военный министр (1899–1900)

Галифе Флоранс-Джорджина (урожд. Лаффит; 1842–1897), маркиза де — с 1859 г. жена Гастона Галифе, в 1891 г. развелась с ним

Галкин-Враский Михаил Николаевич (1834–1916) — начальник Главного тюремного управления (1879–1896) Министерства внутренних дел, член Государственного совета (1896), статс-секретарь (1904)

Гальера Андреа (1831–1847), герцог — сын М. и Р. Гальера

Гальера Мария (урожд. маркиза Бриньоле-Cале; 1812–1888), маркиза де Феррари, княгиня Лучедио, герцогиня — жена Рафаэля Феррари, герцога Гальера

Гальера Рафаэль (1803–1876), герцог — муж герцогини М. Гальера

Гамбетта Леон (1838–1882) — французский министр внутренних дел в правительстве национальной обороны (1871–1872), премьер-министр и министр иностранных дел (1881–1882)

Ганике Александр Богданович (1836–1923) — генерал-майор, ботаник и зоолог, педагог, воспитатель принца Петра Александровича Ольденбургского. Преподавал в Николаевском кадетском корпусе (1900-е гг.)

Гапон Георгий Аполлонович (1870–1906) — священник, организатор «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» (1904), инициатор шествия 9 января 1905 г. к Зимнему дворцу для вручения Николаю II петиции от рабочих; бежал за границу, был лишен сана, в октябре 1905 г. вернулся в Россию, 28 марта 1906 г. за связь с охранкой приговорен эсерами к смертной казни и повешен

Гарибальди Джузеппе (1807–1882) — итальянский революционер, борец за освобождение и объединение Италии

Гассер Рудольф (1829–1904), барон фон — баварский посланник в России (1883–1903)

Гаузер Гаспар (ок. 1812–1833) — таинственный найденыш, объявившийся в Нюрнберге в 1828 г., который затем был убит

Гаусман — см.: Осман Э.-Ж.

Гебель Александр Александрович — полковник лейб-гвардии Московского полка, штаб-офицер для поручений при гофмаршальской части

Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770–1831) — немецкий философ

Гедройц Вера Игнатьевна (1870–1932), княжна — доктор медицины, главный врач и хирург Дворцового госпиталя Царского Села (1914–1917), поэтесса и писательница

Гельмерсен Эмма Романовна (урожд. фон Рейтерн; 1813–1875), баронесса — жена П. П. фон Гельмерсена, воспитателя великих князей Михаила и Николая Николаевичей, придворная дама великой княгини Елены Павловны

Гендриков Степан Александрович (1832–1901), граф — камер-юнкер, обер-форшнейдер (1892)

Гендрикова Анастасия Васильевна (Настенька) (1886–1918), графиня — фрейлина, дочь обер-церемониймейстера графа В. А. Гендрикова и его жены С. П. Гендриковой, добровольно поехала в ссылку с царской семьей, убита большевиками в Перми

Гензельт Адольф Львович (1814–1889) — пианист, композитор и педагог, в 1887–1888 гг. профессор Петербургской консерватории

Геннади Григорий Николаевич (1826–1880) — библиограф, библиофил и историк литературы

Геннади Е. А. — см.: Куракина Е. А.

Генрих IV Наваррский (1553–1610) — король Наварры (с 1572 г.), Франции (с 1589 г.)

Генрих Альберт Вильгельм, принц Прусский (1862–1929) — брат императора Вильгельма II, адмирал, был женат на Ирэне, принцессе Гессенской и Рейнской

Генрих де Бурбон, герцог Бордоский, граф де Шамбор (1820–1883) — сын Шарля-Фердинанда де Бурбона, герцога Беррийского, законный претендент на французский престол, после 1830 г. жил в эмиграции, в 1843 г. принял имя Генриха V

Генрих Орлеанский (1822–1897), герцог Омальский — пятый сын французского короля Луи-Филиппа

Георг I (1845–1913) — принц датский, второй сын короля Дании Христиана IX, король Греции в 1863–1913 гг. Убит террористом. Был женат на великой княгине Ольге Константиновне

Георг V (1865–1936) — король Великобритании с 1910 г.

Георг Донатус, наследный великий герцог Гессенский и Рейнский (1906–1937) — сын Эрнста-Людвига, великого герцога Гессенского и Рейнского, и его второй жены Элеоноры, урожденной принцессы Сольмс-Гогенсольмс-Лих

Георгий Александрович, великий князь (1871–1899) — второй сын императора Александра III, цесаревич с 1894 г., умер от туберкулеза

Георгий Константинович, князь императорской крови (1903–1938) — младший сын великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны, умер в эмиграции

Георгий Михайлович, великий князь (1863–1919) — сын великого князя Михаила Николаевича; генерал-лейтенант, генерал-адъютант, управляющий Русским музеем, председатель Императорского Русского генеалогического общества, расстрелян

Герингер Мария Федоровна (урожд. Аделунг), графиня — камер-фрау императрицы Александры Федоровны

Гермоген (ок. 1530–1612) — патриарх Московский

Герцен Александр Иванович (1812–1870) — писатель, публицист, издатель газеты «Колокол» (1857–1867), выходившей в Лондоне

Герценцвейг (Герштенцвейг-Енчминский) Александр Данилович (1818–1861) — генерал-адъютант, генерал-лейтенант, варшавский военный губернатор (1861)

Гессе Илларион Петрович (1890–1915) — сын П. П. Гессе и М. Н. Козляниновой, окончил Морской кадетский корпус (1911), прапорщик лейб-гвардии Преображенского полка, погиб в бою

Гессе Петр Павлович (1846–1905) — генерал-лейтенант (1897), генерал-адъютант (1897), дворцовый комендант (1896–1905)

Гетте Рене-Франсуа (1816–1892) — католический священник, в 1862 г. в Париже перешедший в православие, известен литературной дискуссией с В. С. Соловьевым о католицизме

Гёте Иоганн Вольфганг фон (1749–1832) — немецкий поэт и мыслитель

Гизо Франсуа (1787–1874) — французский историк и политический деятель последних лет царствования Луи-Филиппа: министр внутренних дел, просвещения, иностранных дел, премьер-министр (1847–1848)

Гинденбург Пауль фон (1847–1834) — немецкий генерал-фельдмаршал, начальник Генштаба, президент Германии (1925–1934)

Глинка Михаил Иванович (1804–1857) — композитор

Глюк Кристоф-Виллибальд (1714–1787) — немецкий композитор

Гнедич Николай Иванович (1784–1833) — поэт, переводчик

Гогенлоэ-Шиллингсфюрст Густав-Адольф (1823–1896), князь — кардинал (1866)

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852) — писатель

Голенищев-Кутузов Александр Васильевич (1846–1897), граф — генерал-майор, генерал-адъютант, гофмаршал

Голенищев-Кутузов Василий Павлович (1803–1873), граф — генерал-майор Свиты, военный представитель при короле Пруссии

Голенищев-Кутузов Михаил Илларионович (1745–1813), князь, с 1812 г. светлейший князь Гленищев-Кутузов-Смоленский — фельдмаршал

Голенищева-Кутузова Аглаида Васильевна (1853–1915), графиня — камер-фрейлина императрицы Марии Федоровны

Голенищева-Кутузова Дарья Михайловна (1788–1854), княжна — жена обер-гофмейстера Ф. П. Опочинина

Голенищева-Кутузова Мария Васильевна (1851–1915), графиня — камер-фрейлина императрицы Марии Федоровны

Голенищева-Кутузова Софья Александровна (урожд. графиня Рибопьер; 1813–1881), графиня — жена графа В. П. Голенищева-Кутузова

Голенищевы-Кутузовы, семья

Голицын Августин Петрович, князь (1823–1875) — писатель, переводчик на французский язык произведений А. С. Пушкина, А. К. Толстого и др., католический миссионер, сторонник единения католической и православной церквей. Был женат на Луизе де Ла Рош Эймон

Голицын Александр Борисович (1792–1865), князь — участник войны 1812 г., адъютант М. И. Кутузова, саратовский губернатор (1826–1830), владимирский губернский предводитель дворянства, брат княгини Е. Б. Куракиной

Голицын А. Ф. — см.: Голицын-Прозоровский А. Ф.

Голицын Александр Владимирович (1826–1864), князь — полковник, адъютант графа М. С. Воронцова, участник Крымской войны, сын князя В. С. Голицына и его жены — княгини П. Н. Голицыной

Голицын Андрей Августинович (1867–1936?), князь — капитан 2-го ранга в отставке; был женат на княжне Л. В. Барятинской, умер в Ницце

Голицын Андрей Борисович (1791–1861), князь — участвовал в Бородинском сражении, флигель-адъютант императора Александра I (1818), генерал-майор (1828); брат княгини Е. Б. Куракиной

Голицын Борис Августинович (1855–1916), князь — дипломат, сотрудник русского посольства в Берне

Голицын Борис Федорович (1821–1898), князь — генерал-майор Свиты (с 1861 г.), генерал-лейтенант (с 1873 г.), обер-егермейстер (с 1881 г.), брат княгини Ю. Ф. Куракиной, дядя Е. А. Нарышкиной

Голицын Владимир Дмитриевич (1815–1888), светлейший князь — генерал от кавалерии, флигель-адъютант императора Николая I (1844), генерал-адъютант императора Александра II (1864), обер-шталмейстер (с 1877 г.)

Голицын Григорий Сергеевич (Гри-Гри) (1838–1907), князь — окончил Пажеский корпус и Николаевскую академию Генштаба, корнет лейб-гвардии Гусарского полка (1856), впоследствии сенатор (1885), член Государственного совета (1893), генерал от инфантерии (1896), главноначальствующий гражданской частью и главнокомандующий на Кавказе (1896–1904); сын князя С. Г. Голицына

Голицын Давид Федорович (1817–1855) — камер-юнкер, надворный советник, состоял при русской миссии в Константинополе (в 1844 г.), дядя Е. А. Нарышкиной

Голицын Дмитрий Владимирович (1771–1844), князь (с 1841 г. светлейший князь) — генерал от кавалерии (1814), московский генерал-губернатор с 1820 г., член Государственного совета (1821)

Голицын Иван Михайлович (1835–1896), князь — гофмаршал (1863), вице-президент Московской дворцовой конторы, почетный секретарь при ордене Святой Екатерины

Голицын Константин Федорович (1819–1884), князь — штабс-ротмистр, брат княгини Ю. Ф. Куракиной, дядя Е. А. Нарышкиной. Был женат на М. Бланшар де Ла Бордери

Голицын Михаил Александрович (1804–1860), князь — состоял при дипломатической миссии во Флоренции (с 1824 г.), затем в Риме (с 1836 г.), посланник в Испании (1855), церемониймейстер (1855), камергер (1857), создатель общедоступного Голицынского музея; первый муж графини фон-дер М. И. Остен-Сакен

Голицын Николай Борисович (1794–1866), князь — полковник, музыкант (виолончелист), богослов; переводчик (перевел на французский язык стихотворение А. С. Пушкина «Клеветникам России» и поэму «Бахчисарайский фонтан»). Брат княгини Е. Б. Куракиной

Голицын Николай Дмитриевич (1850–1925), князь — председатель Совета министров (с 12 января по 12 марта 1917 г.), арестован, находился в Петропавловской крепости (с 4 по 13 марта 1917 г.), после освобождения жил в Петрограде и занимался сапожным ремеслом, арестован и расстрелян

Голицын Петр Алексеевич (1792–1842), князь — ротмистр, участник войны 1812 г.; был женат на Е. А. Золотницкой, перешел в католичество (с 1820 г.), уехал с семьей во Францию (1837)

Голицын Сергей Августинович (1861–1871), князь — сын князя А. П. Голицына

Голицын Сергей Григорьевич (Фирс) (1803–1868), князь — камер-юнкер (1826), капитан в отставке с 1837 г.; писатель, музыкант, был женат на графине М. И. Езерской

Голицын Сергей Михайлович (1774–1859), князь — камергер (1796), почетный опекун, попечитель и главный директор Голицынской больницы (с 1807 г.), попечитель Московского учебного округа (с 1830 г.), председатель Московского опекунского совета (с 1830 г.), член Государственного совета (1837)

Голицын Сергей Федорович (младший) (1812–1849), князь — подпрапорщик Преображенского полка, корнет (1834), затем поручик (1835) Кавалергардского полка, сражался на Кавказе против горцев в Кабардинском егерском и Сводном конно-казачьем полку, штаб-ротмистр (1838), с 1840 г. в отставке, в 1847 г. женился на княжне О. А. Щербатовой. Дядя Е. А. Нарышкиной

Голицын Степан Августинович (1853–1885), князь — сын князя А. П. Голицына

Голицын Федор Александрович (1808–1848), князь — сын посла в Риме князя А. М. Голицына, дипломат, состоял при миссии в Риме (с 1833 г.), коллежский асессор, принял католичество, в 1845 г. за отказ вернуться на родину был лишен русского подданства и заочно приговорен к каторге. Участвовал в освободительном движении Италии, похоронен как ее национальный герой

Голицын Федор Сергеевич (1781–1826), князь — сын князя С. Ф. Голицына (старшего) и В. В. Энгельгардт, егермейстер (с 1817 г.), был женат на княжне А. А. Прозоровской. Дед Е. А. Нарышкиной

Голицын Юрий Николаевич (1823–1872), князь — камергер, был причислен к Министерству внутренних дел (1858); хоровой дирижер, музыкальный критик и композитор. Организовал хоровую капеллу из крепостных, затем хор в Ярославле, с которыми гастролировал по России

Голицына Александра Владимировна (1831–1900), княжна — дочь князя В. С. Голицына и его жены княгини П. Н. Голицыной, основательница Скорбященского женского монастыря в Москве, где была похоронена

Голицына Анна Александровна (урожд. княжна Грузинская; 1763–1822), княгиня — дочь князя Александра Бакаровича, царевича Грузинского, и княжны Д. А. Меншиковой. Жена князя Бориса Андреевича Голицына

Голицына Анна Александровна (урожд. княжна Прозоровская; 1782–1863), княгиня — дочь генерал-фельдмаршала князя А. А. Прозоровского, фрейлина. Супруга князя Ф. С. Голицына. Бабка Е. А. Нарышкиной

Голицына Варвара Васильевна (урожд. Энгельгардт; 1757–1815), княгиня — племянница князя Г. А. Потемкина, переводчица и писательница, супруга князя С. Ф. Голицына. Прабабка Е. А. Нарышкиной

Голицына Варвара Григорьевна (1802–1873), княжна — жена графа Э.-О. Шуазель-Гуфье

Голицына Вера Аркадьевна (урожд. Столыпина; 1821–1853), княгиня — фрейлина (с 1839 г.), супруга (с 1846 г.) князя Д. Ф. Голицына. Умерла от чахотки

Голицына Е. Б. — см.: Куракина Е. Б.

Голицына Мария Александровна (урожд. графиня Борх; 1837–1903), княгиня — гофмейстерина двора великой княгини Елизаветы Федоровны (1886–1891); жена гофмейстера князя П. А. Голицына. Перейдя в католичество, оставила службу при дворе

Голицына Мария Ивановна (урожд. Похвиснева; 1831–1896), княгиня — жена князя А. В. Голицына, во время Крымской войны работала в Севастополе в качестве сестры Крестовоздвиженской общины. Второй муж — дипломат К. М. Веригин

Голицына Мария Ивановна (урожд. графиня Езерская; 1816–1881), княгиня — супруга князя С. Г. Голицына

Голицына Мария Михайловна (урожд. Пашкова; 1836–1910), светлейшая княгиня — обер-гофмейстерина императрицы Александры Федоровны; жена обер-шталмейстера светлейшего князя В. Д. Голицына

Голицына Мария Сергеевна (1841–1896), княжна — дочь князя С. Г. Голицына и М. И. Голицыной, жена графа Ф.-Ф. Румерскирха

Голицына Ольга Алексеевна (урожд. княжна Щербатова; 1822–1879), княгиня — дочь московского генерал-губернатора князя А. Г. Щербатова и С. С. Щербатовой, супруга князя С. Ф. Голицына (младшего)

Голицына Прасковья Николаевна (урожд. Матюнина; 1798–1881), княгиня — жена князя В. С. Голицына, свекровь княгини М. И. Голицыной

Голицына София Августиновна (1858–1883), княжна — в 1875 г. вышла замуж за герцога Поля де Шона

Голицына Эльжбета (Елизавета Антоновна; урожд. Золотницкая (Злотницкая); 1800–1866) — жена князя П. А. Голицына, мать князя А. П. Голицына

Голицына Юлия Сергеевна (1840–1914), княжна — дочь князя С. Г. Голицына и М. И. Голицыной; жена К. Горского

Голицын-Прозоровский Александр Федорович (1810–1898), князь — флигель-адъютант (1843), ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка, командир Конногвардейского полка, генерал-майор Свиты (1849), генерал-лейтенант (1857), камергер, статс-секретарь для принятия прошений, член Государственного совета (1858). В 1852 г. получил дозволение к своей фамилии присоединить фамилию деда. Был женат на княжне М. А. Львовой. Дядя Е. А. Нарышкиной

Голицына-Прозоровская Анна Александровна (1851–1921), княжна — жена В. М. Горяинова, умерла в тюрьме в Москве

Голицына-Прозоровская Мария Александровна (урожд. княжна Львова; 1826–1901), княгиня — жена князя А. Ф. Голицына-Прозоровского

Голицына-Прозоровская Мария Александровна (1855–1931), княжна — жена князя Г. Г. Гагарина

Голицына-Прозоровская Ольга Александровна (1857–1879), княжна

Головин Федор Александрович (1867–1937) — земский деятель, один из основателей партии кадетов, председатель II Государственной думы, комиссар Временного правительства по ведомству бывшего Министерства двора и уделов (с февраля 1917 г.). C октября 1917 г. работал в советских учреждениях, репрессирован

Голохвастов Павел Дмитриевич (1839–1892) — историк, сотрудник славянофильских изданий

Голохвастова Екатерина Петровна — фрейлина, затем гофмейстерина великой княгини Екатерины Михайловны, дочь цензора П. В. Голохвастова

Гончаров Иван Александрович (1812–1891) — писатель

Гордеева Валентина Сергеевна (урожд. Ушакова; 1862–1931) — вдова шталмейстера Н. Н. Гордеева, помощница настоятельницы, а в 1918 г. настоятельница Марфо-Мариинской обители

Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) — сенатор, член Государственного совета (1885), министр внутренних дел (1895–1899), председатель Совета министров (апрель — июнь 1906 г.; январь 1914 г. — январь 1916 г.)

Горчаков Александр Михайлович (1798–1883), светлейший князь — дипломат, министр иностранных дел (1856–1882), государственный канцлер (с 1867 г.)

Горчаков Дмитрий Сергеевич (1828–1907), князь — участник обороны Севастополя (1855), адъютант Александра II, шталмейстер, в отставке с 1867 г. Муж В. И. Бек

Горчаков Константин Александрович (1841–1926), князь — сын канцлера А. М. Горчакова, шталмейстер

Горчаков Михаил Дмитриевич (1793–1861), князь — генерал от артиллерии, главнокомандующий действующей армией в Крыму в 1855 г., наместник в царстве Польском с 1856 г. Был женат на А. Н. Бахметевой

Горчаков Сергей Дмитриевич (1861–1927), князь — церемониймейстер (1896), вятский (1906–1909), затем калужский (1909–1915) губернатор, после 1917 г. арестован и сослан в Тобольскую губернию, где умер от тифа. Был женат трижды: на княжне С. Д. Голицыной (с 1885 г. до развода в 1898 г.), на графине А. Е. Комаровской, на Л. Н. Веселкиной (женился в ссылке, разведен в 1925 г.)

Горчакова Агафоклея (Агафья) Николаевна (урожд. Бахметева; 1802–1888), княгиня — жена генерала князя М. Д. Горчакова

Горчакова Анна Евграфовна (урожд. графиня Комаровская; 1874–1918), княгиня — вторая супруга князя С. Д. Горчакова, была арестована в 1918 г. и застрелена «при попытке к бегству»

Горчакова Варвара Михайловна (1824–1901), княжна — дочь князя М. Д. Горчакова, жена В. Н. Панкратьева

Горчакова В. И. — см.: Бек В. И.

Горчакова Мария Михайловна (урожд. Стурдза; 1849–1905), княгиня — жена шталмейстера К. А. Горчакова

Горчакова Наталья Михайловна (1827–1889), княжна — дочь князя М. Д. Горчакова, жена А. Д. Столыпина, мать П. А. Столыпина

Горчакова Ольга Михайловна (1837–1926), княжна — дочь князя М. Д. Горчакова, замужем за Ф. К. Мейендорфом

Горчакова С. М. — см.: Стааль С.М

Горчакова Софья Дмитриевна (урожд. княжна Голицына; 1863–1930), княгиня — первая жена князя С. Д. Горчакова 62, 492.

Граббе Александр Николаевич (1864–1947), граф — адъютант великого князя Михаила Николаевича (1897–1910), генерал-майор Свиты (1914), в 1914–1917 гг. — командир Собственного е.и.в. конвоя

Грамон Аглая (1825–1871), герцогиня де — дочь Антуана и Иды де Грамон

Грамон Леонтина (1829–1897), герцогиня де — дочь Антуана и Иды де Грамон

Грахам С. — см.: Грэм С.

Грегоровиус Фердинанд (1821–1891) — немецкий историк

Григорий IV (в миру Гантос Георгий Хаддад; 1859–1928) — патриарх Антиохийский (1906–1928)

Григорьев Александр Владимирович — товарищ председателя Царскосельского отделения комитета Императорского человеколюбивого общества

Гримальди Альберт I, князь Монако (1848–1922)

Гримальди Луи II, принц Монако (1870–1949)

Грот Константин Карлович (1815–1897) — главноуправляющий Собственной е.и.в. канцелярией по учреждениям императрицы Марии (1882–1885)

Грузинская Дарья Александровна (урожд. княжна Меншикова; 1747–1817), княгиня — жена князя А. Б. Грузинского, мать княгини А. А. Голицыной — прабабки Е. А. Нарышкиной

Грузинский Александр Бакарович (1726–1791), князь — сын Бакара Вахтанговича, царевича Грузинского, и княгини Анны Георгиевны, урожденной Эристовой, отец княгини А. А. Голицыной — прабабки Е. А. Нарышкиной

Грэм Стивен (1884–1975) — английский писатель и путешественник, книги которого посвящены истории России, нравам и обычаям ее народов, в том числе и религиозной жизни

Гумилевский Александр Васильевич (1830–1869) — священник, магистр Петербургской духовной академии, писатель, проповедник, основатель воскресных школ в Петербурге и Крестовоздвиженской общины сестер милосердия

Гуммель Йохан (1778–1837) — австрийский композитор и пианист-виртуоз

Гуно Шарль (1818–1893) — французский композитор

Гурий (в миру Григорий Платонович Карпов; 1814–1882) — иеромонах, архимандрит (с 1851 г.), сотрудник (с 1839 г.), затем глава духовной миссии в Пекине (1856–1865), настоятель русской посольской церкви в Риме (январь — июль 1866 г.), епископ Чебоксapский (1866), епископ (1867), затем архиепископ (1881) Таврический

Гурко Иосиф Владимирович (1828–1901) — герой Русско-турецкой войны, генерал-адъютант, генерал от кавалерии (1877), в 1879–1880 гг. временный петербургский генерал-губернатор, командующий войсками Одесского военного округа и одесский генерал-губернатор (1882–1883), командующий войсками Варшавского военного округа и варшавский генерал-губернатор (1883–1894), генерал-фельдмаршал (1894)

Гурко Мария Андреевна (урожд. графиня Салиас де Турнемир; 1842–1906) — жена И. В. Гурко

Гусева Елизавета Алексеевна — домашняя учительница в семье князей Куракиных

Гучков Александр Иванович (1862–1936) — член Государственного совета и депутат III Государственной думы, ее председатель в 1910–1911 гг., глава партии «Союз 17 октября», военный и морской министр Временного правительства (со 2 марта по 30 апреля 1917 г.)

Гюго Виктор (1802–1885) — французский писатель

Дагмара, датская принцесса — см.: Мария Федоровна

Данзас Юлия Николаевна (1879–1942), баронесса — фрейлина императрицы Александры Федоровны (с 1897 г.), директриса Петербургского дамского тюремного комитета (1915), помощница Е. А. Нарышкиной в Школе Императорского женского париотического общества (1915); историк, католическая монахиня (1922), богослов, публицист. Арестована (1923), содержалась в Бутырской тюрьме вместе с внучкой Е. А. Нарышкиной И. Д. Татищевой (1924), затем в иркутской тюрьме, в Соловецком лагере (1928–1932), эмигрировала в Берлин, умерла в Риме

Делькассе Теофиль (1852–1923) — министр иностранных дел Франции (1898–1905, 1914–1915)

Делянов Иван Давыдович (1818–1897), граф с 1888 г. — министр народного просвещения (1882–1897)

Демидов Анатолий Николаевич (1812–1870), князь Сан-Донато — дипломат, меценат и коллекционер, в 1841 г. женился на принцессе Матильде Бонапарт — дочери Жерома Бонапарта и племяннице Наполеона I

Демидов Павел Николаевич (1798–1840) — егермейстер, первый муж А. К. Шернваль

Демидов Павел Павлович (1839–1885), князь Сан-Донато (с 1872 г.) — промышленник, дипломат, егермейстер, киевский городской голова (1871–1874), коллекционер, чрезвычайный уполномоченный от Общества Красного Креста. Был женат на княжне М. Э. Мещерской, вторым браком — на Е. П. Трубецкой

Демидов Платон Александрович (1840–1892) — прокурор Московского губернского суда

Демидов Элим Павлович (1868–1943), князь Сан-Донато — был усыновлен промышленником и меценатом Ю. С. Нечаевым-Мальцовым (после смерти отца П. П. Демидова в 1885 г.), дипломат, служил при посольствах в Лондоне, Мадриде, Копенгагене, Вене, Париже, посланник в Греции, егермейстер

Ден Юлия Александровна (Лили) (урожд. Селим-Бек-Смольская; 1880–1963), баронесса — жена капитана I ранга, командира крейсера «Варяг» К. А. фон Дена, фрейлина и друг императрицы Александры Федоровны, поклонница Распутина, была арестована, но отпущена по разрешению Керенского. Умерла в эмиграции. Автор мемуаров

Деревенько (Деревенко) Владимир Николаевич (1879–1936) — доктор медицины, почетный лейб-хирург, добровольно последовал за царской семьей в Тобольск, избежал гибели, руководил клиникой при Пермском университете, репрессирован

Дерингер — см.: Дирингер Ф.-К.

Дёрнов Александр Александрович (1857–1923) — священник, настоятель Петропавловского собора в Петербурге (с 1899 г.), с 1915 г. заведующий придворным духовенством и протопресвитер, отстранен от должности Временным правительством 14 апреля 1917 г.

Джамбакуриан-Орбелиани Вера Владимировна (урожд. графиня Клейнмихель; 1877–1948), княгиня — жена князя Д. И. Джамбакуриан-Орбелиани; после развода вышла замуж за В. Н. Шебеко, с 1919 г. в эмиграции. Оставила мемуары

Джунковский Владимир Федорович (1865–1938) — адъютант великого князя Сергея Александровича (1891–1905), московский вице-губернатор (1905), затем губернатор Москвы (1905–1913), генерал-майор Свиты (1908), командир Отдельного корпуса жандармов и товарищ министра внутренних дел (1913–1915), генерал-лейтенант (1917). После 1917 г. многократно подвергался аресту, расстрелян в 1938 г.

Дидье Алексис (1826–1886) — спирит-медиум

Дирингер Франц-Ксаверий (1811–1876) — католический священник, богослов, профессор в Бонне, знаток археологии и древних языков, помощник и друг Гастона де Сегюра на протяжении 21 года, служил заупокойную мессу по Софии де Сегюр

Дмитриев Федор Михайлович (1829–1894) — секретарь великой княгини Елены Павловны (1857–1859), профессор права Московского университета (1859–1868), публицист, попечитель Петербургского учебного округа (1882–1886), сенатор (1886)

Дмитрий Константинович, великий князь (1860–1919) — генерал от кавалерии, генерал-адъютант, главноуправляющий Государственным коннозаводством, арестован в начале июля 1918 г., расстрелян в Петропавловской крепости

Дмитрий Павлович, великий князь (1891–1942) — сын великого князя Павла Александровича, флигель-адьютант, штабс-ротмистр (1914); принимал участие в убийстве Г. Распутина

Долгорукая А. С. — см.: Долгорукова А. С.

Долгорукий М. М. — см.: Долгоруков М. М.

Долгоруков Александр Александрович (1866–1919), князь — старший брат князя В. А. Долгорукова; морской агент в Германии (1902–1908), капитан I ранга (1910), генерал-майор (1917), арестован в Петрограде в 1918 г., расстрелян в Москве

Долгоруков Василий Александрович (Валя) (1868–1918), князь — генерал-майор Свиты (1912), гофмаршал; во время Первой мировой войны находился в Ставке при императоре. Добровольно разделил арест и ссылку царской семьи, по пути в Екатеринбург был обвинен в подготовке ее побега и рассстрелян. В 1981 г. Русской православной церковью причислен к лику святых

Долгоруков Дмитрий Николаевич (1826–1910), князь — шталмейстер, был женат на графине Н. В. Орловой-Давыдовой

Долгоруков Михаил Михайлович (1838–1902), князь — сын владельца усадьбы Тепловка Полтавской губернии князя М. М. Долгорукова и В. Г. Долгоруковой, брат княгини Юрьевской; юнкер Кавалергардского полка (1855), корнет (1856), уволен в отставку поручиком (1859), шталмейстер (1866), статский советник (1880)

Долгоруков Николай Васильевич (1789–1872), князь — дипломат, президент Придворной конторы (с 1838 г.), обер-шенк (с 1845 г.)

Долгоруков Николай Дмитриевич (1858–1899), князь — предводитель дворянства Черниговской губернии (1896–1899)

Долгоруков Павел Дмитриевич (1866–1927), князь — камергер (лишен придворного звания в 1906 г.), один из основателей «Союза освобождения», один из основателей кадетской партии, депутат II Государственной думы. В 1920 г. эмигрировал, в 1926 г. нелегально вернулся в Россию, был расстрелян в Харьковской тюрьме

Долгоруков Петр Дмитриевич (1866–1951), князь — земский деятель, один из основателей партии кадетов, товарищ председателя I Государственной думы, в 1920 г. эмигрировал, в 1945 г. арестован в Праге, этапирован в Россию, скончался во Владимирской тюрьме

Долгорукова Александра Сергеевна (1836–1913), княжна — фрейлина императрицы Марии Александровны, статс-дама (с 1896 г.), жена генерал-адъютанта П. П. Альбединского

Долгорукова Екатерина Дмитриевна (урожд. княжна Голицына; 1801–1887), княгиня — статс-дама, дочь князя Д. В. Голицына и Т. В. Голицыной

Долгорукова Наталья Владимировна, графиня (урожд. Орлова-Давыдова; 1833–1885) — жена князя Д. Н. Долгорукова

Дондуков-Корсаков Александр Михайлович (1820–1893), князь — генерал от кавалерии, в 1869 г. киевский, подольский и волынский генерал-губернатор, в 1878 г. — верховный русский комиссар в Болгарии, в 1882–1890 гг. — главноначальствующий гражданской частью на Кавказе; член Государственного совета (1880)

Дондуков-Корсаков Алексей Михайлович (1822–1894), князь — камер-юнкер (1850), младший секретарь посольства в Париже (1851–1853), позднее действительный статский советник, камергер

Дондукова-Корсакова Ольга Алексеевна (урожд. Пещурова; 1828–1894), княгиня — жена князя Алексея Михайловича Дондукова-Корсакова

Доссе Луи (1866–1940) — глава городского совета Парижа (1901–1902)

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881) — писатель

Драга Обренович (урожд. Луневица; 1861–1903) — королева Сербии с 1900 г., жена короля Александра I Обреновича

Драгомиров Михаил Иванович (1830–1905) — генерал-адъютант, генерал от инфантерии, командующий войсками Киевского военного округа (1889), киевский, волынский и подольский генерал-губернатор (1897–1903), член Государственного совета (1903)

Дубельт (Дуббельт) Наталья Александровна (урожд. Пушкина; 1836–1913), баронесса — дочь А. С. Пушкина, жена (с 1853 по 1868 г.) М. Л. Дубельта, развелась с мужем, морганатическая супруга принца Николая Нассау-Вайльбурга, получила титул графини Меренберг

Дуглас-Гамильтон Мария-Амелия (урожд. принцесса Баденская; 1818–1888), герцогиня — дочь Стефании де Богарне и герцога Карла Людвига Баденского, жена Уильяма-Александра, 11-го герцога Гамильтона

Дурново Иван Николаевич (1834–1903) — член Государственного совета (1886), министр внутренних дел (1889–1895), председатель Комитета министров (1895–1903)

Дюма Александр (отец) (1802–1870) — французский писатель

Дюма Александр (сын) (1824–1895) — французский писатель

Евгения (урожд. графиня Монтихо; 1826–1920) — императрица Франции, жена Наполеона III

Еверс О. И. — см.: Эверс О. И.

Екатерина, игуменья (в миру графиня Евгения Борисовна Ефимовская; 1850–1925) — с 1885 г. настоятельница Свято-Богородицкого Леснинского монастыря (в Западном крае), который в начале Первой мировой войны был эвакуирован в Петербург, затем в Бессарабию, оттуда в Югославию, в 1950 г. — во Францию. Автор труда «О диакониссах» и богословских статей

Екатерина I (1684–1727) — супруга Петра I, российская императрица с 1725 г.

Екатерина II (1729–1796) — российская императрица с 1762 г.

Екатерина Иоанновна, княжна императорской крови (1915–2007) — дочь князя императорской крови Иоанна Константиновича и великой княгини Елены Петровны

Екатерина Михайловна, великая княгиня (1827–1894) — дочь великой княгини Елены Павловны и великого князя Михаила Павловича, замужем (с 1851 г.) за герцогом Георгом Мекленбург-Стрелицким. Известна своей благотворительностью. Князь С. М. Волконский писал о ней: «Не всякий окружен ореолом незабвенной Елены Павловны; дочь ее, Екатерина Михайловна, продолжала музыкально-литературные традиции, но уже без всякого личного блеска; в ней не было никакой эманации, она сама стеснялась и разливала стеснение и холод вокруг себя. Художественные традиции носили для нее характер повинности» (Волконский С. М. Мои воспоминания. М., 1992. Т. 1. С. 141)

Елена Владимировна, великая княжна (1882–1957) — дочь великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны, супруга греческого принца Николая (с 1902 г.)

Елена Николаевна, принцесса Черногорская (1873–1952) — дочь короля Черногории Николая I Негоша и королевы Милены Вукотич, с 1896 г. жена наследника итальянского престола, в 1900 г. ставшего королем под именем Виктора Эммануила III

Елена Орлеанская (урожд. принцесса Мекленбург-Шверинская; 1814–1858), герцогиня — супруга принца Фернана Филиппа Орлеанского — сына короля Луи-Филиппа, мать Луи-Филиппа Орлеанского, графа Парижского

Елена Орлеанская (1871–1951), герцогиня — дочь Луи-Филиппа-Альберта Орлеанского, графа Парижского, и Марии-Изабеллы Орлеанской, с 1895 г. супруга Эммануила Филиберта Савойского

Елена Павловна, великая княгиня (урожд. Фредерика-Шарлотта-Мария, принцесса Вюртембергская; 1806–1873) — жена великого князя Михаила Павловича. Хозяйка салона, который играл большую политическую роль. При ее участии разрабатывался план крестьянской реформы в России, ее попечением были построены приюты, больницы и храмы. В Крымскую войну организовала Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия. Содействовала созданию Русского музыкального общества и музыкальных классов, положивших начало Петербургской консерватории

Елена Петровна, великая княгиня (урожд. принцесса Сербская; 1884–1962) — жена князя императорской крови Иоанна Константиновича, в 1917 г. последовала за мужем в ссылку, была арестована в Екатеринбурге, содержалась в тюрьме в Перми, затем в Москве, освобождена благодаря усилиям норвежского посольства, эмигрировала

Елизавета (урожд. Паулина-Елизавета-Оттилия-Луиза, принцесса Вид-Нейвидская; 1843–1916) — королева Румынии, жена Карла (Кароля) Гогенцоллерн-Зигмарингена — правителя (с 1866 г.) и первого короля Румынии (с 1881 г.), мать короля Фердинанда I, писательница

Елизавета I (1533–1603) — королева Англии и Ирландии с 1558 г.

Елизавета Алексеевна (урожд. Луиза-Мария-Августа, принцесса Баденская; 1779–1826) — российская императрица, супруга Александра I

Елизавета Маврикиевна, великая княгиня (урожд. Елизавета-Августа-Мария, принцесса Саксен-Альтенбургская; 1865–1927) — супруга великого князя Константина Константиновича

Елизавета Михайловна, великая княгиня (1826–1845) — вторая дочь великого князя Михаила Павловича и великой княгини Елены Павловны, замужем (с 1844 г.) за герцогом Адольфом-Вильгельмом Нассау-Вайльбургом

Елизавета Федоровна, великая княгиня (урожд. Елизавета-Александра-Луиза-Алиса, принцесса Гессен-Дармштадтская; 1864–1918) — жена великого князя Сергея Александровича, сестра императрицы Александры Федоровны, убита в Алапаевске

Ермаков Николай Андреевич (1824–1897) — председатель комитета по управлению Крестовоздвиженской общиной (с 1862 г.), директор Петербургского технологического института (1869–1875), директор Департамента торговли и мануфактур Министерства финансов (1879–1886)

Ермолова Екатерина Петровна (1829–1910) — фрейлина императрицы Марии Александровны, дочь генерала П. Н. Ермолова и А. Г. Оболонской

Ефимовская Е. Б. — см.: Екатерина, игуменья

Жакме Александр (1803–1869) — епископ Нанта с 1849 г.

Жанлис Стефани-Фелисите (1746–1830), графиня де — французская писательница

Желябов Андрей Иванович (1851–1881) — член Исполнительного комитета «Народной воли», возглавил в 1879 г. группу террористов, ставившую целью убийство Александра II. Подготовил 8 покушений на императора. 27 февраля 1881 г. был арестован. В числе участников процесса о цареубийстве 1 марта 1881 г. был осужден и казнен

о. Жирар (отец Грегуар) (Жан-Батист Жирар; 1763–1850) — швейцарский педагог, директор начальных школ Фрибурга, профессор философии в Люцерне

Жуковская Александра Васильевна (1842–1912) — дочь поэта В. А. Жуковского; фрейлина, возлюбленная великого князя Алексея Александровича, от которого имела сына, Алексея Алексеевича Жуковского (1871–1932), барона Серджиано (с 1875 по 1884 г.), получившего в 1884 г. титул графа Белёвского. Замужем (с 1875 г.) за саксонским полковником, бароном Кристианом Генрихом фон Верманом

Жуковская Елизавета Евграфовна (урожд. Рейтерн; 1821–1856) — жена В. А. Жуковского

Жуковский Василий Андреевич (1783–1852) — поэт

Жуковский Павел Васильевич (1845–1912) — сын поэта В. А. Жуковского; шталмейстер, художник

Засулич Вера Ивановна (1849–1919) — член революционного общества «Земля и воля». 24 января 1878 г. стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова. 31 марта 1878 г. оправдана судом присяжных и эмигрировала. В 1879 г. принимала участие в создании группы «Черный передел», в 1883 г. — первой марксистской группы «Освобождение труда». После II съезда РСДРП (1903) — одна из лидеров меньшевиков

Захарьин Григорий Антонович (1829–1907) — профессор медицины, заведующий терапевтической клиникой Московского университета (1864–1896)

Золотницкая Э. — см.: Голицына Э.

Зонтаг Анна Петровна (урожд. Юшкова; 1785–1864) — племянница В. А. Жуковского, детская писательница

Зотова Елена Алексеевна (урожд. княжна Куракина; 1784–1869), графиня — дочь князя А. Б. Куракина и графини Н. И. Головиной, жена Н. И. Зотова

Зубинская — певица, дочь управляющего Красносельской удельной конторой Министерства императорского двора полковника Г. С. Зубинского

Зубов Алексей Алексеевич (1838–1904), граф — окончил Николаевскую академию Генерального штаба (1861), мировой посредник в Пермской губернии (1861–1863), адъютант генерал-фельдмаршала А. И. Барятинского (1867–1876), саратовский губернатор (1881–1887), тайный советник, главноуправляющий и попечитель Александровского лицея (1888–1890), статс-секретарь Канцелярии е.и.в. (1890–1894)

Зубов Алексей Николаевич (1798–1864), граф — камергер, тайный соверник, был женат на А. А. Эйлер, отец А. А. Зубова

Зубова Александра Александровна (урожд. Эйлер; 1808–1870), графиня — дочь А. Х. Эйлера и Елизаветы Гебенер

Зубова Александра Алексеевна (Ада) (1860–1945), графиня — дочь графа Алексея Алексеевича Зубова и графини М. Н. Зубовой, была замужем за графом Франческо Коннестабиле дела Стаффа Клементини

Зубова Екатерина Алексеевна (1865–1929), графиня — дочь графа Алексея Алексеевича Зубова и графини М. Н. Зубовой, первым браком за Сальваторе Монселле, вторым браком за А. Метелевым

Зубова Мария Алексеевна (Стелла) (1861–1913), графиня — дочь графа Алексея Алексеевича Зубова и графини М. Н. Зубовой, была замужем за графом Карло Николис ди Робилантом

Зубова Мария Николаевна (урожд. Кокошкина; 1841–1917), графиня — дочь дипломата Н. А. Кокошкина и его супруги Анжелики-Аделаиды, урожденной графини Валабрег. Супруга графа А. А. Зубова. Умерла во Флоренции

Зубовы, семья

Иванс Т. — см.: Эванс Т.

Игнатьев Николай Павлович (1832–1908), граф с 1877 г. — генерал-лейтенант, генерал-адъютант, директор Азиатского департамента Министерства иностранных дел, посол в Турции в 1864–1877 гг., уполномоченный при заключении Сан-Стефанского мирного договора с Турцией в 1878 г., министр внутренних дел в 1881–1882 гг., член Государственного совета (1877), президент Славянского благотворительного общества (с 1886 г.)

Игнатьева Екатерина Николаевна (1869–1914), графиня — фрейлина, дочь министра внутренних дел графа Н. П. Игнатьева и графини Е. Л. Голицыной. Стала сестрой милосердия, помогала больным и раненым во время Русско-японской войны (1904–1905), в 1914 г. ушла на фронт, умерла от столбняка в санитарном поезде в Варшаве

Изабелла II (1830–1904) — королева Испании в 1833–1868 гг.

Извольский Александр Петрович (1856–1919) — дипломат, министр иностранных дел (1906–1910), гофмейстер (1906), посол во Франции (1910–1917), умер в Париже. Был женат на графине М. К. Толь

Имеретинская Анна Александровна (урожд. графиня Мордвинова; 1841 — после 1917), княгиня — жена князя А. К. Имеретинского

Иоанн Златоуст (347–407) — архиепископ Константинопольский, один из отцов церкви

Иоанн Константинович, князь императорской крови (1886–1918) — сын великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны, штаб-ротмистр лейб-гвардии Конного полка. Убит в Алапаевске

Иоанн Кронштадтский (в миру Иван Ильич Сергиев; 1829–1909) — священник Кронштадтского собора Святого Андрея Первозванного. Член Синода, проповедник, духовный писатель

Иоанникий (в миру Иван Максимович Руднев; 1826–1900) — епископ выборгский (с 1861 г.), саратовский (с 1864 г.), нижегородский (с 1873 г.), экзарх Грузии (с 1877 г.), митрополит Московский и Коломенский (1882–1891), Киевский и Галицкий (1891–1900)

Ирэна, принцесса Прусская (урожд. принцесса Гессен-Дармштадтская; 1866–1953) — жена Генриха, принца Прусского, сестра императрицы Александры Федоровны и великой княгини Елизаветы Федоровны

Истомин Константин Иванович (1807–1876) — контр-адмирал, в 1858–1859 гг. начальник эскадры Средиземного моря, адмирал с 1870 г.

Ито Хиробуми (1841–1909), маркиз — японский дипломат, премьер-министр

Кавелин Константин Дмитриевич (1818–1885) — историк, правовед, философ, профессор Петербургского и Московского университетов

Кавеньяк Луи (1802–1857) — французский генерал, военный министр, руководил подавлением Июньского восстания 1848 г. в Париже

Каляев Иван Платонович (1877–1905) — член боевой организации эсеров, убийца московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, был повешен

Камбель Шарль (1820–1879) — парижский врач-гинеколог

Каморский Дмитрий Федорович — инспектор тюрем при генерал-губернаторе Приамурского края (1889)

Кантакузина Елизавета Карловна (урожд. Сикард; 1847–1923), княгиня, графиня Сперанская — жена шталмейстера, директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий князя М. Р. Кантакузина, графа Сперанского (с 1872 г.). Автор дневника

Канту Чезаре (1804–1895) — итальянский историк

Каракозов Дмитрий Владимирович (1840–1866) — студент, 4 апреля 1866 г. стрелял в императора Александра II и был повешен по приговору Верховного уголовного суда

Карамзин Андрей Николаевич (1814–1854) — сын Н. М. Карамзина, полковник

Карамзин Николай Михайлович (1766–1826) — писатель, историограф

Карамзина Аврора Карловна (урожд. баронесса Шернваль; 1813–1902) — фрейлина императрицы Александры Федоровны, первым браком за П. Н. Демидовым, вторым — за А. Н. Карамзиным

Карл Альберт (1798–1849) — король Сардинии (1831–1849)

Карл-Людвиг, эрцгерцог Австрийский (1833–1896) — был женат на португальской принцессе Марии-Терезе Брагансе

Карлова Наталья Федоровна (урожд. Вонлярлярская; 1858–1921), графиня — с 1890 г. морганатическая супруга герцога Георгия Георгиевича Мекленбург-Стрелицкого, умерла в Англии, где занималась организацией помощи русским эмигрантам

Кароль (1893–1953) — сын румынского короля Фердинанда I и королевы Марии Александры Виндзорской, впоследствии Кароль II, король Румынии в 1930–1940 гг.

Кароль I (1839–1914) — король Румынии из династии Гогенцоллернов

Карцов (Карцев) Юрий Сергеевич (1857 — после 1938) — помощник посла в Константинополе, консул в Мосуле, Англии, Бельгии, государственный советник, литератор, публицист, друг К. Н. Леонтьева, член Русского народного союза имени Михаила Архангела. Умер в эмиграции

Кассини Артур Павлович (1835–1919), граф — дипломат, генеральный консул в Гамбурге, Венеции, посол в Китае (1891–1896) и США

Каталани Анжелика (1779–1849) — итальянская певица

Катков Михаил Никифорович (1818–1887) — публицист, профессор Московского университета, редактор «Московских ведомостей»

Каханов Михаил Семенович (1833–1900) — товарищ министра внутренних дел (1880–1881), член Государственного совета (1881)

Кейзерлинг Александр Андреевич (1815–1891), граф — зоолог, геолог и общественный деятель, попечитель Дерптского учебного округа (1862–1869)

Кеннан Джордж (1845–1924) — американский журналист, в 1885–1886 гг. посетивший тюрьмы и каторгу в Сибири, а затем опубликовавший об этом ряд статей и книгу «Сибирь и система ссылки» (1891)

Кеппен Павел Егорович (1846–1911) — полковник, впоследствии генерал-майор, адъютант великого князя Константина Николаевича (1876–1881), управляющий двором великого князя Константина Николаевича (1881–1892) и великой княгини Александры Иосифовны (1892–1911), управляющий делами великого князя Константина Константиновича

Керенский Александр Федорович (1881–1970) — министр юстиции (март — май 1917 г.), затем (с мая по сентябрь 1917 г.) военный и морской министр Временного правительства, с 8 июля одновременно министр-председатель (премьер), с 30 августа 1917 г. — верховный главнокомандующий. После Октябрьского переворота эмигрировал

Кессель Константин Иванович (нач. 1840-х — 1915) — правовед, товарищ прокурора Петербургского окружного суда, выступал обвинителем по делу В. И. Засулич (1878), впоследствии прокурор в Москве, Курске, Варшаве

Киджи Альбани делла Ровере Антуанетта (урожд. княжна Cайн-Витгенштейн; 1839–1918), княгиня — дочь князя Л. П. Сайн-Витгенштейна и его второй жены Л. И. Сайн-Витгенштейн; была замужем за князем Марио Киджи Альбани делла Ровере

Киджи Альбани делла Ровере Марио (1832–1914), князь

Кир Грант Луиза Катарина (1808–1861) — вторая жена князя Жюля Монлеара

Киреев Александр Алексеевич (1833–1910) — адъютант великого князя Константина Николаевича, генерал от кавалерии (1863), публицист, славянофил, один из создателей Петербургского Славянского комитета, отправил в Сербию тысячи добровольцев

Киреев Николай Алексеевич (1841–1876) — штаб-ротмистр гвардейского Кавалерийского полка, член Славянского комитета (с 1868 г.), одним из первых отправился на Балканы, командовал отрядом сербских и болгарских добровольцев, погиб в бою

Кирсанов Михаил — камердинер князя Д. Ф. Голицына

Киселев Николай Дмитриевич (1800 или 1802–1869), граф с 1865 г. — дипломат, в отсутствие посла графа П. П. Палена (с 1841 по 1849 г.) в Париже выполнял его функции в качестве советника посольства, затем стал поверенным в делах (1849–1851), управляющим посольством (1851–1853), посланником во Франции (1853–1854), посланником в Риме (1856–1864), во Флоренции (1864–1869), камергер

Киселев Павел Дмитриевич (1788–1872), граф — министр государственных имуществ (1837–1855), посланник во Франции (1856–1862)

Киселева Ф. — см.: Торлония Ф.

Клейнмихель Екатерина Петровна (урожд. княжна Мещерская; 1843–1925), графиня — жена генерал-майора Свиты графа В. П. Клейнмихеля

Клейнмихель Николай Владимирович (1877–1918), граф — церемониймейстер (1915), предводитель дворянства Богодуховского уезда Харьковской губернии (1902–1916), вице-губернатор Москвы (лето 1916 — март 1917 г.), расстрелян

Клейнмихель Нина Павловна (урожд. Хрущева; 1883–1961), графиня — жена графа Н. В. Клейнмихеля

Клементина Орлеанская, принцесса (1817–1907) — дочь французского короля Луи-Филиппа и королевы Марии-Амелии. Замужем за принцем Августом Саксен-Кобург-Готским

Кобургская, герцогиня — см.: Александрина Саксен-Кобург-Готская

Кобылинский Евгений Степанович (1879–1927) — полковник лейб-гвардии Петроградского полка, начальник караула, комендант Александровского дворца в Царском Селе с 26 мая 1917 г., затем губернаторского дома в Тобольске, вступил в Белую армию (конец 1918 г.), служил в штабе Колчака, расстрелян большевиками

Ковалева Надежда Ивановна — заведовала Убежищем е.и.в. Евгении Максимилиановны, принцессы Ольденбургской, для женщин, выходящих из мест заключения

Ковалевский Михаил Евграфович (1829–1884) — обер-прокурор Уголовного кассационного департамента (1864), сенатор (с 1870 г.), член Государственного совета (1881)

Ковальская Елизавета Николаевна (урожд. Солнцева, во втором браке Маньковская; 1851–1943) — член организации «Черный передел», приговорена к бессрочной каторге (1880). Находясь в Карийской тюрьме, в 1888 г. отказалась встать при появлении приамурского генерал-губернатора А. Н. Корфа, за что была переведена в Вернеудинскую тюрьму в одиночное заключение

Козен А. А. — см.: Куракина А. А.

Козен Александр Федорович (1833–1916) — окончил Николаевскую академию Генерального штаба (1856), участник Польской кампании 1863 г., генерал от инфантерии (1901), член Опекунского совета учреждений императрицы Марии (1898)

Козен Евгения Станиславовна (Женни) — дочь С. Ф. Козена и Н. А. фон Бистром, племянница А. Ф. Козена и А. А. Козен. В 1892 г. обратилась с прошением в Тамбовскую дворянскую опеку об утверждении опекуном над ней А. Ф. Козена

Кокошкин Николай Александрович (1791–1873) — дипломат, отец графини М. Н. Зубовой

Кокошкина Анжелика-Аделаида (урожд. графиня Валабрег; 1811 — ок. 1889) — дочь певицы Анжелики Каталани и графа Поля де Валабрега, первым браком за графом Вивье-Деландом, вторым — за Н. А. Кокошкиным, мать графини М. Н. Зубовой

Колар Луи-Самюэль — наставник герцога Бордоского, педагог, историк

Колонна-Валевски Мадлен (1869–1955), графиня — с 1898 г. замужем за Джузеппе Росси дель Барбаццале

Колумб Христофор (1451–1506) — испанский мореплаватель

Кольцов Алексей Васильевич (1809–1842) — поэт

Комаровская Анна Егоровна (1832–1906), графиня — гофмейстерина великой княгини Александры Иосифовны

Комиссаров Осип Иванович (1838–1892) — подмастерье шляпного мастера, уроженец Костромской губернии, 4 апреля 1866 г. спас императора Александра II от выстрела Каракозова, за что был возведен в потомственное дворянство под фамилией Комиссаров-Костромской

Комон Бертран (наст. имя Оливье; 1839–1909) граф де, герцог де Лафорс — правнук графини де Валанс

Комстадиус Вера Владимировна (урожд. Малама;? — 1948) — жена генерал-майора Свиты, командира 2-й бригады 2-й кавалерийской дивизии Н. Н. Комстадиуса

Кондратенко Роман Исидорович (1857–1904) — генерал-лейтенант (посмертно), начальник сухопутной обороны крепости Порт-Артур

Кони Анатолий Федорович (1844–1927) — юрист, литератор, прокурор С.-Петербургского окружного суда (1871–1875), вице-директор Департамента Министерства юстиции (1875–1877), председатель Петербургского окружного суда (1878–1881), председатель гражданского департамента Петербургской судебной палаты (1881–1885), обер-прокурор уголовного кассационного департамента Сената (1885–1896), сенатор (1891); член совета управления учреждений великой княгини Елены Павловны (с 1875 г.), почетный академик Академии наук по разряду изящной словесности (1900), член Государственного совета (1907), действительный тайный советник (1910). Сохранилось около 200 писем А. Ф. Кони к Е. А. Нарышкиной (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 861; Оп. 4. Д. 137, 148)

Константин (Флавий Валерий Константин; ок. 285–337) — первый римский христианский император, известный как Константин Великий

Константин I (1868–1923) — старший сын короля Георга I (1845–1913) и великой княгини Ольги Константиновны, греческий король (1913–1917), отрекся под давлением стран Антанты, вернулся на престол после смерти сына Александра I, короля Греции (1917–1920). Вторично отрекся в 1922 г., умер в эмиграции в Италии

Константин Константинович, великий князь (1858–1915) — генерал от инфантерии (1907), президент Петербургской Академии наук (1889), поэт; был женат на принцессе Елизавете Маврикиевне Саксен-Альтенбургской

Константин Николаевич, великий князь (1827–1892) — второй сын императора Николая I, брат императора Александра II, генерал-адмирал, управляющий Морским министерством (1853–1881), председатель Государственного совета (1865–1881), наместник Царства Польского, председатель Русского географического общества и Русского музыкального общества, почетный член Петербургской Академии наук. Был женат на принцессе Александре Иосифовне Саксен-Альтенбургской

Константин Павлович, великий князь (1779–1831) — сын императора Павла I

Корде Шарлотта (1768–1793) — француженка, заколовшая кинжалом Марата — одного из вождей якобинцев. Была казнена на гильотине

Корнилов Владимир Алексеевич (1806–1854) — вице-адмирал; возглавлял оборону Севастополя и погиб там

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) — генерал от инфантерии, участник Русско-японской и Первой мировой войн, с февраля 1917 г. — командующий войсками Петроградского военного округа, верховный главнокомандующий (июль — август 1917 г.), один из организаторов Добровольческой армии (ноябрь — декабрь 1917 г.)

Коровиченко Павел Александрович (1874–1917) — военный юрист, участник Русско-японской и Первой мировой войн, полковник. Комендант Александровского дворца в Царском Селе (21 марта — 26 мая 1917 г.). Участвовал в работе Чрезвычайной следственной комиссии, командовал Казанским, затем Туркестанским военным округом. Убит большевиками

Корф Андрей Николаевич (1831–1893), барон — генерал-майор Свиты, генерал-адъютант, приамурский генерал-губернатор (1884–1893), наказной атаман приамурских казачьих войск (с 1887 г.)

Корф Николай Александрович (1834–1883), барон — земский деятель, председатель мирового съезда Екатеринославской губернии, педагог, организатор народных школ

Корф Софья Алексеевна (урожд. Свистунова), баронесса — жена (с 1864 г.) барона А. Н. Корфа. Организовала в Благовещенске дамский благотворительный комитет (1885) и открыла приют для одиноких и престарелых (1891)

Косинский Михаил Осипович (1835–1883), барон — педагог, основал в Петербурге Таврическую школу бесплатного обучения (1859), затем Александровскую земскую учительскую школу (1869), директор Петербургского тюремного комитета (с 1874 г.)

Коцебу Павел Павлович (1884–1966) — штаб-ротмистр, офицер Уланского его величества полка, первый комендант Царского Села, назначенный после Февральской революции, был уволен за лояльное отношение к царской семье. Умер во Франции

Кочубей Екатерина Аркадьевна (урожд. Столыпина; 1824–1852), княгиня — первая жена секретаря русского посольства в Константинополе князя Н. А. Кочубея

Кочубей Елена Павловна (урожд. Бибикова; 1812–1888), княгиня — жена камергера князя В. В. Кочубея, в первом браке за князем Э. А. Белосельским-Белозерским, статс-дама, обер-гофмейстерина императрицы Марии Федоровны

Кочубей Лев Михайлович (1862–1927), князь — сын князя М. В. Кочубея и графини А. де Брессан; член особого комитета для усиления флота на добровольные пожертвования (1917), был женат на Д. Е. Богарне

Краммер (Крамер) Иоганн (1771–1858) — немецкий педагог, пианист, композитор

Краснопольский Егор Николаевич — коллежский советник, казначей Петербургского Общества посещения бедных

Кривошеин Александр Васильевич (1858–1923) — товарищ министра финансов (1906–1908), главноуправляющий землеустройством и земледелием (1908–1915), глава правительства барона Врангеля

Кригер-Войновский Эдуард Брониславович (1864–1933) — министр путей сообщения (с 28 декабря 1916 по 28 февраля 1917 г.), с 1920 г. в эмиграции

Крийон Луи (1543–1615), герцог де — французский военачальник

Крильонский, герцог — см.: Крийон Л.

Кропоткин Дмитрий Николаевич (1836–1879), князь — гродненский (1868–1870) и харьковский губернатор (1870–1879)

Кропоткин Петр Алексеевич (1842–1921), князь — революционер, один из теоретиков анархизма; географ и геолог, писатель

Крувелли (Крювель) София (1826–1907) — немецкая певица (сопрано), замужем (c 1856 г.) за бароном Вижье

Крыжановский Сергей Ефимович (1861–1935) — юрист, государственный секретарь (1911–1917)

Крылов Иван Андреевич (1769–1844) — баснописец

Крюгер — см.: Кригер-Войновский Э. Б.

Ксения Александровна, великая княгиня (1875–1960) — дочь императора Александра III и императрицы Марии Федоровны, супруга великого князя Александра Михайловича

Кузнецова Анна Васильевна (1847–1922) — балерина, гражданская жена великого князя Константина Николаевича

Кузнецова Мария Николаевна (в первом браке — Бенуа, во втором — Карепанова, в третьем — Массне; 1880–1966) — дочь художника Н. Д. Кузнецова, певица (сопрано) и балерина, артистка оперной труппы Мариинского театра в 1905–1917 гг. Эмигрировала

Кузьминский Владимир Васильевич (1863 — после 1917) — директор Департамента государственного казначейства (1910), товарищ министра финансов (1914–1917), сенатор (1917)

Кульчицкий Николай Константинович (1856–1925) — ученый-гистолог, попечитель Казанского учебного округа (1912), Петербургского учебного округа (1914–1916), министр народного просвещения (с 27 декабря 1916 по 28 февраля 1917 г.), эмигрировал в Англию

Куракин Александр Борисович (старший) (1752–1818), князь — друг детства Павла I, камергер (1778), вице-канцлер (1796–1802), канцлер российских орденов (1802), дипломат, посол в Вене (1806) и Париже (1808–1812), член Государственного совета (1810), сенатор, действительный тайный советник 1-го класса

Куракин Александр Борисович (младший) (1813–1870), князь — подпрапорщик Измайловского полка (1831), корнет Кавалергардского полка (1834), штаб-ротмистр (1837), ротмистр и командир эскадрона (1843), полковник и командир 2-го дивизиона (1851), командир 1-го дивизиона, флигель-адъютант (1853), генерал-майор (1855), состоял при Гвардейском резервном кавалерийском корпусе, в запасе с 1862 г. Дядя Е. А. Нарышкиной

Куракин Алексей Борисович (старший) (1759–1829), князь — камергер (1793), действительный тайный советник (1795), генерал-прокурор (1796–1798), сенатор, член Непременного совета (1804), член Государственного совета (1807), генерал-губернатор Малороссии (1802–1807), министр внутренних дел (1807–1810), председатель Департамента государственной экономии Государственного совета (1821), был женат на графине Н. И. Головиной. Прадед Е. А. Нарышкиной

Куракин Алексей Борисович (младший) (1809–1872), князь — старший сын князя Б. А. Куракина и Е. Б. Куракиной, дипломат, камер-юнкер, переводчик в ведомстве Министерства иностранных дел (1831), титулярный советник (1832), коллежский асессор (1837) и столоначальник в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел (1837), младший секретарь русского посольства в Вене (1840–1842), надворный советник (1840), старший cекретарь русского посольства в Париже (1842–1853), статский советник (1848) и камергер (1850), шталмейстер (с 1853 г.), затем гофмейстер двора великой княгини Марии Николаевны (с 1856 г.), обер-церемониймейстер императорского двора, действительный тайный советник; музыкант, художник-любитель, почетный член Императорской Академии художеств. С 1835 г. был женат на Ю. Ф. Куракиной. Отец Е. А. Нарышкиной

Куракин Анатолий Александрович (1845–1936), князь — юнкер Кавалергардского полка (1862), корнет (1863), поручик (1865), штаб-ротмистр (1866), в 1867 г. уволен со службы по болезни, мологский уездный предводитель дворянства (1869), почетный мировой судья, чиновник особых поручений при Министерстве государственных имуществ (1872), церемониймейстер (1874), действительный статский советник (1880), коронационный обер-церемониймейстер (1883), шталмейстер (1896), почетный опекун, член Совета министра земледелия, член Государственного совета (1909). Был женат (с 1864 г.) на княжне Е. М. Волконской, умер в Париже. Двоюродный брат Е. А. Нарышкиной

Куракин Борис Александрович (1840–1922), князь — церемониймейстер, был женат на графине Е. А. Мусиной-Пушкиной. Двоюродный брат Е. А. Нарышкиной

Куракин Борис Алексеевич (старший) (1783–1850), князь — камергер (1804), церемониймейстер ордена Святой Екатерины (с 1810 г.), с 1811 по 1818 г. служил при Министерстве финансов «для употребления по Департаменту горных и соляных дел», сенатор (1822), член Верховного уголовного суда над декабристами, в 1827–1828 гг. участвовал в сенатской ревизии в Западной Сибири, где по поручению шефа жандармов графа А. Х. Бенкендорфа встречался с отправляемыми на каторгу декабристами, а затем в донесениях давал подробную характеристику нравственного облика каждого из них (см.: Модзалевский Б. Л. Декабристы на пути в Сибирь. Донесения сенатора Б. А. Куракина, 1827 // Декабристы. Неизданные материалы и статьи. М., 1925. C. 99–127). Дед Е. А. Нарышкиной

Куракин Борис Алексеевич (младший) (1837–1860), князь — юнкер (1855), затем корнет (1856) Кавалергардского полка, слушатель Николаевской академии Генерального штаба (с 1858 г.), поручик (1859). Брат Е. А. Нарышкиной

Куракин Борис Алексеевич (1836–1837), князь — брат Е. А. Нарышкиной

Куракин Борис Иванович (1675–1727), князь — стольник Петра I, его свояк, так как оба были женаты на родных сестрах Лопухиных, полковник лейб-гвардии, дипломат, посол в Лондоне, Гааге, с 1716 г. — в Париже

Куракин Михаил Анатольевич (1872–1930), князь — шталмейстер, киевский предводитель дворянства (1909–1911), сын двоюродного брата Е. А. Нарышкиной князя А. А. Куракина, эмигрировал во Францию

Куракин Степан Борисович (1754–1805), князь — генерал-майор, начальник Экспедиции кремлевского строения, тайный советник

Куракин Федор Алексеевич (1842–1914), князь — окончил Пажеский корпус камер-пажом, корнет Кавалергардского полка (1861), поручик (1862), полковой казначей (1864), штаб-ротмистр (1866), майор, состоящий при командующем войсками Московского округа для особых поручений (1868), адъютант при киевском генерал-губернаторе (1871), подполковник (1873), уволен от службы «с мундиром» (1875). Член Саратовской губернской ученой архивной комиссии, издатель первых пяти томов «Архива князя Ф. А. Куракина» — десятитомного свода документов из имения Надеждино Сердобского уезда Саратовской губернии, вышедших в 1890–1902 гг., почетный член Археологического института (1890). Был женат (с 1884 г.) на казачке Софье Владимировне Мокиевской (? — 1923). Брат Е. А. Нарышкиной

Куракина Александра Алексеевна (Саша) (1840–1919), княжна — фрейлина, с 1870 г. жена генерала от инфантерии А. Ф. Козена, статс-дама императрицы Марии Федоровны (с 1912 г.). Сестра Е. А. Нарышкиной

Куракина Елизавета Александровна (1838–1917), княжна — фрейлина двора великого князя Николая Николаевича (старшего) (1860), в первом браке за библиографом Г. Н. Геннади, во втором — за бароном Г. Ф. фон Пуклером. Двоюродная сестра Е. А. Нарышкиной

Куракина Елизавета Борисовна (урожд. княжна Голицына; 1790–1871), княгиня — дочь князя Бориса Андреевича Голицына и княгини Анны Александровны, урожденной княжны Грузинской, внучка царевича Бакара Вахтанговича Грузинского. Замужем за князем Б. А. Куракиным (с 1808). В 1817 г. под влиянием Ж. де Местра приняла католичество. Бабка Е. А. Нарышкиной

Куракина Е. М. — см.: Волконская Е. М.

Куракина Мария Александровна (урожд. графиня Гурьева; 1818–1890), княгиня — дочь генерал-губернатора Одессы графа А. Д. Гурьева и графини Е. П. Гурьевой, урожденной Толстой, фрейлина, жена князя Александра Борисовича Куракина (младшего). Тетка Е. А. Нарышкиной

Куракина Мария Анатольевна — см.: Шаховская М. А.

Куракина Татьяна Георгиевна (урожд. баронесса Врангель; 1879–1970), княгиня — дочь барона Г. Е. Врангеля и В. Г. Врангель. Жена князя М. А. Куракина. Умерла в эмиграции в Италии. Оставила мемуары

Куракина Юлия Федоровна (урожд. княжна Голицына; 1817–1881), княгиня — с 1835 г. жена князя А. Б. Куракина, гофмейстерина великой княгини Екатерины Михайловны (с 1853 г.), статс-дама императрицы Марии Александровны, обер-гофмейстерина цесаревны Марии Федоровны (с 1866 г.), кавалерственная дама ордена Екатерины Малого креста. Мать Е. А. Нарышкиной

Куракины, семья

Курино Синитиро (1852 —?), виконт — японский дипломат, посланник в Петербурге в 1901–1904 гг.

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1924) — во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. полковник, начальник штаба отряда, а затем 16-й дивизии Скобелева, участвовал со Скобелевым в Ахал-Текинской экспедиции (1880–1881), впоследствии генерал от инфантерии (1900), военный министр (1898–1904), главнокомандующий русскими войсками во время Русско-японской войны, после поражения под Мукденом 10 марта 1905 г. отставлен и назначен командующим 1-й армией, член Государственного совета (1906–1915). Во время Первой мировой войны командовал Северным фронтом (1916), генерал-губернатор и командующий войсками в Туркестане (с июля 1916 по февраль 1917 г.), отказался эмигрировать, проживал в Псковской губернии и работал учителем

Куропаткина Александра Михайловна (урожд. Тимофеева, в первом браке Щербинская) — вторая жена (с 1890 г.) А. Н. Куропаткина

Кусмауль Адольф (1822–1902) — немецкий врач-терапевт

Кутузовы — см.: Голенищевы-Кутузовы, семья

Кювье Жорж (1769–1832) — французский зоолог

Лавижери Шарль (1825–1892) — кардинал, профессор церковной истории в Сорбонне

Лавров Петр Лаврович (1823–1900) — теоретик революционного народничества, публицист

Лавровская Елизавета Андреевна (1845–1919) — певица (контральто), солистка Мариинского театра. В 1865 г. при поддержке великой княгини Елены Павловны поступила в Петербургскую консерваторию, затем училась у П. Виардо, гастролировала по Европе

Лагарп Анри-Луи де (1809–1880) — профессор теологии, знаток древних языков и исследователь библейских текстов

Лагарп Октавия де (1807–1890) — жена Э.-Ж. Османа (с 1838 г.)

Лагарп Фредерик-Сезар де (1754–1838) — швейцарский адвокат, воспитатель великих князей Александра и Константина Павловичей (1783–1794), республиканец, глава директории Гельветической республики (1798–1799), генерал-лейтенант (1814) и секретарь Александра I, депутат главного совета Швейцарии (1828)

Лазарев Михаил Петрович (1788–1851) — адмирал, флотоводец

Лакордер (Лякордер) Анри (1802–1861) — французский проповедник, монах-доминиканец

Ламартин Альфонс (1790–1869) — поэт

Ламартин Марианна Элиза де (урожд. Бёрч; 1790–1863) — жена А. Ламартина

Ламберт Карл Карлович (1815–1865), граф — генерал-адъютант, генерал от кавалерии, наместник Царства Польского (1861–1862) и командующий 1-й армией, член Государственного совета (1861)

Ламздорф Александр Николаевич (1835–1902), граф — ротмистр лейб-гвардии кавалергардского полка, впоследствии обер-гофмейстер. Был женат на М. И. Бек

Ламздорф Владимир Николаевич (1837–1907), граф — министр иностранных дел (1900–1906), член Государственного совета (1900)

Ламздорф М. И. — см.: Бек М. И.

Лассаль Фердинанд (1825–1864) — немецкий философ и экономист, социалист

Лафонтен Жан де (1621–1695) — французский поэт и баснописец

Лев XIII (Печчи Винченцо-Джоакино-Рафаэль-Луиджи, граф; 1810–1903) — римский папа с 1878 г.

Левашев Владимир Васильевич (1834–1898), граф — генерал-майор (1866), кутаисский губернатор (1867–1874), одесский градоначальник (1874–1878), генерал-лейтенант (1880), генерал от артиллерии (1894)

Левашева Мария Владимировна (1858–1938), графиня — фрейлина, дочь графа В. В. Левашева, жена князя Л. Д. Вяземского

Левашева Ольга Викторовна (урожд. графиня Панина; 1836–1904), графиня — жена графа В. В. Левашева

Леви Шарль — пианист

Лейхтенбергская А. Н. — см.: Анастасия Николаевна, великая княгиня

Лейхтенбергская Евгения Максимилиановна (1845–1925), герцогиня, княжна Романовская — дочь великой княгини Марии Николаевны, супруга принца А. П. Ольденбургского (с 1868 г.)

Лейхтенбергская Мария Максимилиановна (1841–1914), герцогиня, княжна Романовская — супруга принца Вильгельма Баденского (с 1863 г.)

Лейхтенбергский Георгий Максимилианович (1852–1912), герцог, князь Романовский — генерал-адъютант

Лейхтенбергский Евгений Максимилианович (1847–1901), герцог, князь Романовский — генерал от инфантерии, генерал-адъютант

Лейхтенбергский Николай Максимилианович (1843–1890), герцог, князь Романовский — генерал-адъютант, шеф лейб-гвардии Конногренадерского полка, президент Минералогического общества

Лейхтенбергский Сергей Георгиевич (1890–1974), герцог, князь Романовский — сын герцога Георгия Максимилиановича Лейхтенбергского и Анастасии Николаевны, принцессы Черногорской, капитан II ранга, участник Белого движения

Лейхтенбергский Сергей Максимилианович (1849–1877), герцог, князь Романовский — служил в лейб-гвардии Конном полку, за взятие Тырнова во время Русско-турецкой войны произведен в майоры, был убит во время разведки

Ленин Владимир Ильич (наст. фамилия Ульянов; 1870–1924) — лидер фракции большевиков в РСДРП (1903), один из руководителей октябрьского переворота 1917 г., председатель Совета народных комиссаров (1917–1924) и Совета рабочей и крестьянской обороны РСФСР (1918–1920)

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841) — поэт

Лефевр-Денуэтт Шарль (1773–1822), граф — наполеоновский генерал, владелец замка Нуэтт

Лефло Адольф (1804–1887) — генерал, французский посол в России (1871–1879)

Лешетицкий (Лешитицкий) Федор Осипович (1830–1915) — польский композитор и пианист

Ливен Александр Андреевич (1860–1901), князь — бронницкий уездный предводитель дворянства, управляющий Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками. Женился на А. П. Васильчиковой

Ливен А. П. — см.: Васильчикова А. П.

Ливен Дарья (Доротея) Христофоровна (урожд. графиня Бенкендорф; 1785–1857), княгиня — жена русского посла в Берлине, затем в Лондоне князя Х. А. Ливена, хозяйка салонов в Петербурге, Лондоне, Париже, возлюбленная К. Меттерниха, затем Ф. Гизо

Липгарт Карл Эдуард (1808–1891), барон фон — коллекционер и знаток искусства, отец художника Э. К. фон Липгарта

Липгарт Эрнст Карлович (1847–1932), барон фон — придворный художник Николая II, историк искусства, академик, хранитель картинной галереи Эрмитажа (с 1906 г.)

Литта Екатерина Васильевна (урожд. Энгельгардт; 1761–1829), графиня — племянница князя Г. И. Потемкина, в первом браке за графом П. М. Скавронским, вторым браком за графом Ю. П. Литтой, мать княгини Е. П. Багратион

Ллойд-Джордж Дэвид (1863–1944) — английский политический деятель, военный министр (с 1916 г.), затем премьер-министр

Лобанов — cм.: Лобанов-Ростовский А. Я.

Лобанов-Ростовский Алексей Борисович (1824–1896), князь — младший секретарь посольства в Париже (1847–1851), советник посольства в Берлине (1851–1859), посланник в Константинополе (1878), Лондоне (1879–1882), Вене (1882–1895), Берлине (1895), министр иностранных дел (1895–1896)

Лобанов-Ростовский, Александр Яковлевич (1788–1866), князь — генерал-майор, моряк-любитель, основатель Петербургского императорского яхт-клуба, коллекционер

Лодыженский (Ладыженский) Митрофан Васильевич (1852–1917) — религиозный мыслитель, мистик, писатель

Лорис-Меликов Михаил Тариэлович (1825–1888), граф с 1878 г. — генерал-адъютант (1865), генерал от кавалерии (1875), в 1877–1878 гг. фактически руководил военными действиями на Кавказе, харьковский генерал-губернатор (1879), главный начальник Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия (1880), министр внутренних дел (август 1880 — май 1881 г.), член Государственного совета (1880)

Лубе Мари-Луиза (урожд. Пикар; 1843–1925) — супруга Э. Лубе

Лубе Эмиль (1838–1929) — президент Французской республики (1899–1906)

Луи II Гримальди, принц Монако — см.: Гримальди Луи II

Луи Наполеон — см.: Наполеон III

Луи-Филипп (1773–1850) — король Франции в 1830–1848 гг., представитель Орлеанской ветви династии Бурбонов

Луи Филипп Альбер Орлеанский, граф Парижский (1838–1894) — внук короля Луи-Филиппа

Луиза (урожд. принцесса Гессен-Кассельская; 1817–1898) — королева Дании, супруга короля Христиана IX

Луиза (урожд. принцесса Мекленбург-Стрелицкая; 1776–1810) — королева Пруссии, мать императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I

Луиза Мария Орлеанская, принцесса (1812–1850) — старшая дочь французского короля Луи-Филиппа и королевы Марии-Амелии. Была замужем за Леопольдом I, королем Бельгии

Луиза-Фернанда де Бурбон (1832–1897) — испанская инфанта, младшая дочь короля Фердинанда VII и его четвертой жены — Марии Кристины де Бурбон, принцессы обеих Сицилий

Львова Екатерина Владимировна (1807–1880), княжна — фрейлина великой княгини Елены Павловны

Льюин Ш. — см.: Люин Ш.

Любомирская Александра Александровна (урожд. графиня Гурьева; 1822–1854), княгиня — жена князя С. К. Любомирского

Любомирская Екатерина Николаевна (урожд. графиня Толстая; 1789–1870), княгиня — жена генерал-майора, князя Константина-Станислава Ксаверьевича Любомирского

Любомирская Катажина-Мария (Кася) (1854–1937), княжна — дочь князя С. К. Любомирского и А. А. Любомирской, замужем (с 1887 г.) за Б. Бартошевским

Любомирский Сигизмунд Константинович (1822–1863), князь — камер-юнкер, надворный советник, секретарь Министерства иностранных дел; был женат на графине А. А. Гурьевой, отец княжны К.-М. Любомирской

Любушина — старшая медицинская сестра Большого дворца в Царском Селе

Людвиг, принц Гессенский и Рейнский (1908–1968) — младший сын великого герцога Гессенского и Рейнского Эрнста-Людвига и его жены Элеоноры, с 1937 г. великий герцог Гессенский и Рейнский

Людовик XIV (1638–1715) — король Франции и Наварры с 1643 г.

Людовик XVI (1754–1793) — король Франции, казнен на гильотине

Людовик-Наполеон, принц — см.: Наполеон III

Людовик-Филипп — см.: Луи-Филипп

Люин Шарль (1845–1870), герцог де Шеврез, де — старший брат герцога Поля де Шона

Ля-Гарп — см.: Лагарп А.-Л.

Лякордер — см.: Лакордер А.

Ляпунова Екатерина Александровна — родственница Д. А. Ляпунова, владельца имений в Тверской губернии

Лярский — владелец дачи в Павловске

Магомет (570–632) — основатель ислама

Майков Аполлон Николаевич (1821–1897) — поэт

Макаров Степан Осипович (1848–1904) — флотоводец, вице-адмирал (1896), командующий Тихоокеанской эскадрой (1904)

Макиавелли Никколо (1469–1527) — итальянский политик и писатель

Маков Лев Савич (1830–1883) — министр внутренних дел (1879–1880), глава Департамента духовных дел иностранных исповеданий (1880), член Государственного совета (1881), статс-секретарь

Максимилиан Баденский (1867–1929), принц — сын герцогини М. М. Лейхтенбергской и принца Вильгельма Баденского

Маларе Камилла (1848–1883), баронесса де — с 1868 г. замужем за Леоном де Бло, маркизом де Ладюро

Маларе Мадлен (1849–1930), баронесса де — дочь барона Поля де Маларе

Маларе Н. — см.: Сегюр Н.

Маларе Поль (1820–1886), барон де — дипломат, муж Натали де Сегюр

Маларе, семья

Мальков Афанасий Григорьевич (? — 1876) — барнаульский купец

Мальцан Август (1823–1878), граф фон — придворный герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого

Мальцова Анастасия Николаевна (урожд. княжна Урусова; 1810–1890) — фрейлина и близкая подруга императрицы Марии Александровны, замужем за С. И. Мальцовым

Манасевич-Мануйлов Иван Федорович (1868–1918) — журналист, сотрудник Департамента полиции (1900–1906), с 1916 г. чиновник по особым поручениям при председателе Совета министров Штюрмере, который через него осуществлял связь с Распутиным. Был привлечен к суду и в феврале 1917 г. приговорен к полуторагодичному заключению. После Октябрьского переворота был освобожден, занимался шантажом противников нового режима и был расстрелян

Манасеин Петр Николаевич (1857–1922) — действительный статский советник, инженер путей сообщения, строитель новых линий железных дорог, сын министра юстиции Н. А. Манасеина

Мануйлов Александр Аполлонович (1861–1929) — экономист, ректор Московского университета (1905–1911), член партии кадетов, министр народного просвещения Временного правительства (март — 2 июля 1917 г.)

Маньков — см.: Мальков А. Г.

Маргарита (1851–1926) — дочь Фердинанда Савойского, герцога Генуэзского, и Елизаветы Саксонской, королева Италии, жена короля Италии Умберто I

Маргарита Беатриса Феодора, принцесса Прусская (1872–1954) — дочь германского императора Фридриха III и королевы Фредерики, замужем за принцем Фридрихом Карлом Гессен-Кассельским

Мария Александра, британская принцесса (1875–1938) — дочь принца Альфреда, герцога Эдинбургского, и великой княжны Марии Александровны (дочери Александра II), внучка королевы Виктории; королева Румынии c 1914 г., супруга короля Фердинанда I

Мария-Амелия (1782–1866) — французская королева, супруга Луи-Филиппа, дочь короля Сицилии Фердинанда I

Мария-Антуанетта (1755–1793) — жена Людовика XVI, французская королева в 1774–1792 гг., казнена на гильотине

Мария-Кристина, принцесса Савойская (урожд. принцесса Саксен-Курляндская; 1779–1851) — после смерти мужа, Карла Эммануила, принца Савойского и Кариньяно, вторично вышла замуж (в 1816 г.) за своего секретаря Монлеара, после женитьбы получившего титул князя

Мария-Луиза (1791–1847) — эрцгерцогиня Австрийская, с 1810 г. супруга Наполеона I, французская императрица

Мария Монако, принцесса (урожд. герцогиня Дуглас-Гамильтон; 1850–1922) — первым браком за князем Монако Альбертом I Гримальди (1848–1922), в разводе с 1880 г., вторым браком — за графом (с 1911 г. — князем) Тассило Фестетич де Тольна

Мария Стюарт (1542–1587) — королева Франции (1559–1560) и Шотландии (1561–1567)

Мария-Тереза Браганса (1855–1944) — дочь португальского короля Мигеля I и королевы Адельгейды, была замужем за Карлом-Людвигом, эрцгерцогом Австрийским

Мария-Тереза-Шарлотта, герцогиня Ангулемская (1778–1851) — дочь Людовика XVI и Марии-Антуанетты

Мария-Терезия (1717–1780) — австрийская эрцгерцогиня, королева Венгрии и Богемии, императрица Священной Римской империи

Мария-Терезия (Браганса) — см.: Мария-Тереза Браганса

Мария Александровна, великая княжна (1853–1920) — дочь императора Александра II, замужем с 1871 г. за сыном английской королевы Виктории — Альфредом-Эрнстом-Альбертом, герцогом Эдинбургским

Мария Александровна (урожд. Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария, принцесса Гессен-Дармштадтская; 1824–1880) — российская императрица, супруга Александра II

Мария Баденская (1865–1939), принцесса — дочь герцогини М. М. Лейхтенбергской и принца Вильгельма Баденского

Мария Николаевна, великая княгиня (1819–1876) — дочь императора Николая I

Мария Николаевна, великая княжна (1899–1918) — третья дочь императора Николая II

Мария Павловна, великая княгиня (1786–1859) — дочь императора Павла I, в замужестве великая герцогиня Саксен-Веймар-Эйзенахская

Мария Павловна (старшая), великая княгиня (урожд. Мария-Александрина-Елизавета-Элеонора, герцогиня Мекленбург-Шверинская; 1854–1920) — дочь герцога Фридриха Франца II Мекленбург-Шверинского и его первой жены Августы, принцессы Рейсс, супруга великого князя Владимира Александровича

Мария Павловна (младшая), великая княжна (1890–1958) — дочь великого князя Павла Александровича и принцессы Греческой Александры Георгиевны, первым браком (с 1908 г.) за принцем Вильгельмом Шведским, герцогом Зюдерманландским, развелась (1914), была сестрой милосердия на фронте. С 1917 г. замужем за князем С. М. Путятиным, развелась (1923). Эмигрировала, автор мемуаров

Мария Федоровна (урожд. София-Мария-Доротея-Августа-Луиза, принцесса Вюртембергская; 1759–1828) — российская императрица, вдова императора Павла I

Мария Федоровна (урожд. Луиза-София-Фредерика-Дагмара, датская принцесса; 1847–1928) — супруга цесаревича Александра Александровича (затем императора Александра III), российская императрица с 1881 г.

Маркевич Болеслав Михайлович (1822–1884) — писатель; служил в Министерстве внутренних дел (1863–1866), затем в Министерстве народного просвещения, камергер (1866), член Совета Министерства народного просвещения (с 1873 г.)

Маркс Карл Генрих (1818–1883) — философ, экономист, теоретик коммунизма, основоположник марксизма

Мармон Огюст (1774–1852), герцог де — маршал Франции (1809), герцог Рагузский

Mармье Генриетта (урожд. Дюбуа де Курваль; 1814–1892), герцогиня де — жена герцога Альфреда де Мармье

Масюков Василий Павлович (1836–1902) — жандармский подполковник, с 1890 г. полковник, исполняющий обязанности помощника начальника Иркутского губернского жандармского управления на Карийских приисках

Матер Анни Данзайр (Мевер Анна Ивановна; 1857–1918) — шотландка, гувернантка С. К. Буксгевден, умерла от тифа в Сибири, сопровождая С. К. Буксгевден к сосланной царской семье

Медем Павел Иванович (1800–1854), граф — дипломат, посланник в Вене (1841–1850)

Мезенцов Николай Владимирович (1827–1878) — начальник III отделения Собственной е.и.в. канцелярии, шеф жандармов (1876)

Мейендорф Александр Егорович (1848–1907), барон фон — флигель-адъютант (1883), генерал-майор Свиты (1896), генерал-лейтенант, генерал-адъютант (1906), командир Собственного е.и.в. конвоя (1893–1906)

Мейендорф Жоржина Егоровна (Каролина Георгиевна; 1836–1897), баронесса фон — дочь барона Е. К. фон Мейендорфа и баронессы С. Г. Штакельберг, жена В. Н. Чичерина (с 1859 г.)

Мейендорф Софья Густавовна (урожд. баронесса Штакельберг; 1806–1891), баронесса фон — дочь дипломата барона Г. О. Штакельберга и графини К.-В. Людольф, жена барона Е. К. фон Мейендорфа, мать Ж. Е. Мейендорф

Мейендорф Эрнест Петрович (1836–1902), барон — дипломат, состоял при миссии в Риме (1865), посланник в Лиссабоне (1896–1899), гофмейстер (1898)

Мекленбург-Стрелицкая Елена Георгиевна (1857–1936), герцогиня — дочь великой княгини Екатерины Михайловны, жена принца Альберта Саксен-Альтенбургского, певица, умерла в Мекленбурге

Мекленбург-Стрелицкая Мария Георгиевна, герцогиня (младенец; род. и ум. 1862)

Мекленбург-Стрелицкий Георг (Георг-Август-Эрнест-Адольф-Карл-Людвиг) (1824–1876), герцог — муж великой княгини Екатерины Михайловны

Мекленбург-Стрелицкий Георгий Георгиевич (1859–1900), герцог — командир лейб-гвардии Драгунского полка (1902), 1-й бригады 1-й гвардейской кавалерийской дивизии (1906), генерал-майор. Cын герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого и великой княгини Екатерины Михайловны

Мекленбург-Стрелицкий Карл (1741–1816), великий герцог — дядя Георга Мекленбург-Стрелицкого

Мекленбург-Стрелицкий Карл-Михаил Георгиевич (1863–1934), герцог — генерал-лейтенант, генерал-адъютант, командир 1-й артиллерийской бригады, инспектор артиллерии Гвардейского корпуса (с 1914 г.), гвардии (с 1916 по 1917 г.). Cын герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого и великой княгини Екатерины Михайловны

Мекленбург-Стрелицкий Николай Георгиевич, герцог (младенец; род. и ум. 1854)

Мельников Егор Егорович — управляющий делами великой княгини Екатерины Михайловны

Мельци д’Эрил Лодовико (1820–1886), герцог Лоди — муж Луизы Бриньоле-Сале

Мельци д’Эрил Луиза (урожд. маркиза Бриньоле-Сале; 1822–1869), герцогиня Лоди — сестра герцогини Гальера

Мендельсон-Бартольди Феликс (1809–1847) — немецкий композитор

Меншикова (Меньшикова) Леонилла Николаевна (урожд. княжна Гагарина; 1822–1887), княгиня — жена генерал-адъютанта князя В. А. Меншикова

Меньшиковы, семья

Меренберг Н. А. — см.: Дубельт Н. А.

Меренберг Софья Николаевна (1868–1927), графиня Торби — морганатическая супруга великого князя Михаила Михайловича, внучка А. С. Пушкина

Меттерних-Виннебург Клеменс (1773–1859), князь фон, герцог Порталла — австрийский дипломат, посланник в Саксонии, Пруссии, Париже, министр иностранных дел (1809–1821), канцлер (1821–1848)

Мещерская Варвара Степановна (урожд. Жихарева; 1819–1860), княгиня — дочь писателя и переводчика С. П. Жихарева и его жены Ф. Д. Жихаревой, с 1840 г. жена князя Э. П. Мещерского, во втором браке жена маркиза К. Э. Бурбон дель Монте ди Сорбелло

Мещерская Е. П. — см.: Клейнмихель Е. П.

Мещерская Мария Элимовна (1844–1868), княжна — c 1867 г. замужем за П. П. Демидовым, князем Сан-Донато

Мещерские, семья: Борис Васильевич (1818–1884), князь — предводитель дворянства Тверской губернии, Софья Васильевна (урожд. княжна Оболенская; 1822–1891)

Мещерский Александр Васильевич (1810–1867), князь — гофмейстер двора великой княгини Екатерины Михайловны (с 1858 г.), поэт

Мещерский Владимир Петрович (1839–1914), князь — внук Н. М. Карамзина, друг юности Александра III, камергер, чиновник по особым поручениям при министре внутренних дел, затем при Министерстве народного просвещения, писатель, журналист

Мещерский Сергей Борисович (1852 —?), князь — камергер, предводитель дворянства Волоколамского уезда Московской губернии, сын князя Б. В. Мещерского и С. В. Оболенской, был женат на Е. С. Абамелек-Лазаревой

Мещерский Элим Петрович (1808–1844), князь — дипломат, с 1834 по 1840 г. корреспондент для Министерства народного просвещения, писатель, переводчик стихов А. С. Пушкина на французский

Миклухо-Маклай Николай Николаевич (1846–1888) — этнограф, путешественник, изучавший коренное население Юго-Восточной Азии, Австралии и Океании

Милица Николаевна, великая княгиня (урожд. принцесса Черногорская; 1866–1951) — дочь короля Николая I Негоша и королевы Милены Вукотич, жена великого князя Петра Николаевича

Мильтон Джон (1608–1674) — английский поэт и политический деятель

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) — историк, публицист, депутат III и IV Государственных дум, один из лидеров кадетской партии, министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г., с 1918 г. — в эмиграции

Милютин Дмитрий Алексеевич (1816–1912), граф с 1878 г. — военный министр (1861–1881), фельдмаршал (1898)

Милютин Николай Алексеевич (1818–1872) — товарищ министра внутренних дел, участник разработки крестьянской реформы, сенатор (1861), статс-секретарь по делам Царства Польского (1864–1866); был женат на сестре А. А. Абазы — Марии Аггеевне

Михаил Александрович, великий князь (1878–1918) — младший брат императора Николая II, с 1899 по 1904 г. — наследник-цесаревич, адмирал (1905), генерал-лейтенант, генерал-адъютант (1916), член Государственного совета (1901), во время Первой мировой войны командовал Кавказской туземной конной дивизией, затем (с 1916 г.) 2-м кавалерийским корпусом, генерал-инспектор кавалерии (с января 1917 г.), расстрелян в Перми. Был женат морганатическим браком на графине Н. С. Брасовой

Михаил Михайлович (Миш-Миш), великий князь (1861–1929) — шеф 49-го Брестского пехотного полка (с 1864 г.), флигель-адъютант (1882), в изгнании с 1891 по 1909 г., в 1914–1918 гг. жил в Лондоне, умер в эмиграции. Был женат с 1891 г. на графине С. Меренберг

Михаил Николаевич, великий князь (1832–1909) — сын императора Николая I, генерал-фельдмаршал, генерал-фельдцейхмейстер, председатель Государственного совета в 1881–1905 гг. Был женат на Ольге Федоровне, урожденной принцессе Баденской

Михаил Павлович, великий князь (1798–1849) — сын императора Павла I, генерал-фельдцейхмейстер, генерал-инспектор по инженерной части (1819), командир Гвардейского корпуса, муж великой княгини Елены Павловны

Михаил Федорович (1596–1645) — первый русский царь (с 1613 г.) из династии Романовых

Михайлов — член Императорского человеколюбивого общества

Михайловский-Данилевский Александр Иванович (1790–1848) — флигель-адьютант Александра I, военный историк

Мойра Лобо (1810–1868), виконт де — португальский посол в России c 1856 г.

Мольер (наст. имя Жан-Батист Поклен; 1622–1673) — французский актер и комедиограф

Монис Александр (1846–1929) — министр юстиции Франции, председатель Совета министров (в 1911 г.)

Монлеар Жюль (1787–1865), князь де — секретарь принцессы Савойской, затем ее второй муж

Монлеар, княгиня де — см.: Мария-Кристина, принцесса Савойская

Монпансье Антуан Орлеанский (1824–1890), герцог де — младший сын французского короля Луи-Филиппа, в 1846 г. женился на испанской инфанте Луизе-Фернанде де Бурбон

Монталамбер Шарль (1810–1870), граф де — католический публицист, хозяин салона в Париже

Монтебелло Густав (1838–1907), маркиз де — дипломат, посол Франции в России (1891–1903)

Монтебелло Мадлен (урожд. Гильмен; 1853–1930), маркиза де — супруга Г. Монтебелло, президент общества Красного креста

Монтихо Мария (урожд. Киркпатрик де Клосбёрн и де Гревинье; 1794–1879), графиня де — жена Циприано де Монтихо, мать Евгении Монтихо

Монтихо Циприано де Палафокс и Понтокарреро (1785–1839), граф Теба, граф де — испанский гранд, отец Евгении Монтихо

Монфор М. — см.: Бонапарт М.

Мордвинов Анатолий Александрович (1870 — после 1922) — полковник лейб-гвардии Кирасирского императрицы Марии Федоровны полка, адъютант великого князя Михаила Александровича (1906–1913), флигель-адъютант Свиты (1913), присутствовал при отречении Николая II, с 1918 по 1921 г. неоднократно подвергался аресту. Эмигрировал, умер в Англии. Автор мемуаров

Мордвинова А. А. — см.: Имеретинская А. А.

Мосолов Александр Александрович (1854–1939) — генерал-лейтенант, начальник канцелярии Министерства императорского двора (1900–1916), посланник в Румынии (1916–1917), с 1933 г. жил в Болгарии. Автор мемуаров

Мотов — волостной старшина Ульяновской волости Зубцовского уезда Тверской губернии

Моцарт Вольфганг Амадей (1756–1791) — австрийский композитор

Муравьев Михаил Николаевич (1796–1866), граф Виленский (с 1865 г.) — министр государственных имуществ (1857–1861), во время Польского восстания произведен в генералы и назначен генерал-губернатором Северо-Западного края (1863–1865), председатель Верховной комиссии по делу Каракозова

Муравьев Николай Валерианович (1850–1908) — министр юстиции (1894–1905)

Муромцев Сергей Андреевич (1850–1910) — юрист, профессор Московского университета, публицист, один из основателей кадетской партии, с октября 1905 г. член ее ЦК, председатель I Государственной думы

Мусина-Пушкина Ольга Александровна (урожд. Пашкова; 1835–1928), графиня — сестра Е. А. Тимашевой, жена командующего войсками Одесского военного округа (с 1890 г.) графа А. И. Мусина-Пушкина

Муханов Эммануил Сергеевич (1842 — после 1902) — гофмейстер двора великого князя Михаила Николаевича

Муцухито (1852–1912) — император Японии с 1867 г.

Мюллер Макс (1823–1900) — немецкий востоковед, лингвист

Мюрат Анна, принцесса (1841–1924) — дочь маршала Иоахима Мюрата, c 1865 г. супруга герцога де Муши

Мяновский Иосиф Игнатьевич (1804–1878) — врач-акушер, физиолог, профессор Виленского университета, Петербургской медико-хирургической академии, ректор Варшавской Главной школы (с 1863 г.)

Навиль Жюль-Эрнест (1816–1909) — швейцарский философ, теолог, писатель

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) — император Франции (1804–1815)

Наполеон II (Бонапарт Наполеон-Жозеф-Франсуа-Шарль; 1811–1832) — сын Наполеона I и Марии-Луизы, король Римский, герцог Рейхштадтский

Наполеон III (Бонапарт Шарль-Луи-Наполеон; 1808–1873) — император Франции, племянник Наполеона I

Нарышкин Александр Григорьевич (1818–1856) — губернский секретарь, был женат на баронессе Н. И. Кнорринг

Нарышкин Анатолий Дмитриевич (1825–1883) — коллежский асессор, почетный смотритель Лужского уездного училища, сын Д. В. Нарышкина и Н. Ф. Ростопчиной, муж Е. А. Нарышкиной с 1865 г.

Нарышкин Борис Анатольевич (1866–1868) — сын Е. А. Нарышкиной

Нарышкин Дмитрий Васильевич (1792–1831) — адъютант генерала Н. Н. Раевского при Бородине (1812), в 1815–1818 гг. служил в русском оккупационном корпусе во Франции, полковник, действительный статский советник, таврический губернатор (1823–1829). Свекор Е. А. Нарышкиной

Нарышкин Кирилл Анатольевич (1868–1924) — окончил Училище правоведения, флигель-адъютант императора Николая II (с 1896 г.), помощник начальника (с 1909 г.), а с 1916 г. — начальник Военно-походной канцелярии его императорского величества, генерал-майор Свиты (1916), составлял протокол отречения императора Николая II, уволен со службы «по болезни» 31 марта 1917 г., умер в тюрьме в Петрограде (см.: Нарышкин А. К. В родстве с Петром Великим. Нарышкины в истории России. М., 2005. С. 557–576). Сын Е. А. Нарышкиной

Нарышкин Кирилл Кириллович (Кирок) (1897–1917) — юнкер Николаевского Инженерного училища, учащиеся которого участвовали в вооруженных действиях против большевиков 29–30 октября 1917 г., был вынужден бежать из Петрограда, пропал без вести по пути в Москву. внук Е. А. Нарышкиной

Нарышкин Михаил Михайлович (1798–1863) — полковник Тарутинского пехотного полка (1825), декабрист, осужден на каторжные работы, с 1832 г. вместе с женой на поселении в г. Кургане Тобольской губернии, с 1837 г. — рядовой в Кавказском корпусе, затем в Навагинском пехотном полку (1837), унтер-офицер (1838), юнкер (1840), прапорщик (1843), уволен со службы в 1844 г., амнистирован в 1856 г.

Нарышкин Петр Кириллович (Петрик) (1902 — после 1941) — военный писарь Петроградского округа (1926), отправился искать мать в Пермский край, где оставался несколько лет (в Перми виделся с двоюродной сестрой — сосланной И. Д. Татищевой), погиб в лагере во время Великой отечественной войны. Внук Е. А. Нарышкиной

Нарышкин Федор Дмитриевич (1820–1870) — сын Д. В. Нарышкина и Н. Ф. Нарышкиной

Нарышкин Эммануил Дмитриевич (1813–1901) — адъютант шефа жандармов (1843–1847), церемониймейстер (1856), гофмаршал (1859), гофмейстер (1861), шталмейстер (1863), обер-гофмаршал императора Александра III (1881), президент Главного дворцового управления (1883), обер-камергер (1884)

Нарышкина Александра Николаевна (урожд. Чичерина; 1839–1918) — вторая жена (с 1871 г.) Э. Д. Нарышкина

Нарышкина Анна Васильевна (урожд. княжна Мещерская;? — 1844) — в первом браке за камер-юнкером А. И. Мухановым, во втором — за полковником Г. И. Нарышкиным

Нарышкина Вера Анатольевна (1874–1951) — дочь Е. А. Нарышкиной, жена графа Д. Н. Татищева (1893), арестована и сослана в Тобольск, затем в Пермь (1924), с 1926 г. в эмиграции, умерла во Франции

Нарышкина Елизавета Григорьевна (1822 —?) — замужем за австрийским контр-адмиралом Антоном фон Петцем

Нарышкина Лукерья (Люция) Карловна (урожд. Штрандман; 1832–1895) — жена генерал-лейтенанта М. К. Нарышкина

Нарышкина Мария Григорьевна (1819–1848) — замужем за французом, бароном Эдуардом Валуа

Нарышкина Мария Яковлевна (урожд. княжна Лобанова-Ростовская; 1789–1854) — жена обер-гофмаршала К. А. Нарышкина

Нарышкина Надежда Ивановна (урожд. баронесса Кнорринг; 1825–1895) — в первом браке за А. Г. Нарышкиным, во втором — за писателем Александром Дюма (сыном)

Нарышкина Наталья Анатольевна (1871), младенец — дочь Е. А. Нарышкиной

Нарышкина Наталья Григорьевна (1820–1874) — католическая монахиня, начальница общины сестер милосердия Святого Винсента де Поля в Париже

Нарышкина Наталья Кирилловна (1876–1937) — дочь Кирилла Александровича Нарышкина (1844–1883) и Анны Михайловны Казариновой (1852–1878), с 30 июня 1896 г. супруга Кирилла Анатольевича Нарышкина. После 1924 г. выслана в Зауралье, находилась в 1926 г. в селе Ныроб Пермского края, переведена в Чердынь (1935), затем в Оренбург, где расстреляна 23 октября 1937 г. Невестка Е. А. Нарышкиной

Нарышкина Н. Ф. — см.: Ростопчина Н. Ф.

Нарышкина Наталья Федоровна (младшая) (1852–1923) — дочь Ф. Д. Нарышкина и Т. Н. Нарышкиной, жена Ф. К. Опочинина, во втором браке — капитана кавалерии Гуго Шмидта

Нарышкина Татьяна Николаевна (урожд. княжна Долгорукова; 1824–1893) — жена Ф. Д. Нарышкина

Нассау-Вайльбург Николай Вильгельм 1832–1905), принц — сын принца Вильгельма Нассау-Вайльбурга и его второй жены Паулины Вюртембергской, женат (с 1868 г.) морганатическим браком на дочери А. С. Пушкина Наталье Александровне (в первом браке жена М. Л. Дубельта), получившей титул графини Меренберг

Нассау-Вайльбург Паулина (урожд. принцесса Вюртембергская; 1810–1856), принцесса — вторая жена принца Вильгельма Нассау-Вайльбурга (1792–1839), сестра великой княгини Елены Павловны

Нассауский Н. — см.: Нассау-Вайльбург Н. В.

Нахимов Петр Степанович (1802–1855) — адмирал, погиб при обороне Севастополя

Нейдгардт Алексей Борисович (1863–1918) — гофмейстер, почетный опекун Опекунского совета учреждений императрицы Марии Федоровны по Петербургскому присутствию (с 1901 г.), екатеринославский губернатор (1905–1906), член Государственного совета (1906–1915). Управлял делами созданного в 1914 г. Комитета великой княжны Татьяны Николаевны для оказания временной помощи пострадавшим от военных действий, вел его заседания, на которых всегда присутствовала Е. А. Нарышкина, она давала советы великой княжне и «поощряла Нейдгардта к принятию решений» (см.: Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2. С. 429–430). В июле 1918 г. участвовал в написании воззвания против закрытия церквей и конфискации церковного имущества, за что был расстрелян вместе с детьми. В 2000 г. Русской православной церковью причислен к лику святых

Нейдгардт Борис Александрович (1819–1900) — обер-гофмейстер

Некрасов Николай Виссарионович (1879–1940) — инженер, депутат III и IV Государственных дум, член партии кадетов, министр путей сообщения (2 марта — 2 июля 1917 г.), затем министр финансов (июль — август 1917 г.) Временного правительства, в 1930 г. арестован и приговорен к заключению, позднее расстрелян

Нелидов Александр Иванович (1835–1910) — дипломат, с 1855 г. служил в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел, посланник в Саксонии (1879–1882), посол в Константинополе (1883–1897), Риме (1897–1903), Париже (1903–1910)

Нелидова Елена Николаевна (урожд. Анненкова; 1837–1904) — жена генерал-майора И. А. Нелидова, гражданская жена А. А. Абазы, хозяйка салона

Нелидова Софья Ивановна (1832–1884) — фрейлина принцессы Е. М. Ольденбургской

Нессельроде Дмитрий Карлович (1816–1891), граф — обер-гофмейстер, был женат на Л. А. Закревской

Нессельроде Карл Васильевич (1780–1862), граф — министр иностранных дел (1816–1856), государственный канцлер (с 1844 г.)

Нефф Тимофей Андреевич (1805–1876), фон — исторический живописец и портретист, придворный художник императора Николая I, профессор Академии художеств, хранитель картинной галереи Эрмитажа

Нигра Константино (1827–1907), граф — итальянский дипломат и писатель, посланник в Париже (1860), Петербурге (1876–1882), Лондоне (1882) и Вене (1885), сенатор (с 1890 г.)

Николаенко Аркадий Иванович (1862–1917) — тайный советник (1913), сенатор (1915), товарищ министра финансов (1914–1917)

Николай I (1796–1855) — российский император с 1825 г.

Николай I Негош (1841–1921) — князь, с 1910 г. — король Черногории

Николай II (1868–1918) — российский император c 1896 г.

Николай, принц Греческий и Датский (1872–1938) — сын короля Греции Георга I и великой княгини Ольги Константиновны, был женат на великой княгине Елене Владимировне

Николай Александрович, великий князь — см.: Николай II

Николай Александрович, цесаревич (1843–1865) — старший сын императора Александра II

Николай Константинович, великий князь (1850–1919) — сын великого князя Константина Николаевича и великой княгини Александры Иосифовны. Окончил Академию Генерального штаба, полковник (1873), участвовал в Хивинской экспедиции генерала Скобелева, в 1874 г., обвиненный в краже драгоценностей у матери, был выслан в Среднюю Азию, где занимался ирригацией. По мнению современников (см.: Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб., 1992. С. 136; Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 137, 453; Клейнмихель М. Э. Из потонувшего мира. Мемуары. Берлин, Б.г. С. 60–67), страдал психической болезнью

Николай Михайлович, великий князь (1859–1919) — сын великого князя Михаила Николаевича; генерал от инфантерии, генерал-адъютант, председатель Русского географического общества (с 1892 г.), председатель Русского исторического общества (с 1910 г.), в марте 1917 г. признал Временное правительство, в октябре 1917 г. выслан в Вологду, 1 июля 1918 г. арестован, расстрелян в Петропавловской крепости

Николай Нассауский — см.: Нассау-Вайльбург Н. В.

Николай Николаевич (старший), великий князь (1831–1891) — сын императора Николая I, член Государственного совета (1855), главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа (1864–1884), главнокомандующий Дунайской армией (1877–1878), с 1878 г. генерал-фельдмаршал

Николай Николаевич (младший), великий князь (1856–1929) — дядя Николая II, генерал-адъютант (1894), генерал-инспектор кавалерии (1895), затем генерал от кавалерии, с 1905 г. — главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа, председатель Совета государственной обороны, Верховный главнокомандующий русской армией (1914–1915), затем наместник на Кавказе и главнокомандующий Кавказским фронтом. Умер в эмиграции

Николини Эрнест (? — 1898) — французский певец (тенор), в 1872–1877 гг. гастролировал в Петербурге

Нилов Константин Дмитриевич (1856–1919) — генерал-адъютант, адмирал, был арестован, погиб в заключении

Нилус Сергей Александрович (1862–1929) — писатель, журналист, религиозный мыслитель

Нильсон Кристина (1843–1921) — шведская певица (сопрано), гастролировала в Петербурге в 1872–1875 гг.

Нирод Дарья Михайловна (Далли) (урожд. княжна Кантакузина, графиня Сперанская; 1878–1944), графиня — дочь княгини Е. К. Кантакузиной, графини Сперанской, и князя М. Р. Кантакузина, графа Сперанского, с 1898 г. жена генерал-майора Свиты Ф. М. Нирода

Ниссен-Саломан Генриетта (урожд. Ниссен; 1819–1879) — шведская певица и педагог, жена скрипача и композитора С. Саломана, гастролировала по Европе, с 1859 г. преподавала в Петербургской консерватории

Новикова Ольга Алексеевна (урожд. Киреева; 1840–1925) — жена гвардейского офицера И. П. Новикова, сестра А. А. и Н. А. Киреевых, писательница, сотрудничала в английской и русской консервативной прессе, с 1870-х гг. жила в Лондоне

Новицкий — пациент Царскосельского госпиталя в 1917 г.

Новицкий Николай Александрович (1825–1893) — ротмистр (1857), военный агент при посольстве в Париже (1859), полковник (1861), флигель-адъютант (1867), впоследствии генерал-лейтенант (1881)

Нокс Альфред (1870–1964) — английский генерал, представитель при Ставке российского верховного главнокомандующего (1914–1918), в 1918–1920 гг. — глава британской военной миссии в Сибири

Нумерс Алексей Федорович (? — 1887) — управляющий конторой и секретарь великой княгини Екатерины Михайловны (с 1857 г.), управляющий двором великой княгини Екатерины Михайловны (1881), тайный советник (1881)

Ньюмен — английская камер-юнгфера при княжне К.-М. Любомирской

Оболенская Дарья Петровна (урожд. княжна Трубецкая; 1821–1905), княгиня — жена (с 1858 г.) князя Д. А. Оболенского

Оболенская Елизавета Николаевна (Лили) (1864–1939), княжна — дочь генерал-адъютанта князя Н. Н. Оболенского и М. В. Оболенской, фрейлина императрицы Марии Федоровны (с 1883 г.), императрицы Александры Федоровны (с 1895 г.), была удалена от двора из-за отрицательного отношения к Распутину

Огарева Мария Борисовна (урожд. княжна Мещерская; 1851–1919) — жена сенатора П. Н. Огарева

Одоевская Ольга Степановна (урожд. Ланская; 1797–1872), княгиня — жена князя В. Ф. Одоевского

Одоевская-Маслова Ольга Ильинична, княгиня — жена Н. Н. Одоевского-Маслова; член комитета Российского общества Красного Креста, член Историко-родословного общества в Москве

Одоевский Владимир Федорович (1803 или 1804–1869), князь — заведующий Румянцевским музеем (1846–1861), гофмейстер (1858), сенатор (1861), писатель, музыкальный критик

Одоевский-Маслов Николай Николаевич (1849–1919), князь — сын ротмистра Н. Д. Маслова и княжны С. И. Одоевской, в 1878 г. получил дозволение принять фамилию и титул угасшего рода князей Одоевских. Заведующий придворной частью в Москве и начальник Московского дворцового управления (1907–1917), генерал-адъютант (1913), генерал от кавалерии (1914)

Озерова Александра Сергеевна (1846–1898) — дочь директора Пажеского корпуса С. П. Озерова, фрейлина великой княгини Ольги Федоровны, гофмейстерина великой княгини Ксении Александровны

Оленина Александра Александровна (1878–1923) — фрейлина императрицы Александры Федоровны

Оливье Шарль — придворный пекарь и кондитер императора Николая II

Оливье Эмиль (1825–1913) — министр юстиции Франции (1870), член Французской академии

Ольга Александровна, великая княгиня (1882–1952) — младшая дочь императора Александра III и императрицы Марии Федоровны, жена принца Петра Александровича Ольденбургского (с 1901 г.), во втором браке (с 1915 г.) — ротмистра Н. А. Куликовского

Ольга Константиновна (1851–1925) — королева Греции, дочь великого князя Константина Николаевича, жена, а с 1913 г. вдова греческого короля Георга I

Ольга Николаевна, великая княгиня (1822–1892) — дочь императора Николая I, жена короля Вюртембергского Карла I, королева Вюртембергская

Ольга Николаевна, великая княжна (1895–1918) — старшая дочь императора Николая II

Ольга Федоровна, великая княгиня (урожд. Цецилия-Августа, принцесса Баденская; 1839–1891) — супруга великого князя Михаила Николаевича

Ольденбургская Евгения Максимилиановна, принцесса — см.: Лейхтенбергская Е. М.

Ольденбургская Екатерина Петровна, принцесса (1847–1866) — дочь П. Г. Ольденбургского

Ольденбургская Терезия Вильгельмина (урожд. принцесса Нассау-Вайльбург; 1817–1871), принцесса — жена принца П. Г. Ольденбургского

Ольденбургский Александр Петрович (1844–1932), принц — генерал от инфантерии, генерал-адъютант, командир Гвардейского корпуса (1885–1889), член Государственного совета (1896). После смерти отца — попечитель Училища правоведения, детского приюта принца Ольденбургского и Свято-Троицкой общины сестер милосердия, помогал созданию Института экспериментальной медицины (1890). С начала войны 1914 г. — верховный начальник санитарной и эвакуационной части. Умер в эмиграции

Ольденбургский Николай Петрович (1840–1886), принц — генерал-лейтенант, брат принца Александра Петровича

Ольденбургский Петр Александрович (1868–1925), принц — сын принцессы Е. М. Лейхтенбергской и принца А. П. Ольденбургского, генерал-майор Свиты, с 1901 г. был женат на сестре Николая II, великой княгине Ольге Александровне (с 1916 г. в разводе). Умер в эмиграции

Ольденбургский Петр Георгиевич (Константин-Фридрих-Петер) (1812–1881), принц — генерал от инфантерии, генерал-адъютант, главноуправляющий IV отделением Собственной е.и.в. канцелярии по учреждениям императрицы Марии с 1860 г., попечитель Александровского лицея и Училища правоведения, член Государственного совета

Опочинин Константин Федорович (1808–1848) — флигель-адъютант (1840), полковник Свиты

Опочинин Федор Константинович (1846–1882) — служил в Государственной канцелярии, гласный уездного земского собрания (1874–1881), затем предводитель дворянства Мышкинского уезда Ярославской губернии (с 1877 г.), камер-юнкер, член Императорского географического общества и секретарь Археологического общества, библиофил, основатель публичной библиотеки в г. Мышкине (1876). Был женат на Н. Ф. Нарышкиной

Опочинина Вера Ивановна (урожд. Скобелева; 1825–1895) — жена К. Ф. Опочинина, мать Ф. К. Опочинина

Опочинина Дарья Константиновна (1844–1870) — жена герцога Е. М. Лейхтенбергского, в 1869 г. получила титул графини Богарне

Опочинина Н. Ф. — см.: Нарышкина Н. Ф. (младшая)

Орлов — живописец

Орлов Александр Анфиногенович (1862–1908) — полковник, командир 3-го Смоленского уланского полка (1901–1902), командир лейб-гвардии Уланского полка (1902–1907), генерал-майор Свиты (1907), командующий 2-й Кавалерийской бригадой 2-й кавалерийской дивизии

Орлов Владимир Николаевич, князь (1869–1927) — флигель-адъютант (1903), полковник (1904), генерал-майор (1909), заведовал Военно-походной канцелярией Николая II (1906–1915), удален от двора из-за отрицательного отношения к Распутину, генерал-лейтенант (1915), помощник наместника на Кавказе (1915–1917), умер в эмиграции

Орлов Николай Алексеевич (1827–1885), князь — генерал-адъютант, дипломат, русский посол в Бельгии (1860–1870) и во Франции (1871–1884)

Орлова В. Д. — см.: Воронцова-Дашкова В. Д.

Орлов-Давыдов Алексей Анатольевич (1871–1935), граф — церемонимейстер двора, член IV Государственной думы. Был женат на Т. Е. Сталь (в 1913 г. развелся)

Орлов-Давыдов Анатолий Владимирович (1837–1906), граф — юнкер, затем корнет Кавалергардского полка (1856), адъютант князя А. И. Барятинского (1862), участвовал в Дагестанской экспедиции, генерал-лейтенант (1881), обер-гофмейстер и президент Московской дворцовой конторы (1882), обер-шталмейстер (1891). Был женат на графине М. Е. Толстой

Орлов-Давыдов Владимир Владимирович (1837–1870), граф — юнкер, затем корнет Кавалергардского полка (1856), адъютант князя А. И. Барятинского (1861), участвовал в Дагестанской экспедиции, полковник (1865), генерал-майор Свиты (1866), симбирский губернатор (1866–1868), умер от чахотки в Италии

Орлов-Давыдов Владимир Петрович (1809–1882), граф — сын П. Л. Давыдова и графини Н. В. Орловой, которому в 1856 г. высочайше разрешено было принять фамилию и титул деда — графа В. Г. Орлова. Окончил Эдинбургский университет (1825–1829), путешествовал по Италии, предпринял экспедицию на Восток (1834–1835), петербургский губернский предводитель дворянства (1866–1869), камергер, тайный советник, писатель и собиратель рукописей и старопечатных книг, почетный член Румянцевского музея (1863), почетный член Академии наук (1878)

Орлова-Давыдова Евгения Владимировна (1841–1872), графиня — жена камергера П. А. Васильчикова

Орлова-Давыдова Мария Владимировна (1840–1931), графиня — фрейлина императрицы Марии Федоровны, с 1902 г. монахиня Магдалина, игуменья монастырской общины «Отрада и утешение» в пустыньке Добрыниха возле села Щеглятьево Серпуховского уезда Московской губернии

Орлова-Давыдова Н. В. — см.: Долгорукова Н. В.

Орлова-Давыдова Ольга Ивановна (урожд. княжна Барятинская; 1814–1876), графиня — жена графа В. П. Орлова-Давыдова

Орлова-Давыдова Т. Е. — см.: Стааль Т. Е.

Орловы-Давыдовы, семья

Орсини Феличе (1819–1858) — итальянский революционер, организатор покушения на Наполеона III 14 января 1858 г. Был казнен на гильотине

Осахито (Комэй; 1831–1867) — японский император с 1846 г.

Ослябя Родион — инок Троице-Сергиева монастыря, участник Куликовской битвы

Осман Эжен-Жорж (1809–1891), барон — префект департамента Сена (1853–1870)

Остен-Сакен Мария Ильинична (урожд. княжна Долгорукова; 1822–1907), графиня фон дер — в первом браке замужем за князем М. А. Голицыным, во втором — за графом Н. Д. Остен-Сакеном

Остен-Сакен Николай Дмитриевич (1831–1912), граф фон дер — дипломат, секретарь посольства в Турине (1864–1869), камергер (1869), посланник в Гессене, в Баварии, посол в Берлине (1895–1912), действительный тайный советник (1896)

Остен-Сакен, семья

Остернбург Мария Ильинична (урожд. Булацель; 1845–1909), графиня фон — морганатическая супруга принца Н. П. Ольденбургского

Оттон I (1815–1867) — сын Людвига I Баварского, первый король Греции с 1833 г., был свергнут с престола в ходе революции 1862 г.

Павел I (1754–1801) — российский император с 1796 г.

Павел Александрович, великий князь (1860–1919) — младший сын императора Александра II, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, командир гвардейского корпуса (1916), инспектор войск гвардии, убит в Петропавловской крепости

Палей Владимир Павлович (1900–1918), князь — сын великого князя Павла Александровича и княгини О. В. Палей, корнет лейб-гвардии Гусарского е.и.в. полка, участвовал в Первой мировой войне, поэт. Убит в Алапаевске

Палей Ирина Павловна (1903–1990), княжна — дочь великого князя Павла Александровича и княгини О. В. Палей, замужем (с 1923 по 1936 г.) за великим князем Федором Александровичем, с 1950 г. — жена издателя, художника и мецената барона де Монбризона, переводила на французский язык книги Н. А. Бердяева

Палей Наталья Павловна (1905–1981), княжна — дочь великого князя Павла Александровича и княгини О. В. Палей, манекенщица, киноактриса, замужем (с 1927 по 1937 г.) за модельером Л. Лелонгом, вторым браком (с 1937 г.) за американским театральным продюсером Дж. Ч. Уилсоном

Палей Ольга Валериановна (урожд. Карнович; 1866–1929), княгиня — в первом браке фон Пистолькорс, с 1902 г. морганатическая жена великого князя Павла Александровича, в 1904 г. получила титул графини Гогенфельзен, в 1916 г. — титул княгини Палей. Оставила мемуары

Пален Евгения Константиновна (1865 —?), графиня фон дер — жена барона А. А. Пилара фон Пильхау

Пален Елена Карловна (урожд. графиня Толь; 1833–1910), графиня фон дер — жена графа К. И. Палена

Пален Елена Константиновна (1863 —?), графиня фон дер — жена барона Ф. А. Пилара фон Пильхау

Пален Константин Иванович (1830–1912), граф фон дер — министр юстиции (1867–1878), член Государственного совета (1878)

Пален Мария Константиновна (1858–1927), графиня фон дер — фрейлина

Пален Наталия Константиновна (1866–1929), графиня фон дер — жена барона Арнольда фон Медема

Пален София Николаевна (урожд. баронесса Николаи; 1862–1943), графиня фон дер — статс-дама императрицы Александры Федоровны, жена виленского губернатора графа К. К. Палена

Палестрина Джованни Пьерлуиджи да (ок. 1525–1594) — итальянский композитор

Пальмер Уильям (1811–1879) — английский теолог

Панин Виктор Никитич, граф (1801–1874) — управляющий Министерством юстиции (1839–1841), член Государственного совета (1841), министр юстиции (1859–1862)

Панин Владимир Викторович (1842–1872), граф — камер-юнкер; сын графа В. Н. Панина; был женат на А. С. Мальцовой

Панина Анастасия Сергеевна (урожд. Мальцова; 1850–1932), графиня — жена графа В. В. Панина, во втором браке — И. И. Петрункевича

Панина Евгения Викторовна (1837–1868), графиня — дочь графа В. Н. Панина

Панина Леонилла Викторовна (1840 —?), графиня — жена графа В. Е. Комаровского

Панина Наталья Викторовна (1843–1864), графиня — дочь графа В. Н. Панина

Панина Наталья Павловна (урожд. Тизенгаузен; 1810–1899), графиня — жена графа В. Н. Панина

Панина О. В., графиня — см.: Левашева О. В.

Панина Софья Владимировна (1871–1957), графиня — благотворительница, после Февральской революции 1917 г. занимала посты товарища министра государственного призрения, затем товарища министра народного просвещения, была арестована, но оправдана, умерла в эмиграции. Была замужем за А. А. Половцовым (младшим) (1890), разведена

Панины, семья

Паскевич-Эриванский Федор Иванович (1823–1903), светлейший князь Варшавский — участник Крымской войны, генерал-лейтенант, генерал-адъютант (1856)

Паскевич-Эриванская Ирина Ивановна (урожд. графиня Воронцова-Дашкова; 1835–1924), светлейшая княгиня Варшавская — жена Ф. И. Паскевича-Эриванского. Первый переводчик романа Л. Н. Толстого «Война и мир» на французский язык

Патти Аделина (1843–1919) — итальянская певица

Паулина, принцесса Вюртембергская — см.: Нассау-Вайльбург Паулина

Пауль Карл Фридрих Август, герцог Вюртембергский (1785–1852) — младший сын вюртембергского короля Фридриха I и и его первой жены королевы Августы, урожденной принцессы Брауншвейг-Вольфенбюттельской, генерал-майор на русской службе, был женат (с 1805 г.) на принцессе Шарлотте Саксен-Хильбургхаузен, отец великой княгини Елены Павловны и княгини Паулины Нассау-Вайльбург

Пашков Василий Александрович (1831–1902) — отставной гвардии полковник, последователь учения Рэдстока, основатель секты евангельских христиан, глава Общества поощрения духовно-нравственного чтения (в 1884 г. было закрыто), эмигрировал в Англию

Переверзев Павел Николаевич (1871–1944) — адвокат, прокурор Петроградской судебной палаты (март 1917 г.), министр юстиции Временного правительства (с 5 мая по 6 июля 1917 г.). Эмигрировал

Пересвет Александр — инок Троице-Сергиева монастыря, участник Куликовской битвы

Перовская Мария Борисовна (1845–1890), графиня — дочь генерала графа Б. А. Перовского и С. К. Перовской, была замужем за шталмейстером М. Г. Петрово-Соловово

Перовская София Львовна (1853–1881) — дочь петербургского губернатора Л. Н. Перовского и В. С. Перовской, член «Народной воли», участница трех покушений на Александра II, после убийства которого была арестована и по приговору суда повешена

Петр I (1672–1725) — российский император

Петр I Карагеоргиевич (1844–1921) — король Сербии (1903–1918)

Петр III Федорович (1728–1762) — российский император (1761–1762)

Петр Николаевич, великий князь (1864–1931) — флигель-адъютант (1884), генерал-майор Свиты (1903), генерал-лейтенант, генерал-адъютант (1908), генерал-инспектор инженерных войск (с 1914 г.). Был женат на Милице Николаевне, принцессе Черногорской

Петрункевич Иван Ильич (1843–1928) — земский деятель, мировой судья, один из основателей партии кадетов, депутат I Государственной думы, второй муж графини А. С. Паниной, умер в эмиграции в Праге

Пешехонов Алексей Васильевич (1867–1933) — экономист, один из основателей Народно-социалистической партии (1906), член исполкома Петроградского совета (февраль 1917 г.), министр продовольствия Временного правительства (май — сентябрь 1917 г.)

Пий IX (Мастай-Феретти Джованни-Мария; 1792–1878), граф — римский папа с 1846 г. Созвал Первый Ватиканский собор, принявший догмат о непогрешимости папы

Пименов Николай Степанович (1812–1864) — скульптор, профессор Академии художеств

Пирогов Николай Иванович (1810–1881) — хирург

Питирим (в миру Павел Васильевич Окнов; 1858–1919) — митрополит, экзарх Грузии, епископ Карталинский и Кахетинский, с ноября 1916 г. митрополит Петроградский и Ладожский, член Синода. Сторонник Распутина. В марте 1917 г. арестован, освобожден после сложения сана

Пифагор (VI в. до н. э.) — древнегреческий философ и математик

Плаксин Василий Тимофеевич (1795–1869) — педагог, преподаватель словесности в военно-учебных заведениях

Платон (427–347 до н. э.) — древнегреческий философ

Платон (в миру Николай Иванович Городецкий; 1803–1891) — митрополит Киевский и Галицкий

Плаутина Мария Михайловна (урожд. Раевская; 1872–1942) — фрейлина, жена генерал-майора Н. С. Плаутина

Плеве Вячеслав Константинович, фон (1846–1904) — директор Департамента полиции (с 1881 г.), сенатор (1884–1894), товарищ министра внутренних дел (с 1885 г.), государственный секретарь (с 1894 г.), министр внутренних дел и шеф жандармов (с 1902 г.)

Плевицкая Надежда Васильевна (урожд. Винникова; 1884–1940) — певица, эмигрировала во Францию, где в 1937 г. вместе с мужем, генералом Н. В. Скоблиным, участвовала в похищении, по заданию ОГПУ, генерала Е. К. Миллера. Была осуждена на 20 лет каторги, умерла во французской тюрьме

Плигаль Василий Иванович — домашний учитель К. А. Нарышкина

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) — правовед, профессор Московского университета (1860–1865), сенатор (1868), член Государственного совета (1872), обер-прокурор Синода (1880–1905), член Комитета министров (с 1880 г.), действительный тайный советник (1883)

Поддубский Леонид Васильевич (1853–1914) — заведующий медицинской частью на Сахалине и окружной врач в посту Александровском, заведующий метеорологическими станциями на Сахалине (1892–1899), статский советник

Покровский Николай Николаевич (1865–1930) — министр иностранных дел (с 30 ноября 1916 г. по 2 марта 1917 г.)

Половцов Александр Александрович (1832–1909) — правовед, обер-прокурор 1-го департамента Сената (1867), сенатор (1873), статс-секретарь и государственный секретарь (1883–1892), член Государственного совета (1892), председатель Русского исторического общества с 1879 г.

Половцов Александр Александрович (младший) (1867–1944) — дипломат, шталмейстер, лингвист, этнограф, муж графини С. В. Паниной

Полонский Яков Петрович (1819–1898) — поэт, прозаик

Помаре IV Аимата (1822–1877) — королева Таити, в правление которой в 1842 г. Таити стало французским протекторатом

Поповицкий Александр Иванович (1826–1904) — публицист и богослов, окончил Петербургскую духовную академию, редактор газеты «Современный листок» (1863–1871; выходила при духовном журнале «Странник»), журналов «Церковно-общественный вестник» (1871–1884) и «Русский паломник» (1885–1904)), где публиковал переводы западной духовной литературы; сторонник свободы совести. Домашний учитель Е. А. Нарышкиной

Порфирий (в миру Константин Александрович Успенский; 1804–1885) — епископ Чигиринский (с 1865 г.), магистр богословия, доктор философии, предпринявший путешествия в Египет, на Афон и Синай для собирания и изучения древних рукописей (ему принадлежит открытие Синайской библии IV в.), настоятель посольской церкви в Вене (1840–1842), основатель и руководитель русской духовной миссии в Иерусалиме, духовник великой княгини Елены Павловны

Посьет Константин Николаевич (1819–1899) — адмирал, министр путей сообщения (1874–1888), член Государственного совета (1874)

Потапов Александр Львович (1818–1886) — начальник штаба Корпуса жандармов, управляющий III отделением Собственной е.и.в. канцелярии (1861–1864), генерал-губернатор Северо-Западного края (с 1868 г.), шеф жандармов (1874–1876)

Потапова Екатерина Васильевна (урожд. княжна Оболенская; 1820–1871) — жена А. Л. Потапова

Потемкин Александр Михайлович (1787–1872) — участник войны 1812 г., вышел в отставку в чине полковника (1816), предводитель дворянства Петербургской губернии (1842–1854), действительный тайный советник (1866)

Потемкина Татьяна Борисовна (урожд. княжна Голицына; 1797–1869) — жена А. М. Потемкина, председательница С.-Петербургского дамского попечительного о тюрьмах комитета

Потемкин-Таврический Григорий Александрович (1739–1791), светлейший князь — генерал-фельдмаршал, фаворит императрицы Екатерины II

Потоцкая Елена (урожд. княжна Радзивилл; 1874–1958), графиня — жена камергера графа И. Потоцкого

Прескотт — англичанка, компаньонка княгини Ю. Ф. Куракиной

Прозоровская Анна Михайловна (урожд. Волконская; 1749–1824) — дочь князя М. Н. Волконского и Е. А. Волконской, жена фельдмаршала А. А. Прозоровского, прабабка Е. А. Нарышкиной

Прозоровский Александр Александрович (1732–1809), князь — участник Семилетней (1756–1763) и Русско-турецкой (1768–1774) войн, орловский и курский наместник (1781), генерал-аншеф (1782), сенатор (1782), московский главнокомандующий (1790–1795), генерал-фельдмаршал (1807). Был женат (с 1780 г.) на княжне А. М. Волконской, прадед Е. А. Нарышкиной по материнской линии. Автор «Записок генерал-фельдмаршала князя Александра Александровича Прозоровского. (1756–1776)»

Прозоровский-Голицын А. Ф. — см.: Голицын-Прозоровский А. Ф.

Протасова Наталья Дмитриевна (урожд. княжна Голицына; 1804–1880), графиня — статс-дама, гофмейстерина императрицы Марии Александровны

Протопопов Александр Дмитриевич (1866–1918) — предприниматель, председатель Союза суконных фабрикантов, депутат III и IV Государственных дум, министр внутренних дел (с 20 декабря 1916 г. по 28 февраля 1917 г.), содержался под арестом в Петропавловской крепости, расстрелян в Москве

Прудон Пьер-Жозеф (1809–1865) — экономист, теоретик анархизма

Пуа Мелани де Ноай, герцогиня де Муши (урожд. Талейран-Перигор; 1785–1863), принцесса де

Пугачев Емельян Иванович (1742–1775) — донской казак, предводитель крестьянского восстания в 1773–1775 гг.

Пуклер (Пюклер) Генрих Фридрих (1851–1911), барон фон — второй муж Е. А. Куракиной

Пурталес Гизела, графиня — супруга германского посла, во время Первой мировой войны возглавляла организацию помощи немецким военнопленным в России

Пурталес Фридрих (1853–1928), граф — германский посол в России (1907–1914)

Путятин Сергей Михайлович (1892–1966), князь — офицер лейб-гвардии IV стрелкового императорской фамилии полка, второй муж (с 19 сентября 1917 г.) великой княгини Марии Павловны (младшей)

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) — поэт

Пюклер — см.: Пуклер Г. Ф.

Рабинович Иосиф Давидович (1837–1899) — публицист, общественный деятель; в 1880-х гг. пытался синтезировать иудаизм и христианство и создал в 1884 г. в Кишиневе просуществовавший недолго иудео-христианский молитвенный дом

Раден Эдита Феодоровна, баронесса фон (1823–1885) — дочь барона Фридриха Фердинанда фон Радена и Вильгельмины-Августы-Луизы, урожденной баронессы Кейзерлинг, фрейлина, потом гофмейстерина великой княгини Елены Павловны, с 1873 г. — камер-фрейлина императрицы Марии Александровны, с 1880 г. — камер-фрейлина великой княгини (потом императрицы) Марии Федоровны, кавалерственная дама. Участвовала в организации Крестовоздвиженской общины, Елизаветинской детской больницы, Еленинского женского училища, создании Еленинского клинического института. С 1875 г. член совета учреждений великой княгини Елены Павловны, занималась организацией помощи раненым во время войны 1877–1878 гг., с 1881 г. осуществляла надзор над женскими учебными заведениями ведомства императрицы Марии

Рамполла дель Тиндаро Мариано (1843–1913) — кардинал, государственный секретарь Ватикана, ближайший советник папы Льва ХIII

Распайль (Распай) Франсуа (1794–1878) — французский химик и врач, политический деятель, участник революций 1830 и 1848 гг., затем депутат парламента от демократической оппозиции

Распутин (Новых) Григорий Ефимович (1865–1916) — крестьянин села Покровское Тобольской губернии, получивший известность как «сибирский пророк» и «святой старец». В 1907 г. добился расположения царской семьи тем, что снимал приступы гемофилии у цесаревича, убит заговорщиками

Ратиев (Ратишвили) Иван Дмитриевич (1868–1958), князь — гвардии полковник (1916), полицмейстер Зимнего дворца (с 1916 г.), помощник начальника дворцового управления Зимнего дворца (1917), во время Октябрьского переворота спас от разграбления сокровища Зимнего дворца, за что получил благодарность от Ленина. Впоследствии жил и умер в Тбилиси

Рафаилова Анна Устиновна — слушательница Мариинских акушерских курсов в Петербурге в 1870-х гг.

Рафаэль Санти (1483–1520) — итальянский живописец

Рахлин (Рахлин-Румянцев) Евгений Семенович (1876–1924) — статский советник (1915), чиновник особых поручений при Министерстве внутренних дел, директор-делопроизводитель С.-Петербургского дамского благотворительно-тюремного комитета (с 1908 г.), секретарь Общества попечения о семьях ссыльнокаторжных (с 1911 г.), директор убежища имени принцессы Е. М. Ольденбургской для женщин, отбывающих наказание в С.-Петербургских местах заключения, собиратель церковной старины, действительный член Петербургского археологического института. Чрезвычайный уполномоченный по снабжению топливом музеев Северо-Западной зоны при ВЦИК (1924), расстрелян

Рашель Элиза (наст. имя Феликс Элиза-Рашель; 1821–1858) — французская актриса

Ребиндер Александр Алексеевич (1826–1913), барон фон — генерал от инфантерии, адъютант императора Александра II, позднее генерал-адъютант великого князя Владимира Александровича. Участвовал в Крымской войне 1853–1856 гг., в Польской кампании 1863–1864 гг. В 1888–1905 гг. — помощник главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа

Редигер Александр Федорович (1853–1920) — генерал-лейтенант, управляющий Военным министерством (июнь 1905 г.), военный министр (июль 1905 — март 1909 г.), генерал от инфантерии (1907), член Государственного совета (1905), автор мемуаров

Редигер (Ридигер) Софья Александровна (урожд. баронесса фон Крузенштерн; 1840–1926), графиня фон — с 1860 г. жена графа Ф. Г. фон Редигера

Редсток Грэнвил (1833–1913), лорд — английский проповедник-протестант, в 1874 г. приехал в Россию, где его последователи положили начало движению так называемых евангельских христиан

Рекамье Жюли де (1777–1849) — жена парижского банкира, хозяйка известного салона

Ремер, семья: Николай Федорович (1806–1889) — действительный тайный советник, сенатор (1856), дипломат, его жена Анна Федоровна, урожд. Ралль (? — 1889), их дети: Федор (1841–1877) — офицер кавалергардского полка, Дмитрий (1843 —?) — офицер Гусарского полка, Мария (1851 —?) — фрейлина

Реми Альфонс Карлович — преподаватель французского языка на курсах в Париже, в 1861–1863 гг. обучал французскому языку великих князей Александра и Владимира Александровичей — сыновей императора Александра II

Рибопьер Александр Иванович (1781–1865), граф — посол в Константинополе, обер-камергер, член Государственного совета (1838)

Рибопьер Екатерина Михайловна (урожд. Потемкина; 1788–1872), графиня — статс-дама, жена графа А. И. Рибопьера

Риттих Александр Александрович (1868–1930) — министр земледелия с ноября 1916 г. по 28 февраля 1917 г., умер в эмиграции

Робеспьер Максимилиан (1758–1794) — один из ведущих деятелей Великой французской революции

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) — один из лидеров партии «Союз 17 октября», председатель III и IV Государственных дум

Рождественский Зиновий Петрович (1848–1909) — вице-адмирал, генерал-адъютант, начальник Главного морского штаба, командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой, разгромленной при Цусиме, с 1906 г. — в отставке

Роллер Христиан (1802–1878) — немецкий психиатр, директор построенной по его плану в 1842 г. лечебницы для душевнобольных «Илленау»

Росси Джованни Баптиста (1822–1894) — итальянский археолог

Росси Эрнесто (1827–1896) — итальянский драматический актер, с 1877 г. несколько раз гастролировал в России

Ростопчин Андрей Федорович (1813–1892), граф — шталмейстер (1864), тайный советник (1881), был женат на Е. П. Сушковой, вторично — на А. В. Мирецкой

Ростопчин Сергей Федорович (1794–1836), граф — старший сын графа Ф. В. Ростопчина, участник войны 1812 г., штаб-ротмистр (1814)

Ростопчин Федор Васильевич (1765–1826), граф — генерал от инфантерии, генерал-губернатор Москвы, писатель

Ростопчина Евдокия Петровна (Додо) (урожд. Сушкова; 1811–1858), графиня — поэтесса; первая жена графа А. Ф. Ростопчина

Ростопчина Екатерина Петровна (урожд. Протасова; 1775–1826), графиня — жена графа Ф. В. Ростопчина (с 1794 г.), в 1806 г. перешла в католичество

Ростопчина Лидия Андреевна (1838–1915), графиня — дочь шталмейстера графа А. Ф. Ростопчина от брака с поэтессой Е. П. Сушковой; писательница, мемуаристка (сохранились письма Л. А. Ростопчиной к Е. А. Нарышкиной: РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 343)

Ростопчина М. И. — см.: Филиппи М. И.

Ростопчина Наталья Федоровна (1797–1866), графиня — дочь графа Федора Васильевича Ростопчина и Екатерины Петровны, урожденной Протасовой, жена Д. В. Нарышкина. Свекровь Е. А. Нарышкиной

Ростопчина Ольга Андреевна (1837–1897), графиня — замужем за итальянским дипломатом графом Иосифом Торниелли-Брузати-ди-Вергано

Роулинсон Генри Кресвик (1810–1895) — английский востоковед и дипломат, занимался дешифровкой персидской клинописи

Рошфор Виктор (1831–1913), маркиз де — французский политик и журналист, критик бонапартистского режима; за осуждение версальцев после падения Парижской коммуны был сослан в Новую Каледонию (1873), бежал в Великобританию (1874), в 1880 г. вернулся во Францию

Рубинштейн Антон Григорьевич (1829–1894) — пианист и композитор, в 1853–1854 гг. — пианист и организатор концертов при дворе великой княгини Елены Павловны, при содействии которой основал в 1859 г. Русское музыкальное общество, а в 1862 г. первую в России Петербургскую консерваторию, ее директор и профессор (1862–1867)

Руссо Жан Жак (1712–1778) — французский писатель и философ

Рылеев Александр Михайлович (1830–1907) — командир Императорской Главной квартиры (1864–1881), генерал-адъютант (1873), генерал-лейтенант (1876), генерал от инфантерии (1890), свидетель бракосочетания императора Александра II c княжной Долгоруковой, воспитатель их детей

Рюмин Иван Иванович (1837–1899) — камер-юнкер, «кончил курс в университете, был в кружке золотой молодежи — студентов великосветских, чудак, эгоист, жил всегда особняком, никогда не служил, остался холостяком, был ревностным членом Яхт-клуба, спирит, несколько раздражительный» (Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 132). Служил по ведомству Министерства иностранных дел (1881–1885), камергер, действительный статский советник, управляющий Петербургским театральным училищем (1887–1899).

Саблин Николай Павлович (1880–1937) — военный моряк, участник Цусимского сражения, офицер Гвардейского экипажа (1906), флигель-адъютант (1912), капитан 1-го ранга (1915), старший офицер императорской яхты «Штандарт» (1912–1915), с 1916 г. — ее командир. С 1906 г. один из самых близких царской семье людей. После отречения Николая II вышел в отставку (24 марта 1917 г.), участник белого движения (с июля 1917 г. — начальник штаба Черноморского флота), умер во Франции

Сабуров Андрей Александрович (1837–1916) — попечитель Дерптского учебного округа (1875–1880), министр народного просвещения (1880–1881), статс-секретарь, сенатор

Савва (в миру Иван Михайлович Тихомиров; 1819–1896) — архиепископ Тверской и Кашинский (1879–1896), церковный археолог

Сазонов Сергей Дмитриевич (1860–1927) — гофмейстер, товарищ министра иностранных дел (1909–1910), министр иностранных дел (1910–1916), посол в Лондоне (1917–1918), член правительств А. Н. Деникина и А. В. Колчака

Сазонова Анна Борисовна (урожд. Нейдгардт; 1868–1939) — жена С. Д. Сазонова

Сайн-Витгенштейн, семья

Сайн-Витгенштейн Леонилла Ивановна (урожд. княжна Барятинская; 1816–1918) — княгиня, жена князя Л. П. Сайн-Витгенштейна

Сайн-Витгенштейн Эмилия Готфридовна (урожд. княжна Четвертинская; 1819–1896), княгиня — жена князя Г. П. Сайн-Витгенштейна

Салтыкова Анна Сергеевна (урожд. княжна Долгорукова;? — 1918/1920), княгиня — вдова князя Н. И. Салтыкова

Салтыкова Екатерина Васильевна (урожд. княжна Долгорукова; 1791–1863), княгиня — гофмейстерина и первая статс-дама императрицы Марии Александровны, кавалерственная дама, вдова князя С. Н. Салтыкова

Самарин Федор Васильевич (1784–1853) — действительный статский советник, шталмейстер двора

Самарин Юрий Федорович (1819–1876) — публицист и философ, правитель канцелярии киевского генерал-губернатора Д. Г. Бибикова (1849–1857), камер-юнкер (1857), член редакционных комиссий по подготовке отмены крепостного права (1859), гласный Московской городской думы (с 1866 г.)

Сапожников Владимир Григорьевич (1843–1916) — фабрикант шелковых и парчовых изделий, фирма которого выполняла заказы придворного ведомства

Свечина Софья Петровна (урожд. Соймонова; 1782–1857) — фрейлина, жена генерала Н. С. Свечина. Приняла католичество под влиянием Жозефа де Местра (1815), в 1816 г. последовала за ним в Париж, где держала литературный салон, писательница

Святогорец — см.: Сергий (Веснин)

Сегюр, семья

Сегюр Анатоль (1823–1902), маркиз де — младший сын Софии де Сегюр, поэт и литератор, автор биографий деда — Ф. В. Ростопчина и матери — Софии де Сегюр, а также брата Гастона де Сегюра

Сегюр Луи-Гастон, де (1820–1881) — старший сын Софии де Сегюр, дипломат, атташе французского посольства в Риме (1842), художник, писатель, в 1841 г. путешествовал по России (см.: Ségur L.-G. Sur les pas de la comtesse de Ségur: le voyage en Russie de Louis-Gaston de Ségur. P., 2005), католический аббат (с 1847 г.), папский аудитор (1852–1856), член благотворительной общины Сен-Венсан-де-Поль; став слепым в 1854 г., продолжал свое служение

Сегюр Натали (1827–1910), графиня де — дочь Софии де Сегюр и Эжена де Сегюра, с 1846 г. замужем за дипломатом бароном Полем де Маларе

Сегюр Сабина (1829–1868), графиня де — дочь Софии де Сегюр, в монашестве сестра Жанна-Франсуаза

Сегюр Сесиль (урожд. Кювелье; 1830–1885), маркиза де — супруга Анатоля де Сегюра

Сегюр Софья Федоровна (урожд. графиня Ростопчина; 1799–1874), графиня де — с 1819 г. жена графа Э. де Сегюра, детская писательница

Сегюр Эжен (1798–1863), граф де — муж графини С. Ф. Ростопчиной

Сегюр д’Агессо Валентина Константиновна (урожд. княжна Любомирская; 1817–1889), графиня де — жена Раймона Сегюра д’Aгессо

Сегюр д’Агессо Елизавета (1847–1930) или Мари-Констанс (1856–1917), графиня де

Селиванова Мария Александровна (урожд. Арапова) — жена (с 1905 г.) пензенского уездного предводителя дворянства, камергера А. Н. Селиванова

Семенов (с 1906 г. Семенов-Тян-Шанский) Петр Петрович (1827–1914) — географ, статистик, инициатор ряда экспедиций в Центральную Азию, вице-председатель и глава Русского географического общества (с 1873 г.) и Русского энтомологического общества (с 1889 г.), почетный член Петербургской Академии наук (1873), сенатор (1882), член Государственного совета (1897), член С.-Петербургского дамского благотворительно-тюремного комитета

Семчевский Владимир Николаевич (? — 1888) — инспектор Главного тюремного управления Министерства внутренних дел (1884), секретарь и делоправитель С.-Петербургского дамского благотворительно-тюремного комитета (1884–1888)

Сенкевич Генрих (1846–1916) — польский писатель

Сен-При, семья: Арман Гиньяр, граф де (1782–1863) — гражданский губернатор Одессы, его жена Софья Алексеевна (урожд. княжна Голицына; 1776–1815), их сын Алексей (1805–1851) — дипломат, литератор

Сен-Симон Луи де Рувруа (1675–1755), герцог де — французский писатель-мемуарист

Серафим Саровский (в миру Прохор Сидорович Мошнин; 1760–1833) — монах Саровской пустыни (1793–1833), причисленный Русской православной церковью к лику святых в 1903 г.

Сергеев Сергей Сергеевич (1821–1891) — внебрачный сын С. Д. Безобразова и княгини Т. И. Радзивилл. Врач, профессор физиологии Женевского университета, автор книг по физиологии сна: Physiologie générale du sommeil [Общая физиология сна]. Genève, 1877; Le Sommeil et le système nerveux [Сон и нервная система]. Genève, 1877 и др.

Сергей Александрович, великий князь (1857–1905) — сын императора Александра II, генерал-лейтенант, московский генерал-губернатор с 1891 г., командующий войсками Московского военного округа с 1896 г., убит эсером И. П. Каляевым

Сергей Михайлович, великий князь (1869–1918) — сын великого князя Михаила Николаевича, генерал-инспектор артиллерии, убит в Алапаевске 18 июля 1918 г.

Сергий (в миру Семен Авдеевич Веснин; псевдоним Святогорец; 1814–1853) — иеросхимонах, духовный писатель

Сергий Радонежский (1322–1392) — игумен Троице-Сергиева монастыря, причислен Русской православной церковью к лику святых

Сигида Надежда Константиновна (урожд. Малоксиано; 1862–1889) — член партии «Народная воля», была арестована в 1886 г., сослана на каторгу в Кару, покончила с собой после того, как была наказана розгами за оскорбление начальника тюрьмы

Силин — управляющий имением Нарышкиной Степановское

Сипягина Александра Павловна (урожд. княжна Вяземская; 1855–1928) — жена Д. С. Сипягина

Скальковский Александр Аполлонович (1841–1893) — юрист, начальник канцелярии харьковского губернатора М. Т. Лорис-Меликова (1879–1880), в 1880 г. — управляющий канцелярией Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия, затем правитель канцелярии министра внутренних дел (1881), директор Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел (1881–1884), помощник начальника Управления почт и телеграфов (1884–1906), тайный советник (1891)

Скарятина Мария Михайловна (урожд. княжна Лобанова-Ростовская; 1851 — после 1917) — жена (с 1873 г.) генерал-майора, егермейстера В. В. Скарятина

Скобелев Матвей Иванович (1885–1938) — депутат IV Государственной думы (член фракции социал-демократов), меньшевик, заместитель председателя Петроградского совета, министр труда Временного правительства (май — сентябрь 1917 г.)

Скобелев Михаил Дмитриевич (1843–1882) — военачальник, участник походов в Средней Азии (1873–1876, 1880–1881), Русско-турецкой войны (1877–1878). Генерал-адъютант (1878), генерал от инфантерии (1881)

Скриб Эжен (1791–1861) — французский драматург

Соколов Доримедонт Доримедонтович (1837–1896) — архитектор и инженер, директор Института гражданских инженеров (с 1883 г.); брат А. Д. Соколовой

Соколова — сестра А. Д. Соколовой, певица-любительница (контральто)

Соколова Александра Доримедонтовна (сцен. псевд. Александрова; 1833–1902) — певица (сопрано), дочь священника при русском посольстве в Берлине Д. В. Соколова, получила музыкальное образование за границей, А. Г. Рубинштейн ввел ее в салон великой княгини Елены Павловны. Выступала в придворных спектаклях и концертах Русского музыкального общества. Была замужем за Р. И. Кочетовым, директором Главного архива Морского министерства

Соллогуб Владимир Александрович (1814–1882), граф — служил на Кавказе при графе М. С. Воронцове (1851–1855), камергер (1856), действительный статский советник, писатель

Соллогуб Федор Львович (1848–1890), граф — племянник В. А. Соллогуба, художник-миниатюрист и иллюстратор, театральный художник

Соловьев — управляющий имением Нарышкиной Степановское

Соловьев Александр Константинович (1846–1879) — народник, преподаватель Торопецкого уездного училища, с 1876 г. примыкал к партии «Земля и воля», 2 апреля 1879 г. совершил покушение на Александра II, был казнен

Соловьев Владимир Сергеевич (1853–1900) — философ, поэт и публицист. Приват-доцент Петербургского университета (1874–1881), доктор философии (1880)

Соловьев Яков Александрович (1820–1876) — руководитель Земского отдела Министерства внутренних дел (с 1857 г.), член Учредительного комитета по крестьянскому делу в Царстве Польском (1864), тайный советник (1866), сенатор (1867)

Сольская Мария Александровна (урожд. Мясоедова; 1840 —?), графиня (с 1902 г.) — подруга принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской, попечительница общины сестер милосердия Святого Георгия, жена государственного контролера Д. М. Сольского

София, принцесса Прусская (1870–1932) — дочь германского императора Фридриха III и королевы Фредерики, жена короля Греции Константина I

Стааль Егор Егорович (Георг-Фридрих-Карл) (1822–1907), барон фон — дипломат, посол в Лондоне (1884–1902), член Государственного совета (1902)

Стааль Елена Егоровна (1834 —?), баронесса — дочь генерал-майора Е. Ф. Стааля и его жены Амалии-Юлианы, замужем за графом д’Отрив

Стааль София Михайловна (урожд. княжна Горчакова; 1835–1917), баронесса фон — жена барона Е. Е. Стааля

Стааль Текла (Агафоклея) Егоровна (1867 —?), баронесса фон — с 1900 по 1913 г. была замужем за графом А. А. Орловым-Давыдовым

Сталь-Гольштейн Анна-Луиза-Жермена (1766–1817), баронесса де — французская писательница

Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826–1911) — историк, профессор Петербургского университета, журналист (основатель и редактор в 1866–1908 гг. журнала «Вестник Европы»), общественный деятель. Преподавал историю детям великой княгини Марии Николаевны — Марии Максимилиановне и Николаю Максимилиановичу Лейхтенбергским

Стахович М. П. — см.: Васильчикова М. П.

Степанов Василий Александрович (1872–1920) — товарищ министра торговли и промышленности Временного правительства (март — июль 1917 г.), с 19 мая по 2 июля 1917 г. исполнял обязанности министра

Столыпин Аркадий Дмитриевич (1821–1899) — генерал от артиллерии, генерал-адъютант, во время Крымской войны адъютант командующего князя М. Д. Горчакова, участник Русско-турецкой войны, шталмейстер (1877), комендант Кремлевских дворцов в Москве. Первая жена — Е. А. Устинова, вторая — Н. М. Горчакова, отец П. А. Столыпина

Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911) — министр внутренних дел, председатель Совета министров (1906–1911)

Столыпина В. А. — см.: Голицына В. А.

Столыпина Е. А. — см.: Кочубей Е. А.

Столыпина Наталья Петровна (1894–1949) — дочь П. А. Столыпина, фрейлина (1911). Была замужем за князем Ю. Н. Волконским, умерла в эмиграции

Столыпина Ольга Борисовна (урожд. Нейдгардт; 1859–1944) — жена П. А. Столыпина, умерла в эмиграции во Франции

Строганов Григорий Александрович (1824–1898), граф — шталмейстер, обер-камергер, морганатический супруг великой княгини Марии Николаевны, дочери Николая I

Строганов Григорий Григорьевич (1857–1859), граф — сын великой княгини Марии Николаевны и графа Г. А. Строганова

Строганов Сергей Григорьевич (1794–1882), граф — генерал-адъютант, генерал-лейтенант, московский генерал-губернатор (1859–1860), воспитатель наследника цесаревича Николая Александровича (1860–1865), воспитатель великих князей Александра, Владимира и Алексея Александровичей, член Государственного совета, археолог, коллекционер, председатель Московского общества истории и древностей российских, основатель Московского археологического общества

Строганова Анна Дмитриевна (урожд. графиня Бутурлина; 1825–1906), графиня — жена обер-шенка П. С. Строганова, статс-дама, гофмейстерина императрицы Марии Федоровны

Строганова Елена Григорьевна (1861–1908), графиня — дочь великой княгини Елены Николаевны и графа Г. А. Строганова, жена командира Императорского конвоя В. А. Шереметева, во втором браке — офицера Свиты Г. Н. Милашевича

Суворов Александр Аркадьевич, (1804–1882), граф Рымникский, светлейший князь Италийский — генерал-адъютант, генерал-губернатор Лифляндской губернии (1848–1861), петербургский военный генерал-губернатор (1861–1866), генерал-инспектор пехоты (с 1866 г.), член Государственного совета (1861)

Суворова Александра Александровна (1844–1927), княжна — дочь князя А. А. Суворова

Суворова Любовь Александровна (1831–1883), княжна — дочь князя А. А. Суворова

Суворова Любовь Васильевна (урожд. Ярцова; 1811–1867), княгиня — жена князя А. А. Суворова

Суворова Мария Александровна (1847–1919), княжна — дочь князя А. А. Суворова

Сулук (Фостен-Эли-Сулук I; 1782–1867) — генерал, президент Гаити с 1847 г. В 1849 г. провозгласил себя императором под именем Фостен I, но затем был вынужден отречься от престола и покинуть страну

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) — генерал от кавалерии, генерал-адъютант, член Государственного совета, генерал-губернатор и командующий войсками Киевского военного округа (1904–1908), начальник Генерального штаба (1908), военный министр (1909–1915). В июне 1915 г. арестован и заключен в крепость, приговорен к пожизненному заключению (1917), освобожден (1918), умер в эмиграции

Сухомлинова Екатерина Викторовна (урож. Гошкевич, в первом браке Бутович; 1882–1921) — третья жена В. А. Сухомлинова

Талейран-Перигор Шарль Морис де (1754–1838) — французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при нескольких режимах: начиная с Директории и кончая правительством Луи-Филиппа

Таль Александр Христианович, барон фон — коммерции советник, член коммерческого совета Департамента мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов (1853)

Таль Видма (Вильгельмина; 1841–1899), баронесса фон — фрейлина принцессы Марии Максимилиановны Баденской

Таль Роберт Христианович (1808–1895), барон фон — русский консул в Париже (1860–1883)

Таль Роман Христианович, барон фон — коллежский советник, состоявший в 1853 г. при Министерстве финансов

Таль Христиан Христианович, барон фон — дипломат, в 1853 г. заведующий делами генерального консульства в Гавре, Руане и «соседствующих с ними портах»

Таль Эдуард Христианович (1808–1851), барон фон — отец баронесс В. Таль и Л. Цобель фон Гибельштадт и Дарштадт

Танеев Александр Сергеевич (1850–1918) — статс-секретарь, обер-гофмейстер, камергер, главноуправляющий Собственной е.и.в. канцелярией (1896–1917), член Государственного совета, почетный член Петербургской академии наук, композитор, отец А. А. Вырубовой

Танеева Надежда Илларионовна (урожд. графиня Толстая; 1860–1937) — супруга А. С. Танеева, мать А. А. Вырубовой

Татищев Дмитрий Николаевич (1867–1919), граф — сын генерала от инфантерии графа Н. Д. Татищева от брака с А. М. Обуховой. Окончил 1-ю московскую классическую гимназию и 3-е Александровское военное училище, прапорщик лейб-гвардии Преображенского полка (1890), поручик (1893), чиновник по особым поручениям при виленском, ковенском и гродненском генерал-губернаторе, с 1895 г. — при Министерстве внутренних дел, предводитель дворянства Гжатского уезда Смоленской губернии (1897), ярославский генерал-губернатор (1909–1915), шталмейстер (1912), генерал-майор (1915), командующий Отдельным корпусом жандармов (с 1915 г.), генерал-лейтенант (1916), расстрелян большевиками. Зять Е. А. Нарышкиной

Татищев Дмитрий Павлович (1767–1845), граф — дипломат, поверенный в делах в Константинополе (1791), российский посланник в Неаполе (1802–1803, 1805–1808), Мадриде (1812–1821), Вене (1826–1841), сенатор (1810), действительный тайный советник (1819), член Государственного совета (1838), обер-камергер (1841)

Татищев Илья Леонидович (1859–1918), граф — генерал-адъютант великого князя Владимира Александровича, с 1905 г. генерал-майор Свиты, добровольно последовал за царской семьей в ссылку, расстрелян 10 июля 1918 г.

Татищев Николай Дмитриевич (Кот), граф (1896–1985) — окончил Александровский лицей (1916), сдал экзамены на офицера и поступил корнетом в лейб-гвардии Конный полк, арестован вместе с отцом (1918), освобожден (1919), под чужой фамилией вступил в Красную армию, перешел линию фронта и присоединился к Белой армии, поручик (1920), штаб-ротмистр, вместе с войсками Врангеля бежал в Константинополь. Жил в Далмации, затем во Франции. Писатель, поэт, литературный критик, издатель. Внук Е. А. Нарышкиной

Татищева В. А. — см.: Нарышкина В. А.

Татищева Елизавета Дмитриевна (1894–1970), графиня — фрейлина (с 1914 г.), осталась в СССР. Педагог, автор книг по дошкольному воспитанию. Внучка Е. А. Нарышкиной

Татищева Ирина Дмитриевна (1900–1983), графиня — окончила гимназию, жила в Москве, дважды арестовывалась (в 1918 и 1921 г.), в 1923 г. арестована и выслана в Пермь, где вышла замуж за Н. Э. Голицына, в 1932 г. получила разрешение выехать в Англию. Внучка Е. А. Нарышкиной

Татьяна Николаевна, великая княжна (1897–1918) — вторая дочь императора Николая II

Терещенко Михаил Иванович (1886–1956) — владелец сахарорафинадных заводов, крупный землевладелец, во Временном правительстве — министр финансов (со 2 марта по 5 мая 1917 г.), министр иностранных дел (с мая по октябрь 1917 г.), был арестован, весной 1918 г. освобожден. Эмигрировал

Тизенгаузен Екатерина Федоровна (1803–1888), графиня — фрейлина

Тимашев Александр Егорович (1818–1893) — генерал от кавалерии, генерал-адъютант, начальник III отделения Собственной е.и.в. канцелярии (1856–1861), министр почт и телеграфов (1867–1868), министр внутренних дел (1868–1877), член Государственного совета (1867)

Тимашева Екатерина Александровна (урожд. Пашкова; 1838 или 1830–1899) — жена А. Е. Тимашева

Тимрот Ольга-Каролина Федоровна (урожд. баронесса фон Раден; 1829–1902), баронесса фон — вдова генерал-майора Готгарда фон Тимрота, сестра Э. Раден

Титов Владимир Павлович (1807–1891) — посланник в Турции (1843–1853) и Вюртемберге (1855–1856; 1858–1865), член Государственного совета (1865), воспитатель старших сыновей императора Александра II — Николая и Александра

Титова Елена Иринеевна (урожд. графиня Хрептович;? — 1884) — жена В. П. Титова

Тихон (в миру Василий Иванович Белавин; 1865–1925) — в 1907–1913 гг. — архиепископ Ярославский и Ростовский, с 1913 г. — Виленский. Митрополит Московский (с июня 1917 г.), патриарх Московский и всея Руси (с 15 августа 1917 г.)

Тициан Вечеллио (1488 или 1490–1576) — итальянский художник

Ткаченко — слуга в Александровском дворце Царского Села

Того Хэйхатиро (1848–1934) — японский адмирал, командующий эскадрой в Цусимском сражении

Толстая Александра Андреевна (1817–1904), графиня — фрейлина великой княгини Марии Николаевны, воспитательница ее дочерей Евгении и Марии Лейхтенбергских, воспитательница великой княжны Марии Александровны (дочери Александра II), камер-фрейлина императрицы Марии Федоровны (с 1891 г.), двоюродная тетка и друг Л. Н. Толстого. Автор мемуаров

Толстая Елизавета Андреевна (1812–1867), графиня — фрейлина великой княгини Марии Николаевны, воспитательница принцессы Евгении Максимилиановны Лейхтенбергской

Толстая Зинаида Сергеевна (урожд. Бехтеева; 1880–1961), графиня — фрейлина, жена полковника П. С. Толстого

Толстая Мария Егоровна (1843–1895), графиня — фрейлина; жена (с 1864 г.) обер-шталмейстера графа А. В. Орлова-Давыдова

Толстая Софья Андреевна (урожд. Бахметева, в первом браке Миллер; 1820 или 1827–1895), графиня — жена писателя графа А. К. Толстого

Толстой Александр Феофилович (1839–1910), граф — гофмейстер двора великого князя Михаила Николаевича, обер-гофмаршал (1900)

Толстой Алексей Константинович (1817–1875), граф — писатель; камер-юнкер (1843), флигель-адъютант (1856), егермейстер

Толстой Дмитрий Андреевич (1823–1889), граф — обер-прокурор Синода (1865–1880), министр народного просвещения (1866–1880), министр внутренних дел (1882–1889), член Государственного совета (1865)

Толстой Лев Николаевич (1828–1910), граф — писатель

Толь Екатерина Николаевна (урожд. княжна Долгорукова; 1825–1899), графиня — замужем за графом К. К. Толем

Толь Е. К. — см.: Штрандман Е. К.

Толь Карл Карлович (Карл Вильгельм) (1834–1893), граф — дипломат, посланник в Копенгагене

Толь Маргарита Карловна (? — 1942), графиня — дочь дипломата графа К. К. Толя, замужем за дипломатом А. П. Извольским

Толь Ольга Карловна (1863–1916), графиня — дочь дипломата графа К. К. Толя, замужем за дипломатом князем И. А. Кудашевым

Торлония Клементе (1852–1899), герцог ди Поли и ди Гваданьоло — сын Франчески и Джованни Торлония

Торлония Франческа (урожд. княжна Русполи; 1830–1902), герцогиня ди Поли и ди Гваданьоло — жена Джованни Торлонии, герцога ди Поли и ди Гваданьоло. В 1863 г. вышла замуж за Н. Д. Киселева

Трепов Александр Федорович (1862–1928) — председатель Совета министров (с 10 ноября по 27 декабря 1916 г.)

Трепов Владимир Федорович (1860–1918) — сын петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, таврический губернатор (1902–1905), сенатор (1905), член Государственного совета (1908), уволен в отставку (1911) из-за активной оппозиции П. А. Столыпину; убит большевиками

Трепов Федор Федорович (1812–1889) — генерал-адъютант, генерал от кавалерии, петербургский обер-полицмейстер (с 1866 г.), петербургский градоначальник (1873–1878). Был ранен в результате покушения В. И. Засулич в 1878 г.

Трепов Федор Федорович (младший) (1854–1938) — сын петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, сенатор (1903), член Государственного совета (1905), генерал от кавалерии, генерал-адъютант (1909), в 1908–1914 гг. киевский, волынский и подольский генерал-губернатор, в 1916–1917 гг. военный губернатор занятых русскими войсками областей Австро-Венгрии. Эмигрировал

Трепова Елизавета Сергеевна (урожд. Кильхен; 1854 —?) — жена Ф. Ф. Трепова (младшего)

Тропман Жан-Батист (1849–1870) — убийца, казнен в Париже 7 января 1870 г.

Труба Анжелика Осиповна (1808–1885) — наставница дочерей великой княгини Елены Павловны (с 1839 г.), затем детей великой княгини Екатерины Михайловны (до 1851 г.), в 1851–1857 гг. содержала в Париже пансион для девочек, в 1857 г. вернулась в Россию, где по инициативе великой княгини Елены Павловны основала учебное заведение «Атеней для семей»

Трубецкая Анна Андреевна (урожд. графиня Гудович; 1819–1882), княгиня — жена князя Н. И. Трубецкого

Трубецкой Сергей Никитич (1829–1899), князь — штабс-капитан лейб-гвардии Преображенского полка, адъютант великого князя Михаила Николаевича (в 1857 г.), затем адъютант герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого, впоследствии генерал-лейтенант, обер-гофмаршал, директор императорского Эрмитажа (1888–1899)

Трубецкой Юрий Иванович (1866–1926), князь — полковник (1903), участник Русско-японской войны, командир Собственного е.и.в. конвоя (1906), генерал-майор Свиты (1907), генерал-лейтенант (1913), командующий 2-й кавалерийской дивизией (1914), командир особого конного отряда (1917), умер в эмиграции

Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883) — писатель

Тучкова Маргарита Михайловна (игуменья Мария; урожд. Нарышкина; 1781–1852) — жена П. М. Ласунского, затем генерал-майора А. А. Тучкова, погибшего в Бородинском сражении. На месте гибели мужа основала Спасо-Бородинский монастырь, где была настоятельницей

Тьер Луи-Адольф (1797–1877) — оратор, публицист и историк, при Луи Филиппе был министром внутренних дел (1832 и 1834–1836), премьер-министром и министром иностранных дел (1836 и 1840). После революции 1848 г. — член Национального собрания, сторонник партии «орлеанистов», первый президент Третьей республики (1871–1873)

Тэн Ипполит (1828–1893) — французский философ и историк

Тютчев Федор Иванович (1803–1873) — поэт

Тютчева Анна Федоровна (1829–1889) — дочь поэта Ф. И. Тютчева, фрейлина императрицы Марии Александровны, замужем за И. С. Аксаковым (1866), оставила воспоминания

Тютчева Екатерина Федоровна (1835–1882) — дочь Ф. И. Тютчева, фрейлина императрицы Марии Александровны, писательница

Умберто I (1844–1900) — король Италии, сын Виктора-Эммануила II и Аделаиды Австрийской, был женат на Маргарите Савойской, убит анархистом

Урусов Лев Павлович (1839–1928), князь — обер-гофмейстер, дипломат, посол во Франции, Италии, Австро-Венгрии

Урусов Сергей Николаевич (1816–1883), князь — директор Духовного учебного управления при Синоде (1860), камергер (1860), статс-секретарь (1864), министр юстиции (1867), генерал-прокурор (1867), действительный тайный советник (1872), член Государственного совета (1867)

Успенский П. — см.: Порфирий (Успенский)

Уэллс Герберт (1866–1946) — английский писатель

Уэльс — см.: Уэллс Г.

Фавр Жюль (1809–1880) — французский адвокат, с 1858 г. член законодательного собрания, министр иностранных дел (1870–1871), член Французской академии

Фаллу Фредерик (1811–1886), граф де — французский публицист, историк

Фальер Арман (1841–1931) — президент Французской республики (1906–1913)

Фелькерзам Федор Егорович, барон фон — дипломат, младший секретарь русского посольства в Париже (1840–1853)

Феодосьев Сергей Григорьевич (1880–1937) — действительный статский советник, камергер, государственный контролер, товарищ министра финансов (декабрь 1916— февраль 1917 г.), входил в правительство Колчака (1919), умер в Париже

Феофан (в миру Василий Дмитриевич Быстров; 1872–1940) — ректор Петербургской духовной академии (1909), епископ Ямбургский, духовник царской семьи (1909), епископ Таврический и Симферопольский (1910), епископ Астраханский (1912), Полтавский и Переяславский (1913), архиепископ (1918). Умер в эмиграции

Фердинанд I Гогенцоллерн-Зигмаринген (1865–1927) — король Румынии (1914–1927), был женат на Марии Александре Виндзорской

Фердинанд I Кобургский (1861–1948) — князь Болгарии (с 1887 г.), царь Болгарии (1908–1918)

Ферзен София Александровна (урожд. княжна Долгорукова; 1870–1957), баронесса — жена генерал-майора Свиты барона Н. П. Ферзена. Умерла в Риме

Феррари де ла Ренотьер Филиппе (1850–1917), граф — коллекционер почтовых марок и древних монет

Фестетич де Тольна Тассило (1850–1933), князь — муж Мери Монако

Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов; 1782–1867) — митрополит Московский

Филипп (в миру Федор Степанович Колычев; 1507–1569) — митрополит Московский

Филипп Низье-Ансельм (1849–1905) — французский целитель и гипнотизер; лечил внушением. По приглашению Николая II в 1901 г. прибыл в Россию, где по императорскому повелению руководство Петербургскй военно-медицинской академии выдало ему диплом доктора медицины, но в 1902 г. был вынужден уехать

Филиппи Владимир Сергеевич, граф — сын графа С. Ф. Ростопчина и графини Филиппи

Филиппи Мария Игнатьевна (урожд. Круа де Сольж; 1796–1838), графиня — жена графа С. Ф. Ростопчина

Философова Александра Алексеевна (Адина) (1840 —?) — фрейлина, дочь воспитателя великих князей Николая и Михаила Николаевичей генерал-адъютанта А. И. Философова и его жены А. Г. Философовой

Философова Ольга Алексеевна (1843 —?) — фрейлина, сестра А. А. Философовой

Фильд Джон (1782–1837) — ирландский композитор и пианист

Фиц-Джеймс Маргерита (урожд. де Мармье; 1807–1888), герцогиня де — жена герцога Жака де Фиц-Джеймса

Фишер Эльмар Карлович (1868 — после 1917) — доктор медицины, младший ординатор ведомства императорского двора (с 1910 г.), врач Экспедиции заготовления государственных бумаг (1915), ординатор Царскосельского санатория для детей и санатория Свято-Троицкой общины сестер милосердия (1915), диагностировал нервную болезнь у императрицы Александры Федоровны

Флери Эмиль-Феликс (1815–1884), граф — генерал, французский посол в России (1870–1871)

Франц Иосиф I (1830–1916) — император Австрийской империи с 1848 г.; с 1867 г. император Австро-Венгрии

Франц-Фердинанд (1863–1914) — австрийский эрцгерцог и князь д’Эсте, сын австрийского эрцгерцога Карла Людвига, племянник императора Франца Иосифа I. Был убит вместе с женой в Сараево 28 июня 1914 г.

Фредерик, принц Датский (1843–1912) — с 1906 г. король Фредерик VIII; брат императрицы Марии Федоровны

Фредерика (наст. имя Виктория Аделаида; 1840–1901) — старшая дочь британской королевы Виктории, жена бывшего короля Пруссии и германского императора Фридриха III Гогенцоллерна, после смерти мужа в 1888 г. приняла его имя; мать императора Вильгельма II

Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина, принцесса Мекленбург-Стрелицкая — см.: Александра Федоровна, императрица, супруга Николая I

Фредерика-Шарлотта-Мария, герцогиня Вюртембергская — см.: Елена Павловна, великая княгиня

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927), барон, с 1913 г. граф — генерал-адъютант, генерал-майор Свиты, управляющий придворной конюшенной частью (1891–1892), помощник министра (1893–1897), затем министр императорского двора и уделов (1897–1917), член Государственного совета (1897), умер в эмиграции

Фредерикс Эмма Владимировна (1869–1945), графиня — младшая дочь графа В. Б. Фредерикса, фрейлина

Фредерикс Ядвига (Гедвига) Алоизиевна (урожд. Богушевская, в первом браке Цехолевская; 1838–1919), графиня — жена графа В. Б. Фредерикса

Фредро Максимилиан Максимилианович (1820–1874), граф — чиновник для особых поручений при главном начальнике Собственной е.и.в. канцелярии по делам царства Польского, камергер (1872), сын генерала Я.-М. Фредро и графини П. Н. Головиной. «Граф Фредро имел редко талантливую натуру и поражал своим блестящим остроумием, но грешил тем же, чем и я, то есть на пустяки дня и моды тратил свое дарование» (Соллогуб В. А. Воспоминания. М., 1998. С. 174)

Фредро Прасковья Николаевна (урожд. графиня Головина; 1790–1869), графиня — мать графа М. М. Фредро, старшая дочь графа Н. Н. Головина и В. Н. Головиной

Фридберг (Фридебург) Анна Карловна (1829–1903) — певица и педагог, первая жена композитора и пианиста Ф. О. Лешетицкого. В семилетнем возрасте была взята на воспитание великой княгиней Еленой Павловной, выступала в оперных спектаклях, концертах, участвовала в создании Русского музыкального общества

Фридрих III (1831–1888) — король Пруссии и император Германии из династии Гогенцоллернов (правил в 1888 г. в течение 99 дней)

Фридрих Август III (1865–1932) — король Саксонии (1904–1918)

Фридрих-Вильгельм IV (1795–1861) — король Пруссии с 1840 г.

Фридрих Франц II (1823–1883) — наследный великий герцог Мекленбург-Шверинский, отец великой княгини Марии Павловны (старшей), супруги великого князя Владимира Александровича

Фюрстенберг Карл (1867–1945), князь — австрийский дипломат

Фюрстенберг Мария (урожд. графиня Фестетич де Тольна; 1881–1953), княгиня — дочь князя Тассило Фестетич де Тольны и княгини Марии, урожденной герцогини Дуглас-Гамильтон, в первом браке принцессы Монако. С 1902 г. жена князя К. Фюрстенберга

Халтурин Степан Николаевич (1856/57–1882) — член Исполнительного комитета партии «Народная воля» с 1881 г., произвел взрыв в Зимнем дворце. Повешен за участие в убийстве одесского военного прокурора В. С. Стрельникова

Харитонов Иван Михайлович (1873–1918) — придворный повар, расстрелян вместе с царской семьей

Хорева Мария — крестьянка села Степановское

Хрептович, семья

Хрептович Елена Карловна (урожд. графиня Нессельроде; 1813–1875), графиня — дочь канцлера К. В. Нессельроде, жена М. И. Хрептовича

Хрептович М. И. — см.: Бутенева М. И.

Хрептович Михаил Иринеевич (1809–1891), граф — дипломат, посланник в Неаполе, Брюсселе, Лондоне, в 1862–1863 гг. управлял двором великого князя Константина Николаевича, обер-камергер (1873), член Государственного совета (1877)

Христиан IX (1818–1906) — король Дании с 1863 г.

Христофор (1888–1940) — греческий принц, младший сын греческого короля Георга I и великой княгини Ольги Константиновны

Хюбнер Иозеф (1811–1892), барон — австрийский дипломат и литератор

Церетели Ираклий Георгиевич (1882–1959) — член РСДРП (меньшевик), член аграрной комиссии II Государственной думы (1907), министр почт и телеграфов (с 5 мая по 24 июля 1917 г.) и по совместительству министр внутренних дел (с 8 по 24 июля 1917 г.) Временного правительства, эмигрировал

Цертелев (Церетели) Дмитрий Николаевич (1852–1911), князь — поэт, публицист, философ, племянник графини С. А. Толстой

Цехановецкий Болеслав Павлович (1857–1917) — уфимский губернатор (1905)

Цобель фон Гибельштадт и Дарштадт Луиза (урожд. баронесса фон Таль; 1848 —?), баронесса — жена Л.-Ф. Цобель фон Гибельштадта и Дарштадта

Цобель фон Гибельштадт и Дарштадт Людвиг-Франц (1837 —?), барон — австрийский офицер

Чайковский Петр Ильич (1840–1893) — композитор

Черкасский Владимир Александрович (1824–1878), князь — главный директор правительственной комиссии внутренних и духовных дел Царства Польского (1864–1866), московский городской голова (1869–1871)

Чернов Виктор Михайлович (1873–1952) — публицист, один из создателей и руководителей партии эсеров, министр земледелия Временного правительства (с 5 мая по 28 августа 1917 г.), председатель Учредительного собрания (1918), эмигрировал

Чернышев Александр Иванович (1785–1857), граф с 1826 г., светлейший князь с 1841 г. — генерал-адъютант, генерал от кавалерии, военный министр, председатель Государственного совета

Чернышев Лев Александрович (1837–1864), князь — флигель-адъютант (1852), в 1857 г. был назначен состоять при посольстве в Риме, поручик (1858), ротмистр (1861), был женат на М. В. Титовой

Чернышев Лев Львович, князь (1864–1891) — служил в гвардии, потом корнет в отставке

Чернышева Елизавета Николаевна (урожд. графиня Зотова; 1808–1872), светлейшая княгиня — третья жена светлейшего князя А. И. Чернышева

Чернышева Мария Александровна (Marydear) (1847 или 1849–1919), княжна — дочь княгини Е. Н. Чернышевой

Чернышева Мария Владимировна (Мими) (урожд. Титова; 1840–1878), княгиня — супруга князя Л. А. Чернышева

Чернышевы, семья

Черняев Михаил Григорьевич (1828–1898) — генерал, с 1876 г. главнокомандующий сербской армией в войне против Турции, с 1881 г. туркестанский генерал-губернатор

Чертораев Петр Семенович — врач, «командированный ко двору» великой княгини Екатерины Михайловны (1881–1885)

Чехов Антон Павлович (1860–1904) — писатель

Чистяков Михаил Борисович (1809–1885) — педагог, писатель, преподаватель русского языка в гимназиях, инспектор классов петербургского Николаевского сиротского института и председатель учебного комитета учреждений императрицы Марии

Чичерин Борис Николаевич (1828–1904) — профессор государственного права Московского университета, московский городской голова (1882–1883)

Чичерин Василий Николаевич (1829–1882) — секретарь русской миссии в Турине (1857), советник посольства в Париже (1862–1867), во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. уполномоченный общества Красного Креста в Бухаресте для организации лечения раненых воинов

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936) — нарком иностранных дел СССР

Чичерина Александра Николаевна (1839–1918) — вторая жена обер-камергера Э. Д. Нарышкина

Чичерина Ж. Е. — см.: Мейендорф Ж. Е.

Шамиль (1797–1871) — вождь горцев Западного Дагестана, Чечни и Черкесии, вел борьбу против русских войск, был взят в плен в 1859 г.

Шамшин Иван Иванович (1835–1912) — товарищ председателя, затем председатель Петербургского окружного суда (1862–1875), председатель департамента Петербургской судебной палаты, статс-секретарь Государственного совета (1875), сенатор (1879), член Государственного совета (1896), действительный тайный советник

Шарлотта, герцогиня Вюртембергская (урожд. принцесса Саксен-Хильбургхаузен; 1787–1847) — дочь герцога Фридриха Саксен-Альтенбургского и Шарлотты, урожденной герцогини Мекленбург-Стрелицкой, жена герцога Пауля Вюртембергского, мать великой княгини Елены Павловны и княгини Паулины Нассау-Вайльбург

Шарлотта, принцесса Прусская (1860–1919) — дочь германского императора Фридриха III и королевы Фредерики, жена Бернхарда III, герцога Саксен-Мейнингенского

Шатобриан Франсуа-Рене (1768–1848), виконт де — французский писатель и государственный деятель

Шаховская Мария Анатольевна (урожд. княжна Куракина; 1865–1932), княгиня — дочь двоюродного брата Е. А. Нарышкиной, фрейлина императрицы Марии Федоровны, замужем (с 1891 г.) за князем В. А. Шаховским, умерла во Франции

Шаховская Софья Александровна (урожд. графиня Олсуфьева; 1830–1882), княгиня — жена генерала от инфантерии князя А. И. Шаховского

Шаховской Владимир Алексеевич (1863–1918), князь — гвардии полковник, адъютант великого князя Николая Николаевича, был женат на княжне М. А. Куракиной, убит в Пятигорске

Шаховской Всеволод Николаевич (1874–1954), князь — гофмейстер, министр торговли и промышленности (1915–1917)

Шаховской Дмитрий Иванович (1861–1939), князь — депутат I Государственной думы, один из создателей партии кадетов, министр государственного призрения Временного правительства (5 мая — 2 июля 1917 г.), расстрелян

Шаховской Сергей Владимирович (1852–1894), князь — черниговский (1881–1885), затем эстляндский (1885–1894) губернатор

Швейниц Лотар фон (1822–1901) — немецкий генерал от инфантерии, прусский военный атташе в Петербурге (1865–1869), сторонник союза Пруссии с Россией, посол Германии в России (1876–1893)

Шеврез Валентина (урожд. де Контад; 1824–1900), герцогиня де — вдова герцога де Шевреза, мать герцога Поля де Шона

Шекспир Уильям (1564–1616) — английский поэт и драматург

Шербюлье Виктор (1829–1899) — французский романист и публицист

Шереметева Екатерина Павловна (урожд. княжна Вяземская; 1849–1929), графиня — жена обер-егермейстера графа С. Д. Шереметева

Шереметева Мария Федоровна (урожд. графиня Гейден; 1863–1939), графиня — жена начальника придворной певческой капеллы графа А. Д. Шереметева

Шереметева Софья Алексеевна (1842–1871), графиня — жена московского губернского предводителя дворянства графа А. В. Бобринского с 1859 г.

Шёнфельд Елизавета-Мария (урожд. княжна Фестетич де Тольна; 1832–1904), графиня фон — жена графа А. фон Шёнфельда, обер-гофмейстерина австрийской эрцгерцогини Марии-Терезы

Шиллер Фридрих (1759–1805) — немецкий поэт, драматург, критик

Шиманский — тапер

Шингарев Андрей Иванович (1869–1918) — земский врач, депутат II, III и IV Государственных дум, лидер кадетской фракции (1917), министр земледелия (март — май 1917 г.), затем министр финансов (5 мая — 2 июля 1917 г.) Временного правительства, убит большевиками в тюремной больнице

Ширяев Степан Григорьевич (1856–1881) — революционер, член исполнительного комитета партии «Народная воля», участник покушения на Александра II

Шишов Василий Тимофеевич (? — 1879) — протоиерей церкви Святого Михаила Архангела в Михайловском дворце

Шон Мари (1876–1941), герцогиня де — дочь герцога Поля де Шона и С. А. Голицыной

Шон Поль (1852–1881), герцог де — муж княжны С. А. Голицыной

Шон Эммануэль (1878–1908), герцог де — сын герцога Поля де Шона и С. А. Голицыной

Шопен Фредерик (1810–1849) — польский композитор и пианист

Шопенгауэр Артур (1788–1860) — немецкий философ

Штакельберг Мария Антуанетта (урожд. маркиза де Тамизье; 1831–1860), графиня — супруга графа Э. Г. Штакельберга

Штакельберг Эрнест Густавович (Эрнест Иоханн) (1813–1870), граф — генерал-адъютант, дипломат, русский посланник в Испании (1861–1862), Италии (1856–1864), Австро-Венгрии (1864–1868), Франции (1868–1870), был женат на Марии Антуанетте, урожденной маркизе де Тамизье

Штейнгель Сергей Вячеславович (1858 —?), барон — служащий Министерства двора, сын генерала, инспектора Александровского лицея В. В. Штейнгеля

Штрандман Елена Карловна (1834–1910) — дочь генерал-майора К. Г. Штрандмана и его жены Люции, фрейлина великой княгини Екатерины Михайловны, жена дипломата графа К. В. Толя

Штраус Иоганн (сын) (1825–1899) — австрийский композитор, дирижер и скрипач

Шуазель-Гуфье В. Г. — см.: Голицына В. Г.

Шуазель-Гуфье Эдуар-Октав (1802–1827), граф де — муж Варвары Григорьевны, урожденной княжны Голицыной

Шувалов Андрей Павлович (1816–1876), граф — полковник, флигель-адъютант цесаревича Александра Николаевича, петербургский губернский предводитель дворянства, земский деятель

Шувалов Петр Андреевич (1827–1889), граф — генерал от кавалерии, генерал-адъютант, член Государственного совета (1866), шеф корпуса жандармов и начальник III отделения Собственной е.и.в. канцелярии (1866–1874), ближайший советник Александра II, в 1874–1879 гг. посол в Лондоне

Шувалов Петр Павлович (1819–1900), граф — действительный статский советник, камергер, предводитель дворянства Петербургской губернии (1857–1862)

Шувалова Александра Илларионовна (Сандра) (урожд. графиня Воронцова-Дашкова; 1869–1959), графиня — жена графа Павла Павловича Шувалова

Шувалова Елизавета Владимировна (Betsy) (урожд. княжна Барятинская; 1855–1938), графиня — жена генерал-майора Свиты графа Павла Петровича Шувалова

Шувалова Софья Львовна (урожд. Нарышкина; 1829–1894), графиня — жена камергера графа Петра Павловича Шувалова

Шульц Владимир Александрович, фон (1873–1920) — полковник лейб-гвардии Конно-гренадерского полка; известный наездник

Щегловитов Иван Григорьевич (1861–1918) — государственный секретарь, министр юстиции (1906–1915), и.о. председателя Государственного совета (с января 1917 г.), был убит большевиками

Щедрина Варвара Ивановна — сестра милосердия Крестовоздвиженской общины с ее основания, во время Крымской войны работала в госпитале в Херсоне (1854–1856), в 1860 г. открыла в Петербурге приют для бедных детей, в 1863 г. работала в Общине сельских сестер милосердия «Марии Магдалины», основанной княжной М. М. Дондуковой-Корсаковой

Щербатов Григорий Алексеевич (1819–1881), князь — попечитель Петербургского учебного округа (1850–1858), участник обороны Севастополя, петербургский губернский предводитель дворянства (1861–1864), земский деятель, в своих имениях в 1840-е гг. освободил крестьян и организовал крестьянское самоуправление

Щербатова О. А. — см.: Голицына О. А.

Щербатова Софья Степановна (урожд. графиня Апраксина; 1798–1885), княгиня — статс-дама, жена московского градоначальника князя А. Г. Щербатова, основала в Москве Дамское попечительство о бедных (1844–1876)

Эванс (Иванс) Томас (1823–1913) — американский дантист, прибыл во Францию в 1847 г., после 1848 г. — личный врач и друг семьи Наполеона III, с 1852 г. — придворный врач, помог императрице Евгении бежать в Англию

Эверс Отто Иванович, фон (1812–1873) — дипломат, первый секретарь посольства в Копенгагене (1846–1850) и в Рио-де-Жанейро (1850–1854), поверенный в делах в Бразилии (1854–1857), советник Министерства иностранных дел

Эгль Женевьева (1839–1901), графиня де л’ — правнучка графини де Валанс

Эгль Матильда (1836–1916), графиня де л’ — правнучка графини де Валанс

Эйлер Елизавета Павловна (1826–1896) — дочь П. Х. Эйлера и Е. Г. Эйлер, фрейлина великой княгини Елены Павловны, жена князя Евгения Сайн-Витгенштейна

Эйхвальд Эдуард Эдуардович (1837–1889) — доктор медицины, профессор, организатор и первый директор Клинического института имени великой княгини Елены Павловны

Элеонора Гессенская (урожд. принцесса Сольмс-Гогенсольмс-Лих; 1871–1837) — великая герцогиня, вторая супруга герцога Гессенского и Рейнского Эрнста-Людвига

Эрбетт Луи-Франсуа (1843–1921) — французский юрист, начальник управления наказаний, член палаты депутатов

Эрнст-Людвиг, великий герцог Гессенский и Рейнский (1868–1937) — брат императрицы Александры Федоровны и великой княгини Елизаветы Федоровны

Этлингер Вильгельм Николаевич (1819–1890) — доктор медицины, хирург и акушер, директор Повивального института (1850–1874), состоявшего под покровительством великой княгини Елены Павловны, с 1879 г. сверхштатный лейб-акушер императорского двора

Юрьевская Екатерина Михайловна (урожд. княжна Долгорукова; 1847–1922), светлейшая княгиня — морганатическая супруга императора Александра II

Юсупов Борис Николаевич (ум. 1863), князь (младенец)

Юсупов Николай Борисович (младший) (1827–1891), князь — гофмейстер, помощник директора Императорской Публичной библиотеки (1862–1867), музыкант и композитор, автор религиозно-философских сочинений

Юсупов Феликс Феликсович (младший) (1887–1967), князь, граф Сумароков-Эльстон — сын князя Ф. Ф. Юсупова и княгини З. Н. Юсуповой, организатор и участник убийства Г. Распутина

Юсупова Зинаида Николаевна (1861–1939), княжна — старшая дочь князя Н. Б. Юсупова (младшего) и княгини Т. А. Юсуповой, жена (с 1882 г.) графа Ф. Ф. Сумарокова-Эльстона (старшего), которому в 1885 г. было дозволено именоваться князем Юсуповым

Юсупова Ирина Александровна (урожд. великая княжна Романова; 1895–1970), княгиня — дочь великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны, с 1914 г. жена князя Ф. Ф. Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона

Юсупова Татьяна Александровна (урожд. графиня Рибопьер; 1828–1879), княгиня — жена своего двоюродного брата князя Николая Борисовича Юсупова (младшего)

Юсупова Татьяна Николаевна (1868–1888), княжна — дочь князя Н. Б. Юсупова (младшего) и княгини Т. А. Юсуповой

Юсуповы, семья

Янушкевич Николай Николаевич (1868–1918) — начальник Николаевской военной академии (1913), генерал-лейтенант (1913), начальник главного управления Генштаба (1914), начальник штаба ставки Верховного главнокомандующего (1914), генерал от инфантерии (1914), начальник снабжения Кавказской армии (1916), уволен по болезни (31 марта 1917 г.), арестован в Могилеве и убит

Янышев Иоанн Леонтьевич (1826–1910) — ректор Петербургской духовной академии (1866–1883), придворный протоиерей с 1883 г.

Ярошинский Людвиг (1840–1862) — варшавский подмастерье портного, в 1862 г. покушался на жизнь наместника Царства Польского великого князя Константина Николаевича, был казнен

Adlerberg — см.: Адлерберг В. Ф.

Affre Denis-Auguste — см.: Аффр Д.-О.

Aigle Henri-Louis-Espérance des Aсres de L’Aigle, comte de l’ (Эгль Анри; 1803–1875), граф де л’ — депутат от Компьеня (1839–1846), представитель от департамента Уаза в Национальном собрании Франции в 1871 г.

Aigle Marie-Louise-Geneviève-Ghislaine des Acres, comtesse de l’ — см.: Эгль Ж.

Aigle Mathilde-Louise-Marie-Ghislaine des Aсres, comtesse de l’ — см.: Эгль М.

Aigle Pulchérie-Félicité-Cornélie-Ghislaine des Aсres, comtesse de l’ (урожд. графиня de Vischer de Celles; 1811–1888), графиня де л’ — внучка графини де Валанс, жена графа Анри де л’Эгля

Alary Giulio Eugenio Abramo (Алари Джулио; 1814–1891) — итальянский педагог и композитор

Albrecht — см.: Альбрехт-Фридрих-Рудольф

Albuféra — см.: Suchet d’Albuféra H.-A.

Alexandre de Hesse — см.: Александр Гессен-Дармштадтский

Ampère Jean-Jacques-Antoine (Ампер Жан-Жак-Антуан; 1800–1864) — французский литератор и историк, член Академии надписей и Академии наук

Anatol — см.: Сегюр А.

André Jean-Marie (Андре Жан-Мари; 1793–1850) — банкир

André Josephine-Napoleone-Frédérique-Henriette — см.: Вальтер Ж.

Arséniеf — см.: Арсеньев Д. С.

Baby — см.: Николай II

Barthélemy Jean-Jacques (Бартелеми Жан-Жак; 1716–1795) — французский археолог и писатель

Baudin Jean-Baptiste-Alphonse (Бодэн Жан; 1811–1851) — французский медик, депутат Национального собрания

Beethoven Ludwig van — см.: Бетховен Л.

Bernard Claude (Бернар Клод; 1813–1878) — французский физиолог

Bichon — см.: Мейендорф Ж. Е.

Blanqui Louis-Auguste (Бланки Луи-Огюст; 1805–1881) — французский социалист и революционер

Blount of Sodington, семья: Блаунт Эдуард (1809–1905), баронет — английский дипломат, банкир, который вкладывал деньги в строительство железных дорог во Франции, его жена Гертруда (1811–1897) и дети: Герберт (1837–1878), Генри (1844–1911)

Boccaccio Giovanni — см.: Боккаччо Дж.

Bonaparte Jérôme — см.: Бонапарт И.

Bonaparte Lucien (Бонапарт Люсьен; 1775–1840), князь Канино — младший брат Наполеона I Бонапарта, министр внутренних дел Франции (1799–1800), литератор и мемуарист

Bonaparte Marie-Clothilde de Savoie, princesse — см.: Бонапарт Кл.

Bonaparte Mathilde-Letizia-Wilhelmine, princesse, comtesse de Montfort — см.: Бонапарт М.

Borghese — см.: Боргезе, семья

Boris — см.: Куракин Б. А. (младший)

Bougault — преподаватель французской литературы в Петербурге в 1850-е гг.

Boutourline — см.: Бутурлина М. С.

Brassier de Saint-Simon-Vallade J. — см.: Брассье де Сен-Симон-Валлад И.

Brassier de Saint-Simon-Vallade M. — см.: Брассье де Сен-Симон-Валлад М. А.

Brignole — см.: Бриньоле-Сале

Broglie Jacques-Victor-Albert, 4-me duc de (Брольи Жак-Виктор; 1821–1901), герцог — французский публицист, член Французской академии, историк, политик и дипломат, премьер-министр (1873–1874, 1877)

Bunout Eugène (Бюну Эжен) — французский рисовальщик

Cabet Etienne (Кабе Этьен; 1788–1856) — сын рабочего, адвокат, писатель

Camille — см.: Маларе К.

Carmen Sylva — см.: Елизавета, королева Румынии

Castellane Esprit-Victor-Elisabeth-Boniface, marquis de (Кастеллан Виктор-Бонифас; 1788–1862), маркиз де — маршал Франции, участвовал во многих военных кампаниях

Caterini Prospero (Катерини Просперо; 1795–1881) — кардинал (с 1853 г.), префект экономии Ватикана (1858–1860), секретарь высшего совета инквизиции Ватикана (1876), участник конклава, избравшего папой Льва XIII (1878)

Cecile — см.: Сегюр С.

Cessole — см.: Spitalieri de Cessole

Cham Noé, Amédée-Charles-Henry, comte de (Шам; наст. имя Ноэ Амедей, граф де; 1818–1879) — карикатурист, рисовальщик, литограф, фотограф. Автор альбома «Прудониана» (1848)

Chateaubriand François-René, vicomte de — см.: Шатобриан Ф.-Р.

Chaulnes et de Picquigny Paul-Marie-Honoré-Stanislas d’Albert de Luynes d’Ailly, duc de — см.: Шон П.

Chevreuse Valentine-Julie, duchesse de — см.: Шеврез В.

Chiggi Albani della Rovere (Киджи Альбани делла Ровере), семья

Chimay Louise de — см.: Mercy d’Argenteau L.

Choiseul-Praslin Altaris-Rosalbe-Fanny, duchesse (Шуазель-Прален Фанни; 1807–1847), герцогиня де — дочь наполеоновского маршала графа О.-Ф. Себастиани де ла Порты и его жены Фанни, урожденной герцогини Франкето де Куаньи, с 1825 г. замужем за герцогом Ш. Шуазель-Праленом

Choiseul-Praslin Théobalde-Charles (Шуазель-Прален Шарль; 1805–1847), герцог де — пэр Франции

Chopin Frederic — см.: Шопен Ф.

Clemente — см.: Торлония К.

Colart Louis-Samuel — см.: Колар Л.-С.

Considérant Victor (Консидеран Виктор; 1808–1893) — журналист, социалист-утопист, последователь Фурье

Constantin, le grand duc — см.: Константин Николаевич, великий князь

Contades Ruth-Charlotte-Sophie, marquise de (Контад Софии; урожд. де Кастеллан; 1818–1904), маркиза де — дочь фельдмаршала, первый муж — маркиз де Контад, второй (с 1859 г.) — граф Виктор де Боленкур-Марль, подруга маркиза Адольфа де Куалена, от которого имела сына

Craven Pauline — см.: La Ferronnays P.

Сrillon Louis — см.: Крийон Л.

Cuvier Jean-Léopold-Nicolas-Frédéric dit George — см.: Кювье Ж.

Damery (Дамери) — учитель рисования

Darboy George (Дарбуа Жорж; 1813–1871) — архиепископ Парижский, с 1863 г. сенатор и член совета народного образования. Противник догмата о непогрешимости папы

Dausset Louis — см.: Доссе Л.

Decazes et Glücksbierg Élie, duc (Деказ Эли; 1780–1860), граф (с 1815 г.), герцог Глюксберг (с 1818 г.) — французский политик, министр полиции и премьер-министр при Людовике XVIII, посланник в Лондоне

Delaroche Paul (Деларош Поль (наст. имя Ипполит де Ла Рош; 1797–1856) — французский исторический живописец и портретист

Deventay (Девентей) — гувернантка К. А. Нарышкина в Женеве

Didier Alexis — см.: Дидье А.

Dolly — см.: Богарне Д. Е.

Doria-Pamphili (Дориа-Памфили), семья

Du Camp Maxim (Дюкан Максим; 1822–1894) — французский писатель и путешественник

Dumas Alexandre — см.: Дюма А. (отец)

Du Potet de Sennevoy Jules-Denis, baron (Дюпоте де Сенвуа Жюль, барон; 1796–1881) — французский магнетизер, автор книги «Естественная магия»

Enfantin Barthélemy-Prosper (Анфантен Бартелеми; 1796–1864) — инженер, экономист, социалист-утопист, ученик и последователь Сен-Симона

Euler Lise — см.: Эйлер Е. П.

Falloux Frédéric-Alfred-Pierre, comte de — см.: Фаллу Ф.

Faure Jean-Baptiste (Фор Жан-Батист; 1830–1914) — французский певец (баритон), композитор и педагог

Favart Marie (Фавар Мари; наст. имя Пиго Пьеретта; 1833–1908) — французская актриса (в «Комедии франсез» с 1848 г.), жена писателя А.-П. Фавара

Felkersam — см.: Фелькерзам Ф. Е.

Floquet Thomas (Флоке Тома; 1828–1896) — французский адвокат, политик, премьер-министр (1888–1889)

Fredro — см.: Фредро М. М.

Fredro, maman — см.: Фредро П. Н.

Gaston, monseigneur — см.: Сегюр Л.-Г.

Genlis Caroline-Stephanie-Felicité du Crest de Saint-Aubin, comtesse de — см.: Жанлис С.-Ф.

Georges, duс — см.: Мекленбург-Стрелицкий Георг.

George-Vemmer Margerite-Josephine (Жорж-Веммер Маргерит-Жозефина; 1786–1867) — французская трагическая актриса, гастролировавшая в России в 1808–1812 гг. Предмет увлечения многих представителей русской знати

Girardin Delphine (Жирарден Дельфина; 1805–1855) — французская писательница, хозяйка литературного салона

Goethe — см.: Гёте И. В.

Golitzine, рrincesse — см.: Голицына А. А.

Goussette — см.: Гусева Е. А.

Gramont Anna-Quintina-Ida (Грамон Ида; урожд. графиня Гримо д’Орсе; 1802–1882), герцогиня де — жена герцога Антуана де Грамона

Guigon (Гигон) — учитель рисования в Женеве

Guizot François — см.: Гизо Ф.

Guldin (Гюльден Августина) — чтица великой княгини Елены Павловны

Gyulay Ferencz-József, graf von Maros-Németh und Nádaska (Дьюлаи Ференц-Иосиф, граф Марош-Немети Надашка; 1798–1868) — фельдмаршал, австрийский военный министр (с 1849 г.)

Hall (Холл) — гувернантка детей Куракиных в Париже

Hapgood Isabel-Florence (Хэпгуд Изабель Флоренс; 1851–1928) — американская журналистка, переводчица с русского языка. Ежегодно (с 1887 г.) бывала в России, познакомилась с деятелями русской культуры (неоднократно бывала у Толстого в Ясной Поляне) и со многими сановниками, например с Победоносцевым и Витте. В 1916 г. послала книгу в подарок императрице Александре Федоровне и 29 ноября 1916 г. была приглашена к ней во дворец, где императрица подарила ей альбом об освящении Феодоровского собора Царского Села

Harder Maria von (Гардер Мария фон) — пианистка

Hauterive Auguste-Henri Blanc de Lanautte, comte d’ (Отрив Огюст-Анри Блан де Ланотт, граф д’; 1840–1893) — дипломат, капитан кавалерии, переводчик повести Л. Н. Толстого «Катя» на французский язык (1886), женат на Е. Е. Стааль

Henselt — см.: Гензельт А. Л.

Hugo Victor-Marie — см.: Гюго В.

Hummel Johann-Nepomuk — см.: Гуммель Й.

Hunter (Хантер) — гувернантка Е. А. Нарышкиной в Париже

Hyacinte (о. Гиацинт (Луазон Шарль; 1827–1912)) — католический монах, проповедник собора Парижской Богоматери, религиозный публицист, поэт, отверг догмат о непогрешимости папы, оставил католическую церковь (1872), присодинился к партии старокатоликов, в 1873 г. женился, в 1878 г. основал галликанскую церковь в Париже

Jeanne d’Arc (Жанна д’Арк; 1412–1431) — национальная героиня Франции

Jorry — см.: Мельников Е. Е.

Kisseléff — см.: Киселев Н. П.

Kochétof (Sokolof) — см.: Соколова А. Д.

Kothen Alma, baronne von (Котен Альма; 1841–1911), баронесса фон — фрейлина, в 1862 г. вышла замуж за барона Г. фон Эртцен-Киттендорфа

Kothen Anna, baronne von (Котен Анна-Шарлотта; урожд. Хаартман; 1815–1849), баронесса фон — жена Казимира фон Котена, мать Альмы Котен

Kothen Kazimir, baron von (Котен Казимир Густавович; 1807–1880), барон фон — губернатор Выборгской губернии (1846–1853), камергер (1847), генерал-лейтенант (1861), сенатор (1861), отец Альмы Котен

Kourakine — см.: Куракина Ю. Ф.

La Ferronnays, семья

La Ferronnays Pauline-Marie-Armande-Aglae Ferron, comtesse de (Ла Ферроне Полин Феррон; 1808–1891), графиня де — замужем (с 1834 г.) за атташе английского посольства в Неаполе Огастесом Крейвеном, хозяйка салона в Неаполе в 1850-е гг., писательница (под именем M-me Augustus Craven), оставила также мемуары и письма (см.: A memoir of Mrs. Augustus Craven (Pauline de La Ferronnays) with extracts from her diaries and correspondence. L., 1896)

La Ferronnays Pierre-Louis-Auguste Ferron, comte dе (Ла Ферроне Пьер-Луи-Огюст Феррон, граф де; 1777–1842) — французский дипломат, посол в России (1819–1826) и Риме (1827), министр иностранных дел Франции (1828–1829)

La grande duchesse — cм.: Екатерина Михайловна, великая княгиня

La Harpe Frédéric-César, de — см.: Лагарп Ф.-С.

La Harpe Henri-Louis de — см.: Лагарп А.-Л.

La Harpe Louise-Осtavie de — см.: Лагарп О.

La Marmora Alfonso Ferrero (Ла Мармора Альфонсо; 1804–1878) — итальянский генерал и политик, участник войны за независимость Италии, премьер-министр Италии (1864–1866)

La Rive Auguste de (Ларив Огюст де; 1801–1873) — швейцарский физик

La Rive William de (Ларив Уильям де; 1827–1900) — швейцарский журналист, сын О. де Ларива

La Roche-Aymon Stephanie-Marie-Bernardine-Louise, duchesse de (Ла Рош-Эймон Стефани, герцогиня; 1825–1885?) — жена князя А. П. Голицына с 1844 г.

La Tremoille Félicie-Emmanuele-Agathe, princesse de (Ла Тремуй Фелиси, принцесса де; 1836–1915) — 12 сентября 1865 г. вышла замуж за князя Жюля Монлеара, который умер 19 октября того же года

Laboulaye Antoine-René-Paul Lefebvre de (Лабуле Антуан; 1833–1905) — французский дипломат, посол в Лиссабоне, Мадриде, Петербурге (1886–1891)

Laboulaye Edouard-René Lefebvre de (Лабуле Эдуар; 1811–1883) — французский ученый, публицист и политик, профессор правоведения в Коллеж де Франс, сенатор, автор исторических исследований и сатирических сказок

Lafontaine Jean de — см.: Лафонтен Ж.

Lagrenée Théodose-Marie-Melchior-Joseph de (Лагрене Теодоз-Мельхиор де; 1800–1862) — французский дипломат, секретарь посольства, затем поверенный в делах в Петербурге, посланник в Греции, в 1844–1846 гг. был послан в Китай для заключения торгового договора. Был женат на В. М. Дубенской

Lagrenée Gabrielle de (Лагрене Габриэль, де) — дочь Т.-М. и В. М. де Лагрене, замужем (с 1861 г.) за фабрикантом и финансистом В. Броэ

Lagrenée Olga de (Лагрене Ольга де) — дочь Т.-М. и В. М. де Лагрене

Lanfrey Pierre (Ланфре Пьер; 1828–1877) — французский публицист и историк

Lavigerie Charles-Martial-Allemand — см.: Лавижери Ш.

Leboeuf Edmond (Лебёф Эдмон; 1809–1888) — французский маршал, военный министр (1869–1870)

Lebrun Pierre-Antoine (Лебрен Пьер-Антуан; 1785–1873) — французский поэт и драматург

Lefèbvre-Desnouettes Charles, comte — см.: Лефевр-Денуэтт Ш.

Leicester (Лестер Роберт Дадли; 1532–1588), граф — фаворит английской королевы Елизаветы I

Lélio (Surville Laure) (Лелио; наст. имя Сюрвиль Лора; урожденная де Бальзак; 1800–1871) — младшая сестра О. де Бальзака, писательница

Leroux Pierre (Леру Пьер; 1797–1871) — французский философ и экономист, социалист-утопист

Leroy (Леруа) — кухарка Е. А. Нарышкиной в Трувиле

Louis Napoléon I — см.: Наполеон III

Madeleine — см.: Маларе М.

Maistre Joseph, de (Местр Жозеф де; 1753–1821) — французский писатель, католический мыслитель и дипломат, посланник короля Сардинии в Петербурге (1802–1815)

Malaret Camille de — см.: Маларе К.

Malaret Madeleine de — см.: Маларе М.

Malaret Natalie de — см.: Маларе Н.

Malaret Paul de — см.: Сегюр Н.

Marcillac — см.: Marcillet J.-B.

Marcillet Jean-Bon — спирит-магнетизер

Marie — см.: Орлова-Давыдова М. В.

Marie Stuart — см.: Мария Стюарт

Marydear — см.: Чернышева М. А.

Mazzini Guiseppe (Мадзини Джузеппе; 1805–1872) — итальянский революционер, боролся за объединение Италии

Melzi d’Eril Lodovico, 3-zo duca di Lodi — см.: Мельци д’Эрил Лодовико, герцог Лоди

Melzi d’Eril Luisa — см.: Мельци д’Эрил Луиза, герцогиня Лоди

Mercy d’Argenteau Louise, comtesse de (Мерси д’Аржанто Луиза; урожд. графиня де Караман-Шиме; 1837–1890) — с 1860 г. замужем за графом Эженом Мерси д’Аржанто, пианистка, пропагандировала музыку русских композиторов в Европе, дружила с Ф. Листом, А. П. Бородиным и Ц. Кюи, которые посвятили ей свои сочинения. Последние годы жила в России, где и умерла. И. Е. Репин в 1890 г. написал ее портрет

Mérimée Prosper (Мериме Проспер; 1803–1870) — французский писатель

Mérode Frédéric, comte de (Мероде Фредерик; 1820–1874), граф — военный министр Папской области, архиепископ Милитены и духовник папы Пия IX

Mestchersky — см.: Мещерский А. В.

Michel, madame — см.: Елена Павловна, великая княгиня

Minghetti Marco (Мингетти Марко; 1818–1886) — итальянский экономист и политик, премьер-министр Италии (1863–1864, 1873–1876)

Molière — см.: Мольер

Monfort, m-me (Монфор Евгения) — камер-юнгфера великой княгини Екатерины Михайловны

Monis Alexandre-Emmanuel-Ernest — см.: Монис А.

Montalembert Charles, comte de — см.: Монталамбер Ш.

Montléart Jules-Maximilien-Thibault, marquis de Rumont, prince de — см.: Монлеар Ж.

Moschelés Ignaz (Мошелес Игнац; 1794–1870) — немецкий пианист, дирижер, композитор, педагог

Mouchy Antoine-Just-Leon-Marie de Noailles, duc de Poix, duc de (Муши Антуан де Ноай, герцог де Пуа, герцог де; 1841–1909) — c 1865 г. был женат на Анне Мюрат

Napoléon III — см.: Наполеон III

Narischkine Natalie— см.: Нарышкина Н. Г.

Natachon — см.: Нарышкина Н. Ф. (младшая)

Natalie — см.: Сегюр Н.

Naville Jules-Ernest — см.: Навиль Ж.-Э.

Nesselrodé — см.: Нессельроде К. В.

Nesselrode Dmitry — см.: Нессельроде Д. К.

Nicolas, le grand duc — см.: Николай Николаевич, великий князь

Nicolas, l’Empereur — см.: Николай I

Nilson — см.: Нильсон К.

Noir Victor (Нуар Виктор; наст. имя и фамилия Иван Сальмон; 1848–1870) — французский журналист

Nord, сomte et comtesse du (Северные, граф и графиня) — см.: Павел I и Мария Федоровна (его супруга)

Numers — см.: Нумерс А. Ф.

Odescalchi Sofiа, principessa — см.: Браницкая С. В.

Odoevsky, la princesse— см.: Одоевская О. С.

Oertzen-Kittendorf Hans Friedrich von (Эртцен-Киттендорф Ганс-Фридрих, барон фон; 1816–1902) — камергер великого герцога Мекленбург-Шверинского, муж фрейлины Альмы фон Котен

Oldenbourg, la princesse d’ — см.: Ольденбургская Т.

Ollivier Emile — см.: Оливье Э.

Palestrina Giovanni Pierluigi da — см.: Палестрина Дж.

Pallaviccini (Паллавичини), семья

Paskévitch — см.: Паскевич-Эриванская И. И.

Patenôtre Charles (Патенотр Шарль) — французский врач на службе при русском дворе, «неизменный друг и собеседник» А. М. Потемкина (Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 61)

Patti Adelinа — см.: Патти А.

Pellico Silvio (Пеллико Сильвио; 1789–1851) — итальянский писатель, за неосторожные высказывания в письме был посажен в венецианскую тюрьму на 10 лет (1820–1830), в 1832 г. опубликовал мемуары («Мои темницы»)

Perdreau — см.: Фредро М. М.

Perugin (Перуджино Пьетро; наст. имя Ваннуччи Пьетро ди Кристофоро; 1446–1524) — итальянский художник

Philippe Nizier-Anthelme — см.: Филипп Н.-А.

Poix Mélanie de Noailles, duchesse de Mouchy, princesse de — см.: Пуа М.

Pouchkine, comtesse — см.: Мусина-Пушкина О. А.

Prаslin — см.: Choiseul-Praslin A.-R.-F.

Prospero — cм.: Caterini P.

Prozorovsky, рrincesse — см.: Голицына А. А.

Proudhon Pierre-Joseph — см.: Прудон П.-Ж.

Raphaël — см.: Рафаэль Санти

Ratcliffе (Radcliffе) Reginald (Рэтклифф (Рэдклифф) Реджинальд; 1825–1895) — английский адвокат и священник англиканской церкви, проповедник, вместе с женой приезжал в Петербург в 1884 г.

Ravelet (Равеле) — содержатель любительского манежа

Récamier Jeanne-Françoise-Julie-Adélaide de — см.: Рекамье Ж.

Remy Alphonse — см.: Реми А. К.

Reverchon Jeannette (Ревершон Жанетта) — кормилица В. А. Нарышкиной

Riсasoli di Broglio Bettino, baron (Рикасоли ди Бролио Беттино, барон; 1809–1880) — участник объединения Италии, министр внутренних дел Тосканы (1859), премьер-министр Италии (1861–1862, 1866–1867)

Rio Alexis-François (Рио Алексис-Франсуа; 1797–1874) — французский историк искусства

Robespierre Maximilien-Marie-Isadore — см.: Робеспьер М.

Rochefort-Luçay Victor-Henri, marquis de — см.: Рошфор В.

Rousseau Jean-Jacques — см.: Руссо Ж. Ж.

Rumine Jean — см.: Рюмин И. И.

Sabine — см.: Сегюр Сабина

Sacha — см.: Куракина А. А.

Saint-Martial Blanche-Marie de Fischer, comtesse de (Сен-Марциал Бланш-Мари де Фишер; урожд. де Фишер; 1856–1899), графиня — после смерти мужа стала в 1887 г. католической монахиней конгрегации дочерей милосердия, которые посвящали жизнь помощи нуждающимся

Saint-Priest — см.: Сен-При, семья

Schérémétieff, comtesse — см.: Шереметева С. А.

Schiller — см.: Шиллер Фр.

Schneider Joseph-Eugène (Шнайдер Жозеф-Эжен; 1805–1875) — президент французского законодательного собрания в 1867–1870 гг.

Ségur Anatole-Henri-Philippe, marquis de — см.: Сегюр А.

Segur Cecile-Henriette, marquise de — см.: Сегюр Сесиль

Ségur monseigneur de — см.: Сегюр Л.-Г.

Ségur Louis-Gaston-Adrien de — см.: Сегюр Л.-Г.

Ségur Sabine-Fеlicité de — см.: Сегюр Сабина

Shaw Thomas (Шоу Фома Иванович; 1813–1862) — английский филолог, в 1842 г. приехал в Россию, профессор английской словесности в Александровском лицее и лектор английского языка в Петербургском университете, переводил на английский язык русских писателей, с 1853 г. преподавал английский язык и литературу сыновьям императора Александра II — цесаревичу Николаю и великим князьям Александру и Владимиру Александровичам

Simon Jules-François (Симон Жюль; 1814–1896) — французский философ, политик и публицист, член Французской академии, министр народного просвещения (1871–1873), премьер-министр (1876–1877)

Sirani Еlisabetta (Сирани Элизабетта; 1638–1665) — итальянская художница

Soulouque I — см.: Сулук

Spitalieri de Cessole Henry, comte (Спитальери де Чессоле Анри; 1810–1875), граф — библиофил, один из основателей библиотеки Чессоле в Ницце

Spitalieri de Cessole Mathilde, comtesse (Спитальери де Чессоле Матильда; 1836–1912), графиня — певица-любительница

Staal Elisabeth-Hélenè — см.: Стааль Е. Е.

Stella — см.: Зубова М. А.

Strandman Hèléne — см.: Штрандман Е. К.

Stube (Stubbe) — см.: Абаза Ю. Ф.

Suchet d’Albuféra Honorine-Antoine, duchesse (Сюше д’Альбуфера Онорина, герцогиня; урожд. графиня де Сен-Жозеф; 1790–1884) — жена маршала Франции герцога Л.-Г. Сюше д’Альбуфера

Talleyrand-Périgord Charles Maurice, prince de Bénévente, comte de — см.: Талейран-Перигор Ш. М.

Tamisier Marie-Antoinette, marquise — см.: Штакельберг М. А.

Tarrende (Tarrente) Louise-Emmanuelle, рrincesse de, ducesse de la Trémouille (Таррент Луиза-Эммануэль, принцесса, герцогиня де ла Тремуй; 1763–1814) — придворная дама королевы Марии-Антуанетты, отказалась покинуть королевскую семью во время революции, была арестована, но затем освобождена и эмигрировала в Англию. По приглашению Павла I приехала в 1797 г. в Россию, где сблизилась с графиней В. Н. Головиной, в салоне которой бывали де Местр и С. П. Свечина; автор мемуаров

Théodore, cousin — см.: Голицын Ф. С.

Timachef, madame — см.: Тимашева Е. А.

Titoff — см.: Титов В. П.

Torlоniа Clementе, duca di Poli e di Guadagnolo — см.: Торлония К.

Troubat Angélique — см.: Труба А. О.

Valabrègue Paul, сomte de (Валабрег Поль;? — 1828), граф де — капитан гусарского полка, военный атташе французского посольства в Лиссабоне (с 1801 г.), где познакомился с Анжеликой Каталани и женился на ней в 1806 г.

Valence Pulchérie-Felicité-Edmée-Nicole, comtesse de — см.: Валанс П.

Vernet — см.: Верне О.

Viardot, madame — см.: Виардо П.

Vielhorsky — см.: Виельгорский М. Ю.

Voldemar — см.: Филиппи В. С.

Volnys Leontine (Вольнис Леонтина (урожд. Фе; 1811–1876) — французская драматическая актриса. С 1845 по 1847 г. — чтица вдовствующей императрицы Александры Федоровны, с 1847 по 1868 г. — в труппе Михайловского театра в Петербурге

Voltaire — см.: Вольтер

Wagner Richard — см.: Вагнер Р.

Wallenstein — см.: Валленштейн А.

Walther Josephine-Napoleone-Frédérique-Henriette — см.: Андре Ж.

Walther Louise-Catherine — см.: Вальтер Л.

Watteau — см.: Ватто А.

Weymarn — см.: Веймарн А. П.

Weymarn, madame — см.: Веймарн М. Л.

Wiasemsky — см.: Вяземский П. А.

Winterhalter Franz-Xavier — см.: Винтергальтер Ф.

Zips — см.: Леви Ш.

Zouboff — см.: Зубова М. Н.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Е. А. Нарышкина

Ю. Ф. Куракина (портрет кисти А. Б. Куракина)

А. Б. Куракин

Великая княгиня Елена Павловна

Э. Ф. Раден

Великая княгиня Екатерина Михайловна

Т. Б. Потемкина

Император Александр II с императрицей Марией Александровной и цесаревичем Александром Александровичем

Е. Г. Волконская с мужем М. С. Волконским

Е. А. Нарышкина в придворном платье

Принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская. 1902 г.

Великая княгиня Ольга Федоровна

Принцесса Мария Максимилиановна Лейхтенбергская. 1865 г.

Великий князь Михаил Михайлович. 1884 г.

Император Александр III с семьей

Е. А. Нарышкина в бальном платье

А. Д. Нарышкин

В. А. Нарышкина

К. А. Нарышкин, великие княжны Татьяна, Ольга, Мария, неизвестный, А. А. Вырубова и С. К. Буксгевден. 1913 г.

Император Николай II с семьей

Императрица Александра Федоровна в окружении придворных дам в день приема в честь столетия Бородинской битвы. Е. А. Нарышкина сидит крайняя справа. 1912 г.

Р. Фюлёп-Миллер

П. Н. Милюков

Титульный лист книги Е. А. Нарышкиной «Мои воспоминания» (1906)

Титульный лист книги Е. А. Нарышкиной «Unter drei Zaren» (1930)

Могила Е. А. Нарышкиной на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. 2008 г.

Примечания

1

В сохранившемся фрагменте черновика «Моих воспоминаний» Е. А. Нарышкина писала: «Не начну с нашей родословной. Она довольно известна — ее, впрочем, можно найти в нашем семейном архиве. Скажу только, что не помню того времени, когда мы не знали, что происходим от Гедимина и что кровь Рюрика и царей Грузинских, потомков царя Давида, прибавила свои струйки к основному литовскому первоисточнику» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 1088. Л. 17).

2

Нарышкина Е. А. [Биография А. Б. и Ю. Ф. Куракиных] // РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 1100. Л. 1–1 об.

3

Там же. Д. 1088. Л. 17.

4

Здесь и далее в предисловии ссылки на страницы данного издания даются в тексте в скобках.

5

Обязанности гофмейстерины заключались в заведовании придворным штатом и канцелярией императрицы или великой княгини, представлении им дам, явившихся на аудиенцию, участии в придворных церемониях и т. д.

6

ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 2661 (2). Л. 65 об. — 66. Письмо от 22 июня 1926 г.

7

Они обе серьезно интересовались религиозными вопросами, вместе много читали, ходили на лекции В. С. Соловьева, посещали литературный салон графини С. А. Толстой, занимались благотворительностью. Нарышкина была членом Петербургского благотворительного общества (с 1868 по 1871 г.), которое возглавляла Е. Г. Волконская.

8

Она числилась гофмейстериной (хотя многие называли ее обер-гофмейстериной), а с 1914 г. являлась и первой статс-дамой императрицы (после кончины первой статс-дамы баронессы М. П. Будберг в конце 1913 г.), то есть самой старшей в иерархии придворных дам. После упразднения Министерства императорского двора с 1 июля 1917 г. было прекращено содержание бывших придворных. Согласно справке о лицах, «находящихся в составе бывшей гофмаршальской части», «гофмейстерина Нарышкина в службе с 15 апреля 1910 года, получает содержания 10 000 рублей, казенную квартиру и экипаж» (РГИА. Ф. 472. Оп. 58 (15д). Д. 14. Л. 7).

9

«На днях у меня был Юрий Бартенев, сын Петра Ив[ановича]. Он спит и видит получить придворный чин (что меня немало удивляет), и Жуковский <…> взялся хлопотать об этом. Я, по просьбе Бартенева, дал твой римский адрес и поэтому ожидай от Жуковского письмо, и если можно, посодействуй в этом деле, так как, оказывается, что без тебя никакое дело в Петербурге не обходится» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 151. Л. 85 об. Письмо от 8 декабря 1904 г.)

10

Ее предок князь Б. И. Куракин основал первую в России богадельню для старых и увечных воинов — странноприимный дом на Новой Басманной улице в Москве, построенный в 1742–1745 гг. по завещанию князя.

11

13 декабря 1884 г. Е. А. Нарышкина была назначена председательницей Дамского комитета Общества попечительного о тюрьмах, который 16 июля 1893 г. был преобразован в Санкт-Петербургский Дамский благотворительно-тюремный комитет.

12

См.: Краткий обзор деятельности Елизаветы Алексеевны Нарышкиной, за время ее XXV-летнего председательствования в С.-Петербургском дамском благотворительно-тюремном комитете 1884–13/XII 1909. СПб., 1909; Нарышкин А. К. В родстве с Петром Великим: Нарышкины в истории России. М., 2005. С. 518–536.

13

Кони А. Ф. Воспоминания о Чехове // Кони А. Ф. Собр. соч. М., 1969. Т. 7. С. 380.

14

С. К. Буксгевден вспоминала: «Императрица даже не захотела слушать госпожу Нарышкину, когда последняя стала говорить, что в случае, если их величествам представится возможность беспрепятственного выезда за границу, они могли бы отправиться в путь, оставив детей под присмотром самой Нарышкиной и графа Бенкендорфа. А после окончательного выздоровления детей мы с графом Бенкендорфом отвезли бы их родителям» (Буксгевден С. К. Венценосная мученица. М., 2007. С. 429–430).

15

См. два выявленных нами письма Е. А. Нарышкиной к императрице (ГАРФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 161. Л. 2–7 об.), тексты которых приводятся в приложении к данной книге.

16

Подробно об этом написала внучка Е. А. Нарышкиной княгиня И. Д. Голицына (см.: Голицына И. Д. Воспоминания о России (1900–1932). М., 2005. С. 79).

17

Книга памяти жертв политических репрессий в Оренбургской области. Калуга, 1998. С. 134.

18

Замужем за князем Николаем Эммануиловичем Голицыным (1879–1958).

19

См. об этом: Голицына И. Д. Указ. соч. С. 200.

20

См.: Вишневский А. Г. Перехваченные письма. М., 2008. С. 126–128.

21

Е. Д. Татищева еще в 1915 г. в Ярославле, где ее отец служил губернатором, была попечительницей приюта-яслей.

22

См.: Голицына И. Д. Указ. соч. С. 67.

23

См.: РО ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 3. Д. 1157. Л. 44–44 об.

24

Голицына И. Д. Указ. соч. С. 88. Ирина Дмитриевна пишет далее: «Бабушка всегда пользовалась любовью крестьян своего имения. Когда среди них стало известно о ее приезде и стесненных обстоятельствах, они старались всячески помогать ей. Один помог с жильем, другие привозили еду — яйца, масло, молоко; в общем — все, в чем она нуждалась. Даже была найдена милая молоденькая девушка, чтобы ухаживать за ней и прислуживать в качестве горничной».

25

Помогала ей крестьянка Мария Хорева, она же заботилась о ней в Москве, проводила в эмиграцию и затем писала ей письма во Францию. Трогательные письма Марии сохранились и опубликованы в кн.: Вишневский А. Г. Указ. соч. Одно из них адресовано Е. А. Нарышкиной (от 20 июня 1925 г.; с. 113–114), второе — В. А. Татищевой с соболезнованиями о смерти ее матери (с. 138–140). Отрывок из еще одного письма М. Хоревой приводит Нарышкина в письме к А. Ф. Кони от 22 июня 1926 г. (см.: ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 2661 (2). Л. 65–66).

26

См.: Вишневский А. Г. Указ. соч. С. 122.

27

Там же. С. 122.

28

Дневник Е. А. Нарышкиной цит. по: Там же. С. 130.

29

Там же. С. 131.

30

Эти слова — прямой отзвук того, как воспринимали очень многие, и в первую очередь ее сын Кирилл Нарышкин, юрист по образованию, факт отречения от престола императора Николая II. Будучи начальником походной канцелярии государя, он был свидетелем и летописцем драмы отречения (им был составлен протокол отречения), именно он принес участникам этого действа Свод законов, в котором не было предусмотрено отречение царя, который, в свою очередь, не имел права, как опекун наследника, до его совершеннолетия отрекаться за него от престола, и потому передача власти великому князю Михаилу была абсолютно незаконной. И Нарышкин внутренне не смог согласиться с законностью происходящего на его глазах отречения. Думается, это было причиной того, что он, ровесник Николая II, товарищ его детских игр, флигель-адъютант и бывший начальник его походной канцелярии, после возвращения в Петроград сразу подал в отставку (31 марта 1917 г. он был уволен от службы «с мундиром») и более не появлялся у бывшего монарха. О нелегитимности отречения Николая II писал в своих мемуарах и обер-гофмаршал последнего русского императора граф П. К. Бенкендорф (см.: Benckendorff Р. Last days at Tsarskoe Selo. L., 1927. P. 17).

31

Цит. по: Вишневский А. Г. Указ. соч. С. 131–132.

32

Возрождение (Париж). 1928. № 1248. 1 нояб. С. 1. Газета напечатала также объявление о панихиде на 20-й день (Там же. № 1265. 18 нояб. С. 1).

33

Возможно, мать опасалась за психическое здоровье дочери, помня о судьбе своей свекрови — княгини Е. Б. Куракиной, которая после измены мужа впала в безумие и, больная, дожила до очень преклонных лет. Она обладала литературным талантом и сочиняла стихи.

34

Фрейлина, баронесса С. К. Буксгевден позже писала о Нарышкиной: «Невысокая и полная, с резко очерченными чертами, она своими зоркими глазами замечала всё. Она была ходячей энциклопедией по международной истории и литературе. <…> Она знала всех, представлявших интерес в двух веках, настолько, что Татьяна Николаевна [великая княжна] однажды, смеясь, заметила мне: „Если мадам Зизи упомянет Юлия Цезаря, я уверена, что она немедленно скажет: `Ce bon César! Quand il partait pour Gaule, il me disait…`“ (Этот добряк Цезарь! Когда он отправлялся в Галлию, он мне сказал…)» (Буксгевден С. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, императрицы России. М. 2012. С. 730–731).

35

См.: РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 1088. Л. 7 об.

36

А. Ф. Кони, например, пишет ей 22 декабря 1905 г.: «Глубокоуважаемая Елизавета Алексеевна! Я очень сильно заинтересован Вашими мемуарами и хотел бы послушать их продолжение как можно скорее. Можно ли приехать к Вам во вторник 27, часам к 9½ вечера?» (Там же. Оп. 4. Д. 138. Л. 120).

37

Там же. Д. 216. Л. 43 об. — 44. Письмо от 1 сентября 1906 г.

38

Там же. Д. 258. Л. 1–1 об.; и в следующем письме: «Милая бабушка. Поздравляю тебя с праздником. Мемуары я продолжаю писать. Скоро у нас будет елка. Я выкрасил эту карточку сам. Мы сделали много вещей для елки. Я катаюсь на коньках хорошо. Целую тебя. Котик» (Там же. Л. 30).

39

ОР РНБ. Ф. 816. Оп. 3. Д. 2583. Л. 3–4. Письмо от 17 января 1908 г.

40

См.: РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 1088.

41

Граф П. К. Бенкендорф в своих мемуарах сообщает: «Моя жена и мадам Нарышкина заболели острым бронхитом, и последняя попросила разрешения покинуть дворец. 12 мая была подана карета Красного Креста и увезла ее. Багаж уже был отослан в Большой дворец, и солдаты подвергли его тщательному обыску, прежде чем разрешили его отправить. Каждый клочок бумаги был исследован, все было перевернуто вверх дном. <…> Когда мы спросили, почему эта работа не поручена офицерам или более компетентным людям, в ответ мы услышали, что солдаты доверяют только себе и не доверяют офицерам» (Benckendorff Р. Last days at Tsarskoe Selo. L., 1927. P. 85–86).

42

Голицына И. Д. Указ. соч. С. 74

43

Dehn L. The Real Tsaritsa: Close Friend of the Late Empress of Russia. L., 1922. P. 174, 176–177.

44

Мордвинов А. А. Отречение Николая II // Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев. Л., 1990. С. 119.

45

Нарышкина Н. Ф. Пребывание в г. Ярославле семьи графа Ф. В. Ростопчина осенью 1812 года по описанию Н. Ф. Нарышкиной, рожденной графини Ростопчиной // Труды Ярославской губернской ученой архивной комиссии. Ярославль, 1912. Кн. III, вып. 3. С. 7–23.

46

Голицына И. Д. Указ. соч.

47

Татищев Н. Д. Письмо в Россию. Париж, 1972. С. 126–127.

48

Татищев Н. Д. Указ. соч.; Татищев Н. Д. В дальнюю дорогу. Париж, 1973; отрывки из его неопубликованного романа «Сны о жестокости» и часть его переписки напечатаны в: Вишневский А. Г. Указ. соч. С. 30–33, 34–44, 48–52, 73–97, 133–138 и далее.

49

Графу Н. Д. Татищеву довелось в 1973 г. снова побывать в России.

50

Строка из стихотворения Бориса Поплавского «Ектенья».

51

См.: РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 3.

52

Сведений о тираже издания при сквозном просмотре сохранившихся документов Государственной типографии (ЦГИА СПб. Ф. 1510) нам обнаружить не удалось; издание не было отражено в списках прошедших государственную регистрацию книг, которые публиковал «Правительственный вестник».

53

Так, В. Н. Смольянинов — редактор и издатель «Архива князя Ф. А. Куракина» — обращается к Нарышкиной: «Ваше милостивое внимание дает мне смелость повторить мою просьбу о высылке мне одного экз. Ваших воспоминаний с собственноручною надписью на нем, если Вам будет угодно вконец меня осчастливить» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 1000. Л. 3 об. письмо от 1 декабря 1908 г.).

54

Сохранился экземпляр книги с надписью «Ее Императорскому Величеству с выражением беспредельной преданности. Автор», который был подарен Е. А. Нарышкиной либо императрице Александре Федоровне, либо вдовствующей императрице Марии Федоровне. (Книга находится в частном собрании в Петербурге.)

55

ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 2661 (1). Л. 47 об.

56

Он сохраняется в Российской национальной библиотеке (РНБ) (книга в библиотечном переплете Императорской Публичной библиотеки, с сохранением обложки. Шифр: 330/229); второй экземпляр — из собрания баронов Икскуль — поступил туда в 1941 г. (акт С—469/6; шифр: 133/16).

57

РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 138. Л. 152 об.

58

Там же. Л. 154 об.

59

Обзор записок, дневников, воспоминаний, писем и путешествий, относящихся к истории России и напечатанных на русском языке / Сост. С. Р. Минцлов. Новгород, 1912. Вып. 2/3. С. 126. № 2485.

60

Масальская-Сурина Евгения Александровна (урожд. Шахматова; ок. 1863–1940) — историк, генеалог, сестра филолога А. А. Шахматова, племянница мужа сестры Е. А. Нарышкиной А. А. Козен.

61

Смирнов-Сокольский Н. П. Моя библиотека: Библиогр. описание. М., 1969. Т. 1. С. 360–361.

62

Уже упомянутый экземпляр из Музея книги РГБ и второй, хранящийся в Отделе рукописей РГБ (шифр: НИОР 92/Н—30), купленный, судя по штампу на последней странице — «26 октября 1946», в букинистическом магазине. На сохранившейся нижней издательской обложке есть надпись карандашом: «В продажу не поступала. 5 р.».

63

Книга (шифр: Kansalliskirjasto Slavica Varasto № H2 11 a VIII) попала в библиотеку Гельсингфорсского университета в качестве обязательного экземпляра.

64

РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 3.

65

Там же. Оп. 1. Д. 1088. Л. 1–23. Рукопись карандашом на сложенных вдвое разрозненных 12 листах in folio.

66

Так, Нарышкина гораздо жестче и эмоциональнее характеризует поведение русских церковных иерархов во время революции 1905 г. (Там же. Л. 17).

67

Речь в нем идет о помощи графа Н. П. Игнатьева в получении денег для создания школ для детей ссыльнокаторжных на Сахалине.

68

Его биография выходила отдельным изданием: Vance W. René Fülöp-Miller’s search for reality. L., [1929], а также в послесловии к публикации его романа «Katzenmusik» (Fülöp-Miller R. Katzenmusik. Bonn, 1998. S. 158–196).

69

См.: Umansky K. Neue Kunst in Rußland 1914–1919. Potsdam; München, 1920.

70

См.: Das Tagebuch der Gattin Dostojewski. München, 1925. Переводчиком на немецкий язык стал брат К. А. Уманского Дмитрий, живший в это время в Вене. Тогда же Фюлеп-Миллер издал свое психологическое исследование «Достоевский и рулетка» (Fülöp-Miller R. Dostojewski am Roulette. München, 1925) и книгу «Неизвестный Достоевский» (Fülöp-Miller R. Der unbekannte Dostojewski. München, 1926).

71

Raskolnikoffs Tagebuch: mit unbekannten Entwürfen, Fragmenten und Briefen zu «Raskolnikoff» und «Idiot». München, 1928; Die Urgestalt der Brüder Karamasoff: Dostojewskis Quellen, Entwürfe und Fragmente. München, 1928.

72

Книга вышла на английском языке: New light on Tolstoy: literary fragments, letters and reminiscences not previously published; issued under the authority of the Tolstoy family / Ed. by R. Fülöp-Miller; translated by P. England. L., [1931].

73

Tolstojs Flucht und Tod / Geschildert von seiner Tochter Alexandra. Mit den Briefen und Tagebüchern von Leo Tolstoi, dessen Gattin, seines Arztes und seiner Freunde, herausgegeben von René Fülöp-Miller und Friedrich Eckstein. Berlin, 1925.

74

Fülöp-Miller R. Der unbekannte Tolstoi. Wien, 1927.

75

В 1926 г. в Вене была опубликована его книга «Дух и лицо большевизма» (Geist und Gesicht des Bolschewismus: Darstellung und Kritik des kulturellen Lebens in Sowjet-Russland. Zürich [u.a.], 1926), а в 1927 г. вышли «Святой черт. Распутин и женщины» (Der heilige Teufel: Rasputin und die Frauen. Leipzig, 1927), «Ленин и Ганди» (Lenin und Gandhi. Zürich, 1927) и исследование о русском театре (Das russische Theater: Sein Wesen und seine Geschichte mit besonderer Berücksichtigung der Revolutionperiode. München, 1927).

76

Помимо рукописи мемуаров Е. А. Нарышкина предоставила в распоряжение журналиста фотографии для книги о Распутине. Перечисляя источники иллюстраций, Фюлеп-Миллер упоминает и Нарышкину (см.: Fülöp-Miller R. Der heilige Teufel. S. 432).

77

Это подтверждается содержанием уже упоминаемого фрагмента черновика Нарышкиной, текст которого писался в 1905 г. и в целом совпадает с опубликованными в 1906 г. «Моими воспоминаниями», но один отрывок, где говорится о графе Игнатьеве, текстологически совпадает с фрагментом XVII главы публикации Фюлеп-Миллера.

78

См.: Fülöp-Miller R. Der heilige Teufel. S. 435.

79

В Баварской государственной библиотеке в Мюнхене (Bayerische Staatsbibliothek) и в «Архиве лиц, бежавших от нацизма», хранящемся в Немецкой государственной библиотеке (Deutsche Nationalbibliothek. Deutsches Exilarchiv 1933–1945) во Франкфурте-на-Майне.

80

Наиболее крупный архивный фонд Фюлеп-Миллера хранится в библиотеке Дартмут-колледжа в Ганновере (Hanover, New Hampshire, USA. Dartmouth College Library); несколько писем хранятся в университетской библиотеке Олбэни в Нью-Йорке.

81

Благодарю сотрудников архивов: Риту Шефер (Rita Schäfer) из Мюнхена, Сару Хартвел (Sarah Hartwell) из Ганновера, Катрин Кокот (Katrin Kokot) и Сильвию Асмус (Sylvia Asmus) из Франкфурта-на-Майне за помощь в поиске рукописей Е. А. Нарышкиной.

82

В своей речи на заседании IV Государственной думы 1 ноября 1916 г. Милюков обвинил правительство в бездействии, а царицу — в том, что вокруг нее образуется прогерманская партия, целью которой является заключение сепаратного мира, и задавал вопрос: «Что это, глупость или измена?»

83

Обоснованность таких опасений со всей очевидностью подтверждают современники событий: граф П. К. Бенкендорф и Лили Ден (см.: Benckendorff P. Op. cit.; Dehn Lily. Op. cit.).

84

Об этом свидетельствуют, например, дневники и переписка коронованных особ: Александра II, Александра III, Николая II, императриц Марии Федоровны и Александры Федоровны, великих князей: Константина Николаевича, Александра Михайловича, Гавриила Константиновича; дневники фрейлин и светских дам: А. Ф. Тютчевой, графини А. А. Толстой, баронесс Ю. А. Ден и С. К. Буксгевден, графини М. Э. Клейнмихель; воспоминания и дневники придворных: графа С. Д. Шереметева, князя В. П. Мещерского, В. Н. Воейкова, графа П. К. Бенкендорфа; государственных деятелей: графов П. А. Валуева и В. Н. Коковцова, А. А. Половцова, С. Е. Крыжановского, князя Н. Д. Жевахова, А. А. Мосолова; иностранных послов: М. Бомпара, Д. Бьюкенена, М. Палеолога и многих других.

85

См.: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте: Мемуары / Пер. с англ. М., 1993. С. 232–233.

86

Under three Tsars. The memoirs of the lady-in-waiting Elizabeth Narishkin-Kurakin / Edited by R. Fülöp-Miller. Translated from the german by J. E. Loesser. N. Y., 1931; Sotto tre zar; memorie di una marescialla di cortе Elizaveta Kurakina Naryshkina / Pubblicate da René Fülöp-Miller. Traduz. dal tedesco di L. Bandini. Firenze, 1931.

87

Публикация Милюкова, в свою очередь, также грешит мелкими неточностями, например, в последней записке к Нарышкиной императрица благодарит свою гофмейстерину за 23 года верной любви и дружбы; в тексте же изданного Милюковым дневника ошибочно: «25 лет верной любви и дружбы» и т. п.

88

См.: запись от 20 марта / 2 апреля 1917 г.: «Читала вторую часть своих воспоминаний, которая заинтересовала моих слушателей» (С царской семьей под арестом. Дневник обер-гофмейстерины Е. А. Нарышкиной // Последние новости. 1936. № 5553. 7 июня. С. 2).

89

ГАРФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 501.

90

Князь Алексей Борисович Куракин (младший). Граф С. Д. Шереметев вспоминал о нем: «Князь Алексей Борисович Куракин был большой чудак, понемножку музыкант, композитор, поэт, художник и царедворец и всего более — сумасброд! Это был утонченный придворный французского двора, человек души хорошей, но крутого и вспыльчивого нрава. Типом он был настоящий Куракин: нос горбом и все тот же профиль. Он владелец богатого Надеждинского архива, человек с образованием и в рассказах своих интересный» (Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 182).

91

Александра и Федор Куракины.

92

Дитя — утешение (фр.).

93

В сохранившемся рукописном отрывке воспоминаний о своих родителях Е. А. Нарышкина писала: «Внешняя жизнь протекала в светском и семейном кругу, сначала в дипломатическом мире, впоследствии в придворном. Женившись в 1835 году на нежно им любимой княжне Юлии Федоровне Голицыной, молодые супруги поселились в Петербурге, уезжая на время летом к отцу, князю Борису Алексеевичу в Орловское или Тверское имение или же в Гостилицу к тетке Татьяне Борисовне Потемкиной. Рождение первенца радовало молодую чету, и ему дано было фамильное имя Бориса, но, к неописуемому их горю, через год после рождения младенец умер, и его потеря глубоко потрясла родителей, особенно отца, который восчувствовал это первое горе со всей страстностью своей натуры. К счастью, через два месяца после этой утраты родился другой сын, которого также назвали Борисом и который был утешением и гордостью своих родителей до тех пор, пока смерть и его не похитила на 23-м году жизни в расцвете блестящих его способностей и на пути к видной будущности» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 1100. Л. 1 об. — 2 об.).

94

Имеется в виду Великая французская революция 1789–1799 гг.

95

Княгиня Ю. Ф. Куракина. Весьма лестную характеристику дает ей граф С. Д. Шереметев: «Славная была эта княгиня Юлия Федоровна, благородная, правдивая, почтенная женщина» (Мемуары графа С. Д. Шереметева. С. 433).

96

Консьержери — бывший королевский замок (с X в.) в Париже на острове Ситэ. С 1391 по 1914 г. — тюрьма, в которой содержались политические и уголовные заключенные.

97

Лесное аббатство (фр.) — парижский женский монастырь, где с 1819 г. после разорения мужа мадам Рекамье снимала небольшую квартиру.

98

парикмахер (фр.).

99

первоцветов (фр.).

100

Предместье Сент-Оноре — аристократическая улица Парижа. Княгиня Багратион с 1825 по 1857 г. жила в доме № 45.

101

Авеню Габриэль на Елисейских Полях.

102

Богородицкое-Куракино Малоархангельского уезда Орловской губернии — любимое имение прадеда Е. А. Нарышкиной князя Алексея Борисовича Куракина, который там был погребен. Усадьба была разрушена во время революции.

103

«Земля, земля» (фр.).

104

Романс А. А. Алябьева «Соловей» на стихи А. А. Дельвига (1825–1826).

105

К этому времени графа А. Х. Бенкендорфа уже не было в живых.

106

Поместье Фалль, название которого происходит от немецкого «wasserfall» — водопад, было приобретено А. Х. Бенкендорфом в 1827 г. См. о нем: Мурашев А. А. Мызники замка Фалль. Улан-Удэ; М., 2011.

107

Имеется в виду князь А. Ф. Голицын-Прозоровский. С. Д. Шереметев писал о нем: «Старший брат в этой семье, князь Александр Федорович Голицын-Прозоровский унаследовал титул матери, которая была последняя в роде. Ему теперь принадлежит Зубриловка и Бронницкое имение село Раменское. Этот известный всей молодежи 30-х годов „Сашка“ Голицын, фигура типичная, кутила и жуир, когда-то командовавший Конногвардейским полком, большого роста, с седыми усами и коротко обстриженной седой головой, он появлялся на балах и, несмотря на преклонные годы, изредка пускался в мазурке и, когда он танцевал, вся зала смотрела на него» (Мемуары графа С. Д. Шереметева. С. 93).

108

Тахо (фр.) — река, которая берет начало в Испании, пересекает Португалию и впадает в Атлантический океан.

109

«Государь, я трепещу от страха перед Вами, когда пишу об этом, но еще больше я боюсь за вдов и сирот, — и именно это заставляет меня обратиться к Вам с прошением» (фр.).

110

Т. Б. Потемкина с 1827 г. в течение 42 лет исполняла обязанности председательницы Санкт-Петербургского дамского комитета Общества попечительного о тюрьмах, учредила приют для детей заключенных и приюты для бедных детей, больных и престарелых, большую часть которых содержала на свои средства.

111

Речь идет о романе С.-Ф. Жанлис «Вечера в замке, или Нравственные наставления для детей» (1784).

112

Камер-юнгфера — девушка, прислуживающая при одевании императрицы, великих княгинь и княжон.

113

Усадьба князей Куракиных у Красных Ворот на Новой Басманной улице (в настоящее время — Новая Басманная ул., 6).

114

Имеется в виду романс «Цвет подруги моей», опубликованный в 1831 г. (слова Г. И. Ломакина, музыка Н. П. Девитте). Текст романса следующий: «Черный цвет, мрачный цвет / Ты мне мил навсегда, / Я клянусь, не влюблюсь / В другой цвет никогда. / Не принудят меня, / Не заставят меня / Разлюбить черный цвет. / Силы нет, власти нет! / Отчего же, спросит свет, / Я влюблен в черный цвет? — / Цвет подруги моей… / И пусть друг, милый друг / Позабудет меня, / Черный цвет, мрачный цвет / Все любить буду я. / У меня мысль одна: / Черный цвет и она — / С ней навеки солью / Мрачну душу мою» (Песни для русского народа с приложением куплетов в 2-х томах, собранные М. Смирдиным. СПб., 1859. Ч. 1. С. 259–260).

115

Б. А. Куракину — племяннику и единственному наследнику князя А. Б. Куракина (старшего) — перешли от дяди все его родовые поместья в Псковской, Саратовской и Пензенской губерниях, а также художественные коллекции, архив и драгоценности.

116

Имеются в виду Алексей и Александр Борисовичи Куракины.

117

Речь идет о князьях Андрее Борисовиче, Александре Борисовиче и Николае Борисовиче Голицыных.

118

Цуг — вид упряжки, в которой лошади идут гуськом или парами, одна за другой.

119

«Знатный сосед» (grand voisin) вместо «grand-père» — «дедушка» (фр.).

120

То есть поездки не на сменных, а на одних и тех же лошадях.

121

С. Д. Шереметев писал о нем: «Митрополита Арсения он [А. Н. Муравьев] не уважал за болтовню, страсть к анекдотам, не всегда приличным его сану митрополита, а также за хитрый, уклончивый нрав. Муравьев не мог примириться с мужиковатостью и бестактностью м[итрополита] Арсения. Так, во время осмотра пещер великою княжною Мариею Александровной, тогда еще молодою девушкой, митрополит особенно долго держал ее перед Святым Иоанном Многострадальным, подробно объясняя ей, в чем заключался его подвиг и какая была тому причина!..» (Мемуары графа С. Д. Шереметева. С. 214).

122

В 1844 г. Борису было 7 лет, Елизавете — 6, Александре — 4, Федору — 2 года.

123

См.: Зонтаг А. П. Священная история для детей, выбранная из Ветхого и Нового завета Анною Зонтаг: В 2 ч. СПб., 1837.

124

Роман французского писателя и археолога Жан-Жака Бартелеми «Путешествие юного Анахарсиса в Грецию» (1788).

125

См.: Христианский катихизис православныя кафолическия греко-российския церкви. СПб., 1823. Его именовали пространным, чтобы отличить от «Краткого катехизиса», выпущенного Филаретом в 1824 г.

126

То есть 12 важных праздников, не считая Пасхи, установленных православной церковью в честь главных событий земной жизни Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы.

127

Граф Анри де л’Эгль.

128

«Но все эти маленькие пирожные были постными» (фр.).

129

святая святых (лат.).

130

Замок Ла-Жоншер, построенный в XVIII в., в XIX в. принадлежал Наполеону I, а затем семье Жозефины Богарне.

131

Буживаль — западный пригород Парижа.

132

Речь идет о местечке Сен-Жермен-ан-Лэ, расположенном в Сен-Жерменском лесу в 19 км от Парижа.

133

Лес (фр.). Имеется в виду заповедный Сен-Жерменский лес, который находился в собственности французского короля и был защищен специальным лесным правом. Особый статус леса связан с тем, что охота была любимым развлечением королей.

134

Речь идет о революции во Франции 24 февраля 1848 г., результатом которой явилось отречение короля Луи-Филиппа и провозглашение республики. Поводом к революции послужило запрещение провести один из так называемых реформистских банкетов, которые в обстановке запрета на собрания и на свободу слова проводили сторонники реформ.

135

Луи-Филипп.

136

Мария-Амелия.

137

Принцессы Луиза и Клементина Орлеанские.

138

«Завтра мы не придем, потому что будет революция» (фр.).

139

«Долой короля, долой Гизо!» (фр.).

140

Национальная гвардия была создана Учредительным собранием Франции в 1789 г. для охраны общественного порядка на улицах Парижа.

141

Луи Филипп Орлеанский, граф Парижский.

142

Елена, герцогиня Орлеанская, урожденная принцесса Мекленбург-Шверинская.

143

остроумное словцо (фр.).

144

«Впервые народ будет опорой трона» (фр.).

145

«право на труд» (фр.).

146

«деревья свободы» (фр.).

147

«Трехцветный флаг совершил путешествие по всему свету, тогда как красный флаг путешествовал только по Марсову полю» (фр.).

148

«июньские дни» (фр.).

149

Корпия (от лат. carpo — щипать) — нащипанные из тряпок нитки, употреблявшиеся при перевязке ран.

150

«барабанный бой, сигнал сбора» (фр.). Ср. в русском военном лексиконе «генерал-марш» — барабанный бой, служащий сигналом для выступления армии в поход.

151

Сохранилось письмо Гапона к Е. А. Нарышкиной, написанное в пору, когда он заканчивал образование в духовной академии, служил священником в приюте Общества Синего креста и преподавал Закон Божий в Ольгинском приюте для бедных. С помощью митрополита Антония и, вероятно, не без протекции Нарышкиной, летом 1903 г. он был назначен священником пересыльной тюрьмы. Приводим письмо целиком: «Ваше Высокопревосходительство, глубокоуважаемая Елизавета Алексеевна! Осмеливаюсь послать свой рассказ, скорее чистосердечную исповедь во всех своих прегрешениях, имеющих отношение к одному из приютов Синего креста. Прочитав своего рода страницу из книги моего бытия, Вы увидите (если уже не догадались) ту психологическую причину, а также представите и то психологическое состояние, в котором я очутился, желая рассказать Вашему Высокопревосходительству свое дело в общих чертах. Это — попытка избежать неизбежное, т. е. не говорить нечто худое об одном представителе общественной благотворительности, в котором я к сожалению горько разочаровался. Как-то совестно было вводить Вас в мир грязных сплетен и интриг, возросших на почве благотворительности и среди благотворителей, и в то же время как-то опасно было, защищая себя, явиться в Ваших глазах выпустившим из виду заветы Христа: не судите, да не судимы будете. Глубокоуважаемая Елизавета Алексеевна, искренне Вам говорю, все происшедшее оставило в моем сердце неизгладимый след, неизгладимое во мне впечатление. Впервые я увидел, как трудно бывает узнать людей и их дела и как, подобно испорченному, но крепкому ореху, они бывают горько-противны человеку, еще не искушившемуся в сей жизни, но раскусившему их. Впервые отверзлись мои духовыне очи, и я увидел, как люди умеют ловко плыть по житейскому морю и как они, подобно летучей мыши в известной басне, то лицемерно парят в вышине, то лицемерно опускаются на грешную землю с целью якобы помочь нести тяжелый жизненный крест страждущему своему ближнему; а между тем со взором коршуна и с наклонностями вампира зорко бросают взоры вокруг себя и с талантливостью, достойной лучшего дела, зачастую когда и пред кем им нужно нагло и лживо освещая поступки и незначительные ошибки брата своего, стремятся на развалинах чужого несчастного счастья создать себе чуть ли не памятник мнимого величия и славы. Верите ли, Ваше высокопревосходительство, теперь иногда я как бы ощущаю ту страшную борьбу, которая ведется точнее не за существование прямо, а из-за создания своих собственных алтарей своему собственному пустому эгоизму; как бы слышу стоны и предсмертное хрипение побежденных. Страшно! Страшно и за себя… и думаешь, как нужно быть осторожным и осмотрительным… и невольно понимаешь, что нет у тебя поддержки более сильного и верного среди тебе подобных. Только теперь начинаешь сознавать, что такое распятый Христос для мира, давший последнему возможность хотя сказать: „Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение“. Правда, на земле пока нет мира, нет и благоволения между людьми, но сам Христос и Его Святейшая кровь служит кормчим и балластом, благодаря чему корабль человечества, плывущий среди громадных бушующих волн неверия, голода, холода, лжи, зависти, насилия… не потонет — наоборот является твердая надежда, что когда-нибудь человечество может быть уже обновленным, достигнет тихой пристани и радостно вместе с ангелами оно, увидя воочию Христа, воскликнет дивную ангельскую песнь: „Слава в Вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение“. Да будет. Да будет Спаситель и с Вами. Пусть он Всемилостивый почаще возбуждает в Вашей душе светло-тихое настроение, которое так благотворно, лучше всякого лекарства, действует и на организм человеческий. Заканчивая свое несколько многословное письмо, я осмеливаюсь сказать Вам „спасибо“ за вчерашний добрый Ваш прием меня, за то, что Вы меня еще не забыли. Адрес мой: Духовная Академия, где я состою на последнем курсе. Что будет весной, когда я окончу, не знаю. Но хотелось бы остаться на службе в Петербурге. Владыка митрополит Антоний, по-видимому, не внял наветам моих врагов. Не знаю. С глубоким уважением и почитанием остаюсь. О. Георгий Гапон. 22 дек[абря]. 1902. NB. Правдивость фактов, указанных в рассказе-исповеди проверена и подтверждена негласным следствием» (печатается по: Нарышкин А. К. В родстве с Петром Великим. Нарышкины в истории России. М., 2005. С. 538–539). Гапон оставил о Е. А. Нарышкиной следующий отзыв: «Я имел случай наблюдать жизнь высшего общества и нашел ее далеко не завидной. Как в разговорах своих, так и в поступках люди эти никогда не были искренни. Вся жизнь их была нудная, скучная и бесцельная. Их интерес к благотворительности был порывист и поверхностен… Тем не менее, в обществе этом была женщина, которую я глубоко уважал. Это была Елизавета Нарышкина, старшая гофмейстерина при императрице, дама высшего аристократического круга, весьма любимая царем и императорской фамилией. Женщина добрая и умная, она была основательницей многочисленных благотворительных учреждений, вполне удовлетворявших своему назначению. Она часто приглашала меня к себе, и мы подолгу разговаривали. Благодаря ей я стал идеализировать императора Николая II. Она рассказала мне, что, когда он был ребенком, она носила его на руках и на ее глазах он вырос; она уверяла меня, что знает его как своих детей, и отзывалась о нем как о действительно добром, честном человеке, но, к сожалению, совершенно бесхарактерном и безвольном. В моем воображении создался образ идеального царя, не имевшего только случая показать себя, но от которого только и можно было ожидать спасения России. Я думал, что, когда наступит момент, он покажется в настоящем своем свете, выслушает свой народ и сделает его счастливым» (Гапон Г. История моей жизни. М., 1990. С. 27–28).

152

В сохранившемся фрагменте чернового варианта воспоминаний Е. А. Нарышкина пишет более определенно и резко: «Вспоминая это время, я невольно грустно сравниваю поступок monseigneur Affre с иным, проявленным нашим духовенством во время мятежа в Петербурге 9 января настоящего года. Как высоко могли показать себя наши иерархи, выступив посредниками между обманутыми рабочими и правительством царским. Во время всеобщего смятения одно духовенство спало мертвым сном, из среды его слышно раздавалось одно только имя Гапона. Ни о. Иоанн, который сам говорит <…> государю: „Ваш народ меня любит“, и к которому вся Россия стекалась с верой в силу его молитвы <…>, ни митрополит Антоний, очень популярный среди народа, — не подняли голоса, не пришли на помощь к этим бедным овцам, чтобы помочь им разобраться во всем» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 1088. Л. 7 об.).

153

Имеется в виду Сергий Радонежский.

154

Имеются в виду митрополиты Московские Алексий, Филипп и Гермоген.

155

См.: Два письма протоиерея русской посольской церкви в Париже Иосифа Васильева к нантскому епископу Александру Жакме. СПб., 1861.

156

Иез. 37: 3.

157

В марте 1848 г. король Сардинии Карл Альберт Савойский, поддержав восстание в Милане против австрийцев, объявил Австрии войну. Его армия была разгромлена австрийцами в битве у Кустоци 25 июля 1848 г.

158

Правильно: Montléart.

159

Речь идет о Луизе Катарине Кир Грант.

160

Речь идет о крепости Арк XIII в. недалеко от Каркассона, возле которой французский король Генрих IV Наваррский в сентябре 1589 г. одержал победу над войсками католической лиги.

161

«Удавись, храбрец Крийон, мы сражались у Арка, а ты — нет» (фр.).

162

Панаш — пучок страусовых перьев, служивший для украшения шляпы или шлема.

163

А. О. Труба в 1857 г. основала пансион, дававший знания на уровне гимназического образования и частично высшего образования. Здесь обучалась, в частности, дочь Ф. И. Тютчева и Е. А. Денисьевой Елена.

164

На этой улице в доме № 33 в 1849–1864 гг. располагалось русское посольство.

165

Девять работ (в частности, портрет княгини Ю. Ф. Куракиной и автопортрет) из усадьбы Степановское-Волосово хранятся в Тверском музее (см.: Мойкина Е. Г. Музей, время, вещи (К 140-летию Тверского музея) // Куракинские чтения. М., 2008. Вып. 2. С. 91–92).

166

Портрет был написан О. Верне в 1837 г. и ныне хранится во дворце Сайн в Германии, неподалеку от Кобленца.

167

Замок Монте-Кристо.

168

Сен-Клу — пригород Парижа.

169

Весной 1848 г. в ходе буржуазно-демократической революции в Австро-Венгерской империи и установления конституционной монархии Венгрия добилась создания национального правительства, парламента и собственной армии, были проведены демократические реформы. После неудачной попытки Австрии подавить демократическое движение в Венгрии, в апреле 1849 г. была провозглашена Декларация независимости Венгрии, Габсбурги низложены, а правителем страны избран Лайош Кошут. 21 мая 1849 г. Австрийская империя подписала Варшавский договор с Россией, и вскоре в Венгрию вторглась стотысячная русская армия. При ее содействии повстанцы были разгромлены к августу 1849 г.

170

Вильнев-Летан — имение в 10 км от Парижа.

171

Вилль-д’Авре — городок, расположенный в 11 км к западу от центра Парижа.

172

С 1851 г. имение принадлежало графу Деказу. В 1852 г. его владельцем стал Наполеон III, а с 1884 г. в нем располагается Институт Пастера.

173

замке (фр.).

174

Катальпа (Catalpa) — дерево с округлой кроной, дающей много тени, с сердцевидными, очень крупными листьями, достигает 20 метров высоты, цветет крупными белыми или кремовыми с крапинками цветами.

175

Князь С. Ф. Голицын (младший).

176

Имеются в виду С. С. Щербатова и Е. А. Васильчикова.

177

Дюнкирхен — немецкое название французского города Дюнкерк, расположенного на побережье Ла-Манша.

178

«У вас преувеличенная любовь к истине» (фр.).

179

Первые строчки «Песни пахаря» А. В. Кольцова, написанной в 1831 г.: «Ну! тащися, сивка, / Пашней, десятиной, / Выбелим железо / О сырую землю…»

180

Имеются в виду «Полная русская хрестоматия, или Образцы красноречия и поэзии, заимствованные из лучших отечественных писателей» А. Д. Галахова, впервые изданная в 1843 г. и выдержавшая более 30 изданий.

181

См.: Михайловский-Данилевский А. И. Записки о походе 1813 года. СПб., 1834; Он же. Записки 1814 и 1815 годов. СПб., 1832.

182

Христиане составляли часть армии римского императора Константина Великого, который сделал христианство государственной религией.

183

Имеется в виду Л. Н. Толстой.

184

Речь идет о Т.-М. Лагрене.

185

«И после этого пусть попробуют нам сказать, что русские — это казаки» (фр.).

186

«Мощение дорог щебнем и мощение дорог камнем» (фр.).

187

Луи-Наполеон, высадившись в 1840 г. в Булони, пытался захватить власть, но был схвачен солдатами. Его судили и заточили в крепость, где он пробыл 6 лет.

188

«Глава государства счел своим долгом ухмыльнуться, когда на заседании произнесли мое имя. Каким бы смешным я ни был, но я никогда не прогуливался по пляжу в Булони с орлом на плече и с куском сала в шляпе» (фр.).

189

гуляния (фр.).

190

леденцами (фр.).

191

гимназическую лепешку (фр.).

192

сельские балы (фр.).

193

Имеется в виду С. А. Голенищева-Кутузова.

194

А. В. Голенищев-Кутузов.

195

Имеется в виду граф И. Брассье де Сен-Симон-Валлад.

196

М. В. Голенищева-Кутузова.

197

В. Н. Панин, граф, его жена Наталья Павловна и их дети: Ольга, Евгения, Леонилла, Владимир, Наталья.

198

Ошибка: Е. В. Панина умерла 11 декабря 1868 г. (см.: Саитов В. И. Петербургский некрополь. СПб., 1912. Т. 3. С. 354).

199

вне конкуренции (фр.).

200

Мыза Осиновая Роща была расположена в 23 км от Санкт-Петербурга, на развилке Выборгского и Приозерского шоссе. В первой половине XIX в. перешла к киевскому, волынскому и подольскому губернатору, генерал-лейтенанту В. В. Левашеву. В имении был построен дворец по проекту архитектора В. И. Беретти. В 1991 г. дворец был уничтожен пожаром, сохранились только флигели и часть галереи.

201

А. С. Панина.

202

Имеется в виду княжна Е. А. Куракина.

203

Упомянуты С. Г. Голицын, его жена Мария Ивановна и их дети: Григорий (Гри-Гри), Юлия (Жюли), Мария.

204

Полька по национальности, она была католичкой.

205

Зеленый дом (фр.).

206

недопустимый поступок (фр.). Об этом случае см.: Заметки и дневники Л. В. Дуббельта // Российский архив. М. 1995. Т. 6. С. 169.

207

См.: Вяземский П. А. Памяти графини М. И. Ламздорф. Стихотворения, посвященные ей. СПб., 1890.

208

посредственной (фр.).

209

Арко — небольшой городок в северной оконечности озера Гарда. Благодаря мягкому климату в 1872–1925 гг. был известным курортом.

210

Гарда (Lago di Garda) — самое большое озеро в Италии, расположенное на севере страны, у южного подножия Альп.

211

Имеется в виду Д. С. Горчаков.

212

Княгиня С. Д. Горчакова.

213

Графиня Е. П. Шереметева.

214

увеселительную прогулку (фр.).

215

любительском манеже (фр.).

216

Мальмезон — замок в 14 км от Парижа, резиденция Наполеона I Бонапарта и императрицы Жозефины, которая там похоронена.

217

Пуасси — парижское предместье.

218

витой сахар (фр.).

219

С 18 по 21 сентября 1901 г. император Николай II c императрицей Александрой Федоровной пребывали с официальным визитом во Франции, посетив Реймс, Дюнкерк и Компьень, присутствовали на маневрах армии и флота.

220

Сен-Жерменский лес (фр.).

221

Замок Дюваль был построен в 1669 г.

222

Шамбурси — владение в 25 км к западу от Парижа, в 1848 г. было приобретено министром иностранных дел при Наполеоне III, герцогом Антуаном де Грамоном.

223

Герцогини Аглая и Леонтина де Грамон.

224

Дети С. П. и М. С. Бутурлиных: Сергей, Александр, Дмитрий, Софья. Дочь Варвара умерла в детстве.

225

государственный переворот (фр.).

226

«Да здравствует император!» (фр.).

227

«Империя — это мир» (фр.).

228

Франция участвовала в Крымской войне с Россией в 1853–1856 гг., в 1859 г. в результате войны с Австрией она получила Ниццу и Савойю, предприняла удачные экспедиции в Китай (1857–1860), Японию (1858), Аннам (Вьетнам) (1858–1862) и Сирию (1860–1861). Но во время развязанной Наполеоном III Франко-прусской войны 1870–1871 гг. французская армия была разгромлена 2 сентября в битве при Седане, а Наполеон III сдался в плен. В сентябре император был низложен и провозглашена Третья республика.

229

Луи-Наполеон I.

230

«27 сентября 1854. Вчера вечером в гостиной говорили о войне. Можно было бы избежать войны с Францией, и у нас стало бы одним врагом меньше. Папа рассказывает, как на балу в Сен-Клу Наполеон III, отведя Киселева в сторону к проему окна, сказал ему: „Послушайте, если ваш Государь ответит на предложения, которые я ему делаю, если он мне дарует звание брата, то я готов стать его верным другом. Тогда я улажу дело с Англией, к которой чувствую неприязнь, но если он меня оскорбит, если он будет со мной обращаться так, как обращался с моим предшественником, то я брошусь в объятия Англии и за последствия больше не отвечаю“. Киселев во время своего пребывания в Петербурге, желая понравиться графу Нессельроде, который ненавидел Бонапартов и боролся с добрыми намерениями Императора Николая, советовал в качестве дани вежливости даровать ему звание только друга. На следующий день после своего разговора в Сен-Клу он получил депешу, которая давала звание друга французскому Императору. Киселев ожидал этого, поскольку сам это посоветовал. Он был в отчаянии от этого, но все было бесполезно, и он обязан был передать Наполеону III приказ своего Государя, гибельные последствия которого оплакивает вся Россия» (фр.).

231

Правильно: Помаре.

232

Графиня А. К. Воронцова-Дашкова.

233

Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков (младший).

234

Графиня И. И. Воронцова-Дашкова.

235

«Милая Жюли, ни мой муж, ни я, ни моя дочь, ни племянница, ни князь Паскевич не желаем быть представлены его величеству Сулуку I» (фр.).

236

«Вы прибыли из Берлина, мадам. Как вы нашли прусского короля?» — «Ваше величество, он все такой же: маленький шарик на большом шаре». — «Как сдобная булочка?» (фр.).

237

Имеется в виду Циприано де Палафокс и Понтокарреро, граф Теба, граф де Монтихо.

238

Имеется в виду Луиза-Фернанда де Бурбон.

239

См.: [Castellane V.-B. de]. Journal de marechal de Castellane 1804–1862. [Дневник маршала де Кастеллана 1804–1862]. P., 1895–1897. V. 1–5. Издание подготовила дочь Кастеллана Софи де Контад.

240

Компьень — замок, расположенный в 80 км к северо-востоку от Парижа, в середине XIX в. — любимая загородная резиденция Наполеона III.

241

«Ах, милая, лучше иметь угрызения совести, чем сожаления» (фр.).

242

«выскочкой» (фр.).

243

Романтическая пьеса П.-А. Лебрена «Мария Стюарт», явившаяся переработкой драмы Шиллера, была впервые поставлена в марте 1820 г. Пьеса пользовалась большим успехом, однако стихи Лебрена были весьма слабыми, о чем писал Стендаль в трактате «Расин и Шекспир» (см.: Стендаль. Расин и Шекспир // Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980. С. 475).

244

«Там Лестер был, в его глазах была я королевой» (фр.).

245

«Я уже давно за ней слежу» (фр.).

246

дом (англ.).

247

«Понедельник, 11 июня 1856. — Вот уже три года, как мы покинули Париж. Мысль об этом заставляет меня вспомнить тот день, полный волнения, радости, сожаления. Представляю, как я сижу в беседке нашего сада и думаю, пристально глядя на наш дом, где мы прожили столько лет, что я, быть может, больше никогда в жизни не увижу его. И потом эта толпа людей, которые хотят прийти проститься с нами, прибытие на железную дорогу вместе с папой и бароном Фелькерзамом, которые нас провожают, и, наконец, последний свисток, знак отправления, и память о горьком чувстве, которое сжимает мне сердце в то время, как каждый толчок паровоза отдаляет нас от Парижа, милого города Парижа, который был свидетелем моего детства, в котором были заключены все мои самые смутные, самые отдаленные воспоминания, неужели же я никогда не увижу его? Иногда я надеюсь, иногда я верю, что это счастье возможно, и всякий раз после того, как я подумаю об этом, я опережаю осуществление моего желания, одного из самых дорогих моему сердцу, и я воображаю тогда, что бы я ежедневно делала, если б мне выпало счастье оказаться в Париже» (фр.).

248

«Меланхолия» (фр.).

249

Люблю вечерние грезы под говор волн, когда душа чувствует себя охваченной сладостным покоем, в поздний час, когда ночь, покрывая тьмой воды, распространяет тишину и мрак на холмы, — тогда из глубины моего сердца вырывается долгий вздох — жалобное эхо, тихий отблеск воспоминания. И образ милого прошлого открывается предо мной как иллюзия, чудесный мираж, драгоценный подарок, который мои грезы с благодарностью принимают. Мои детские годы как чудный цветок, который осыпается, едва успев распуститься, тогда, когда дитя вступает в жизнь и его чистый взгляд полон отблеска поэтичности лазурного неба, когда белый цветок чистой невинности соединяется с наслаждением блаженства. И я люблю блуждать в этом царстве невинности, чтоб позабыть тяжелые цепи реальности. Тогда моя счастливая и свободная душа покидает оковы и в своем отважном полете бежит благоразумия. Я слышу гармонию ангела поэзии, и моей душой овладевает чувство сладкого восторга. О! Оставьте мне дорогое упоение любимой грезой, позвольте беспрестанно увлекать ею мое очарованное сердце, — и когда оно расположено к неясной грусти, тогда пусть приходит слушать рокот волн (фр.).

250

Вдова В. А. Жуковского — Елизавета Евграфовна и их дети: Павел и Александра.

251

А. К. Карамзина.

252

Правильно: Gyulay.

253

Поповицким.

254

См.: Чистяков М. Б. Курс теории словесности. СПб., 1847. Ч. 1–2; Плаксин В. Т. Учебный курс словесности. СПб., 1843–1844. Кн. 1–2.

255

фальшивого мрамора (фр.).

256

семейные обязанности (фр.).

257

Школа в имении Зубриловка Балашовского уезда Саратовской губернии, принадлежавшем С. Ф. Голицыну, была основана его женой княгиней В. В. Голицыной — прабабкой Е. А. Нарышкиной. Впоследствии их сын Ф. С. Голицын (1781–1826) учредил в 1821 г. под патронажем своей супруги А. А. Голицыной пансион для дворянских детей, которым руководила француженка мадам Монсар. Для него было построено два двухэтажных здания, в одном из них помещались 36 мальчиков, в другом — 46 девочек. После смерти Голицына пансион был закрыт.

258

Книга Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», впервые изданная в 1852 г. в Бостоне, многократно переиздавалась.

259

«Фальшиво!» (нем.).

260

«Легато» (ит.).

261

«Очень хорошо, прелестно» (фр.).

262

Имеется в виду концертино для фортепиано с оркестром (соч. 79).

263

Здесь имеются в виду два концерта для фортепиано с оркестром (соч. 25 и 40).

264

Здесь речь идет о квинтете для фортепиано, скрипки, альта, виолончели и контрабаса ми-бемоль минор и септете для фортепиано, флейты, гобоя, валторны, альта, виолончели и контрабаса ре минор.

265

«Если б я был птичкой», «Поэма любви» (фр.).

266

На современников князь Ю. Н. Голицын производил сильное впечатление. Так, П. Д. Боборыкин писал: «Красовалась и крупная, породистая фигура красавца губернского предводителя князя Юрия Голицына, впоследствии очутившегося в Лондоне вроде полуэмигранта и кончившего карьеру начальником хора, предшественником Славянского. Тогда носил он камергерский ключ и держал себя как типичный барин-вивер николаевского времени, мот и женолюб, способный на пылкие юношеские увлечения, будучи уже отцом семейства. Вся губерния гудела толками о его последнем увлечении девицей К[олемино]й, с которой он позднее убежал за границу от жены и детей и прошел в Лондоне через всякие мытарства, вплоть до сидения в долговой тюрьме, откуда импресарио возил его в концертную залу и ссужал фраком с капельмейстерской палочкой, после чего его опять отвозили в „яму“» (Боборыкин П. Д. Воспоминания. М., 1965. Т. 1. С. 118). Н. А. Тучкова-Огарева писала: «Вспоминаю с восторгом до сих пор слышанные мною вариации на тему „Камаринской“ Глинки и девятую симфонию Бетховена с женским хором в 400 голосов: это было великолепно; князь дирижировал необыкновенно хорошо, со всеми малейшими оттенками страстного и понимающего музыканта. Зала была полна, изумление, восхищение читалось на всех лицах» (Тучкова-Огарева Н. А. Воспоминания. М., 1959. С. 161). См. также автобиографические воспоминания Ю. Н. Голицына «Прошедшее и настоящее» (СПб., 1870).

267

Неточно: в 7-й части воспоминаний «Былое и думы» Герцен, давая князю Ю. Н. Голицыну колоритную характеристику, называет его «ассирийским богом, тучным Аполлоном-волом» (Герцен А. И. Собр. соч. М., 1957. Т. 11. С. 313).

268

Дочери П. А. и Е. В. Васильчиковых: Мария, Александра, Екатерина, Евгения, Ольга. Князь С. М. Волконский писал о них: «Удивительная эта семья из пяти сестер. Оставшись без матери на попечении тетки, графини Марии Владимировны Орловой-Давыдовой, впоследствии игуменьи основанного ею монастыря Добрынихи, эти девушки, воспитанные в холе и роскоши, казалось бы, вдали от жизни, явили впоследствии, каждая в своем роде и под разным воздействием житейских условий, наилучший тип настоящей русской женщины. От детства к старости, от рождения к смерти шествуют они сквозь жизнь, ничего не обронив, ни от чего не отказавшись и все время утверждаясь, все время обогащаясь…» (Волконский С. М. Мои воспоминания. М., 1992. Т. 2. С. 77).

269

Княгиня М. Ф. Барятинская основала в 1844 г. в Петербурге Общину сестер милосердия Литейной части, позже переименованную в Общину во имя Христа, которая оказывала медицинскую помощь и осуществляла уход за больными женщинами и детьми.

270

Речь идет о княгине Л. И. Сайн-Витгенштейн.

271

Точки (фр.).

272

«обе Елены» (нем.).

273

гувернанткой фрейлин (фр.).

274

«Альбом Каменный остров» (фр.). Фортепианный цикл, состоящий из 24 женских портретов (императрицы Александры Федоровны, цесаревны Марии Александровны, великих княгинь: Елены Павловны, Екатерины Михайловны, Марии Николаевны, Ольги Николаевны, Александры Петровны, Ольги Федоровны, Александры Иосифовны; фрейлин и дам из окружения великой княгини Елены Павловны: баронессы Э. Ф. Раден, Е. К. Штрандман, Э. Р. Гельмерсен, Е. К. Стааль, А. Д. Блудовой, Б. Р. де Прен, княгини М. Ф. Барятинской, С. П. Апраксиной, баронессы М. Л. Веймарн, Л. К. Нарышкиной, Л. Х. Хрущевой, сестер Ю. Л. и И. Л. Грюнберг, певиц А. К. Фридбург и А. Д. Соколовой). Альбом был напечатан в Берлине в 1856 г., переиздан только в 2006–2008 гг. (Рубинштейн А. Г. Каменный остров: Альбом портретов для фортепиано. Opus 10. Тетради 1–4. / Ред. и сост. В. Г. Соловьев. СПб., 2006–2008), и входящие в него произведения стали исполняться публично.

275

Усадьба Куракиных Степановское-Волосово Зубцовского уезда Тверской губернии. Проект главного здания принадлежит Дж. Кваренги. Рядом с главным домом был построен целый городок из четырех кварталов, разделенных проспектами. Здесь располагались театр, пожарная каланча, увеселительные заведения. Неподалеку находились «готический замок» и пруд с пристанями и беседками. В 2005 г. пожар уничтожил кровлю и почти весь второй этаж главного дома. Не сохранилась домовая церковь, где ряд икон был написан отцом Е. А. Нарышкиной князем А. Б. Куракиным, автором серии видов Степановского, датированных 1839 годом (ныне в собрании ГИМ).

276

Имеется в виду созданная в 1798 г. в Великобритании Дж. Ланкастером и Э. Беллом система взаимного обучения, согласно которой старшие ученики обучают младших.

277

«Все семейства отправили туда своих самых близких, мы тоже обязаны послать наших» (фр.).

278

«Вот воспитание Пажеского корпуса и Марсова поля» (фр.).

279

Община была открыта 5 ноября 1854 г. (день праздника Воздвижения Креста Господня) в церкви Михайловского дворца.

280

Княгиня М. И. Голицына. О ней писали впоследствии: «…молодая обаятельная княгиня пользовалась большим успехом. Поездки верхом, блестящие балы, с одной стороны, а с другой — выстаивание долгих служб по пять часов — все это сочеталось в ней. Она ко всему относилась с рвением. На Кавказе появилась холера, и молодая княгиня самоотверженно обходила больных по саклям, сама давала лекарства и растирала щетками заболевших, не думая о себе и не боясь заразы. Она не была счастлива с первым мужем, овдовев, решила идти в монастырь, но, влюбившись в своего зятя, вышла за него замуж. Ее вторым мужем стал дипломат Константин Михайлович Веригин, который Марию Ивановну любил горячо» (см.: На переломе: Три поколения одной московской семьи: Семейная хроника Зерновых (1812–1921) / Под ред. Н. М. Зернова. М., 2001. С. 102).

281

«прямой долг» (фр.).

282

свекровью (фр.).

283

Княжна А. В. Голицына.

284

«Пятница 18 февраля 1855. Какая катастрофа! Какой удар обрушился на нас, на всю Россию! Вопрошают себя снова и снова: неужели правда, что Император мертв? Господи, возможно ли это? Так ли это? Этот столь неожиданный удар — один из тех, которые лучше всего учат нас не полагаться на человеческую бренность. Мы узнали об этой катастрофе весьма неожиданно. Гуляя этим утром, мы зашли к бабушке. „Знаете, — говорит она, — что Император очень болен?“ Мы не подозревали об этом, — мы знали, правда, что Император уже несколько дней болен гриппом, но мысль об опасности совсем не приходила нам в голову. Накануне вечером мы обедали у фрейлин в Михайловском дворце, и они не проявляли ни малейшего беспокойства. Бюллетень, который бабушка нам показала, гласил: „Положение его величества весьма опасно“. Мы оставили бабушку с сердцем, полным печали, и, идя по набережной, разговаривали об этом грустном событии. Дойдя до дворца, мы повернули назад, но сделали лишь несколько шагов в обратном направлении, вдруг видим: молодой офицер выходит из дворца, он взволнован, лицо его в слезах, и, спускаясь к Неве в наемных санях, он кричит будочнику, который стоял рядом с нами: „Государь сейчас скончался“. Было полпервого дня, душа Императора Николая уже 10 минут как покинула его тело. Мы долго не могли понять только что услышанные слова — мы, четверо, оставались недвижимы, как статуи. Наконец будочник прервал молчание — он перекрестился и сказал: „Государь помер, дай Бог ему царство Небесное“ — и отправился в свою будку поделиться новостью с товарищем. У нас потекли слезы. Бедный Император, нужно было многими мучениями подточить его сильное тело до такой степени, чтобы какой-то грипп привел к смерти. Мы отправились к бабушке, чтобы сообщить то, что узнали, мы старались думать, что неправильно расслышали, но прибывший вскоре из своего полка Борис не оставил нам сомнений. Мадемуазель Эйлер описала нам последние минуты Императора. Он почувствовал себя плохо вчера в 11 часов вечера. В 4 утра он соборовался. Великая княгиня Елена, которую отправился предупредить граф Адлерберг, прибыла во дворец в 5 часов. Как только Император узнал, что она пришла, он позвал ее и сказал: „Ах! Мадам Мишель, благодарю, благодарю, что пришли“ — и подал знак рукой, чтобы сказать ей, что умирает. Позже, когда он уже не мог больше говорить, за несколько минут до смерти, когда собралась вся августейшая семья, он посмотрел на жену наследника, великую княгиню, и потом перевел взгляд на Императрицу. Он не сказал ни слова, но выражение его взгляда было таким, что все собравшиеся содрогнулись» (фр.).

285

Князь Ф. А. Куракин.

286

Речь идет о сказке «Королева Маб» («La Reine Mab»), опубликованной младшей сестрой О. де Бальзака Лорой Сюрвиль под псевдонимом Лелио в 1843 г. в парижском детском журнале «Journal des enfants».

287

«25 июня 1855. Какое блаженство грезить наяву! Когда позволяешь воображению уноситься в блистающие области будущего, прошедшего, когда создаются тысячи веселых или грустных образов, смотря по минутному настроению. Представляешь себе ситуации, слова, жесты, улыбки, выражения, манеры; иллюзия эта настолько реальна, что смеешься или плачешь в зависимости от них, и нравится так оставаться, ведь так завораживающе очарование этих смутных картин, которые представляются воображению, в которых принимаешь участие, и когда они исчезают, воображение создает другие, столь же великолепные, столь же иллюзорные. Чувствовали ли, как я, другие люди это таинственное волшебство? Вот вопрос, который я часто задаю себе и на который не могу ответить, думаю, что да, потому что я не более сумасшедшая и не более поэт, чем другие. С возрастом я совершенно убедилась, что мои химеры исчезнут, когда мой ум займут серьезные интересы. Отчего же не насладиться ими теперь, когда они еще со мной. Я когда-то прочла сказку Лелио, озаглавленную „Королева Маб“. Эта королева являлась каждую ночь одной пансионерке по имени Лина и вела ее во дворец, полный таких сокровищ, какие только может представить самое богатое воображение. Моя фея — это иллюзия, облекшаяся в краски действительности, и именно она представляет мне реальные и прелестные образы» (фр.).

288

Стремительна молния, разрывающая тьму небес, когда гром сопровождает ее вспышки, стремительна молодая девушка, спешащая навстречу любимому, стремительна звезда, падающая в неизмеримую бездну, и конь, которого ничто не может остановить, стремительно несется при звуке рога. Но взмах поэтического крыла еще более стремителен (фр.).

289

См.: Cantù C. Histoire de cent ans, de 1750 à 1850 (histoire, sciences, littérature, beaux-arts) / Tr. de l’italien, avec notes et observations, par Amédée Rénée. [История столетия с 1750 по 1850 год (история, наука, литература, изящные искусства) / Пер. с итальянского с комментариями и замечаниями Амедея Рене.] P., 1852–1854. V. 1–4.

290

Имеются в виду князь В. Ф. Одоевский и его жена О. С. Одоевская.

291

Обе Елены (нем.).

292

Китайский дворец в Ораниенбауме был построен для Екатерины II архитектором А. Ринальди в 1762–1768 гг.

293

Имеется в виду трехэтажный павильон Катальной горки, построенный по проекту архитектора А. Ринальди в 1762–1774 гг. для Екатерины II в Ораниенбауме. Непосредственно к павильону примыкали деревянные горки, по которым съезжали на резных колясках — одноколках. Наверх они поднимались на канатах по специальным желобам. В 1801 г. катание было запрещено из-за трещин в стенах, к 1860-м гг. Катальная горка была полностью разобрана. В 2008 г. частично восстановлена.

294

«Говорят, что искусства Италии, собравшись путешествовать на север, полагали, что найдут там свою вторую родину под великолепными апельсиновыми деревьями. Говорят, что появление поэзии воскресило север, только солнце из ревности осталось [на юге] охранять дом» (фр.).

295

«Мы плывем, и ни одна волна не колеблет море. Арсеньев <…> предлагает нам чай, — мы пьем его с удовольствием, смеемся, беседуем, развлекаемся. Наш любезный капитан приносит несколько томов карикатур. Делим их между собой, смотрим, снова смеемся, по-прежнему веселимся. Вдруг, будто появившийся из-под земли, матрос предлагает нам блюдо, наполненное самыми прекрасными фруктами. Все восхищены, восклицают: „Это, право, феерия!“ Едим фрукты, они превосходны. Благодарим обходительного капитана. Неожиданно перед нами открывается Елагин остров. Все восклицают: „Как, уже!“ Да, уже, переправа окончена, а с нею и прекрасное волшебство. Садясь в коляску, знатные девицы из Ораниенбаума вновь становятся маленькими поленьями в руках лесничих. Прощай, величие! Прощайте, почести! Исчезайте перед уроками, упражнениями Гензельта и ему подобных, удивленных тем, что четыре дня оставались без работы!» (фр.).

296

«Севастопольские рассказы» были опубликованы в журнале «Современник» (1855. № 6, 8; 1856. № 1).

297

Князь М. Д. Горчаков.

298

То есть Г. С. Голицын.

299

Камер-паж — придворный чин. С 1800 г. камер-пажами являлись 16 лучших воспитанников Пажеского корпуса.

300

Князь Михаил Михайлович Долгоруков.

301

«Девица на выданье» и «Правдивый лгун» (фр.).

302

Детская симфония (нем.).

303

Имеется в виду А. В. Мещерский.

304

Принц Николай-Вильгельм Нассауский женился морганатическим браком на дочери А. С. Пушкина Наталье Александровне (в первом браке за М. Л. Дубельтом), получившей титул графини Меренберг.

305

Князь А. Б. Куракин (старший) — не дед, а двоюродный прадед Е. А. Нарышкиной.

306

«Китай и Япония» (фр.).

307

салонные игры (фр.).

308

Почта (фр.).

309

«Что вы делаете?» (фр.).

310

«Я думаю о своей амазонке» (фр.).

311

«Вы должны заниматься английским» (фр.).

312

«Я удивлена, видя, как легко вы освобождаетесь от возложенной на вас обязанности» (фр.).

313

Дом на углу Тверской улицы и Газетного переулка был приобретен Ф. Д. Самариным в 1826 г.

314

Дом М. С. Бутурлиной находился на углу Знаменки и Старо-Ваганьковского переулка; ныне ул. Знаменка, 12/2.

315

«Но это тирания — держать вас дома» (фр.).

316

тиранию (фр.).

317

Окончание обряда коронования. Характерно, что Нарышкина дает латинское название (Te Deum, laudamus!) гимна «Тебе, Бога хвалим!», которым заканчивался чин коронования, после чего была литургия. Автором текста этого гимна считается Святой Амвросий Медиоланский, который в конце IV в. переложил с греческого языка на латинский «Гимн Вседержителю» Святого Григория Богослова. В обиход русской православной церкви этот благодарственный гимн вошел в переводе с латинского языка.

318

Император Александр II и императрица Мария Александровна.

319

«Понедельник 26 августа 1856… Оглушительный залп пушки, как и возобновление „Боже, Царя храни“, исполненное всеми войсками, которые там находились, возвещает об окончании „Te Deum“. Затем императорская семья направляется ко дворцу в том же порядке, что и прежде. В тот же самый миг Император и Императрица с коронами на головах и с мантиями на плечах выходят из собора через другие врата и совершают обход трех соборов, прежде чем вновь подняться на Красное крыльцо. Император бледен, он кажется очень взволнованным, а его прекрасная фигура исполнена спокойного величия, и, взирая на него, мы чувствуем умиление. Солнечные лучи заставляют сиять тысячами огней великолепные бриллианты его короны и скипетра, который он держит в руках. Императрица тоже растрогана, и это явное волнение только прибавляет очарования ее особе, сколь достойной, столь же и изящной. По обеим сторонам от их императорских величеств стоят их ассистенты. Со стороны Императора — два брата: великие князья Константин и Николай, со стороны Императрицы — ее брат, принц Александр Гессенский, и герцог Георг. Как передать великолепие этого зрелища? Высшая степень восторга, звуки „ура“, раздающиеся изо всех уст, все глаза полны слез, мужчины машут шляпами, женщины — носовыми платками, все сердца соединяются в этом гимне, который не перестает раздаваться, все молят Небо благословить Императора, чье царствование, начавшееся при столь сложных обстоятельствах, уже снискало славу скреплением мирного договора. Тем временем кортеж, совершив обход соборов, вновь поднимается по большой лестнице и входит во дворец. Великое действо совершилось. Господин Нумерс вскоре отыскал наш экипаж, и к трем часам мы возвратились домой. Там мы нашли госпожу Бутурлину, которая была в таком восторге от увиденного, что вопрошала, могли бы небеса подарить своим избранникам что-то еще более прекрасное» (фр.).

320

чаровницей (фр.).

321

Дормез — дорожная карета, в которой можно спать.

322

Ошибка мемуаристки: речь к московскому дворянству Александр II произнес задолго до коронации, 30 марта 1856 г. Император сказал: «Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам; это несправедливо, — и вы можете сказать это всем направо и налево; но чувство, враждебное между крестьянами и их помещиками, к несчастью, существует, и от этого было уже несколько случаев неповиновения помещикам. Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому прийти. Я думаю, что и Вы одного мнения со мной; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу» (цит. по: Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1964. С. 66).

323

Положение об устройстве имения Карловка Константиновского уезда Полтавской губернии, где числилось до 7 тысяч ревизских душ, было составлено под руководством Н. А. Милютина и вступило в силу 21 мая 1859 г. Положение частично освобождало крестьян от крепостной зависимости.

324

«Я так довольна, что у меня уже больше нет ни одного крестьянина!» (фр.).

325

Речь идет о Байдиковской вотчине Каширского уезда Тульской губернии (село Байдик, деревня Долматовка). В 1851 г. вотчина перешла к Ю. Ф. Куракиной от матери — княгини А. А. Голицыной. Крестьяне, исправно платившие денежный оброк, отпускались на заработки в Петербург и Москву, а мальчики — в учение. Согласно распоряжениям, которые управляющий вотчиной Н. И. Панов отдавал бурмистру в 1851–1854 гг., крестьяне, отправлявшиеся в Петербург, получали паспорт, но с 1853 г. им начали выдавать пропуска, чтобы они вовремя «являлись к старосте, который должен знать, где они будут» (РГАДА. Ф. 1375. Оп. 2. Д. 26. Л. 10 об.). В 1865 г. в селе Байдик числилось 179 душ, имевших 492 десятины земли, в деревне Долматовка — 33 души, имевших 90 десятин (Там же. Д. 54. Л. 1–1 об.).

326

Имеется в виду А. А. Архангельский.

327

Поэма М. Ю. Лермонтова «Демон» впервые была издана целиком только в 1856 г., причем за рубежом (в Карлсруэ), затем последовали еще два издания — в Берлине в 1856 г. и в Карлсруэ в 1857 г., а в России она была опубликована лишь в 1860 г.

328

Семья князя П. П. Вяземского.

329

М. И. Бек.

330

«слишком провинциальна, проливая столько слез» (фр.).

331

«Не увлекайся!» (фр.).

332

«У вас всегда вид непонятого феномена» (фр.).

333

Юной девушке

Когда чарующее обаяние первого бала сливается с потоками драгоценностей, света и цветов и звук танцевальной мелодии наполняет вас, еще ребенка, восторгом, он рождает у вас мечты и заставляет трепетать ваше сердце. Когда легкими па вы несетесь по залу под звуки блестящей мелодии, которая весело раздается, и взгляд ваш оживлен, вы слегка касаетесь пола, наслаждение очень велико, и ваше сердце колотится. Но после этого удовольствия, которому предается душа, что остается тебе, дитя? Сверкающее воспоминание? Не всегда, и уже ваше сердце дрожит, сопровождая это воспоминание горестным вздохом. Когда вы возвращаетесь с бала, ваша голова склоняется над рукой без перчатки, на которой сверкают драгоценности, какие мысли волнуют ваш ум, почему они так горьки, эти новые чувства? Почему на следующий день ваш ясный взор, вчера еще столь веселый, омрачает тень? Отчего на этом наивном лице, вчера еще столь веселом, отблеск печали? Почему во время долгого рассказа, который вы не слушаете, ваше лицо трогает едва заметная улыбка, и почему веселые взрывы смеха, случайно раздавшиеся возле вас, вызывают у вас тихий вздох? Ах! Потому что вы мысленно еще на вечернем балу, вам снова являются упоительные картины, ваш слух ласкают одобрительные слова в то время, как вокруг вас лепечут дети. Вы еще кружитесь в кадрили, вы снова ощущаете себя в кружащемся потоке, и ваш взор тайно созерцает в упоении толпу поклонников, следящую за вашими па. И если в этой толпе выделяется кто-то, из-за кого, готовая покраснеть, ты чувствуешь, как колотится твое сердце, кто-то, к кому чаще всего стремится твоя память и тысячу раз повторяет его льстивый комплимент, дитя, умоляю тебя, ах, оставь свои грезы — это опасное развлечение, которое тревожит твой покой, ниспровергает замки, которые воздвигла твоя душа, не делай его героем своего романа. Вспомни о своем долге, о своем Боге, о своей матушке! Прекрати, бедное дитя, эти грезы томления, мы рождены не для грез. Только у домашнего очага ты обретешь счастье! (фр.).

334

обязанностям (фр.).

335

Шифром назывался золотой, украшенный бриллиантами вензель императрицы или великой княгини, под императорской короной, на банте из голубой андреевской ленты, который носился на корсаже с левой стороны груди.

336

позднейшие (лат.).

337

Великая княгиня Екатерина Михайловна.

338

Георг, герцог Мекленбург-Стрелицкий.

339

По-французски art — искусство, mai — май, вместе armée — армия, войско, которое обозначал лагерь Валленштейна.

340

Правильнее: «Ver-vert» («Вер-Вер»), что по-французски означает «зеленый змий» или «зеленый червяк» (ver — змей, червяк, vert — зеленый). Это название шутливой поэмы Луи Грессе, в которой описываются приключения попугая, воспитанного в женском монастыре. Поэма долгое время была популярна и в Европе (на ее сюжет в 1869 г. написал комическую оперу Жак Оффенбах), и в России, о чем свидетельствует (помимо упоминаний о ней А. С. Пушкина и перевода на русский язык, сделанного В. Курочкиным и опубликованного в «Отечественных записках» в 1875 г.), например, следующий факт: перевод ее, выполненный В. А. Небольсиной, в 1914 г. обсуждался во Всероссийском литературном обществе, о чем Небольсина сообщала А. Ф. Кони: «Я перевела стихами поэму Грессе „Вер-Вер“. Перевод мой был 24 января прочитан на заседании Всероссийского литературного общества. После чтения Ф. Д. Батюшков заметил, что поэма французского автора XVIII века для нас, русских, представляет тем больший интерес, что ее фабула о попугае Вер-Вере, получившем воспитание в женском монастыре, но затем огрубевшем в обществе матросов, проникла в наш русский народный эпос и послужила темой для одного неизданного рассказа Горбунова» (ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 2666. Л. 1).

341

По-французски vol — полет, terre — земля; вместе они составляют имя Вольтер.

342

Ю. Ф. Куракина, мать Е. А. Нарышкиной.

343

Старший брат Е. А. Нарышкиной Борис.

344

Имеется в виду Е. Е. Мельников.

345

Имеется в виду Кавалерский корпус в Ораниенбауме.

346

Имеется в виду опера Моцарта «Дон Жуан» (1787).

347

Д. Д. Соколов.

348

Сестра певицы Соколовой (Кочетовой).

349

Имеется в виду трагедия Ф. Шиллера «Лагерь Валленштейна» — первая часть трилогии, посвященной судьбе немецкого полководца времен Тридцатилетней войны Альбрехта Валленштейна.

350

«Мизантроп» (1666) — комедия Мольера.

351

«Заира» (1732) — трагедия Вольтера.

352

Песня Миньоны из романа Гете «Ученические годы Вильгельма Мейстера».

353

Речь идет о картине Ф. К. Винтергальтера 1836 г. «Il dolce far niente» («Сладостное ничегонеделание»), где изображены итальянские крестьяне, отдыхающие в полдень.

354

Графиня О. А. Мусина-Пушкина, родная сестра Е. А. Тимашевой.

355

Графиня С. А. Шереметева.

356

Игра в секретаря (фр.) заключалась в том, что каждый участник записывал на отдельном листе названия двух предметов или явлений; записки складывали в коробку, тщательно перемешивали и тащили по жребию. Нужно было указать сходство и различия между понятиями, написанными на доставшемся игроку листе. Тот, кто придумывал самый остроумный ответ, избирался «королем секретарей» и распоряжался вечером. Об увлечении этой игрой в кругу великой княгини Елены Павловны сообщает графиня М. Э. Клейнмихель: «Иногда играли в „секретаря“, и в этой игре большей частью принимали участие жена португальского посла, графиня Мойра, французский посол Карл де Талейран, Щербачев, граф Фредро и сама великая княгиня, отличавшаяся блестящим остроумием. Император Александр II, очень уважавший свою тетку, любил эту игру, но не принимал в ней участия. Он добродушно улыбался, и его очень забавляли остроумные надписи на маленьких записках, в которых, конечно, не встречалось ничего двусмысленного, ничего, могущего кого-либо задеть» (Клейнмихель М. Э. Из потонувшего мира. Мемуары. Берлин, б.г. С. 57).

357

«Среда 26 июня 1857. Вчера вечером на Катальной великая княгиня сказала, что надо будет что-нибудь устроить к возвращению герцога, который должен прибыть в субботу или воскресенье. Обсуждали шарады, поговорки, живые картины, — ничего не решили. На следующий день князь Мещерский отправится в город и привезет графа Фредро. На него все наши надежды.

Пятница 28 июня. Ах! Что за бестолковый и беспокойный сегодня день! Сегодня утром после прогулки, когда я вошла в салон, то увидела у мамá Фредро и Ивана Рюмина (последний приехал из Петергофа). Беседовали, обсуждали предстоящие сюрпризы, которые до самого завтрака в изобилии рисовало воображение графа Фредро. Потом все общество собралось у нас. Посовещавшись между взрывами смеха и остротами графа Фредро, в результате мы выбрали три слова, которые должны быть представлены на обеде у великой княгини. Первая шарада „Армия“, вторая „Вер-вер“, третья „Вольтер“. План был почти составлен, поехали погулять по берегу Венки в двух экипажах. В первом, принадлежащем великой княгине, находились Елена и я внутри, а князь Мещерский и Фредро снаружи впереди. Во втором, нашем, экипаже находились мамá, Саша и Рюмин. Прогулка была очень веселой. Возвращаясь домой, мы неожиданно увидели Бориса, приехавшего из лагеря. Мы уже были приглашены на обед к великой княгине, но мамá, чтобы остаться с Борисом, попросила дозволения остаться дома, и я отправилась одна. Говорили о новых шарадах, потом великая княгиня пригласила меня покататься на своей коляске, запряженной пони. Мы совершили дивную прогулку вокруг озера, прежде чем присоединились к остальному обществу, которое собралось для чая на Катальной. После чая написали коллективное послание в стихах к княгине Одоевской. Сочинял его Фредро. Пока оно составлялось, мы играли в слоги: мадемуазель Штрандман, Борис, Нумерс и мы вдвоем. Когда письмо было закончено, великая княгиня позвала нас послушать его. Последние строчки его были: „И мы отправляем это дружеское послание с благословенной вершины Катальной горы“. Мы поставили наши подписи под этим посланием, и вскоре наша компания разделилась. Великая княгиня отвезла меня назад в коляске, запряженной пони. Остальные возвратились пешком. Герцог прибывает послезавтра, и наши шарады состоятся в субботу.

Суббота 29 июня. Сегодня Петров день, мы были у обедни. После завтрака у нас было обсуждение. Фредро великолепно читал сцены из Мольера. Потом мы с мадемуазель Штрандман приводили в порядок наши костюмы. Это непростое дело — скомпоновать три красивых костюма в стиле помпадур из вещей, которые есть под рукой. Все мы, и Борис тоже, обедали у великой княгини. После обеда все отправились на прогулку в линейке. Я сидела рядом с Фредро, и его разговор меня удивил. Он, такой веселый, всегда в хорошем расположении духа, говорил мне с печалью о гнете воспоминаний, о горестях настоящего, в котором человека окружают могилы дорогих ему людей. Когда с ним заговаривал кто-то, сидящий по другую сторону, он сразу же отвечал блестящими остротами, похожими на фейерверк, внезапно вспыхивающий на небе, покрытом тучами. Этот блеск остроумия, эта неиссякаемая веселость — не было ли это только маской, под которой он скрывает печаль, терзающую его сердце? Если так, то его очень жаль. Мы пили чай во дворце. Борис, нас двое, Елена и Жорри, мы сидели за столом с фруктами и молочным. Борис начал рассказывать о моей так называемой поэтической одаренности и, несмотря на все мои усилия его остановить, продекламировал злополучный „Счастливый день моего детства“, стихотворение, которое составляло мое мучение с 7 лет, с тех пор, как я его сочинила. Саша усугубила ситуацию, уверив всех, что я сочиняю стихи до сих пор и что их у меня множество. Елена сказала, что она это знает, и они с Жорри прибавили, что заставят меня их прочитать на Кавалерской. Вот те на! Хорошо распоряжаться без хозяина.

Воскресенье 30 июня. Фредро преследовал меня уговорами прочесть мои стихи. Я наотрез отказалась. Прибыл герцог. Завтра будут сюрпризы.

Вторник 2 июля. Сначала в 2 часа у нас была репетиция. Она проводилась в зале муз, и Фредро начал расставлять нас по местам. Великая княгиня, изображающая живопись, стояла у мольберта. Елена лепила бюст мадам Веймарн, которая позировала ей с вдохновенным видом. Мы с Сашей застыли в позе менуэта, а князь Мещерский со своей маленькой скрипочкой изображал нашего учителя танцев. В углу Жорри, Борис и Рюмин, делая вид, что декламируют с книгой в руках, изображали поэзию. Мадемуазель Гардер, превосходная пианистка и ученица Шопена, исполняла во время этой живой картины короткую и блестящую пьесу, за которой должен был последовать менуэт из „Дон Жуана“, спетый мадам Кочетовой (Соколовой), ее братом и сестрой. В это время группы оживают, и четыре пары танцуют менуэт. Великая княгиня, единственная, кто умел его танцевать, начала нас ему учить. Танцорами были: великая княгиня с Жорри, князь Мещерский с мадам Веймарн, Борис со мной, Елена с Иваном Рюминым. По окончании менуэта пошли в соседнюю комнату, превращенную в чудесный сад с помощью множества растений из теплицы, поставленных на возвышение, изображающее холм, и томный Ватто, напоминающий о „Декамероне“ Боккаччо, представленный персонажами первого слога шарады, — все это изображало месяц май. Слово целиком представлял лагерь Валленштейна, устроенный на лужайках, прилегающих к китайскому дворцу. Был воздвигнут шатер, и среди груд оружия, солдат в средневековых доспехах и огней Жорри, Соколов и Нумерс разыграли сцену из трагедии Шиллера. Вторая шарада была „Вер-вер“. Сначала шла сцена из „Мизантропа“, сыгранная Фредро, князем Мещерским и Иваном Рюминым, затем сцена из „Заиры“, продекламированная великой княгиней и мамá перед князем Мещерским, изображающим Вольтера. Слово целиком было показано в виде живой картины, представляющей изумление монахинь, столпившихся вокруг клетки с попугаем. Нумерс изображал мать-аббатису, он позаимствовал мою юбку от амазонки, чтобы исполнить эту роль. Наша затея прекрасно удалась, было много веселья, и вечер был очарователен. В конце шарад великая княгиня устроила хоровод танцующих вокруг Фредро, а в заключение возложила корону на его голову. Все отправились ужинать, а потом разошлись в полном восторге от того, как провели вечер. Фредро уехал сегодня, обещая вернуться через несколько дней. На днях у нас на Катальной должен быть бал, и именно мамá будет приглашать и принимать гостей.

Четверг 4 июля. Мы с Еленой совершили долгую прогулку пешком, в то время как остальные возвращались в экипаже. Мамá просила почитать Елене мои стихи к балу, которые я написала этой весной. Я сначала отказывалась, но принуждена была уступить и заодно прочесть „Незабудку“ и „Ласточку“. Думаю, что стихи Елене понравились.

Суббота 6 июля. Завтра бал! Наши головы полны этой мыслью, мы вновь и вновь подсчитываем число приглашенных; с удовлетворением читаем записки тех, кто принял приглашение, с досадой — тех, кто отказался. Катальную гору украсят множеством цветов. Среди тысячи развлечений этих дней я нашла несколько минут, чтобы посвятить их… Музе! Вот чем это было вызвано. Вчера великая княгиня привезла меня обратно с Катальной горы. Вечер был восхитительный, и я не удержалась от соблазна постоять несколько минут на балконе, чтобы подождать остальное общество, которое возвращалось пешком. Воздух был свеж и благоухал вечерним ароматом, небо ясное, погода теплая и мягкая, тишину нарушало лишь эхо голосов припозднившегося общества — все способствовало тому, чтобы моя душа прониклась чувством, полным нежности, я подняла глаза к небесному своду, такому спокойному, такому огромному в своей величавой гармонии. Я чувствовала, что, если бы родилась поэтом, этот миг вдохновил бы меня на самые прекрасные стихи, и я погрузилась в глубь своей души, чтобы найти выражения, которыми можно было передать чувства, которые я испытывала. Эту ночь я все грезила, но утром привела мысли в порядок и написала: „Больше, чем сверкающий блеск дня, полный великолепия, я люблю смутный час, когда луна испускает бледный свет, навевающий нежные грезы. Я люблю немое величие ясного неба и объятый покоем прекрасный летний вечер, и я люблю одиноко бодрствовать в час, когда все спят, чувствовать, как растет сладкое наслаждение, пробуждаемое в моей душе сном и молитвой. Это час, когда все отдыхает, когда спит природа, только душа воспаряет над землей, забывая все дурное, и с восторгом пронзает мрачные покровы в поисках света. Покой ночи проникает в мое сердце, и я ощущаю, как оно трепещет сладостной дрожью. Мое существо пронизано чарующим вдохновением, которое открывает мне небеса и которое осушает мои слезы. И в моем сердце раздается мелодичный звук, потому что снова ты нисходишь ко мне, божественная поэзия, и моя душа, охваченная мучительным восторгом, в экстазе устремляется к небесам! О миг, полный упоения! О сладостное мучение, которое исторгает мечтательные звуки из струн моей лиры! Сердце может понять и почувствовать твою сладость, но, увы, у разума нет слов, чтоб тебя описать!“ Я нахожусь в такую минуту моей жизни, когда хочется провести ее, созерцая прекрасную звездную ночь, читая вдохновенные поэтические строки, слушая аккорды звуков, устремленные к небу, сопровождаемые низким звуком церковного органа. В такие минуты ощущаешь в сердце недостаток полноты жизни, которая есть в природе. О, если бы этому сердцу было позволено мечтать! О, сладкий, но несбыточный сон, оставь меня — узким кругом ограничена моя жизнь, пусть же в нем останется заключена и моя мысль.

8 июля. У меня с Фредро был разговор о поэзии, который принес мне бесконечное наслаждение. У него серьезный и созерцательный ум при внешней комичности, которой он прикрывается, и я нахожу в нем много очарования. Он загадал мне одну чудесную загадку Жана Жака Руссо, разгадка которой означает „портрет“: „Дитя искусства, соперник природы, не продлевая жизнь, я препятствую смерти. Чем более я правдив, тем больше лгу и, старея, становлюсь моложе“. Герцог снова уехал, и к его возвращению готовится новый сюрприз.

Суббота 13 июля. Великая княгиня очень добра ко мне, это меня трогает, я гуляю с ней почти все дни, и мы много беседуем. Сегодня я сопровождала ее во время визита к принцессе Ольденбургской. Когда я возвращалась пешком из Китайского павильона, то увидела Елену, которая из своего окна звала меня зайти к ней. Я зашла к ней, и после короткого разговора она попросила меня прийти поиграть на фортепиано на Кавалерскую, где Фредро пишет ее портрет. Поскольку это совпадало с моими намерениями, я с удовольствием согласилась, и Фредро, рисующий Елену, и я, играющая на фортепиано, — мы втроем, беседуя с перерывами, провели час весьма приятно. После обеда у великой княгини мы с Фредро предприняли короткую прогулку пешком. Весело разговаривая обо всем, мы прошли мимо скамейки, на которой сидели два господина. Мы сделали несколько шагов, как вдруг один из них, военный, быстро встал и высоким голосом обратился к нам: „Извините, судари и сударыни, позвольте мне задержать вас на минуту“. Несколько удивленные, мы сделали то, что он просил, и он, и его компаньон направились к нам. Фредро спросил, чего он хочет. „Я слепой, сударь, — отвечал он, — я потерял зрение на войне. Пенсию, которую великая княгиня изволила дать мне и моей семье, я уже некоторое время перестал получать. Я прибыл в Ораниенбаум, чтобы увидеть господина Нумерса и просить, чтобы он про меня не забыл, но вот уже три дня, как я тщетно пытаюсь его увидеть: мне постоянно говорят, что он в городе. Сделайте милость, скажите, должна ли великая княгиня пройти по этой аллее, я уже несколько часов дожидаюсь, чтобы упасть ей в ноги и изложить мою просьбу“. Этот рассказ, звучавший весьма искренне, очень нас тронул. Фредро отвечал бедному офицеру с доброжелательством, которое служило доказательством доброты его сердца. Он предложил прийти на следующий день во дворец и спросить графа Фредро. „Графа Фредро?“ — спросил бедный слепец, снимая при этом шляпу. „Да, сударь“, — сказал Фредро, отвечая на поклон несчастному, который не мог этого видеть. Мамá обещала поговорить о нем с великой княгиней, Фредро — сделать то же самое в отношении Нумерса, и я надеюсь, что бедняга будет утешен. Мы продолжили нашу прогулку в молчании: эта встреча нас опечалила. Во всяком случае я долго и мучительно об этом размышляла. Рядом с роскошью и беспечностью благополучной жизни столько неизвестных несчастий! Какой контраст между нашим времяпровождением и тревогами этого несчастного человека, пока он дожидался удобного случая подать прошение великой княгине. Когда мы возвратились назад, то отправились в цветник, где был приготовлен чай. Вечерняя прохлада заставила нас вернуться в салон. Мы занялись музыкой: я играла, великая княгиня пела.

Понедельник 15 июля. Наконец-то наш сюрприз приобретает определенные очертания. Вот на чем мы остановились: во-первых, будет представлена „Миньона“ Гете в трех картинах. Мелодия Бетховена оказалась совершенно подходящей к восхитительным словам: „Ты знаешь край“. Миньону будет представлять Елена Штрандман, певца — Жорри, Вильгельма Мейстера — Иван Рюмин, и будет видна только накрывающая его шляпа, как будто он спрятался под деревьями. На сцене итальянская картина, воспроизводящая „Отдых“ Винтергальтера, будет представлена великой княгиней, мадам Тимашевой, графиней Пушкиной, Шереметевой, Сашей и мной — мы будем изображать дам и кавалеров. Во второй картине все итальянцы превратятся в статуи с помощью простыней и прозрачной материи, которыми обернут волосы, и с помощью рисовой пудры на лице. Лунный свет должен осветить их фантастическим светом. Наконец, в третьей картине розовый свет зари сменит голубоватый свет луны, холм будет изготовлен из скамейки, замаскированной множеством цветов. Прибыли путешественники, которые зовут с собой Миньону. За картинами последует пантомима, придуманная Фредро. Юная особа (мадам Веймарн) любит молодого человека (Фредро) и любима им, дедушка (господин Веймарн) дает согласие на их союз. От радости они танцуют. Бабушка (граф Дмитрий Нессельроде), угрюмая и ворчливая, впадает в ярость, найдя их вместе, она прогоняет воздыхателя, бранит внучку, колотит своего мужа, и все это оканчивается нервным припадком. Чтобы ее утихомирить, вызывают магнетизера, которому удается ее усыпить. Тогда в глубине поднимается занавес, и перед нами предстают бабушкины сны, в которых она видит свое прошлое. Первая картина показывает ее ребенком (Саша), играющим со своим ровесником (Иван Рюмин), позади них — их ангел-хранитель (великая княгиня), покровительствующий им и заботящийся о них. Потом несколько картин представляют сцены ее юности, когда жестокий опекун хочет заставить ее выйти замуж против ее воли. В этом возрасте ее будет изображать Елена. Старая женщина будет разбужена обращенной к ее внучке серенадой, которую споет Соколов. Великая княгиня ответит на нее за госпожу Веймарн прелестным романсом графа Виельгорского „Я не лгу“. Эффект этого будет волшебным. Сновидение смягчает сердце старой мегеры, которая дает согласие на брак, и в конце всего происходящего все персонажи будут танцевать штирийский танец, которому должна нас научить великая княгиня. В продолжение всей пантомимы будет звучать подходящая музыка. Вот подробная программа сюрприза, который состоится послезавтра. Мы до сих пор усердно репетируем.

Суббота 20. Сегодня вечером я запишу несколько слов. Только что вернулась с вечера у великой княгини. Играли в секретаря, что меня очень веселило. Много шутили, особенно Фредро, великая княгиня, князь Вяземский и Титов. Я тоже была в ударе, и многие мои ответы имели успех. После секретаря герцог предал огню все наши записочки. К счастью, мне удалось спрятать некоторые из них. Я сохраню их на память об этом чудесном вечере.

Воскресенье 21. Я только что пережила самый упоительный миг, миг наслаждения триумфом, который буду помнить всю жизнь. Мы обедали сегодня на Кавалерской с Борисом, Жорри и Нумерсом. Остальное общество уже было приглашено к великой княгине. После обеда Борис нашел мои стихи о бале, которые я переписала для мамá, а она оставила их на своем туалетном столике. Схватить их и убежать — для Бориса было минутным делом. В следующий миг я уже гналась за ним, чтобы отнять листок. Мы выбежали на балкон в тот самый момент, когда все общество возвращалось с обеда у великой княгини. „Граф Фредро, граф Фредро, хотите почитать стихи моей сестры?“ — орал Борис во все горло. В один миг Фредро схватил листок и собрался читать. „Граф Фредро, умоляю вас, не читайте, верните его мне!“ — кричала я изо всех сил. Но Фредро совсем не желал меня слушать и начал очень громко читать, а остальное общество расположилось вокруг него. Я ничего не могла поделать! Я была в высшей степени смущена, но замолчала и поступила, как остальные, — стала слушать. Между тем Фредро читал, он читал с одобрительной интонацией, и окружающие его явно поддерживали. Я жадно вслушивалась в каждое слово, которое исходило из его уст. Мои стихи казались мне мелодичными, предо мной открывался бескрайний горизонт, наслаждение чистого восторга заставляло трепетать мою душу, наконец-то я ощущала себя поэтом! И эта убежденность снизошла на меня таким сиянием, какого не ведает свет, потому что не дарует ничего подобного. Небо, заходящее солнце, лучи которого играют с деревьями, морской ветерок, который ласкает мое лицо, — все, казалось, звало меня к нежному братскому общению, так как поэтическая душа и чудная природа живут в согласии, полном гармонии. В то время, как я испытывала столь разнообразные ощущения, Фредро закончил чтение. Он поднялся к нам. „Княжна, — сказал он мне, — я не могу благодарить вас за то, что позволили прочесть ваши стихи, поскольку выпрашивал разрешение с величайшей неучтивостью, а вы его не дали, но благодарю вашего брата за наслаждение, которое он мне только что доставил“. Фредро сказал мне множество слов в том же духе, я была этим упоена, счастлива и убежала, чтобы сей же час доверить это милому и скромному наперснику (дневнику. — Е. Д.). Неужели я поэт? Ах! Сей дар был бы слишком божественным для моей души!

Понедельник 28 июля. Фредро делится с нами своей печалью по поводу отъезда из Ораниенбаума. „Я не могу выразить вам, — говорит он, — то огорчение, которое испытываю, покидая это Эльдорадо, этот рай на земле, где можно укрыться от всех земных забот, всей людской злобы, где самая серьезная неприятность — это тревога за то, что для живых картин не хватит цветов“. Печаль Фредро передалась мне, и смутная грусть не покидала меня даже за чтением. В самом деле, я с горечью предчувствовала, что дружеским отношениям, завязавшимся этим летом, скоро придет конец. Остается еще два дня, поскольку 25-го великая княгиня отправляется в Стрелиц, а мы — сначала в город, а затем в Степановское. „Прощайте, — говорит мне Фредро, уезжая, — сохраните обо мне добрую память и развивайте ваш в самом деле прекрасный талант. Никогда не останавливайте полет вашего вдохновения, когда оно будет вас посещать, и в эти минуты вспоминайте немного обо мне“. Тем вечером у нас был очень доверительный долгий разговор с Еленой Штрандман. Она говорит, что я была такой скрытной, что тщательно скрывала свои чувства и даже самые простые поступки, что я чересчур восторженна и что в моем характере есть многое, что принесет мне большие страдания. Наверное, она права, но я удивляюсь, что она это поняла.

Четверг 25. Я возвращаюсь в наш Кавалерский корпус после того, как мы проводили наших дорогих друзей до Кронштадта. Стояла превосходная погода, когда мы остановились в виду великолепного корабля „Олаф“, на котором они должны были плыть дальше. Музыка приветствовала прибытие великой княгини. Было очень приятно смотреть на это, и слышно в открытом море тоже очень хорошо, а особенно в такую прекрасную погоду. Поднялись на превосходный военный корабль, все офицеры были в парадной форме, у всех был праздничный вид. Вскоре надо было прощаться, и мы очень сердечно простились друг с другом. И сейчас, когда перевернута эта страница моей жизни, я устремляю долгий и печальный взгляд на эти летние дни, которые только что окончились, и снова вспоминаю все подробности, еще такие недавние, но которые с этой минуты упадают в бездну прошедшего и живут только в памяти! Прощай, милое время, прощай! Мое сердце печально, моя душа в тревоге. Ах! Я чувствую, что избалована общением с светом! Откуда эта грусть? Разве через три дня я не окажусь в Степановском? Почему эта мысль больше не радует меня так, как раньше? Возможно ли, чтобы у меня настолько вошла в привычку светская жизнь, что сельское уединение меня пугает, и мне этого недостаточно? Ах! Мое сердце, как ты малодушно! Как легко ты привязываешься к земным наслаждениям!»

358

«Не вы ли, милая, сочиняете такие прекрасные стихи?» (фр.).

359

«В них нет ничего особенного, мадам» (фр.).

360

«Напротив, мне их очень хвалили» (фр.).

361

безумный день (фр.).

362

Евгения и Мария Максимилиановны Лейхтенбергские.

363

Николай Николаевич старший, брат императора Александра II.

364

Сергиевская дача — имение в Петергофе, подаренное в 1839 г. императором Николаем I великой княгине Марии Николаевне, вышедшей замуж за герцога Лейхтенбергского. В 1839–1842 гг. архитектор А. И. Штакеншнейдер построил здесь дворец.

365

Ницца входила в состав Сардинского королевства. После того как Пьемонт в союзе с Францией победил австрийцев при Мадженте, в 1859 г. было заключено Виллафранкское перемирие, а затем Туринский договор, по которому Сардинское королевство получило Тоскану, Парму, Модену и север Папской области, но Ницца и Савойя были отданы Франции.

366

Английская аллея (фр.).

367

Сверкающие лучи итальянского солнца, напрасен великолепный блеск ваших огней. Увы, яркость вашего роскошного сияния вызывает у меня лишь тоску, ибо напрасно вы оживляете неяркий цвет хрупкой розы, напрасно к вам устремляется ласточка, улетающая от суровости зимнего севера. Увы, надо мной вы не властны, и я склоняюсь, подавленная горем. И в этой воде, где отражается солнце, я вижу разверстую могилу, зовущую меня, и мрачная музыка моря, кажется, повторяет серьезную и печальную песнь и с каждой волной, разбивающейся у моих ног, влечет меня в обитель тьмы. Сверкающее солнце, я люблю ощущать на теле жестокий жар твоих лучей, которые не обжигают меня, но высекают искру глубокого священного восторга, унося мое сердце, и, полное любви, оно ощущает все волшебство этого прекрасного неба, этого лазурного моря, посреди которого я предавалась грезам и роняла слезу, созерцая чистую линию горизонта, где я находила возвышенный противовес тщетным человеческим желаниям, где моя душа тонула в бездне величия Божьего творения! Где сердце мое превращалось без остатка в молитву, сопровождаемую рокотом волн, которые исполнены священной тайны и, кажется, поют гимн покою. Сохрани навсегда, о, трепещущий пляж, воспоминание об этих счастливых минутах, и если когда-нибудь на этом тихом побережье другое сердце станет грезить о небесах, пусть отлив итальянского моря повторами своей монотонной песни скажет его тоскующему сердцу то же самое, что он говорит моему сердцу: «Оставь жизнь и земные радости, и в моих волнах, отражающих небо, слушай голос, который шепчет тебе: „Надейся, море — это вечная гавань надежды“» (фр.).

368

Я люблю шум стихающей волны, люблю мечтательный звук, который она издает, когда, вздыхая от скорби, замирает на гальке изменчивого пляжа, который она ласкает, подобно тому, как ребенок нежно обнимает свою покорную мать. Мое сердце в этом находит верный образ изменчивости своих желаний, своей хрупкости и роковой судьбы, которая заставляет его, несмотря на его беспомощность, вечно стремиться вперед и, разбившись о берег, с горькою мукой возвращаться вспять. Но по ту сторону видимого горизонта есть далекая гавань. И только там — мирное пристанище, которое я здесь напрасно ищу! Итак, обратись к сему последнему берегу, о, мое сердце, полное страха, и, в надежде достичь этого брега, успокойся в вере! И позволь себе качаться на волне океана дней, как беззаботный челнок, затопляемый водой, плывет по течению! (фр.).

369

«Как следует прожить жизнь?» (фр.).

370

«Следует ее прожить, взирая на Небо» (фр.).

371

«Как это прекрасно» (фр.).

372

«Да, но как это печально, это слишком печально» (фр.).

373

печальным (фр.).

374

Великий князь Константин Николаевич был женат на принцессе Александре Иосифовне Саксен-Альтенбургской.

375

См. о нем в приложении воспоминания Нарышкиной «Последний день жизни Александра II и начало царствования Александра III».

376

Вильфранш-сюр-Мер — французский порт на Средиземном море.

377

Русская церковь во имя Святителя и Чудотворца Николая и мученицы царицы Александры в Ницце была освящена 31 декабря 1859 г. в присутствии великой княгини Марии Николаевны, дочери императора Николая I. Деньги на ее постройку были собраны по подписке, которую открыла приехавшая в Ниццу зимой 1856 г. вдовствующая императрица Александра Федоровна. Резной деревянный иконостас являлся даром Александры Федоровны. Церковь расположена на втором этаже, а на первом находится приходская библиотека, созданная в 1860 г. князем П. А. Вяземским. В этом храме отпевали цесаревича Николая, старшего сына императора Александра II, скоропостижно скончавшегося в Ницце 24 апреля 1865 г.

378

Впоследствии великий князь увлекся балериной А. В. Кузнецовой, от которой имел пятерых детей, получивших дворянство и фамилию Князевы.

379

Речь идет о М. Спитальери де Чессоле.

380

Цитата из поэмы Лермонтова «Демон».

381

Площадь Испании (ит.).

382

Тайный камергер (ит.) — почетная должность (существовала до 1968 г.) при папском дворе (в составе префектуры папского дома), на которую назначались миряне, в основном из дворянских семей, которые могли сделать затем и церковную карьеру. Служба заключалась в исполнении секретарских обязанностей (написании писем, организации аудиенций) и участии в официальных церемониях.

383

См.: Ampère J.-J. L’histoire romaine à Rome [Римская история в Риме]. P., 1762–1764. V. 1–4.

384

См.: Gregorovius F. Die Grabdenkmäler der Päpste [Надгробные памятники пап]. Leipzig, 1857.

385

Граф П. Л. О. Ла Ферроне, его жена Альбертина и их дети: Шарль, Альберт, Фернан, Полин, Эжени, Ольга и Альбертина. А. Рио в компании молодежи семейства Ла Ферроне осматривал и изучал исторические памятники Италии. Именно по просьбе Алексиса Рио Полин Ла Ферроне написала в 1828 г. свое первое литературное произведение — эссе о посещении римских катакомб.

386

См.: Rio A.-F. De l’Art Chrétien [О христианском искусстве]. P., 1855.

387

См.: Palmer W. Notes of a visit to the Russian Church in the years 1840, 1841 [Заметки о посещении русской церкви в 1840, 1841 годах]. L., 1882.

388

Вилла д’Эсте в Тиволи — дворцово-парковый ансамбль XVI в. неподалеку от Рима, созданный архитектором Пирро Лагорио для кардинала Ипполито д’Эсте и послуживший образцом для садов и парков в Европе.

389

человека, способного сглазить (ит.).

390

Вилла Дориа Памфили недалеко от Ватикана с самым большим в Риме парком, выстроенная в XVI–XVII вв., последним владельцем которой с XVII в. была княжеская семья Дориа-Памфили.

391

Яникул — самый высокий холм в Риме на левом берегу Тибра, названный в честь римского бога Януса.

392

«Святой отец! Святой отец!» (ит.).

393

Римская знать: Дориа, Паллавичини, Киджи, Боргезе (ит.). Правильно: Chiggi.

394

События политической жизни Ватикана, в которых участвовали папа Пий IX, кардинал Антонелли и министр де Мерод, а также нравы папского государства явились поводом для написания в 1864 г. графом А. К. Толстым стихотворения «Бунт в Ватикане».

395

Мать княгини Е. Н. Чернышевой, графиня Е. А. Зотова — дочь князя А. Б. и Н. И. Куракиных, приходилась родной сестрой князю Б. А. Куракину — деду Е. А. Нарышкиной.

396

Мать князя Э. П. Мещерского Е. И. Чернышева — родная сестра графа А. И. Чернышева.

397

Князь Э. П. Мещерский.

398

Княгиня В. С. Мещерская.

399

Будучи членом следственной комиссии по делу декабристов, А. И. Чернышев своей безжалостностью снискал расположение государя. За усердие в процессе декабристов он получил табакерку с портретом государя и был возведен в графское достоинство (1826).

400

Княгиня Е. А. Барятинская.

401

золовка (фр.).

402

Имеется в виду княгиня О. В. Барятинская.

403

Княгина Е. Г. Волконская, близкая подруга Е. А. Нарышкиной.

404

Имеется в виду князь М. С. Волконский.

405

Имеется в виду Изабелла II Бурбон.

406

Фреза — гофрированный накладной воротник из ткани или кружев.

407

Помилуй! (лат.) — вокальное произведение Г. Аллегри на текст 50-го псалма для хора (XVII в.), которое на протяжении ряда веков исполняется только раз в году на Страстной неделе в Сикстинской капелле Ватикана.

408

Граду и миру (лат.).

409

Альбано, Фраскати, Тиволи (ит.).

410

Неточность: К. И. Истомин был контр-адмиралом, а не вице-адмиралом.

411

Марселя (фр.).

412

Князь А. А. Суворов-Рымникский, его жена Любовь Васильевна. У них было три дочери: Любовь, Александра и Мария.

413

учтивости (фр.).

414

«Император понимает значение жертвы, которую он требует от женщины, находящейся на восьмом месяце беременности, и от Георга, в нынешних германских политических обстоятельствах, но, однако, просит тебя оказать эту услугу твоей стране» (фр.).

415

Князь С. Н. Трубецкой.

416

«Приезд желателен» (фр.).

417

Павильон Марсан — западное крыло Лувра.

418

Имеется в виду Жером Бонапарт.

419

фрейлин (фр.).

420

Булонском лесу (фр.).

421

кружки (фр.).

422

Павильон Флоры от павильона Марсан (фр.).

423

Вервье — город провинции Льеж на границе с Германией (фр.).

424

Маджента — город в Северной Италии неподалеку от Милана, где в битве 4 июня 1859 г. итало-французские войска победили австрийцев.

425

Ремплин — имение в германском герцогстве Мекленбург в Померании, приобретенное в 1851 г. герцогом Георгом Мекленбург-Стрелицким и великой княгиней Екатериной Михайловной, в котором по проекту архитектора Ф. Хитцига в 1865 г. был построен дворец.

426

Спа — курорт с минеральными источниками в Бельгии.

427

Имеется в виду герцог Г. Г. Мекленбург-Стрелицкий.

428

Бельгийском павильоне (фр.).

429

Замка Гласьер (фр.).

430

Лучиола — разновидность светляков.

431

«О, сердце юных дев! Это устройство более сложное, чем химическая лаборатория!..» (фр.).

432

лабораторией (фр.).

433

И его взгляд, полный нежности, встретил мои восхищенные глаза (фр.).

434

«встретив» (фр.).

435

…Возможно, тогда в вашем воображении промелькнут быстрым видением все наши удовольствия: вечерняя беседа на воздухе, едва пропитанном влагой, игра в телеграф и наши веселые условные знаки, восхитительные прогулки по Франшимону и романс, в котором ваш чудный голос так мило произносил известное «встретил» (фр.).

436

Бриганты — русифицированная форма французского слова «brigands» («разбойники»).

437

кошачий концерт (нем.).

438

Князь С. М. Волконский вспоминал о ней: «Гостиная Юлии Федоровны Абазы долгие годы была музыкальным центром в Петербурге. Юлия Федоровна была фигура, которая не повторится, — все очень своеобразное не повторяется. Немка по происхождению, по фамилии Штубе, она приехала в Россию в качестве лектрисы великой княгини Елены Павловны. <…> В Михайловский дворец привезла Юлия Штубе свою удивительную красоту и свой удивительный голос. В то время великая княгиня и Антон Рубинштейн замышляли основание консерватории и Русского музыкального общества. Юлия Федоровна скоро приобрела славу музыкального авторитета. Впоследствии она вышла замуж за Абазу, одно время бывшего министром финансов. Дом ее стал музыкальным центром» (Волконский С. М. Мои воспоминания. М., 1992. Т. 1. С. 135–137).

439

В 1859 г. в одном из залов замка была открыта временная домовая церковь Рождества Христова (просуществовала до 1935 г.).

440

«Юной девушке» (фр.).

441

Люблю серьезную речь, которая порождает в том, кто ее слушает, жажду стать лучше, которая, подобно сильному напору воды, каплю за каплей вливает жизнь в наше сердце (фр.).

442

Правильнее: Доберан (с 1921 г. Бад-Доберан) — курорт в Германии на территории Великого герцогства Мекленбург на побережье Балтийского моря.

443

Хайлигендамм.

444

Замок (нем.).

445

Имеется в виду Фридрих Франц II, наследный великий герцог Мекленбург-Шверинский.

446

Имеется в виду Александрина, принцесса Гогенцоллерн.

447

Имеется в виду Августа-Матильда-Вильгельмина, герцогиня Мекленбург-Шверинская.

448

Шифр «А» принадлежал в это время (1859) вдовствующей императрице Александре Федоровне. Княгиня Ю. Ф. Куракина носила ее шифр, хотя как гофмейстерина могла носить справа на груди миниатюрный двойной медальон с портретами вдовствующей императрицы Александры Федоровны и императрицы Марии Александровны или совсем не носить шифра. Сама Е. А. Нарышкина в это время была фрейлиной императрицы и могла носить двойной шифр «А» и «М», означающий вензели вдовствующей императрицы Александры Федоровны и императрицы Марии Александровны. Сестра ее, княжна Александра Куракина, не могла носить шифр, так как еще не была фрейлиной.

449

Висмар — город в Германии на территории Великого герцогства Мекленбург на побережье Балтийского моря.

450

загородная жизнь, полная удовольствий (фр.).

451

сливки общества (фр.).

452

Mécène — меценат, mai — май, scène — сцена (фр.). Об этой шараде пишет в дневнике великий князь Константин Николаевич: «2 ноября [1859]. Вечером было, наконец, полное представление „Mécène“, которое очень хорошо удалось и произвело большой смех. Я представлял un medium m-r Home, в моем обыкновенном фраке и рыжем парике, и в первую минуту меня никто не узнал. Потом плясали в Арсенале до 2 часов утра. В „Месене“ жинка являлась Музой в живой картине Парнаса и была неимоверно хороша» (Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. Дневник великого князя Константина Николаевича. М., 1994. С. 202).

453

Покой — название буквы «п» в церковнославянской азбуке.

454

В это время А. М. Горчаков был вдов, его жена Мария Александровна скончалась в 1853 г.

455

«Ундина» (1811) — сказочная повесть немецкого писателя Фридриха де ла Мотт Фуке, известная в России в стихотворном переложении В. А. Жуковского (1837).

456

Об этом говорится в дневнике великого князя Константина Николаевича: «31 октября [1859]. Вечером живые картины Ундины, устроенные Долгоруковой. Мы ужасно сердились» (Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. Дневник великого князя Константина Николаевича. С. 202).

457

парикмахер (фр.).

458

См.: Тургенев И. С. Отцы и дети // Русский вестник. 1862. № 2.

459

То есть гегельянец (см., например, в стихотворении А. Григорьева «Встреча»: «Вот гегелист — филистер вечный, / Славянофилов лютый враг»).

460

Термин «нигилист» ввел Н. И. Надеждин, напечатав в «Вестнике Европы» статью «Сонмище нигилистов» (1829. № 1, 2).

461

преисполненный острого ума (фр.).

462

См.: Маркевич Б. М. Перелом. Правдивая история // Русский вестник. 1880. № 2–12; 1881. № 1–12. В IV главе второй части романа дается не только описание бала с присутствовавшими на нем гостями, подлинные имена которых слегка зашифрованы, но и характеристика его хозяйки, в которой легко угадывается великая княгиня Елена Павловна.

463

Великий князь Константин Николаевич отмечает в дневнике: «29 декабря [1859].Вечером был бал с маскерадом у Елены Павловны. Все очень хорошо удалось, и было премило и превесело. Жинка представляла Зиму и была неимоверно хороша, но ужасно боялась масок. Я был в розовом домино, и меня никто не узнавал» (Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. Дневник великого князя Константина Николаевича. С. 215).

464

сборщиц винограда (фр.).

465

Марабу — птица из семейства аистовых.

466

первые плоды (фр.).

467

«Маленькая Зубова воскресит мертвого» (фр.).

468

Имеется в виду граф А. А. Зубов.

469

Имеются в виду Петр Павлович Шувалов и Ф. И. Паскевич.

470

Об этом Е. А. Нарышкина пишет в книге воспоминаний «Под властью трех царей».

471

См.: Тургенев И. С. Записки охотника. СПб., 1852; Он же. Дворянское гнездо // Современник. 1859. № 1.

472

См.: Толстой Л. Н. История моего детства // Современник. 1852. № 9; Он же. Отрочество // Там же. 1854. № 9; Он же. Юность // Там же. 1857. № 1.

473

Гончаров И. А. Обломов // Отечественные записки. 1859. № 1–4.

474

«С такой грудью, как эта, не умирают от болезни легких» (фр.).

475

«Она нас вывернула как перчатку» (фр.).

476

«Мне кажется, что я послала его на смерть» (фр.).

477

См.: [Сергий (С. А. Веснин).] Письма Святогорца к друзьям своим о святой горе Афонской. СПб., 1850. Ч. 1–2. Возможно, на Нарышкину произвело особенно сильное впечатление Письмо 9, где речь идет о чине погребения умерших на Афоне, а затем об обычае выкапывать кости умерших спустя три года и складывать в общую усыпальницу истлевшие целые кости как знак благочестия умерших и отдельно закапывать рассыпавшиеся как недостаточно благочестивых.

478

Здесь Нарышкина ошибочно совместила жития двух Святых: Святой отроковицы Музы, которой незадолго до смерти явилась Богородица, и посмертные мытарства души Святой преподобной Феодоры, которая выкупила свои грехи с помощью молитв Святого преподобного Василия Нового.

479

«Семь слов Спасителя на кресте» (фр.).

480

Иов 42: 5.

481

мизансцена (фр.).

482

«Вы не хотите появиться в свете?» <…> «Нет, мадам». — «Почему?» <…> «В таком случае, может быть, лучше, чтобы вас не приглашали?» — «Да, мадам, если вашему высочеству так будет угодно». — «Отлично, я не буду звать вас на свои небольшие приемы» (фр.).

483

«Мамá велела вам спередать, что в такой-то день у нас будут гости, — двери для вас открыты, но вы можете поступать так, как вам угодно» (фр.).

484

«Гражданин» (Петербург, 1872–1914) — политический и литературный еженедельник (издатель — В. П. Мещерский).

485

Юмористическая поэма князя В. П. Мещерского «Тавриада» (СПб., 1863), где описывалось это катание на коньках в Таврическом саду, была посвящена великому князю Александру Александровичу (будущему императору Александру III).

486

Герцог Н. М. Лейхтенбергский.

487

Князь К. А. Горчаков.

488

Князья Горчаковы ведут происхождение от потомков Рюрика, князей Черниговских. Правнук князя Михаила Черниговского получил прозвище Горчак, его потомки в XVI в. стали именоваться Горчаковыми.

489

Княгиня Анна Александровна Голицына (урожд. княжна Грузинская).

490

«Думаю, я потому люблю все псалмы, что происхожу от царя Давида» (фр.).

491

Имеются в виду барон Казимир фон Котен и его жена баронесса Анна-Шарлотта фон Котен.

492

От chaperon (фр.) — компаньонка.

493

То есть в 1905 г.

494

Речь идет о проводимой императором Николаем II политике русификации Финляндии и реакции финского общества на нее.

495

Имеется в виду герцогиня М. Г. Мекленбург-Стрелицкая.

496

Chant — песня, païtre — пасти, hampêtre — сельский (фр.).

497

Pas — танцевальное па, rat — мышь, bol — чашка, parabole — притча, парабола (фр.).

498

Утреннюю звезду (Венеру) (фр.).

499

«Мышь городская и мышь деревенская» (фр.).

500

Лотошино — имение князей Мещерских в Волоколамском уезде Тверской губернии.

501

Имеются в виду Б. В. и С. В. Мещерские.

502

Имеется в виду Е. А. Гусева.

503

«Ну что же, мэтр, вы довольны своим учеником?» — «Как Перуджино мог быть доволен Рафаэлем, ученик превзошел учителя!» (фр.).

504

«C таким мужем, как великий князь» (фр.).

505

Общедоступный Румянцевский музеум был создан в 1828 г. по указу императора Николая I на основе коллекций графа Н. П. Румянцева и открылся в 1831 г. в доме Румянцевых на Английской набережной в Петербурге. Собрание музея включало в себя коллекции редких книг, рукописей, монет, медалей, минералов, этнографических предметов, произведений живописи и скульптуры. В 1861 г. Александр II повелел перевести музей в Москву, предоставив для него Пашков дом на Моховой улице. Открылся музей в 1862 г.

506

Принцесса П. Нассау-Вайльбург.

507

Ботанического сада (фр.).

508

архиереям и духовным отцам (фр.).

509

«Это еще одна уловка женского кокетства, поскольку они — все-таки мужчины» (фр.).

510

Ошибка; правильно К. Д. Кавелин.

511

28 и 29 мая 1862 г. в Петербурге был сильный пожар, когда сгорело около 6000 лавок и домов на Садовой улице, пострадали Апраксин двор и здание Министерства внутренних дел.

512

«Без мечтаний, господа, без мечтаний!» (фр.). Вариант этой ставшей широко известной фразы приводит в своих воспоминаниях Д. А. Милютин: «В 1857 году, при съезде в Варшаве трех монархов все обошлось вполне благополучно; оказанный им прием казался даже сочувственным; но знаменитая фраза в речи императора Александра II „pas de rêveries“ была как бы ушатом холодной воды, вылитой на горячие головы польских передовых людей» (Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина 1860–1862. М., 1999. С. 47).

513

матерью церкви (фр.).

514

Назначению Порфирия Успенского препятствовал канцлер Горчаков. По инициативе Министерства иностранных дел начальником миссии в 1858 г. был избран инспектор и профессор Петербургской духовной академии, доктор богословия, архимандрит Кирилл (в миру В. Н. Наумов), рукоположенный во епископа Мелитопольского.

515

Речь идет о пожаре 1862 г.

516

В октябре 1861 г. во время беспорядков в Варшаве наместник Царства Польского граф К. К. Ламберт ввел осадное положение. После столкновения с генерал-губернатором Варшавы А. Д. Герштенцвейгом, произошедшего из-за конфликта по поводу разграничения полномочий, Ламберт вызвал его на дуэль. Чтобы избежать наказания, поскольку поединок между высокопоставленными должностными лицами вызвал бы сильное недовольство правительства, Герштенцвейг и Ламберт выбрали «американскую дуэль», то есть самоубийство вытянувшего неблагоприятный жребий. В результате Герштенцвейг застрелился. Ламберт скончался от туберкулеза не одновременно с ним, а через четыре года, в 1865 г.

517

Речь идет о покушении представителя радикального крыла польского национально-освободительного движения Людвига Ярошинского на жизнь наместника Царства Польского великого князя Константина Николаевича 4 июля 1862 г.

518

«Такие минуты придают мужество нашему возлюбленному Императору» (фр.).

519

подружек невесты (англ.).

520

Тарлатан — легкая прозрачная хлопчатобумажная или полушелковая ткань, из которой шили женские платья в XIX в.

521

цветов повилики (фр.).

522

Герцог Карл-Михаил Георгиевич Мекленбург-Стрелицкий.

523

Отец графа А. А. Зубова — граф А. Н. Зубов, отец графини М.Н Зубовой — Н. А. Кокошкин.

524

Графиня Александра Алексеевна Зубова (Ада).

525

Святая Лючия (ит.). Название живописного места на побережье Неаполитанского залива, о котором поется в народной неаполитанской песне, записанной в середине XIX в. собирателем песен и издателем Теодоро Коттрау.

526

Графиня М. А. Зубова. Всего у графини М. Н. Зубовой было три дочери: Александра, Мария и Екатерина.

527

Двух старых холостяков, Зипса и Пердро (фр.). Под именем Пердро граф Фредро был изображен в романе Б. Маркевича «Перелом».

528

Милые фрейлины, подснежники придворной стужи, дворцовые весталки, вы скрываете под покрывалом ваши обряды от кощунственных взглядов, разжигая свой огонь английскими романами. Тончайшее сочетание монахини и баядерки, своими сладкими речами, своими легкомысленными словами вы осаждаете сердца сильных мира сего, но порою и ваши сердца тоже ими осаждены (фр.).

529

Имеется в виду небольшой по размеру дворец Петра III, построенный в Ораниенбауме по проекту архитектора Ринальди в 1756–1762 гг.

530

Речь идет о А. Г. Малькове.

531

Ошибка; правильно — Христиана IX.

532

Морской кадетский корпус был переименован в Морское училище только в 1867 г.

533

Разыскать этот очерк не удалось.

534

Имеется в виду Анна Павловна (дочь императора Павла I), королева Нидерландов.

535

«В юности я хорошо знала княгиню Голицыну, урожденную княжну Прозоровскую. Это была личность благородная как по рождению, так и по характеру» (фр.).

536

Князья Л. М. и П. М. Волконские.

537

«У моего кузена Федора страсть обмениваться: он меняет землю на дом, дом — на карету, карету — на табакерку» (фр.).

538

Княгиня Феодора (фр.). Это не только означало, что она жена князя Федора, но и содержало намек на властолюбивую византийскую императрицу Феодору — жену императора Юстиниана.

539

Принцесса Елизавета Вид-Нейвидская.

540

Князь Герман Вид-Нейвидский.

541

Княгиня Мария Вид-Нейвидская.

542

Принц Отто Вид-Нейвидский.

543

Лесная Песнь (лат.). О происхождении своего псевдонима Елизавета Румынская рассказала в сказке «Дитя леса»:

— Я стала искать имя, под которым могла спрятаться так, чтобы никто никогда не смог заподозрить, кто я на самом деле. Однажды утром я сказала доктору: «Мне нужно очень красивое поэтическое имя, под которым я могла бы печататься, а поскольку я живу в Румынии, а румынский язык происходит от латинского, это должно быть латинское имя. И чтобы в произношении имени было что-то от страны, откуда я происхожу. Как произносится слово „лес“ по-латыни?» — «Лес называется Сильва». — «Чудесно! А как произносится „птица“?» — «Авис». — «Мне не нравится. Это некрасиво. А как называется короткая поэма или песня?» — «По-латыни Кармен». Я захлопала в ладоши. «У меня есть имя! По-немецки я — Вальгезанг, песня лесов, и по-латыни Carmen Sylvæ (песня лесов). Но „лесов“ не звучит как настоящее имя, поэтому мы должны преобразовать его, и я буду называться Кармен Сильва» (Carmen Sylva. A Child of the Forest // The Sunday Strand. L., 1901. Vol. IV. P. 297–303).

544

Речь идет о 1864 г.

545

Микадо — древний титул императора Японии, в это время его носил Осахито, император Комэй.

546

Е. Е. Жуковская умерла в 1856 г.

547

Имеется в виду воспитатель Александра II — поэт В. А. Жуковский.

548

В первоначальной редакции: «Обе эти девицы жили в том же коридоре Зимнего дворца, и молодые великие князья не оставались равнодушными к их чарам. Великий князь Александр Александрович, в особенности, был серьезно влюблен (фраза исправлена карандашом на „слегка ухаживал“. — Е. Д.) в княжну Мещерскую и все мазурки на всех балах танцевал исключительно (исправлено карандашом на „часто“. — Е. Д.) с нею. Так было, между прочим, на великолепном костюмированном балу, данном княгиней Кочубей в ее дворце, купленном с тех пор великим князем Сергеем Александровичем» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 3. (Корректурные листы книги Е. А. Нарышкиной «Мои воспоминания»). Л. 118).

549

утреннюю звезду (фр.).

550

сумерек (фр.).

551

Имеется в виду Луиза, королева Дании, супруга короля Христиана IX.

552

Дижон.

553

См.: Аксакова А. Ф. Болезнь и кончина наследника цесаревича Николая Александровича, 1865 // Русский архив. 1905. № 6. С. 291–296.

554

Три высших класса: действительный тайный советник 1-го класса и канцлер (1-й класс), действительный тайный советник и вице-канцлер (2-й класс), тайный советник (3-й класс), что соответствовало в военной иерархии званиям: генерал-фельдмаршала и генерал-адмирала (1-й класс), генерала от инфантерии, генерала от артиллерии, генерала от кавалерии, инженер-генерала и адмирала (2-й класс), генерал-лейтенанта, генерала-кригскомиссара по снабжению и вице-адмирала (3-й класс). В придворной иерархии 2-му классу соответствовали обер-камергер, обер-гофмейстер, обер-гофмаршал, обер-шенк, обер-шталмейстер, обер-егермейстер, обер-церемониймейстер, обер-форшнейдер, 3-му классу: гофмейстер, гофмаршал, шталмейстер, егермейстер.

555

праздничный (фр.).

556

Имеется в виду Я. А. Соловьев.

557

Симбирск с 13 по 21 августа 1864 г. от пожара сгорел почти полностью. В поджогах обвинили поляков и офицеров пехотного полка, расквартированного в Симбирске, в результате самосуда двух офицеров убили. Было проведено расследование, но поджигателей не нашли (см.: Мартынов П. Л. Город Симбирск за 250 лет существования. Симбирск, 1898. С. 339–345). Эти сведения Е. А. Нарышкина получила, вероятнее всего, от своих друзей Орловых-Давыдовых, владельцев поместья Усолье Симбирской губернии.

558

Судебная реформа вводила полное отделение судебной власти от административной, всесословность, публичность и гласность суда, независимость судей, институт адвокатуры и присяжных заседателей, состязательный порядок судопроизводства.

559

«Положением о губернских и уездных земских учреждениях» вводились всесословные выборные органы местного самоуправления — земские собрания и их исполнительные органы — губернские и уездные земские управы. Деятельность земств ограничивалась сферой народного образования, здравоохранения, продовольственного снабжения, контроля за качеством дорог, страхования и т. д.

560

Имеется в виду статья «Первый земский съезд», написанная председателем Новгородской губернской земской управы Н. Н. Фирсовым (псевд. Л. Рускин). Автор писал, что после того, как граф А. П. Шувалов был избран первым кандидатом в губернские предводители от петербургского дворянства, «утверждение его высочайшей властью в этом звании было настолько замедлено, что можно было ожидать утверждение нового кандидата. Однако по истечении нескольких дней Андрей Павлович Шувалов был призван во дворец, где государь имел с ним продолжительный разговор. Разговор этот был передан мне почти дословно Андреем Павловичем через несколько дней после высочайшей аудиенции. „Петербургское дворянство, — сказал государь, — избрало тебя губернским предводителем. Это звание, сопряженное с председательством в земском собрании, вообще представляет в настоящее время очень важное значение, а тем более в Петербурге… Несомненно, у тебя крупная партия, ибо ты избран огромным большинством. Между тем еще недавно я был вынужден покарать тебя за речи, направленные к порицанию и колебанию закона, которые ты говорил в Петербургском губернском земском собрании. Кроме того, мне ныне сообщают, что ты стоишь во главе конституционной партии в России. Я сам понимаю, что в России будет установлено представительное правление, и желаю этого. К этому я направлял мои реформы. Но покуда я считаю конституцию у нас, к сожалению, еще преждевременной и, следовательно, вредной. Словом, я не решаюсь утверждать твое избрание, не выслушав твоего объяснения. Я поверю тому, что ты скажешь, потому что давно, еще с юности, когда мы вместе служили в Кавалергардском полку, — знаю тебя лично за честного прямого человека“. Поблагодарив монарха за доверие, Шувалов ответил приблизительно так: „Я не стою во главе конституционной партии, потому что такой партии в России не существует, но я не оправдал бы вашего ко мне доверия, если бы не добавил откровенно, что, будь у нас такая партия, я был бы счастлив стоять во главе ее. Что же касается до моих речей в земском собрании, за которые я был выслан, то о них вашему величеству было доложено превратно. Я никогда и никого не возбуждал к неповиновению законам, но указывал на беззакония, произвольные толкования законов в ущерб земскому делу министрами. Это им было неудобно, и они представили вам в ложном свете мои речи и мою земскую деятельность. Если бы я, как земский гласный, считал долгом держаться такого направления, то тем паче нынче, заняв председательское место, должен буду отстаивать интересы земства“. Александр II, очень внимательно выслушав эти объяснения, сделал несколько общих вопросов и заключил их следующим: „Одним словом, ты не стоишь во главе конституционной партии и обещаешь мне против существующих законов не возбуждать ни земство, ни дворянство?“ Получив утвердительный ответ, он простился было с графом, но тот, прежде чем откланяться, обратился со своей стороны к государю с несколькими вопросами. Во-первых, Шувалов спросил, может ли он считать себя утвержденным в должности губернского предводителя дворянства. Государь сказал: „Да“. — „Тогда, — обратился к нему Шувалов, — я ввиду пользы тех учреждений, во главе которых буду иметь честь стоять, вынужден беспокоить ваше величество большой просьбой. Повторяю, что возбуждать неповиновение законам я не буду, но, как я уже сказал, я буду поддерживать протесты в земском и дворянском собраниях против произвола и извращения закона министерствами, вообще бюрократическими учреждениями. Несомненно, последние будут доводить до сведения вашего величества об этом, и по возможности, в превратном виде. Это будет нынче опасно уже не мне лично, а делу, которому я служу. Поэтому я всепокорнейше прошу вас, государь, при возникающих сомнениях призывать меня и дозволить мне каждый раз, когда я буду знать о таких толкованиях, являться к вашему величеству для откровенного разъяснения дела без соблюдения обычных формальностей“. Государь согласился, но Андрей Павлович еще добавил: „И, кроме того, разрешите мне о милостивейшем согласии вашем и о разговоре, которым вы меня удостоили, передать свободно всем, дабы узнали о том и лица, с которыми мне придется вести борьбу. Ибо, как я полагаю, зная о вашем милостивом разрешении, они сами будут воздерживаться, и мне едва ли придется утруждать ваше величество“. Александр II согласился и на это» (Исторический вестник. 1906. № 5. С. 440–441).

561

Ошибка. Правильно — Григорий Алексеевич.

562

Венецианская республика в 1798 г. была разделена между Австрией и Францией и перестала существовать. После поражения Наполеона по решению Венского конгресса все бывшие территории Венецианской республики были переданы Австрии.

563

После войны 1858–1859 гг., в которой Австрия потерпела поражение от итало-французских войск, Виктор-Эммануил II получил Ломбардию, а затем, в результате энергичных действий Гарибальди, Тоскану, Романью, Модену и Парму. В 1860 г., после вторжения отрядов Гарибальди в Неаполитанское королевство и на Сицилию, король Обеих Сицилий Франциск II лишился престола, а референдум одобрил вхождение Неаполя и Сицилии в состав объединенной Италии под властью сардинского короля из Савойской династии Виктора-Эммануила II.

564

Конгресс, проходивший в Вене с сентября 1814 по июнь 1815 г., определил новые границы европейских государств после Наполеоновских войн.

565

«Италия станет не более чем географическим названием» (фр.).

566

карбонариев (ит.). Карбонарии — члены тайного политического общества, действовавшего в Италии в первой трети XIX в., которые называли себя угольщиками (carbonari), потому что в их ритуал входило сожжение древесного угля как символ духовного очищения. Целью карбонариев были единство и независимость Италии.

567

свекрови (фр.).

568

Графиня С. Ф. Ростопчина в 1819 г. вышла замуж за графа Эжена де Сегюра.

569

Первые книги графини Софьи де Сегюр: Nouveaux contes de fées pour les petits enfants [Новые волшебные сказки для маленьких детей]. P., 1857. [Посвящена «Моим внучкам — Камилле и Мадлен де Маларе»]; La même. Les petites filles modèles [Примерные девочки]. P., 1857. [В посвящении указывается, что главные героини книги — ее внучки Камилла и Мадлен].

570

Имеется в виду Поль де Бло.

571

Дворец на набережной реки Арно (ит.).

572

важной, знатной дамы (фр.).

573

«Если бы добродетель имела имя, она звалась бы Куракиной» (фр.).

574

До постройки посольской православной церкви русский приход во Флоренции располагался в домовой церкви виллы Сан-Донато, построенной в 1840 г. А. Н. Демидовым, князем Сан-Донато, и освященной в честь Святителя Николая (небесного покровителя его отца — Н. Н. Демидова — русского посланника и почетного гражданина Флоренции). Именно в 1866 г., когда во Флоренцию приехала Е. А. Нарышкина, там была восстановлена русская православная миссия и настоятелем этой церковной общины, находившейся в демидовском храме, был назначен священник Михаил Орлов, долгие годы бывший духовником великой княгини Марии Николаевны во время ее пребывания во Флоренции.

575

Вилла Кварто во Флоренции, где жила в 1863–1874 гг. великая княгиня Мария Николаевна, была куплена у А. Н. Демидова, князя Сан-Донато, которому она досталась в качестве приданого за его женой Матильдой Бонапарт.

576

Имеется в виду коллекционер и знаток искусства барон Карл Эдуард фон Липгарт, отец придворного художника Николая II барона Эрнста Карловича фон Липгарта — живописца, историка искусства, хранителя картинной галереи Эрмитажа (с 1906 г.). Они познакомились с великой княгиней Марией Николаевной во Флоренции, куда приехали в 1862 г., и Липгарт-младший стал заниматься живописью у немецкого художника Франца Ленбаха. Отец Липгарта помогал великой княгине собирать коллекцию живописи старых мастеров, а Мария Николаевна оказывала покровительство его сыну — начинающему художнику, следила за его успехами, помогая заказами и рекомендациями. Для нее он выполнил свое первое монументальное произведение «Ариадна и Бахус» (см. подробнее: Соломаха Е. Ю. Художник Э. К. Липгарт и его воспоминания // Наше наследие. 2007. № 81. C. 35–53; № 83/84. C. 130–146).

577

Отеле «Европа» (ит.).

578

L.-G.-A. de Ségur.

579

Поводом к разрыву послужил разговор посланника с папой Пием IX 15 декабря 1865 г. На заявление папы о притеснениях католиков в России посланник ответил, что в Польше «католицизм сам отождествил себя с революцией». Папа сказал, что слова посла он рассматривает как личное оскорбление. После этого Мейендорф по указанию Александра II заявил, что император не может оставить его при дворе, где оскорбляют представителя России. Отношения с Римом были прерваны 27 ноября 1866 г. (см.: Дневник П. А. Валуева. М., 1961. Т. 2. С. 462).

580

Санта Лючия

О, чудный Неаполь,

О, край блаженный,

Где вселенная хочет улыбаться.

Ты — царство гармонии (ит.).

581

Искья и Капри (ит.).

582

Отеле «Тассо и сирены» (фр.). Название гостиницы напоминает о том, что Сорренто — родина поэта Торквато Тассо, а само имя города по-гречески означает «город сирен».

583

Мон-Сени — горный перевал в Альпах.

584

«Покиньте Капреру, красные рубашки» (ит.). На острове Капрера у северного побережья Сардинии Гарибальди жил с 1855 по 1860 г., когда он, собрав около тысячи добровольцев и одев их в красные рубахи, отправился на помощь Сицилии, восставшей против власти Франциска II — последнего короля обеих Сицилий из династии неаполитанских Бурбонов; в результате Южная Италия была освобождена.

585

Нуэтт — замок во Франции, который приобрел Ф. В. Растопчин в начале 1820 г. в качестве свадебного подарка для своей дочери Софии, вышедшей в 1819 г. замуж за графа де Сегюра.

586

Посещение (фр.) — католический праздник в честь посещения Девой Марией Святой Елизаветы; монашеский орден Визитации был основан в 1610 г.

587

затвор (фр.).

588

затворничество (фр.).

589

Книгу написал ее брат — маркиз Анатоль де Сегюр (см.: Ségur A. Sabine de Ségur, en religion Sœur Jeanne-Françoise. P., 1870).

590

Курорт с термальными водами, расположенный на юго-западе Франции в департаменте Нижние Пиренеи.

591

Мемуаристка допускает ошибку: владельцем Нуэтта был наполеоновский генерал граф Лефевр-Денуэтт (comte Charles Lefèbvre-Desnouettes), а не наполеоновский маршал, герцог Данцигский Лефевр (François-Joseph Lefèbvre).

592

Правильно — Дирингер.

593

Дочери графа А. Ф. Ростопчина от брака с Е. П. Сушковой — Лидия и Ольга.

594

Графиня Е. П. Ростопчина.

595

Сен-Жерменского предместья (фр.).

596

Улица Бак — улица в аристократическом Сен-Жерменском предместье.

597

Речь идет об Австро-прусской войне 1866 г. за гегемонию в Германии, где на стороне Австрии выступили Бавария, Саксония, Баден, Гессен, Вюртемберг и Ганновер, а на стороне Пруссии — Италия; Россия и Франция сохраняли нейтралитет.

598

Кенигсгрец (Кениггрец) — крепость в Богемии, возле которой 3 июля (21 июня) 1866 г. произошло решающее сражение; одержав победу, Пруссия получила возможность объединить под своим началом германские земли.

599

Имя Дагмар означает «дева утреннего света».

600

Неточность. Тютчев действительно написал стихотворение «Небо бледно-голубое…» на приезд принцессы Дагмар, но с зарей Дагмару сравнивал протопресвитер, духовник наследника цесаревича и великих князей В. Б. Бажанов в стихах на кончину наследника в апреле 1865 г.: «И вот подругу Он избрал, / Звезду и сердцем и красою: / Недаром Утренней зарею / Ее отец именовал» (Русский инвалид. 1865. № 85. 22 апр.).

601

Вместо этого в первоначальной редакции было: «Свадьба цесаревича с принцессой Дагмарой была решена не без некоторых колебаний, как выше было сказано. Великий князь был сильно влюблен в княжну Мещерскую, не отступая даже от мысли отречения от престола для нее. Императрица Мария Александровна позвала к себе фрейлину и в теплых материнских словах указала ей на трагизм настоящего положения и на необходимость единственно возможного выхода из него в форме немедленной и окончательной разлуки. С горем, но тронутая доводами Императрицы, Marie Мещерская должна была согласиться, и, сопутствуемая обычным светским злорадством, неся даже с некоторых сторон тяжесть незаслуженных подозрений, она уехала в Париж к княгине Чернышевой, которая еще раз приняла ее у себя. Через полтора года она вышла замуж за известного богача Павла Павловича Демидова, князя Сан-Донато» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 3. Л. 118).

602

«рождественского младенца» (фр.).

603

«Собственность — это кража» (фр.).

604

Первое издание книги было напечатано под вымышленным именем: Voyage et aventures de Lord William Carisdall en Icarie. Traduit de l’angloise de Francis Adams par Th. Dufruit. [Путешествие и приключения лорда Уильяма Кэрисдэлла в Икарию. Пер. с английского [сочинения] Фрэнсиса Адама выполнен Ф. Дюфруи.] P., 1840. V. 1–2. В «Путешествии в Икарию» Кабе описывает государство, где пытаются воплотить в жизнь коммунистические идеалы: общность имущества, равенство людей, обязательный труд и т. д.

605

Юрская федерации в Швейцарии и Бельгийская федерация — рабочие союзы анархической направленности, возникшие в Европе в конце 1860-х гг. и просуществовавшие до начала 1880-х гг.

606

М. Н. Муравьев был председателем Верховной следственной комиссии по делу Д. В. Каракозова.

607

«Земля и воля» — тайное революционное общество, существовавшее в 1861–1864 гг. В 1876 г. было восстановлено как народническая организация, просуществовало по 1879 г. Основными требованиями его были передача всей земли крестьянам, общинное самоуправление, свобода совести и предоставление нациям права на самоопределение.

608

П. Л. Лавров входил во вторую «Землю и волю». В 1873–1875 гг. он издавал в Цюрихе журнал «Вперед», а в 1875–1877 гг. — одноименную двухнедельную газету.

609

Дворец правосудия (фр.).

610

«Да здравствует Польша, сударь!» (фр.). Обращение к императору «Monsieur» вместо «Empereur» со стороны человека низшего положения считалось оскорбительным. Об этом эпизоде вспоминал П.А Боборыкин: «Тогдашние радикалы и даже либералы — бонапартисты Парижа недолюбливали русских и русское правительство. Это осталось еще после Крымской кампании, а Польское восстание и муравьевские репрессии усиливали эти неприязненные настроения. Гораздо больше оживленных толков вызвала у нас сцена в Palais de justice, где молодой адвокат Флоке (впоследствии министр) перед группой своих товарищей выдвинулся вперед и громко воскликнул, обращаясь к русскому Царю: „Vive la Pologne, Monsieur!“ Эта маленькая фраза содержала в себе два главных мотива настроений тогдашней радикальной молодежи: демократизм в республиканском духе (Monsieur!) и сочувствие раздавленной Польше» (Боборыкин П. Д. Воспоминания. М., 1965. Т. 1. С. 444–445).

611

Лоншан — заброшенный женский монастырь около Парижа, на территории которого городские власти Парижа в 1861 г. устроили ипподром, где проходили парады.

612

А. И. Березовский 25 мая (6 июня) 1867 г. стрелял в Париже в Александра II.

613

Имеется в виду Ф.-В.-Э. Араго. Он был адвокатом Березовского на процессе; указывая на политический характер покушения, сумел добиться от присяжных не смертного приговора, а каторги.

614

Надеждино (ныне Куракино, другие названия: Борисоглебское, Сердоба) Сердобского уезда Саратовской губернии (ныне на территории Пензенской области) c начала XVIII в. принадлежало свояку Петра I князю Б. И. Куракину. В 1792–1795 гг. князь А. Б. Куракин, друг детства императора Павла I, построил здесь дворцовый ансамбль с регулярным английским парком. При его потомках усадьба пришла в упадок.

615

«…прекрасная печаль души, алчущей бесконечности» (фр.).

616

«Вы увидите, он будет идеалистом и поэтом» (фр.).

617

Что в дольнем мире это единственная радость, которая остается из всего, о чем мечталось! (фр.). Цитируется заключительная строфа стихотворения В. Гюго «Вилькье».

618

«Нет, мадам, я нашла поэзию в реальной жизни и дорожу этим» (фр.).

619

Здесь речь идет о картине Э. Сирани «Младенец Иисус», хранящейся в Эрмитаже.

620

Лк 2: 14.

621

Речь идет об Убежище для женщин, выходящих из мест заключения, имени принцессы Е. М. Ольденбургской (на Глинской улице, 1, близ Казачьего плаца), где была устроена церковь во имя собора Пресвятой Богородицы.

622

Имеется в виду Е. А. Воронцова-Дашкова.

623

Имеется в виду В. Д. Воронцова-Дашкова.

624

К. А. Нарышкин покинул Николая II сразу по возвращении его в Петербург после отречения.

625

«Делай, что должно, и будь, что будет» (фр.).

626

«Кризис» и «С птичьего полета» (фр.). Эти очерки нами не обнаружены.

627

А. М. Потемкин — муж Т. Б. Потемкиной.

628

Родители цесаревны Марии Федоровны (Дагмары) — Христиан IX, король Дании с 1863 г., и королева Луиза.

629

Мф 15: 24.

630

Мф 10: 14.

631

Мф 2:16–18; Иер 31:15.

632

Т. А. Юсупова.

633

Младенец князь Б. Н. Юсупов умер в 1863 г.

634

Цитируется стихотворение В. Гюго «Эпитафия» (1843), посвященное памяти дочери Леопольдины, утонувшей в сентябре 1843 г.:

Природа, о, зачем его ты взять решила?

[Зачем взяла ты вдруг у матери ребенка

И спрятала его среди цветов в земле?]

Увы! От этого богаче ты не стала,

Не стала веселей… Ты даже и не знала,

Что сердцу матери так много значил он

И что его уход — великих мук причина.

То сердце, как и ты, — бездонная пучина,

Но в пустоте ее — одни лишь боль и стон (пер. М. П. Кудинова).

(Гюго В. Девяносто третий год. Эрнани. Стихотворения. М., 1973. С. 665.)

635

Рок (лат.).

636

«в которой человеческая скорбь является составной частью» (фр.).

637

«мой родной воздух» (фр.).

638

невестку (фр.).

639

Милая Мэри (англ.) — княжна М. А. Чернышева.

640

В. П. Титов.

641

бульваре Мальзерба (фр.).

642

П. П. Демидов построил в 1865–1866 гг. в Париже на улице Жан Гужон, № 35 (теперь № 27), так называемый l’Hôtel particulière (частный дом с хозяином и гостями (фр.)), особняк в форме буквы «П», который был отделен от улицы двором, а позади дома располагался сад.

643

Довиль — морской курорт в Нормандии на побережье Ла-Манша в 200 км от Парижа. П. П. Демидов выстроил в Довиле виллу в итальянском стиле.

644

на дому (фр.).

645

прожигатель жизни (фр.).

646

«Когда он говорил мне, что уезжает, у него была такая улыбка, которая осветила бульвар!» (фр.).

647

«Розовая библиотека» (фр.). Серия книг для юношества в одинаковых розовых переплетах, выпускавшихся с 1857 по 1940 г. издательством «Ашетт», которое было основано Луи Ашеттом по инициативе графа Эжена де Сегюра, и первой книгой этой серии были «Новые волшебные сказки» Софии де Сегюр, его жены.

648

«сказать словцо» (фр.).

649

развода (фр.).

650

по усмотрению (лат.).

651

Галликанская церковь — французская католическая церковь, имеющая право независимо от папы римского возводить в сан и назначать на церковные должности.

652

«Отлично, я Вас отправлю к Вашей кузине, сестре Наталье Нарышкиной» (фр.).

653

А. В. Нарышкина.

654

М. Г. Нарышкина и Е. Г. Нарышкина.

655

Графиня Полин де Ла Ферроне — автор книги, посвященной Н. Г. Нарышкиной, которая была подругой ее младшей сестры Ольги де Ла Ферроне, рано умершей: Craven A. La soeur Natalie Narischkin, fille de la chariteé de Saint-Vincent-de-Paul par Mme Augustus Craven née La Ferronnays. P., 1876.

656

А. Г. Нарышкин.

657

Н. И. Нарышкина, будучи замужем, имела связь с писателем А. В. Сухово-Кобылиным, возлюбленная которого Луиза Симон-Диманш была убита в ноябре 1850 г. Именно Н. И. Нарышкину, бывшую тогда беременной от Сухово-Кобылина, подозревали в организации этого убийства. В декабре 1850 г. она уехала в Париж, где вскоре стала возлюбленной писателя Александра Дюма-сына, а в 1864 г. вышла за него замуж.

658

невестки (фр.).

659

государственного советника (фр.), т. е. члена Государственного совета Франции — правительственного органа, созданного Наполеоном Бонапартом и занимающегося разработкой и экспертизой законов, решением судебных и административных споров.

660

Улица Вожирар.

661

«Святая Цецилия» (фр.).

662

Имеется в виду театр «Комеди Франсез».

663

Cалон герцогини Гальера, где бывали Тьер, Гизо, Мериме, Сент-Бев, собирался в особняке Матиньон (№ 57, ля рю Варенн), купленном герцогом Гальера в 1852 г.

664

Лодовико Мельци д’Эрил, герцог Лоди.

665

Вилла Мельци была построена для вице-президента Итальянской республики Ф. Мельци д’Эрила в 1808–1815 гг. по проекту архитектора Д. Альбертолли в неоклассическом стиле, она окружена обширным английским парком, который спроектировали архитекторы Каноника и Вильореси. На ней жил Ф. Лист, ее посещали Наполеон I, Франц-Иосиф, Умберто и Маргерита Савойcкие.

666

Имеются в виду герцогиня Гальера и герцогиня Лоди.

667

В 1828 г., когда Мария Бриньоле-Сале выходила замуж, ее муж имел только родовой титул маркиза де Феррари, во время интронизации папы Григория XVI в 1837 г. супруги получили от него титулы герцога и герцогини Гальера, а в 1839 г. от короля Сардинии Карла Альберта — титулы князя и княгини Лучедио. Сын герцогини оставил себе лишь родовое имя де Феррари, а в пику матери после смерти отца принял еще фамилию и австрийское подданство приемного отца — мелкого австрийского дворянина де ла Ренотьера фон Кригсфельда. Так он стал бароном Филиппе де ла Ренотьер фон Феррари.

668

Их имена: Шарлотта, Виктория, София, Маргарита.

669

Кустоде (фр. custode) — смотритель исторического памятника.

670

Имеется в виду здание Гранд-опера´, построенное по проекту архитектора Ш. Гарнье. Театр был открыт 15 января 1875 г.

671

светской жизни (фр.).

672

Тенистая (фр.).

673

Лк 16: 13.

674

Правильно: depositum fidei — залог веры (лат.). Е. А. Нарышкина слово «вера» приводит по-итальянски «fede», а цитирует положение из Догматической конституции «Pastor aeternus» Первого Ватиканского собора 18 июля 1870 г. Оно означает, что католическая церковь, следуя апостольской традиции, проповедуя, обязана строго и верно излагать Божественное Откровение, не распространяя новых учений, но храня «залог веры».

675

«Единение в том, что не подлежит сомнению, свобода в том, что подвергается сомнению, и любовь во всем» (лат.). Выражение, приписываемое одному из отцов церкви — Аврелию Августину.

676

«Ваши гугенотские сборища» (фр.).

677

«неизгладимыми впечатлениями нашей парижской зимы» (фр.).

678

Интерпелляция — запрос депутата в парламенте, требующий ответа министра.

679

сумасшедшим домом (фр.).

680

государственного переворота (фр.).

681

Жан Бодэн был убит 3 декабря 1851 г. на баррикаде в Сент-Антуанском предместье во время народных волнений в Париже после предпринятого Луи-Наполеоном 2 декабря 1851 г. государственного переворота. В 1868 г., в годовщину гибели Бодэна, на его могиле была устроена демонстрация, где звучали антиправительственные речи и некоторые газеты объявили о подписке для сбора средств на его памятник. Редакторы этих газет были отданы под суд, на котором их адвокаты — Э. Араго, А. Кремье и в особенности Л. Гамбетта, ставший знаменитым после этого процесса, обвинили правительство, назвав его преступным.

682

Похороны В. Нуара, в которых приняло участие свыше двухсот тысяч человек, превратились в народную манифестацию.

683

места для дипломатов (фр.).

684

«Приставы, тише, господа, тише!» (фр.).

685

невестки (фр.). Имеется в виду Т. Н. Нарышкина.

686

Мф 24: 35.

687

Имеются в виду великий князь Александр Александрович и великая княгиня Мария Федоровна.

688

свекрови (фр.). Имеется в виду Н. Ф. Нарышкина.

689

Речь идет о графине Е. П. Ростопчиной.

690

«Таковы все они» (фр.) — пьеса французского драматурга Шарля Наррея, впервые поставленная в 1868 г.

691

кстати (фр.).

692

Сохранилось письмо к Е. А. Ляпуновой управляющего куракинским имением Степановское М. Н. Разуваева: «Милостивая государыня Екатерина Александровна! По поручению княгини Юлии Федоровны Куракиной препровождаю Вам 60 р. и по поручению Елизаветы Алексеевны Нарышкиной 30 р., всего девяносто руб., по получении которых почтите своим ответом княгиню Ю. Ф. Куракину. С почтением имею честь быть Вашим покорным слугой М. Разуваев. 7 февраля 1875 года» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 536. Л. 1).

693

См.: Тургенев И. С. Первая любовь // Русский вестник. 1860. № 1; Он же. Фауст // Современник. 1856. № 11.

694

См.: Достоевский Ф. М. Преступление и наказание // Русский вестник. 1866. № 1, 2, 4, 6–8, 11, 12.

695

Имеется в виду Франко-германская война 1870–1871 гг., в результате которой Франция потерпела поражение и произошло объединение Германии, которая была провозглашена империей.

696

«На Берлин, на Берлин!» (фр.).

697

«не утрачено» (фр.).

698

«с легким сердцем» (фр.).

699

«Автор этого проекта доказывает, что у него так же легко на уме, как и на сердце» (фр.).

700

1 сентября 1870 г. под Седаном произошло решающее сражение, в плен сдались более 100 тысяч солдат и офицеров во главе с императором. Наполеон III 2 сентября прибыл в ставку германского командования и 3 сентября подписал капитуляцию.

701

«ни пяди нашей земли, ни единого камня наших крепостей» (фр.).

702

Гамбетта был министром внутренних дел, но фактически имел диктаторские полномочия.

703

18 марта 1871 г., после заключения мира с Германией, в Париже возникла революционная Парижская коммуна, которая была жестоко подавлена через 72 дня.

704

Будущий император Николай II.

705

«Помните, княгиня…» (фр.).

706

Цитируется стихотворение М. Ю. Лермонтова «Ангел» (1831).

707

В первоначальной редакции вместо фрагмента, начинающегося со слов «Из фрейлин императрицы…» и оканчивающегося в этом месте, было: «В это время началось серьезное ухаживание великого князя Алексея Александровича за Сашей Жуковской. Цесаревна любила ее и приближала к себе. Она была очень приятна, умна, вкладчива, говорила о своем одиночестве в холодной и недоброжелательной для нее придворной среде и о своей способности к привязанности. Когда она у меня бывала, то я находила ее обворожительной, так она все понимала своею особенною чуткостью, и разговор с нею был для меня увлекательным. Катастрофа разразилась предстоящим летом. Много было пролито слез со всех сторон. Императрица особенно была в отчаянии, что действующими лицами этой драмы были дочь Жуковского и ее сын. Вспомнили слишком поздно о желании, высказанном воспитателем государя, чтобы дочь его не поступала ко двору. Великий князь был отправлен в кругосветное путешествие, она была послана за границу, где устроили ее судьбу. Сын ее получил имя графа Белевского и был признан своим отцом. Я лично с ней больше не встречалась» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 3. Л. 118).

708

Русская премьера оперы Глюка «Орфей» состоялась 18 мая 1867 г.

709

Князь А. И. Барятинский и княгиня Е. Д. Барятинская.

710

В. А. Соллогуб вспоминал: «Барятинские, по знатности своего рода и своему богатству, занимали одно из первенствующих мест в большом петербургском свете. Я должен прибавить, что князь Александр Иванович Барятинский, старший в роде и наследник богатого майората (который он, впрочем, передал своему второму брату Владимиру), был одним из выдающихся и способнейших любимцев молодого императора. Все четыре брата Барятинские были красивы, но, разумеется, красивее и виднее всех все-таки был князь Александр. Кроме того, он имел очень тонкий и все разумеющий ум, большое изящество в приемах и мягкость (когда хотел, впрочем) в обращении, редкую способность угадывать или, скорее, взвешивать людей и несколько поверхностную, но, тем не менее, довольно обширную начитанность. Храбрость его не имела границ: спокойная, самоуверенная и смиренная вместе — это была чисто русская беззаветная храбрость, храбрость русского солдата. Но с этими замечательными способностями у Барятинского были также недостатки. Как все Барятинские, он почитал себя испеченным из какого-то особенного, высокопробного, никому не доступного теста. Его высокомерие, доходившее до наивности, не имело границ. Еще будучи очень молодым человеком, Барятинский был избалован светскими успехами и всем тем, чем так щедро награждает расходившаяся природа своих любимцев» (Соллогуб В. А. Воспоминания. М., 1998. С. 215–216).

711

В РГАДА сохранились письма М. А. Барятинской к Е. А. Нарышкиной (Ф. 1272. Оп. 1. Д. 332). Прозвище Кокона, вероятнее всего, происходит от фр. «cocona» — «малышка».

712

Имеется в виду Д. М. Голенищева-Кутузова, вышедшая замуж за Ф. П. Опочинина.

713

К. Ф. Опочинин и В. И. Опочинина.

714

Имеется в виду М. Д. Скобелев.

715

Имеется в виду Д. К. Опочинина.

716

Имеется в виду Д. Е. Богарне.

717

30 апреля 1871 г.

718

Имеется в виду Л. А. Ростопчина.

719

Подробную биографию князя А. Б. Куракина, а также описание пребывания его в усадьбе Надеждино см. в: Дружинин П. А. Неизвестные письма русских писателей князю Александру Борисовичу Куракину (1752–1818). М., 2002. С. 9–75.

720

Граф Северный (фр.).

721

Имеется в виду путешествие по Европе сына императрицы Екатерины II великого князя Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны под именами графа и графини Северных в 1781–1782 гг.

722

Надпись не сохранилась.

723

Речь идет о противохолерных каплях, созданных С. П. Боткиным. В их состав входили хинин, опиум, спиртово-эфирная смесь, мята, валериана и др.

724

Гапсаль — уездный город в Эстляндской губернии, ныне — город Хаапсалу в Эстонии.

725

Зубриловка — усадьба в Балашовском уезде Саратовской губернии (ныне Тамалинского района Пензенской области), которую выстроил в 1780-е гг. князь С. Ф. Голицын, впоследствии она перешла к князю Ф. С. Голицыну — деду Е. А. Нарышкиной, а потом к ее дяде — князю А. Ф. Голицыну-Прозоровскому. В 1905 г. дворец был разграблен и сожжен, затем вновь восстановлен, но впоследствии опять разрушен.

726

Княгиня М. А. Голицына-Прозоровская.

727

Младенец Наталья Нарышкина (7 октября 1871 г.).

728

Король-солнце (фр.).

729

Буквально: розовых дьяволят и голубых дьяволят, в переносном значении: радостного настроения и дурного настроения (фр.).

730

компания (фр.).

731

«Чаровницы» (фр.).

732

«Выдающиеся женщины» (фр.).

733

Королева Вюртембергская — великая княгиня Ольга Николаевна.

734

Текст романа не обнаружен, сохранился лишь его план (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Ед. хр. 1870).

735

Робея душой, я вам читала, и ваше сердце мне отвечало. Иногда украдкой из ваших задумчивых глаз сбегала слеза. Я чувствовала, что меня понимали, когда я своим слабым голосом говорила о страсти, которая разбивается у подножия вечного креста. На ваших лицах, погруженных в задумчивость, отражались ваши чувства, следуя за той жизненной битвой, которую рисовала моя фантазия. И я говорю: счастлив поэт, который умеет вызвать в сердцах отклик слез или радости, смотря по тому, радуется он или горюет. Счастливец! Для него жизнь прекрасна, покуда на своем скорбном пути он заставляет загореться взгляд, обращенный к небесам! (фр.).

736

«Дайте же мне роман Зизи, весь город о нем говорит». — «Как! Зизи сочинила роман?» (фр.).

737

Выбор Е. А. Нарышкиной, очевидно, объяснялся тем, что И. А. Гончаров был близок к императорской семье: с 1873 г. он преподавал русскую словесность детям великого князя Константина Николаевича, оказав значительное влияние на великого князя Константина Константиновича, писатель был также дружен с великими князьями Сергеем Александровичем, Павлом Александровичем и Дмитрием Константиновичем и читал им свои новые произведения.

738

Первое письмо И. А. Гончарова к Е. А. Нарышкиной, хранившееся у Нарышкиной, было найдено в усадьбе Степановское в 1925 г. (см.: Сведения о письме И. Гончарова, найденном в фамильном архиве князей Куракиных в бывшем имении 9 февраля 1925 г. //ГАРФ. Ф. Р—5325. Оп. 9. Д. 659. Л. 40).

Принадлежавший же Гончарову экземпляр этого письма к Нарышкиной от 18 февраля 1877 г. сохранился в Архиве ЛО АН СССР и был опубликован О. А. Демиховской. Ввиду важности этого документа для освещения взаимоотношений Гончарова и Нарышкиной перепечатываем письмо полностью:

«Е. А. Нарышкиной 18 февраля [18]77.

Я был очень доволен доставлением мне Вашей рукописи, милостивая государыня Елизавета Алексеевна: это доказало мне, что моя мелкая и придирчивая критика не оскорбила Вашего авторского самолюбия — и я вздохнул свободнее. Впрочем, я боялся не столько самолюбия автора, сколько женщины — но с удовольствием вижу, что именно женское качество — кротость — преодолело самолюбие автора и простило жесткую критику. Мужчина-автор не простил бы. Обращаюсь к роману. Я так много говорил о нем лично Вам самим, что и сам не знаю, что еще могу добавить к сказанному. Однако я на всякий случай взял этот большой лист, если бы накопилось много замечаний — тем более, что я не обладаю завидным искусством d’être court [быть кратким]. Я вчера прочел все до конца — и мнение мое почти совсем не изменилось: оно такое же, какое я высказал при первых двух чтениях. Авторская молодость, нетвердость руки, отсутствие техники — то есть умения распоряжаться своими силами — таковы недостатки Вашего — и всякого первого произведения. Этих недостатков не избавлены никакие гении. Пушкин начал с „Кавказского пленника“ и „Бахчисарайского фонтана“. Там все неверно, ходульно, все — плод радужной фантазии юноши. Все это или подобное случалось, но, конечно, иначе. И пленник, и черкешенка, и татарин Гирей, и ссора Заремы с Марией в гареме — все освещено ярким, фальшивым, бенгальским огнем — и, конечно, никто этому, кроме юных же читателей, не поверил! Но все, и старые, и малые, увлекались превосходными картинами дикой природы и великолепными стихами гениального юного поэта. Как далеко ушел потом Пушкин от этих своих „Пленников“ и „Фонтанов“! Вы знаете. Я не смею и не решусь Вам предсказывать такой же будущности — это было бы слишком смело. Я этим примером хочу только подтвердить, что сказал, то есть бледность и неверность образов и отсутствие техники или мастерства — неизбежны в начале. Никто не начинал с chef d’oeuvre’ов! Я не люблю слушать никаких чтений, теперь особенно, когда потерял всякую и ко всему охоту — но Вас я пришел слушать прежде всего, по просьбе графини Т[олстой], а потом из любопытства. Меня занимал вопрос: что могло вызвать Вас на авторство? Нужда? (Как многих из нас, литераторов, — и она, правду сказать, лучший учитель). Это казалось невероятно, судя по Вашему положению. Самолюбие — это другой стимул, еще сильнее нужды? Едва ли и это — отвечал я сам себе. В той среде лиц и интересов, где Вы живете, литературная известность не окружила бы Вас завидным ореолом: там авторские лавры, кажется, не имеют особенно заманчивого интереса. Что же еще? Остается одна последняя, самая капитальная причина — призвание. Его труднее одолеть: оно выпросится наружу, несмотря ни на какую среду, на препятствия, и даже от последних сильнее разгорается. Мне, повторяю, любопытно было узнать настоящую причину — и я пришел слушать Вас. Ваш опыт, если бы его напечатать, прошел бы незаметно — он слишком бледен и, так сказать, невинен и наивен относительно всей печатной литературы. Но относительно Вас самих, как автора, — он значителен; прежде всего, как preuve de bone volonté [свидетельство доброй воли] даже больше, как опыт силы воли. Видно, что Вы много и долго работали над ним. План его безупречно правилен, мало того, значительно драматичен и доведен искусно до конца. Toutes les bonnes intensions sont là! [Все добрые намерения здесь налицо!] В этом плане есть семена и драмы, и романа, но только они еще брошены в землю и не дали всходов — все по причине отсутствия опытности и мастерства, то есть техники, уменья. Например, Вам легко дались очерки несколько карикатурного семейства помещицы, соседки графини, грузинского князя, доктора — потому что они легки, бросаются всем в глаза своими внешними особенностями и тем самым доступны наблюдению. Но главные герои — бледны, похожи друг на друга: князь на графиню, графиня на Дубровина, и все трое представляют не живых людей, а Вашу идею. Вы становитесь поминутно за спину каждого из них и влагаете в них одни и те же характеры, речи, дав им только в отличие своего рода мундир или формулярный список: „Это, мол, князь, это будет графиня, а это — посредник. Они должны представлять то-то“. Все трое благовоспитанны, благонравны, все бесцветны и скучны. Речи их…. Графиня С. А. Т[олстая] однажды, если помните, очень верно заметила, что князь и графиня, без сомнения, говорили друг с другом по-французски. Это, впрочем, и видно. Это уже снимает с них последний след какого-нибудь характера, какой они могли бы иметь, если б они говорили на родном языке. И читатель не знает, что это за люди? Русские или французы? Ни те, ни другие. Русского в них только имена да званья. Князь служит в русском полку, а графиня владеет большими поместьями в двух губерниях — и только. Говорят и пишут они по-французски, а по-русски разговаривают только с лакеями да с купцами в лавках. Ну, так, стало быть, они французы? Нисколько! Разве тот язык, которым они говорят и пишут — французский? Он — приличный и условный язык дипломатических нот, официальных сношений и салонных, дремотно-скучных разговоров, так называемые, causerie. Это совсем не тот живой говор, которым говорит всякий француз — не в палате, не в книгах, не в салонах, а меняясь интимными мыслями или в пафосе страсти, в момент жизненного разгара, печали, тоски и проч. Пусть попробует русский, как он отлично ни знай французский язык, заговорить в искреннюю, глубокую, сильную минуту, на этом языке — он должен будет притвориться французом и, конечно, выйдет карикатурен, не сможет, потому что у француза явится и другая речь, и к нему явится своя природная, французская игра физиономии, и мимики, а это все гнездится в его французской крови, складе мысли, в нервах — во всем том, что он всосал из своей природной, французской жизни! Французские гувернеры, английские гувернантки и бонны научат, пожалуй, условному языку своих наций, но зато вместе и выцарапывают, выгладят из русских детей все, что в них есть чистокровного, коренного русского! Этого до сих пор мы не хотим знать или пренебрегаем и, из тщеславия говорить на всех языках (условно-правильно), позволяем и обезличивать весь образ русского человека! Французы и англичане с ужасом отворачиваются от такого искалечения своей национальной природы — и предпочитают говорить кое-как на чужих языках и гордиться своим! А у нас его еще стыдятся! Добрые души! От этого мы больше космополиты. И Ваши герои и героини — и вышли такие же! Ибо язык — все. Больше всего языком человек принадлежит своей нации. Религия христианская есть общее достояние всех образованных наций, она может разделяться на вероисповедания — и люди разных вероисповеданий часто близки друг к другу. Различие языков никогда не допустит до совершенного, интимного и искреннего сближения. Язык — не есть только говор, речь, язык есть образ всего внутреннего человека: его ума, того, что называют сердцем, он выразитель воспитания, всех сил умственных и нравственных — недаром сказано: „Le style c’est l’homme“ [„Стиль — это человек“]. Да, язык есть весь человек в глубоком, до самого дна его природы, смысле. Ему учатся не по тетрадкам и книгам. В гостиной у папá и у мамá — а первый учитель — кормилица с своими агу, агу и другими междометиями, потом нянька со своими прибаутками и сказками, затем куча товарищей или подруг (русских мальчиков и девочек), начиная с деревенских и до школьных сверстников, язык народа, купцов, мещан, язык ремесел, а затем уже обработанный чистый, книжный или литературный язык — в образцовых писателях. Стало быть, язык, а с ним русскую жизнь, всасывают с молоком матери — учатся и играют в детстве по-русски, зреют, мужают и приносят пользу по-русски. Он то же для человека, что родной воздух! В Вашей героине ничего этого нет, то есть крепкого, прочного, твердо женского — оттого ничего и не вышло. Китти (кажется, так?), ее приятельница, — та лучше, то есть проще и естественнее. Она умственно и морально вся вылилась в представленную ей форму: вышла ни француженка, ни англичанка, ни русская. А пустая полурусская светская бабенка (простите за вульгарность слова, но она и не стоит лучше), которой назначено — s’amuser [развлекаться], трепаться в свете, искать развлечений, потом в промежутках зевать — и никуда не годиться вообще. Она и идет покойно этой дорогой — больше ей и нечего делать. Этот характер, набросанный Вами мимоходом, как вводный, очень Вам удался. Напротив, Вера Ваша (графиня) с большими претензиями и затеями — и оказывается, однако, такою же несостоятельною для жизни, как и Китти, с тою только разницей, что та взяла у жизни все, что могла, и обратила ее в веселую комедию, а эта великолепная с „глубокой душой“ (а в чем эта душа!) умела только на первых порах влюбиться — и испугалась сама своей страсти, не умев по слабонервности ни одолеть ее круто и строго, ни отдаться ей смело и открыто, убоясь… Бога? Нет, убоясь условий своего быта: просто жалкая болезненная трусиха! Ведь если бы она и пала, то, как великая душа и религиозная женщина, она сумела бы вынести крест! Она бросила все свои затеи и добрые дела, оставив все это в других руках с кучей денег и деревней! Какой подвиг! Как есть космополитка! Лица и образа у ней нет! Скажу, однако, мимоходом, что колебания и борьба ее вышли у Вас довольно правдивы и почти рельефны. На втором и третьем опыте — они, вероятно, были бы даже совсем верны. А теперь пока растянуто — и в языке вообще, и в разговорах особенно язык лиц — мало выражает и сами лица, и страсти их! И вот три героя — князь, посредник и героиня — все вертятся, попали в cercle vicieux [заколдованный круг] и вертятся в чувстве любви. Как белка в колесе. И ни у кого из этих умных, сильных людей, „с душой“ недостало настолько трезвости, чтоб дойти до сознания о том, около какой лжи и пошлости ходят они все трое? И самая религия не помогла этой умной и образованной графине осветить этот немудреный узел и указать ей, что увлечению к какому-то посреднику она жертвует всякими своими христианскими добродетелями: и любовью к ближнему, больницами, школами etc, etc. Все это, очевидно, истекает у ней не из сердца, а из головы — чтобы пополнить чем-нибудь новым старую надоевшую жизнь. Ведь при ее душе и религиозном насторении не могло бы быть и дойти ни до какой борьбы со страстью? Ведь одного сознания страсти довольно бы было, чтоб образумить здоровую, но дряблую женщину, очевидно, истрепавшую, при первом муже, все свои силы и ум, если он у нее был, по салонам того же света, где так хорошо живется ее подруге Китти! Вон они с князем, не зная своего родного языка, не могут даже в нескольо приемов договориться до простой сути дела — все оттого, что объяснялись, конечно, по-французски, то есть не на родном, а каком-то нейтральном наречии. Здесь я кончу свой непозволительный анализ, чувствуя, что я опять становлюсь жесток, и прошу прощения, не у автора, а у женщины, которая доверила мне свой первый труд. Замечу только еще, что к какой бы нации, и полу, и званию автор ни принадлежал, но если он будет думать на одном языке, говорить на другом, а писать на третьем — он будет всегда так же бледен, туманен и бесцветен, как его герои. Оригинальность, силу, колорит и проч. может дать писателю только его национальность. Все чужое может дополнять, украшать и т. д. — но натура (как и язык) должна быть своя, родная, почерпнутая из родной жизни! В некоторых местах Вы сами с большим критическим тактом останавливались на слабых местах. Не решаясь читать, и уступали только нашим просьбам: значит, Вы сознаете свои недостатки — даже, кажется, лучше нас, Ваших слушателей. Если б Вы были слепо самолюбивы к своему труду, Вы не приняли бы так благодушно моей чересчур откровенной критики. Я знал, что поступил несалонно: надо бы было выслушать молча, при некоторых местах прошептать вслух — c’est joli, c’est juste [это мило, это верно], — charmant [очаровательно], а потом в общем заключении не сказать ничего, кроме нескольких фраз. Но это могло поставить Вас в фальшивое положение: Вы, приняв доверчиво одобрение старого литератора, дали бы, может быть, больше ходу и гласности, хотя и непечатной, Вашему произведению, читали бы его в разных кругах и т. п. И та критика, которая высказывается мною Вам одним, почти наедине, только при графине, тогда явилась бы Вам почти публично, дошла бы до Вас не прямо, а стороной, не в виде старческой воркотни (доброжелательной, хотя и придирчивой), а в шепоте, может быть, злых языков, которые не захотели бы понять, что это — первый опыт. И как первый опыт — повторяю — он замечателен, почти трудно поверить, что он первый, судя по стройности плана, по самой задаче и некоторым намекам на характеры вводных лиц. Задача Ваша — слишком важна и глубока. Религия и долг возобладали над страстями, женщина устояла и осталась чистою, не перестав быть женщиной. Это вечная, хотя и несовременная задача. Вы ее только рассказали, но по вышеизложенным причинам не одолели, не показали в образах — да этого теперь, в наш век, не одолел бы никакой художник. И не простил бы ему (мне до сих пор большинство публики не прощает за мою Веру в „Обрыве“, за ее религиозное настроение), то есть, остался бы равнодушен. И потом какую силу и опытность нужно, чтобы поставить и осветить статую религиозной, да еще светской женщины! В свете нередко смешивают религию с так называемым „отправлением религиозных обязанностей“, как смешивают сердце, человечность — с так называемым „занятием добрыми делами“. Есть такие, которые делают из того и другого род quasi-занятия, а скорее развлечения, заглядывают в больницы, собирают деньги (тут это выходит самое лучшее), ездят слушать проповедников, даже иностранцев, особенно красноречивых — и тогда плачут, сами не зная отчего. Это называется у них — религией! Я полагаю, что пока Вы спрячете Ваш труд, будете, вероятно, писать другой — не на ту или другую задачу (такие труды никогда не бывают художественными), а что-нибудь близкое, простое, взятое из жизни. Простите» (Гончаров о писательском труде. Письма к Е. А. Нарышкиной и С. А. Толстой / Предисл. и публ. О. А. Демиховской // Литературное наследство. М., 1977. Т. 87. С. 13–17).

739

изысканным (фр.).

740

стиль — это человек (фр.).

741

Это письмо, написанное в феврале 1877 г., хранится в РГАДА (Ф. 1272. Оп. 4. Д. 313. Л. 1–4 об.). Его по просьбе Гончарова С. А. Толстая передала Нарышкиной. Но разбор был только приложением к следующему письму, адресованному лично Софье Андреевне: «С. А. Толстой. 3 марта 1877. Прилагаю при этом, графиня Софья Андреевна, — два листка, по обещанию, взамен прежних. Кажется, в них нет задора и меньше беспорядка в изложении. Я изменил тон, но правду (по моему разумению) не изменил и не заменил ложью и комплиментами. Этого я не умею. Я уже сказал, что я похож на забытую на поле сражения гранату с зарядом: если ее не трогать, она заржавеет и развалится сама, но если ее будут ворочать, бросать, бить молотком — она разорвется сама и попадет в того, кто ее шевелит. Если во мне была какая-нибудь силенка, огонек — она скромно и робко пряталась во мне, пока ее не трогали. Зная это, я и просил Вас не звать меня ни на какие чтения: мне или будет скучно и я ничего не скажу и уйду, а это неучтиво, даже невозможно, если же меня вызовут высказаться — я уже не слажу с своей мыслью и речью. Впрочем, я и в старых двух листках немного, даже почти не нашел ничего раздражительного для авторского самолюбия: я говорил живо, горячо, имея пред собой литератора, собрата, а не женщину, и все, что говорено мною, касалось не автора, а романа. Поэтому я и не каюсь в критике своей — она была искренняя. Так, кажется, умный и приятный автор и принял ее. Против женщины я виноват только тем, что уклонился выслушать продолжение романа в другой комнате, когда у Вас были гости. Это показалось мне неловко — взять на себя роль какого-то присяжного эксперта — оценщика литературных изделий — в виду у всех. Уклонился я также и от визита к ней. Если б я пришел к ней, выслушал где-нибудь в особой комнате роман и ушел — прислуга ее могла бы счесть меня, пожалуй, за мозольного оператора, или что-нибудь в этом роде, особенно если б я не повторил более визита, что очень возможно. Впрочем, мне все равно, и я в заключение сказал Е[лизавете] А[лексеевне], что если б она непременно пожелала, я, пожалуй, и пришел бы к ней, но полагаю, что она не пожелает этого больше. Надеюсь, что, прочтя эти большие два листа, она не будет иметь против меня ничего больше. Ведь все эти мои беспокойства доказывают, между прочим, что я живо заинтересовался (что редко теперь бывает со мной) и автором, и его романом. Я уже писал ей, что меня, прежде всего, занял вопрос, почему она пишет: не из нужды, конечно, ибо авторской платы, пожалуй, не станет на овес ее лошадям? Не из самолюбия тоже, ибо в ее кругу за литературными лаврами не погонятся! Оставалось предположить призвание, от которого не отделаешься ни в каком кругу: оно везде прорвется наружу. Я предположил призвание и пришел слушать с любопытством — первый опыт автора-дамы. Следующие опыты укажут ей самой, действительно ли призвание вызвало ее на писание, а не другие причины, и если призвание, то дальнейшие труды обнаружат и степень ее таланта. И да благословит ее Аполлон, и Музы, и весь большой свет! Но больше всего мне совестно за то, что первые два беспорядочные листка я адресовал прямо к ней, на что имел очень мало права, а именно, одну коротенькую ее записку, при которой она прислала мне рукопись. Уж если мне показалось мало всего, что я наговорил ей словесно, во время чтения, то я мог остальное досказать в письме на Ваше имя, а Вы уже, если б нашли возможным, сообщили бы ей. Так я теперь и делаю: кажется, поздно. Но vaut mieux tard que jamais [лучше поздно, чем никогда]. А может быть — в этом случае, лучше jamais que tard [никогда, чем поздно]. Кажется, так! Прощайте же графиня, не знаю, до каких пор. Слушать Росси в пятницу я не пойду, между прочим и потому, что отозван в этот день на вечер к имениннику. Но я и к нему не пойду. А к Вам идти и боюсь: ребенок опять испортился, женщины и младенцы возопили. Того и гляди, возопят камни вашей лестницы против меня — и мне останется только стать на улице против Ваших окон и закричать: „Горе тебе, Фитингофский Иерихон, — и мне горе!“ Не отдайте ошибкой этого листка Е. А. Нарышкиной вместе с большими листами — и простите! И. Гончаров» (Гончаров о писательском труде. Письма к Е. А. Нарышкиной и С. А. Толстой. С. 18–19).

742

«У них нет литературы, и они не могут ее иметь, потому что они — итальянцы, которые говорят по-французски, и, таким образом, у них нет своего родного языка» (фр.).

743

Сохранились письмо Е. А. Нарышкиной к Лабуле (1870) с благодарностью за присланную ей книгу Мериме (см.: РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Ед. хр. 12), а также стихотворное послание Лабуле к Е. А. Нарышкиной, написанное в 1889 г. (см.: Там же. Оп. 1. Ед. хр. 847).

744

См.: Merimée P. Épisode de l’histoire de Russie. Les Faux Démétrius [Эпизод русской истории: Лжедмитрии]. P., 1875. (Первое издание этой книги вышло в 1853 г.)

745

«Вы думали, что я забуду, мадам» (фр.).

746

Любезная точность Вашего послания должна возбуждить во мне желание скорее Вас поблагодарить. Димитрий, вопреки своему обыкновению, на сей раз прелестный посланец, потому что с рассказом о его темном обмане у меня будет связано воспоминание об изящном сонете, чтение которого вчера мне доставило истинное удовольствие (фр.).

747

«Есть многое в форме нашего государственного правления, что оскорбляет представления самодержавного монарха, но я говорю его величеству: „Государь, не принимайте во внимание формы, которые меняются, — взглядитесь в душу Франции“» (фр.).

748

Имеются в виду император Николай II и императрица Александра Федоровна.

749

Правильно: Бетени (Bétheny). Военный парад 21 сентября 1901 г. в местечке Бетени близ Реймса был проведен в честь визита императора Николая II и императрицы Александры Федоровны во Францию.

750

Владимирское имение А. Д. Нарышкина находилось в Переславском уезде Владимирской губернии и насчитывало в 1860 г. свыше 2500 десятин земли с 556 крепостными (см.: Нарышкин А. К. В родстве с Петром Великим. Нарышкины в истории России. М., 2005. С. 658).

751

«Ужасно, когда вся твоя жизнь зависит от одного единственного существа» (фр.).

752

поэмы о любви (фр.).

753

ансамбль (фр.).

754

«Милое дитя, для меня это полное откровение! Как жаль, что мы потеряли столько времени, прежде чем узнали друг друга» (фр.).

755

«Следует идти к Нему просто, как дитя идет к своему отцу» (фр.).

756

1 Кор 15: 55.

757

Цитируется стихотворение В. Гюго «O madame! Pourquoi ce chagrin qui vous suit…» из цикла «Песни сумерек»: «Разве имеет значение, что жизнь на этом свете, переменчивая и для мужчины и для женщины, потихоньку ускользает и готова уйти из-под ног? Ведь у вас есть душа. Ваша душа, которая, возможно, улетит скоро в другие края, в те чистые пределы, и унесет вас с собой очень далеко, все дальше от наших печалей и от наших сетований. Станьте как птица, присевшая на мгновение на тонкую ветку: птица чувствует, как гнется ветка, однако поет, зная, что у нее есть крылья!» (фр.). У В. Гюго не «perché», а «posé».

758

Клинический институт Великой княгини Елены Павловны, имевший целью повышение квалификации врачей, был открыт 21 мая 1885 г. Ныне — Санкт-Петербургская медицинская академия последипломного образования.

759

Правильно — Платон Демидов.

760

Имеется в виду граф В. П. Голенищев-Кутузов.

761

Эйдкунен (Эйдткунен) — станция на границе России и Германии, где путешественники пересаживались с русского поезда на немецкий.

762

Висбаден — курорт с горячими источниками, расположенный в прусской провинции Гессен-Нассау.

763

«Мы пришли Вас похитить, весь наш свет в цирке, пойдемте!» (фр.).

764

Соден — курорт с минеральными источниками, расположенный недалеко от Франкфурта-на-Майне.

765

Баден — город-курорт в Великом герцогстве Баденском, известный своими горячими источниками, с 1931 г. называется Баден-Баден.

766

Имеются в виду дочери великой княгини Марии Николаевны.

767

См.: Тургенев И. С. Вешние воды // Вестник Европы. 1872. № 1.

768

Отеле «Англия» (фр.).

769

Мария, принцесса Монако, урожденная герцогиня Дуглас-Гамильтон.

770

Герцогиня М.-А. Дуглас-Гамильтон.

771

Гаспар Гаузер считался сыном Стефании де Богарне и герцога Баденского, но генетический анализ его останков не подтвердил его родство с герцогами Баденскими.

772

Баденские: принцесса Мария и принц Максимилиан — дети герцогини Марии Максимилиановны Лейхтенбергской и принца Вильгельма Баденского.

773

Принц Петр Александрович Ольденбургский.

774

Луи II Гримальди, принц Монако, сын Марии (Мери), принцессы Монако.

775

Эберштейн — развалины древнего замка, находящиеся недалеко от Бадена. Цецилиенберг — средневековый монастырь в окрестностях Бадена.

776

И. С. Тургенев и Полина Виардо поселились в Бадене с начала 1860-х гг. Война 1870 г. побудила их покинуть Германию и переселиться в Париж.

777

«Я нашел» (древнегреч.).

778

Игра в филипхен — разновидность игры в фанты.

779

пари без заранее определенной ставки (фр.).

780

Баронесса Л. Цобель фон Гибельштадт и Дарштадт.

781

Имеется в виду барон Эдуард Христианович фон Таль. Всего было 5 братьев фон Таль: Эдуард, Роберт, Александр, Христиан и Роман Христиановичи.

782

«Моего старшего брата зовут Капиталь, моего второго брата, который путешествовал по Востоку, зовут Ориенталь, третьего брата, которому никогда не сидится на месте, зовут Талейран, еще одного, который веселый малый, зовут Фаталь, меня — музыканта — зовут Инструменталь, но поскольку я потерял свое состояние, то стал зваться Промоталь» (фр.). Здесь игра слов: Сapital означает главный, капитал (зд.: человек, занимающийся коммерцией), Оriental — восточный, Taleyrant — каламбурная контаминация фамилий Таль и Талейран (получается «Таль странствующий»), Fatal — роковой, Instrumental — инструментальный.

783

Великая княгиня Мария Николаевна.

784

Мраморный дворец был построен в 1768–1785 гг. по проекту архитектора А. Ринальди для графа Г. Г. Орлова, после его смерти служил резиденцией великих князей, сначала Константина Павловича, в 1832 г. император Николай I пожаловал дворец своему второму сыну — великому князю Константину Николаевичу. А. Ф. Тютчева сделала такую запись в дневнике 1857 г.: «В городе ходят очень скверные сплетни по поводу великого князя Константина, великой княгини и маленькой Анненковой. По-видимому, магнетические сеансы имели очень дурные последствия. <…> Во время нервных припадков Анненкову магнетизировала великая княгиня Александра Иосифовна. Анненкова впадала в состояние сомнамбулизма, во время которого ей бывали откровения из сверхчувственного мира; она видела сонмы небесных сил, впадала в экстаз, вступала в сношения с духами; ей являлась Мария Антуанетта, которая открыла ей, что она вовсе не то лицо, за которое себя считает, — не дочь своего отца, но дочь герцога Ангулемского и одной датской принцессы. <…> В эту сказку благоговейно уверовала великая княгиня Александра Иосифовна, которая так много и так часто повторяла свои магнетические опыты, что кончила тем, что с ней сделался выкидыш, и она чуть не сошла с ума. <…> Императрица разобрала дело со свойственным ей спокойствием и хладнокровием; присутствуя на магнетическом сеансе, она не была введена в заблуждение комедией, великолепно разыгранной молодою девушкой; она решила отправить ее за границу для поправления здоровья, и, невзирая на слезы и отчаяние великой княгини, страстно любившей эту девушку, та должна была уехать» (Тютчева А. Ф. Воспоминания (При дворе двух императоров). М., 2008. С. 285–286, 362–364).

785

Имеется в виду папа Пий IX.

786

Речь идет о разводе Марии Монако с принцем Монако Альбертом I Гримальди.

787

См.: Du Camp M. Paris, ses organes, ses fonctions et sa vie dans la seconde moitié du XIXe siècle. P., 1869–1875. V. 1–6 (рус. перевод: Дюкан М. Париж, его органы, отправления и жизнь во второй половине XIX века: В 2 т. СПб., 1875).

788

21 августа 1847 г. герцогиня Фанни де Шуазель-Прален была зарезана в собственном доме мужем Шарлем, затем убийца покончил с собой.

789

И. С. Тургенева пригласил присутствовать при казни сам Максим Дюкан (см.: Тургенев И. С. Казнь Тропмана // Вестник Европы. 1870. № 6).

790

Лихтенталь — женский цистерцианский монастырь XIII в. в Бадене, где находятся гробницы маркграфов Баденских.

791

Имеется в виду М. И. Бутенева (урожд. Хрептович).

792

Бюргеншток — летний горный курорт в Швейцарии, первые гостиницы здесь были построены в 1873 г.

793

Монтре — курортный город в Швейцарии, расположенный на берегу Женевского озера.

794

Южный зуб (фр.).

795

Юлия и Сен-Пре — герои романа Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза».

796

Правильно Hôtel des Bergues — первый отель в Женеве, построенный в 1834 г. на берегу реки Роны в том месте, где она впадает в Женевское озеро.

797

Генерал С. Д. Безобразов был отцом С. С. Сергеева.

798

Риги-Кульм — горная вершина в Альпах, расположенная на высоте 1415 метров над уровнем моря.

799

См.: Müller F. M. Lectures on the science of languages delivered at the Royal institution of Great Britain in April, May and June 1861 and 1863 [Лекции о науке о языках, прочитанные в Королевском институте Великобритании в апреле, мае и июне 1861 и в 1863 гг.] V. 1–2. L., 1861–1864; Müller F. M. On the stratification of languages [О разделении языков]. L., 1868.

800

Мф 21: 42.

801

Опера Р. Вагнера (1848).

802

Салев — горный хребет в Альпах, находится на высоте 1380 метров над уровнем моря.

803

гражданкой Женевы (фр.).

804

пособие (фр.).

805

Принцесса Мария Мекленбург-Шверинская получила при православном обряде крещения имя Мария Павловна.

806

«Поверьте, дитя мое, что самая лучшая охрана для жизни — это страдания!» (фр.).

807

маленькая драгоценность (фр.).

808

Вилла Диодати на берегу Женевского озера, где летом 1816 г. жили Байрон, Шелли, Полидори, Мэри Годвин (Шелли) и Клер Клермонт и где были сочинены «Шильонский узник» Байрона, «Вампир» Полидори и «Франкенштейн» Мэри Шелли.

809

Имеется в виду швейцарский физик О. де Ларив.

810

Князь Николай Борисович Юсупов (младший), его жена Татьяна Александровна и их дочери Зинаида и Татьяна.

811

Княгиня М. А. Голицына-Прозоровская и ее дочери Анна, Мария и Ольга.

812

шале «Пастушья хижина» (искаж. фр.).

813

Княгиня С. А. Шаховская.

814

Имеется в виду А. П. Ольденбургский.

815

Эвиан-ле-Бен — французский курортный город с минеральными источниками на южном берегу Женевского озера.

816

Имеется в виду принц П. А. Ольденбургский.

817

Речь идет о романе «Мисс Ровель» (Cherbuliez V. Miss Rovel. P., 1875).

818

Пс 102: 5.

819

«Я ношу траур по своей юности» (фр.).

820

См.: Корф Н. А. Земский вопрос (о народном образовании). СПб., 1867.

821

Ошибка, речь идет о городке Фрибур на западе Швейцарии.

822

Шамуни — долина во французских Альпах, расположенная у подножия горы Монблан.

823

Альпеншток — длинная палка с заостренным железным наконечником, употребляемая при восхождении на горы.

824

«Неверный шаг» (фр.).

825

«Ах, у мадам есть маленький шестилетний мальчик? Ну, если он такой же проворный, как его мать, он, наверное, очень славный!» (фр.).

826

Кирхберг — замок великого герцога Баденского неподалеку от городка Имменштад на Боденском озере.

827

Констанцское озеро называют также Боденским (Бодензее).

828

Аббатство Салем — цистерцианский монастырь, основанный в XII в., недалеко от города Констанца в Великом герцогстве Баденском.

829

Имеется в виду княгиня Л. И. Сайн-Витгенштейн.

830

Монабри — от фр. Mon abri — «Мой приют» — вилла недалеко от Женевского озера.

831

Уши — порт в Лозанне на Женевском озере.

832

См.: Craven A. Récits d’une Soeur. Souvenirs de famille, recueillis par Mme Augustus Craven née La Ferronnays [Рассказы сестры. Семейные воспоминания, собранные мадам Августус Кравен, урожденной Ла Ферронне]. V. 1–2. P., 1866.

833

Дочери княгини Горчаковой: Варвара, Наталья, Софья, Ольга.

834

Н. М. Столыпина не была старшей дочерью княгини Горчаковой.

835

Имеется в виду П. А. Столыпин.

836

Имеется в виду Ф. С. де Лагарп.

837

Имеется в виду барон Э.-Ж. Осман.

838

«Стоило бы заплатить за то, чтобы только увидеть, как вы с ним спорили — с вашими черными глазами!» (фр.).

839

2 Тим 3: 7.

840

См.: Из воспоминаний князя Виктора Ивановича Барятинского // Русский архив. 1905. № 1. С. 88–110.

841

Коппе — замок в Швейцарии на берегу Женевского озера, который приобрел в 1784 г. французский министр финансов Жак Неккер, отец мадам де Сталь.

842

«Я предпочитаю ручей на улице Бак» (фр.). До своего изгнания мадам де Сталь жила в Сен-Жерменском предместье на улице Гренель, неподалеку от улицы Бак.

843

Княгиня М. А. Барятинская.

844

«Ничто не тревожит его старость, этот вечер прекрасного дня» (фр.). Строка из басни Лафонтена «Филемон и Бавкида».

845

Виши — курортный город с минеральными источниками во Франции в провинции Овернь.

846

Ульгат — французский курорт в Нормандии на побережье Ла-Манша.

847

Речь идет о пожаре Парижа во время разгрома Парижской коммуны в конце мая 1871 г., когда войска версальцев подожгли центр столицы, чтобы быстрее захватить город. В результате пожара пострадали дворец Тюильри, библиотека Лувра, ратуша, Министерство финансов.

848

«Этот поднимающийся народ отнюдь не великий» (фр.).

849

Князь А. П. Голицын приходился князю А. Б. Куракину (отцу Е. А. Нарышкиной) троюродным братом, их деды — князья Борис и Алексей Андреевичи Голицыны — родные братья. В то же время он приходился троюродным братом мужу Е. А. Нарышкиной — А. Д. Нарышкину, так как его бабка, княгиня П. П. Голицына, — родная сестра бабки А. Д. Нарышкина — Е. П. Ростопчиной. Они обе урожденные Протасовы.

850

Князь П. А. Голицын.

851

«Le Correspondant» (Париж, 1829–1937) — ежедневная политическая католическая газета.

852

С. А. Голицына.

853

свекровь (фр.).

854

Дети герцога де Шона и Софии Голицыной: Мари и Эмманюэль.

855

«Между герцогинями» (фр.).

856

У князя Августина Петровича Голицына было четверо сыновей — Степан (Etienne), Борис, Сергей (Serge-Marie-Pierre-Auguste) и Андрей (Andre-Theophile-Marie).

857

Это произошло в 1893 г.

858

Трувиль — морской курорт в Нормандии на побережье Ла-Манша.

859

Первоначальное значение — голубая лента французского ордена святого Духа (cordon — орденская лента, bleu — голубая (фр.)), кавалеры которого славились знатным происхождением, а орден — пышным королевским церемониалом, в конце XIX в. это название использовала Марта Дистель, основав кулинарный журнал «La cuisiniére cordon bleu» («Повар ордена голубой ленты»), с тех пор это выражение означает искусного, высококлассного повара.

860

слоеным пирогом с мясом и грибами (фр.).

861

«Король пьет!» (фр.) — иронический намек на ритуальный возглас во время праздника «бобового короля», отмечавшегося в странах Западной Европы (в частности, во Франции) в день Богоявления, когда в память о посещении младенца Христа королями-волхвами существовал обычай запекать в пироге боб; нашедший его в своем куске становился «королем» застолья. На него надевали бумажную корону, отдавали почести и беспрекословно ему повиновались. Когда «бобовый король» поднимал бокал с вином, все присутствующие должны были кричать: «Король пьет!» Замешкавшегося подвергали «штрафу». Этот праздник был известен в России, 6 января 1841 г. (на Крещенье) в Царскосельском дворце был даже устроен «бобовый» маскарад, в котором принимали участие императорская семья во главе с Николаем I и весь двор (см.: Маскарад в С.-Петербурге в 1841 г.: [Афиша маскарада] / Сообщ. Я. И. Довгалевский, предисл. М. И. Семевского // Русская старина. 1883. № 8. С. 411–420).

862

Речь идет о книге: «Memoires complets et authentiques du duc Saint-Simon sur le regne de Louis XIV et la Régence» (1829–1830). Сен-Симон писал: «Куракин принадлежал к одной из ветвей старинного рода Ягеллонов, представители которого долгое время носили короны Польши, Дании, Норвегии и Швеции. Он был высок, хорошо сложен, понимал высоту своего положения, обладал большим умом, хитростью и был весьма образован. Он достаточно хорошо говорил по-французски и на многих других языках, много путешествовал, принимал участие в войнах, а затем был посланником при разных дворах. Тем не менее, в нем еще чувствовался русский, и его таланты весьма портила крайняя скупость. Он и царь были женаты на сестрах, и у каждого было от них по сыну. Царица получила развод и была заточена в монастырь неподалеку от Москвы, но Куракин не ощутил последствий этого. Он великолепно знал своего государя, который многое ему дозволял, выказывал большое доверие и уважение» (Сен-Симон Л. Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве: Избранные главы / Пер. Ю. Б. Корнеева. М., 1991. Кн. 2. С. 350–351).

863

Младенец князь Борис Алексеевич Куракин.

864

Речь идет о русской церкви Святых апостолов Петра и Павла, которая с 1831 по 1861 г. располагалась на улице Берри (между Елисейскими Полями и улицей Предместье Сент-Оноре).

865

Правнучки графини де Валанс, двоюродные сестры Бертрана де Комона.

866

Здесь: небольшая комическая сценка (ит.).

867

Ошибка: княгиня Багратион жила не на улице Сент-Оноре, а на улице Фобур Сент-Оноре, которая является продолжением улицы Сент-Оноре.

868

Ландо — легкая четырехместная коляска со складным верхом.

869

Речь идет о М. Я. Нарышкиной.

870

Граф А. Аппоньи де Надьи.

871

Е. А. Нарышкиной довелось в 1925 г. побывать в Дании на пути в эмиграцию.

872

Граф Р. Аппоньи де Надьи.

873

Графиня Х. Аппоньи де Надьи в 1866 г. вышла замуж за князя П. Боргезе.

874

Князья А. Ф. Голицын-Прозоровский и Б. Ф. Голицын.

875

В сражении под Полтавой между русскими войсками и шведской армией 27 июня 1709 г. князь Б. И. Куракин командовал Семеновским полком.

876

Это не совсем верно: жилой дом (Новая Басманная ул., 6) был построен по соседству с домом инвалидов (Новая Басманная ул., 4).

877

Имеется в виду царь Грузии Вахтанг VI.

878

Походная кровать, выполненная из стальных трубок, соединявшихся шарнирами, была изобретена Ж. Десуше, придворным слесарем Наполеона Бонапарта в 1800-х гг. В 1808 г. в Эрфурте Наполеон продемонстрировал ее Александру I, у которого она вызвала восхищение, и кровать преподнесли ему в дар. В 1810 и 1813 гг. было изготовлено несколько таких кроватей, и, вероятно, одна из них была подарена князю Куракину.

879

Речь идет о К. В. Васильеве.

880

Поскольку во время Великой французской революции в 1792 г. Луи-Филипп, герцог Орлеанский, отказался от титула и принял имя гражданина Эгалите (Égalité — равенство (фр.)), после восшествия на престол в 1830 г. он получил прозвище «король-гражданин» (Le Roi-Citoyen).

881

Княжна В. Г. Голицына в 1822 г. вышла замуж за графа Э. Шуазель-Гуфье.

882

Герцогиня Генриетта де Мармье — жена герцога А. де Мармье, мать которого — С. де Мармье — урожденная Шуазель-Стенвилль; герцогиня Маргерита де Фиц-Джеймс — жена Ж. Фиц-Джеймса — урожденная де Мармье, дочь С. де Мармье.

883

Гражданский губернатор Одессы граф Арман Гиньяр де Сен-При, его жена Софья Алексеевна, урожденная княжна Голицына, и их сын Алексей.

884

Ошибка: согласно дневнику Е. А. Нарышкиной, это было 10/23 марта 1917 г.

885

Нарышкина рассказывала Николаю II о событиях революции 1848 г. во время их нахождения под арестом в Александровском дворце Царского Села.

886

Обычай сажать дерево (дуб или тополь) как символ свободы возник во время Великой французской революции. Слово «тополь» (фр. — peuplier) народная этимология связывала со словом «народ» (фр. — peuple).

887

Тарлатан — очень тонкая и легкая хлопчатобумажная ткань.

888

Е. М. Феоктистов вспоминал о княгине А. А. Трубецкой следующее: «Образ ее жизни был весьма причудливый: до вечера она никого не пускала к себе в комнаты, даже муж не имел права входить к ней, и занималась, по крайней мере по ее словам, чтением книг философского содержания. Обедала она тоже совершенно одна. Нередко князь Николай Иванович приглашал к обеду гостей, даже дам, но хозяйки не было налицо; все привыкли к ее отсутствию и не находили этого странным. Ровно в 9 часов князь произносил обычную фразу: „Je crois que nous pouvons passer chez la princesse [Думаю, что мы можем пройти к княгине (фр.)]“, и тогда гости отправлялись в гостиную, где княгиня ожидала их, лежа на кушетке. Я ни разу не видал ее иначе, как в лежачем положении; объясняла она это болезнью ног, вследствие коей с трудом могла двигаться по комнате. Князь слепо, безусловно верил во все, что наговаривали ему католические попы, монахи и сестры милосердия; княгиня решительно ни во что не верила, гордилась тем, что была esprit fort [вольнодумна (фр.)], и говорила во всеуслышание, что обходится как нельзя лучше без религии» (Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы, 1848–1896: Воспоминания. М., 1991. С. 67–68).

889

Имение Гостилицы под Петербургом было приобретено А. М. Потемкиным в 1824 г., а в 1845 г. архитектор А. И. Штакеншнейдер построил там дворец в готическом стиле (руины которого сохранились до настоящего времени). Т. Б. Потемкина в 1825 г. открыла в Гостилицах школу для крестьянских детей, которая существует до сих пор и носит ее имя.

890

Графиня С. А. Голенищева-Кутузова.

891

Ошибка: супруг княгини О. А. Дондуковой-Корсаковой князь А. М. Дондуков-Корсаков не был министром иностранных дел. В «Моих воспоминаниях» Е. А. Нарышкиной речь идет о князе А. Б. Лобанове-Ростовском, который был в 1895–1896 гг. министром иностранных дел.

892

Правильно: Poigny (Пуаньи) — городок, расположенный в лесу Рамбуйе.

893

Наполеон II — сын Наполеона I и Марии-Луизы, Римский король, герцог Рейхштадтский.

894

Франц-Иосиф I.

895

Речь идет о великих княжнах Елене Павловне и Екатерине Михайловне.

896

Речь идет о княжне Е. В. Львовой.

897

Императрица Мария Александровна с помощью К. Д. Ушинского подготовила для Александра II несколько записок о реформе женского образования. С конце 1860-х гг. стали возникать женские гимназии, сначала в Ведомстве императрицы Марии. В 1870 г. было утверждено Положение о женских гимназиях и прогимназиях Министерства народного просвещения.

898

Герцогиня Шарлотта Вюртембергская не принимала участия в воспитании дочерей, так как муж Пауль Вюртембергский оставил ее и, забрав дочерей, уехал в Париж. Супруги не получили разрешения на развод и жили раздельно.

899

Паулина, впоследствии замужем за князем В. Нассау-Вайльбургом.

900

Герцог Пауль Карл Фридрих Август Вюртембергский.

901

Речь идет об учрежденных Наполеоном I в 1805 г. институтах (они назывались Дома для девочек Почетного легиона) в Экуане (открыт в 1807 г.) и в Сен-Дени (открыт в 1809 г.).

902

У наполеоновского генерала графа Ф.-А. Вальтера, двоюродного брата Кювье, было две дочери: Жозефина и Луиза.

903

Император Александр I и императрица Елизавета Алексеевна.

904

Маркграфиня Амалия Баденская.

905

Императрица Мария Федоровна — вдова императора Павла I.

906

Жена императора Николая I Александра Федоровна была дочерью прусской королевы Луизы-Августы-Вильгельмины-Амалии, урожденной принцессы Мекленбург-Стрелицкой.

907

Цесаревич Александр Николаевич, с 1855 г. император Александр II.

908

Министр внутренних дел граф П. А. Валуев писал: «Великая княгиня осуществляла на деле латинское изречение „nil humani a me alienum“ [„Ничто человеческое мне не чуждо“ (лат.)]. Ни одна из областей человеческих знаний и искусств ей не была чуждою. Она покровительствовала многому и создала многое. Но я несколько раз призадумывался над вопросом: насколько было в ее разнообразной, кипучей и блистательной деятельности долей ума и сердца, искренности и преднамеренности? Теплом от нее не веяло. Она сама несколько раз мне говорила, как первые годы ее жизни у нас на нее подействовали и должны были подействовать сжиманием и обледенением. Быть может, ее влияние было бы еще значительнее и знаменательнее, если бы она не подверглась гнету этих первых лет. Во всяком случае, немногие могли бы вынести из-под него тот гибкий ум и те проблески чувства, которые ей до конца были свойственны» (Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961. Т. 2. С. 282).

909

Имеется в виду мирный договор, подписанный 16 (30) марта 1856 г. между Россией и ее противниками в войне.

910

«Месса Папы Марчелло» Джованни Пьерлуиджи да Палестрины была написана в 1555 г.

911

Князь Сергей Григорьевич и княгиня Мария Николаевна Волконские.

912

В. Н. Чичерин обвенчался с Ж. Е. Мейендорф в 1859 г. на борту русского фрегата «Полкан» в генуэзском порту и в Ницце в протестантской церкви.

913

Г. В. Чичерин.

914

Герцог Георг Мекленбург-Стрелицкий.

915

А. В. Мещерский.

916

Мекленбург-Стрелиц — небольшое герцогство на северо-востоке Германии.

917

Имеются в виду две дочери великой княгини Марии Николаевны: принцессы Лейхтенбергские, княжны Романовские — Мария Максимилиановна и Евгения Максимилиановна.

918

Константин Николаевич, великий князь, был близок по взглядам к великой княгине Елене Павловне и являлся одним из инициаторов отмены крепостного права.

919

На самом деле — в 1876 г.

920

М. А. Барятинская и Е. Г. Волконская.

921

Роман «Братья Карамазовы» был написан в 1879–1880 гг., печатался в «Русском вестнике» с января 1880 г.

922

Ср.: «У графини С. А. Толстой Федор Михайлович встречался со многими дамами из великосветского общества: с графиней А. А. Толстой, с Е. А. Нарышкиной, графиней А. Е. Комаровской, с Ю. Ф. Абаза, княгиней Волконской, Е. Ф. Ванлярской [Н. Ф. Вонлярлярской?], певицей Лавровской (княгиней Цертелевой) и др. Все эти дамы относились чрезвычайно дружелюбно к Федору Михайловичу; некоторые из них были искренними поклонницами его таланта, и Федор Михайлович, так часто раздражаемый в мужском обществе литературными и политическими спорами, очень ценил всегда сдержанную и деликатную женскую беседу» (Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1987. С. 378).

923

Ф. М. Достоевский разучивал роль схимника в «Смерти Иоанна Грозного» А. К. Толстого для домашнего спектакля в салоне С. А. Толстой. (Подробнее об этом, а также о дружбе писателя с С. А. Толстой см. в: Белов С. В. Ф. М. Достоевский и его окружение: Энциклопедич. словарь. СПб., 2001. Т. 2. С. 304–306.)

924

К. П. Победоносцев писал Е. Ф. Тютчевой 18–19 февраля 1878 г.: «Здесь, в Питере, все теперь заняты лекциями молодого Соловьева — о философии религии. <…> Слушателей очень много, и число их возрастает — изо всех классов общества — впереди целая фаланга дам из высшего общества. Конечно, многие понимают очень мало, иные понимают вполовину, но все-таки все стараются понять — и это много значит. Я высоко ценю это возбуждение интереса к идеальным предметам и понятиям. Соловьев, неоспоримо, — молодой человек с талантом и знанием. Но вот — комическая сторона дела. Вы знаете, здесь есть кружок дам, поставивших себя на ученую ногу, — Л. Волконская, Кокона Барятинская, с ними Зизи Нарышкина. С первого же раза Соловьев произвел в этом кружке сильное возбуждение — своею фигурой, физиономией, своею задачей и речью, построенною на философских терминах. Только стало и речи что о Соловьеве. Кн[ягиня] Волконская и Кокона обе не дают ему проходу. После первой же лекции позвали его на вечер к Евгении Макс[имилиановне], в тесный кружок. Я тоже был тут и внутренне смеялся, видя юного философа, сидящего промежду двух этих дам у чайного стола. — Хотели, чтоб он разговорился между ними о своей философии. Но он молчал упорно, изредка проговаривая. Неловкое положение для философа — и потом, слыша, что его принялись каждый день звать к себе то та, то другая, я искренно пожалел об нем и, принимая в нем участие, стал себя спрашивать, как молодой человек вынесет это испытание. Авось-либо устоит» (цит. по: «…Пишу я только для вас…»: Письма К. П. Победоносцева к сестрам Тютчевым / Публ. О. Майоровой // Новый мир. 1994. № 3. С. 222).

925

Ошибка: Вл. Соловьев в 1874–1881 гг. был приват-доцентом Московского университета; профессором он не стал.

926

Соляной городок — восточная часть берега реки Фонтанки против Летнего сада, где в конце XVIII в. по проекту архитектора Ф. И. Волкова были построены каменные склады для соли и вина. В 1870-е гг. складские помещения были переоборудованы и переданы музейно-выставочному комплексу «Музей прикладных знаний», в который вошли Педагогический и Сельскохозяйственный музеи; позднее в Соляном городке читались публичные лекции; в конце XIX — начале ХХ в. здесь проходили выставки, литературные вечера и диспуты.

927

В Париже в Латинском квартале расположен университет Сорбонна и ранее жили студенты.

928

Речь идет о цикле публичных лекций о религии. Лекции начались 26 января 1878 г. и стали событием в жизни столицы. Их посещали сановники, светские дамы, общественные деятели, писатели (в том числе Достоевский и Л. Толстой), студенческая молодежь.

929

Александрийская школа сочетала платоновские идеи с библейским учением (Филон Александрийский, Климент Александрийский, Ориген).

930

Дружба Е. А. Нарышкиной с А. Ф. Кони продолжалась до конца их жизни. Кони очень ценил человеческие и деловые качества Нарышкиной.

931

После процесса В. Засулич (1878) многие знакомые А. Ф. Кони отвернулись от него.

932

Граф К. И. Пален; его жена — Елена Карловна; их дочери: Мария, Елена, Евгения и Наталия.

933

Речь идет о великой княгине Марии Федоровне, жене великого князя, цесаревича Александра Александровича, впоследствии императора Александра III.

934

См.: Валуев П. А. Лорин: Роман: В 2 ч. СПб., 1882.

935

В брошюре «Письмо министру народного просвещения графу Толстому от кн. В.» (Берлин, 1875) князь А. И. Васильчиков писал, что классическое образование не может служить препятствием к распространению нигилистических идей, наоборот, изучение классической древности может скорее поселить в молодых умах наклонность к скептицизму, он высказывался за большую доступность образования и за возможность поступления в университет не только для выпускников гимназий.

936

Речь идет о покушении на Александра II революционера-народника С. Г. Ширяева, который 19 ноября 1879 г. взорвал заряд под проходящим поездом. Состав сошел с рельс, но никто серьезно не пострадал, к тому же в поезде ехала только царская свита, сам император благополучно проследовал ранее в другом поезде. Процесс над Ширяевым и другими членами «Народной воли», получивший название «процесса 16 террористов», открылся в Санкт-Петербургском военно-окружном суде 25 октября 1880 г. Его итогом стали два смертных приговора (А. Преснякову и А. Квятковскому), С. Ширяев был приговорен к бессрочной каторге.

937

«Процесс 193», официальное название — «Дело о пропаганде в империи» — судебное дело революционеров-народников, разбиравшееся в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената с 18 (30) октября 1877 по 23 января 1878 г. К суду были привлечены участники «хождения в народ», которые были арестованы с 1873 по 1877 г. за революционную пропаганду. Общее число арестованных по делу достигало четырех тысяч человек, однако многие еще до суда были сосланы в административном порядке, часть была отпущена за отсутствием улик, 97 человек умерли или сошли с ума. В итоге суд приговорил 28 человек к каторге от 3 до 10 лет, 36 — к ссылке, более 30 человек — к менее тяжелым формам наказания. Это дело вынудило народников перейти к террористическим методам борьбы.

938

В 1872 г. была создана комиссия для изучения положения дел в сельском хозяйстве, в которую вошли представители ряда министерств: внутренних дел, государственных имуществ, удельного ведомства. Комиссия издала несколько томов трудов, но практических результатов ее работа не имела.

939

В 1873–1874 гг. из-за неурожая в Поволжье был сильный голод. Самарский губернатор Ф. Д. Климов приуменьшил размеры бедствия, и правительство выделило недостаточное количество средств на борьбу с ним.

940

Особая комиссия для составления проекта местного управления (1881–1885). Возглавлял ее товарищ министра внутренних дел М. С. Каханов.

941

Святая София — турецкое название Софийского собора в Стамбуле, построенного византийским императором Юстинианом в VI в. и после турецкого завоевания 1453 г. превращенного в мечеть.

942

Речь идет о так называемых славянских комитетах, которые занимались сбором благотворительных пожертвований для болгар, отправкой оружия и вербовкой добровольцев на Балканскую войну.

943

Речь идет об А. А. и Н. А. Киреевых.

944

Н. А. Киреев вступил в сербскую армию и погиб в бою в 1876 г.

945

По-видимому, речь идет о книге: Rawlinson H.-C. The Persian cuneiform inscription at Behistun [Персидская клинописная надпись в Бехистуне]. V. 1–2. L., 1846–1849.

946

Княгиня М. А. Волконская.

947

«Невероятно, что молодые женщины в наше время интересуются такими вопросами» (фр.).

948

Имеются в виду диалоги Платона «Федон», в котором приводятся доказательства бессмертия души, и «Республика», где говорится об устройстве идеального государства.

949

Николай Николаевич (старший), великий князь.

950

Николай Николаевич (младший), великий князь.

951

Рущук — крепость на правом берегу Дуная, одно из главных мест стоянки турецкой дунайской флотилии.

952

Сергей Максимилианович, князь Романовский, герцог Лейхтенбергский.

953

А. А. Воейкова — сестра М. А. Бреверн-Делагарди, жены А. И. Бреверна-Делагарди.

954

М. М. Горчакова.

955

«Этот вопрос гораздо более серьезный, чем восточный» (фр.).

956

Интерес к процессу был настолько велик, что достать билет на заседание было очень трудно. А. Ф. Кони прислал Е. А. Нарышкиной два билета и сообщал в письме от 9 марта 1887 г.: «К сожалению, число билетов на процесс „M-me Треповой“, как называют некоторые дело о Засулич, очень ограничено, несмотря на все желание, я не могу обещать Вам более двух билетов. Быть может, впоследствии (процесс будет слушаться или в начале апреля, или в начале мая) окажется возможность достать (т. е. сберечь) для вас третий билет — я это сделаю с огромным удовольствием, но наверное это обещать не могу» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 137. Л. 6–6 об.).

957

Засулич вменялась статья 1454 Уложения о наказаниях («предумышленное убийство»), которая предусматривала лишение всех прав состояния и ссылку на каторжные работы на срок от 15 до 20 лет. Поскольку дело считалось уголовным, то рассматривал его суд присяжных. В деле, по свидетельству А. Ф. Кони, который председательствовал на суде, тщательно затушевывался политический аспект, а предварительное следствие не стало даже искать сообщников Засулич, купивших ей револьвер, опасаясь раскрыть тайную организацию. Когда министр юстиции граф К. И. Пален почувствовал, что процесс может закончиться оправдательным приговором, он попытался договориться с Кони о преднамеренной процессуальной ошибке, чтобы иметь повод для кассации. Кони от сделки отказался. Пален очутился в безвыходном положении: он не мог передать дело особому присутствию, поскольку сам же дал указание считать его не политическим, а уголовным. Кони считал оправдание возможным, но отнюдь не неизбежным и писал, что обвинительный приговор «был бы несомненен в Англии, где живое правосознание разлито во всем населении. Но надо заметить, что в Англии, да и во всякой свободной стране, злоупотребление Трепова давно уже вызвало бы запросы в палате, оценку по достоинству в печати и, вероятно, соответствующее взыскание или, по крайней мере, неодобрение правительства» (Кони А. Ф. Воспоминания о деле Веры Засулич // Кони А. Ф. Собр. соч. М., 1966. Т. 2. С. 74).

958

К. И. Кесселя.

959

Свидетелями по делу Засулич были народники А. Д. Чарушина, Л. М. Щиголев, С. С. Голоушев, А. А. Кадьян.

960

Была ранена слушательница медицинских курсов в Петербурге А. У. Рафаилова.

961

А. Ф. Кони писал Е. А. Нарышкиной 19 мая 1878 г.: «Поверьте, что в тревожные минуты последних дней я все более ценил расположение нескольких лиц, среди которых Вы, с Вашим ясным умом и справедливым сердцем, стоите на первом плане» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 137. Л. 7 об.).

962

См.: Taine H. Les origines de la France contemporaine. V. 1–5. P., 1875–1893). Рус. перевод: Происхождение современной Франции: В 5 т. СПб., 1907.

963

Н. В. Мезенцов был смертельно ранен С. М. Кравчинским 4 августа 1878 г.

964

Липецкий съезд проходил в июне 1879 г., на нем в результате раскола «Земли и воли» была организована партия «Народная воля» (А. Михайлов, А. Желябов, С. Кравчинский, С. Перовская, В. Фигнер и др.), которая избрала индивидуальный террор как метод борьбы с самодержавием и поставила основной целью убийство императора Александра II.

965

Речь идет о попытке группы А. Желябова взорвать царский поезд на станции Александровка (между Курском и Белгородом) 18 ноября 1879 г. и о взрыве царского поезда недалеко от Москвы С. Г. Ширяевым 19 ноября 1879 г.

966

П. П. Семенов-Тян-Шанский.

967

Было убито 19 и ранено 48 солдат лейб-гвардии Финляндского полка.

968

Речь идет о западном парадном подъезде Зимнего дворца, который был назван по имени воспитателя Александра I светлейшего князя Н. И. Салтыкова, имевшего во дворце свои апартаменты, куда можно было попасть через этот подъезд.

969

Имеется в виду М. А. Гурко. О супругах Гурко и об этих событиях см.: Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 345–375.

970

Такая брошюра Халтурина неизвестна. Возможно, Нарышкина имеет в виду брошюру С. М. Степняка-Кравчинского «Смерть за смерть», изданную в Швейцарии в 1878 г.

971

Покушение на Лорис-Меликова было осуществлено 20 февраля 1880 г. народовольцем И. О. Млодецким, который был казнен по приговору военного суда.

972

Имеется в виду О. В. Левашева, подруга Е. А. Нарышкиной.

973

6 августа 1880 г. III отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии было упразднено с передачей дел в Департамент государственной полиции, образованный при Министерстве внутренних дел. Отдельный корпус жандармов также перешел в подчинение этого департамента.

974

По «Придворному штату» императорский двор обеспечивался питанием согласно придворной иерархии: было три класса придворных столов. Гофмаршальский стол относился к первому классу и обслуживал в конце XIX в. гофмаршала, министра императорского двора, обер-гофмейстерин, гофмейстерин, свитских фрейлин, а также дежурных офицеров и лиц, представленных в этот день императорской чете. Гофмаршальский стол «мало чем отличался от стола государя. Может быть, подавали немного меньше фруктов и ранних овощей» (Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб., 1992. С. 222).

975

Речь идет о проекте закона о созыве собрания представителей дворянских собраний, земств и городских самоуправлений (так называемой «Конституции Лорис-Меликова»), который должен был рассматриваться Советом министров 4 марта 1881 г.

976

В книге «Записки революционера», впервые изданной в 1902 г., Кропоткин писал: «Александр II, конечно, не был заурядной личностью, но в нем жили два совершенно различных человека, с резко выраженными индивидуальностями, постоянно боровшиеся друг с другом. И эта борьба становилась тем сильнее, чем более старился Александр II. Без сомнения, он не был трусом. <…> и тем не менее Александр II всю жизнь прожил под страхом ужасов, созданных его воображением и неспокойной совестью <…>, мягкость уживалась в нем рядом со страшной, равнодушной жестокостью, которую он проявил при подавлении польского мятежа и впоследствии в 1880 году, когда такие же жестокие меры были приняты для усмирения русской молодежи. Таким образом, Александр II жил двойной жизнью. Он подписывал самые реакционные указы, а потом приходил в отчаяние по поводу их» (Кропоткин П. А. Записки революционера. СПб., 2011. С. 216–217).

977

Этот пост занимал А. Б. Ганике.

978

Будущему императору Николаю II.

979

Речь идет о «русском платье», введенном в 1834 г. по указу Николая I как обязательная форма женского придворного платья. Это был так называемый «офранцуженный сарафан» — верхнее бархатное платье в форме приталенного сарафана (лиф, юбка и шлейф), украшенного золотым шитьем. В качестве головного убора замужние дамы обязаны были носить кокошник с белой вуалью.

980

Коронация состоялась 15 мая 1883 г.

981

Речь идет о тайной организации «Священная дружина», созданной в 1881 г. графом П. П. Шуваловым, графом И. И. Воронцовым-Дашковым и С. А. Панчулидзевым ради сохранения монархии и борьбы с революционным движением. Была распущена в 1883 г.

982

Речь идет о Луизе-Фернанде де Бурбон.

983

См. об этом в Приложении II.

984

Это был митрополит Московский и Коломенский Иоанникий.

985

напротив (фр.).

986

Имеется в виду кантата П. И. Чайковского «Москва» на стихи А. Н. Майкова, написанная специально для коронационных торжеств и исполненная в Грановитой палате Московского Кремля.

987

См.: Соловьев Вл. С. История и будущность теократии. Загреб, 1887. Т. 1.

988

Имеется в виду митрополит Киевский и Галицкий Платон.

989

дядюшкой (фр.).

990

Великая княгиня Ольга Федоровна.

991

Освящение храма Христа Спасителя в Москве, построенного по проекту архитектора К. Тона в честь победы России над Наполеоном, состоялось 26 мая 1883 г.

992

Императрица Мария Александровна скончалась 22 мая 1880 г.

993

Имеется в виду речь Александра III на приеме волостных старшин в Петровском дворце 21 мая 1883 г., когда император заявил: «…следуйте советам и руководству ваших предводителей дворянства и не верьте вздорным и нелепым слухам и толкам о переделах земли, даровых прирезах и тому подобном. Эти слухи распускаются нашими врагами. Всякая собственность, точно так же, как и ваша, должна быть неприкосновенна» (Правительственный вестник. 1883. № 114. 28 мая. С. 1).

994

граду и миру (лат.).

995

Александр III и императрица Мария Федоровна присутствовали на отпевании в Петропавловском соборе, но отсутствовали на дальнейших панихидах (см.: Приложение II).

996

8 марта 1881 г.

997

Ошибка. Речь идет о манифесте Александра III 29 апреля 1881 г. «О призыве всех верных подданных к служению верою и правдою его императорскому величеству и государству, к искоренению гнусной крамолы, к утверждению веры и нравственности, доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений России». Манифест подготовили К. П. Победоносцев и М. Н. Катков.

998

10 марта 1881 г. исполнительный комитет «Народной воли» отправил Александру III письмо, в котором заявлял, что «революционеров создают обстоятельства, всеобщее неудовольствие народа, стремление России к новым общественным формам. <…> Общее количество недовольных в стране между тем увеличивается; доверие к правительству в народе должно все более падать, мысль о революции, о ее возможности и неизбежности все прочнее будет развиваться в России. Страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей России завершит этот процесс разрушения старого порядка, <…> правительство выродилось в чистую камарилью и заслуживает названия узурпаторской шайки гораздо более, чем исполнительный комитет. Каковы бы ни были намерения государя, но действия правительства не имеют ничего общего с народной пользой и стремлениями. Из такого положения может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу. В интересах родной страны, во избежание напрасной гибели сил, во избежание тех страшных бедствий, которые всегда сопровождают революцию, исполнительный комитет обращается к вашему величеству с советом избрать второй путь». Затем народовольцы предлагали: объявить общую амнистию по всем политическим преступлениям прошлого времени, созвать представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни, провести свободные выборы в народное представительство от всех сословий, для избирательной агитации допустить полную свободу печати, слова, сходок, избирательных программ (цит. по: Бурцев В. Л. За сто лет. Женева, 1898. С. 173–179).

999

Лгун (mentir — лгать) (фр.).

1000

После суда над Верой Засулич принц Ольденбургский — основатель Училища правоведения — предлагал А. Ф. Кони обратиться к царю с просьбой отменить суд присяжных, но продолжал относиться к Кони с приязнью и уважением. А. Ф. Кони писал о нем: «Феноменально глупый, добрый и честный в душе, с драгоценной для карикатуриста физиономией и наивными голубыми глазами» (Кони А. Ф. Воспоминания о деле Веры Засулич // Кони А. Ф. Собр. соч. М., 1966. Т. 2. С. 185).

1001

Имеются в виду графини О. К. Толь и М. К. Толь, последняя вышла замуж за Извольского.

1002

В тексте книги дана немецкая транскрипция названия газеты — «Tschas» («Час»). В помещенном в Приложении II тексте Е. А. Нарышкиной «Последний день жизни Александра II и начало царствования Александра III» также идет речь о газете «Час». Газеты с таким названием в XIX в. не было; возможно, Нарышкина ошиблась, имея в виду петербургскую газету «Минута», которая существовала в это время.

1003

Усадьба Надеждино Сердобского уезда Саратовской губернии.

1004

Имеется в виду Михайловская дача — дворцово-парковый ансамбль под Петербургом (по дороге на Петергоф), выстроенный в 1850–1860 гг. архитекторами Г. А. Боссе, А. И. Штакеншнейдером, И. И. Шарлеманем и А. И. Резановым для великого князя Михаила Николаевича.

1005

Великие князья: Николай, Михаил, Георгий, Александр, Сергей и Алексей Михайловичи.

1006

Речь идет о террасе дворца Коттедж, построенного в 1829 г. В 1842–1843 гг. к дворцу была пристроена мраморная терраса.

1007

Узнав, что Н. П. Игнатьев подготовил проект созыва земского собора и подал его императору Александру III, М. Н. Катков с ведома К. П. Победоносцева поместил 11 мая 1882 г. в «Московских ведомостях» передовую статью, где назвал идею земского собора крамольной. П. А. Валуев считал, что Игнатьева сместили Катков и Победоносцев (Валуев П. А. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961. Т. 2. С. 438); ср.: Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. М., 1991. С. 201–209.

1008

По Сан-Стефанскому мирному договору между Россией и Турцией, заключенному 19 февраля 1878 г., Сербия, Румыния и Черногория обрели независимость, Босния и Герцеговина — автономию, а Болгария стала независимым княжеством, которое должно было два года находиться под русским управлением.

1009

25 января 1883 г. у великого князя Владимира Александровича состоялся маскарад, описание которого было приведено в журнале «Всемирная иллюстрация»: «На бал было приглашено <…> до 250-ти знатных особ обоего пола. На парадной лестнице, ее площадке и в дверях малой столовой стояла прислуга, одетая в живописные костюмы разных эпох, имеющие связь с русской историей: то были скифы, варяги, бермяты, стрельцы новгородские и московские. Вскоре гостиная и танцевальная зала наполнились русскими боярами, боярынями и боярскими детьми обоего пола, воеводами, витязями, думными и посольскими дьяками, кравчими, сокольничими, ловчими, рындами, конными и пешими жильцами (времен Иоанна IV), варягами, печенегами, запорожцами, казаками; явился думный дьяк с чернильницей и пером за поясом — П. А. Васильчиков, гусляр с гуслями и другие. Казалось, вся допетровская Русь воскресла и прислала на этот бал своих представителей. На балу были также ливонский рыцарь, русалка, представители и представительницы Кавказа, южной России и проч.». Многие из присутствовавших на этом маскараде были запечатлены И. А. Всеволожским на веере в карикатурном виде (см.: Величко М., Миролюбова Г. Исторический бал // Родина. 1997. № 6. С. 48–51).

1010

В. А. Нарышкина.

1011

Имение Апкияс.

1012

Имеется в виду Императорское Училище правоведения, основанное в 1835 г. Училище было закрытым учебным заведением для дворян от двенадцати до семнадцати лет. Полный курс обучения составлял 7 лет.

1013

Вильгельм I Гогенцоллерн.

1014

Члены комитета лишились права посещать узников.

1015

13 декабря 1884 г. Е. А. Нарышкина была назначена председательницей Дамского комитета Общества попечительного о тюрьмах, который 16 июля 1893 г. был преобразован в Санкт-Петербургский дамский благотворительно-тюремный комитет. Членами правления в 1884 г. были: баронесса А. С. Вревская, княгиня Д. П. Оболенская, Ю. Ф. Абаза, Е. И. Черткова, графиня А. Е. Комаровская, А. Ф. Кони, В. Л. Давыдов и др.

1016

О сотрудничестве Нарышкиной с М. Н. Галкиным-Врасским см.: Краткий очерк деятельности Елизаветы Алексеевны Нарышкиной за время ее XXV-летнего председательствования в состоящем под высочайшим покровительством С.-Петербургском Дамском благотворительно-тюремном комитете. СПб., 1909. С. 11, 13, 27, 33.

1017

Здание было построено в 1834–1839 гг. архитектором П. Жако по проекту К. Росси, ныне здесь находится Филармония имени Д. Д. Шостаковича.

1018

Баронесса О.-К. Ф. Тимрот. В 1880 г. у нее умер муж, а в 1884 г. — один из сыновей.

1019

Концерты 1886 г. проходили в здании Конногвардейского манежа.

1020

Кочубей — сводная сестра (по материнской линии) княгини М. А. Волконской.

1021

Петр I отменил патриаршество и учредил государственный орган управления церковью — Святейший синод.

1022

Книга В. С. Соловьева «Россия и вселенская церковь» была написана по-французски и опубликована в Париже в 1889 г. Русский перевод был издан только в 1911 г.

1023

«Путешествующие русские бояре» (фр.).

1024

Имеется в виду великий князь Михаил Михайлович.

1025

В 1886 г. Россия разорвала дипломатические отношения с Болгарией, где к власти пришла группировка, придерживавшаяся австро-германской направленности; в 1887 г. на княжеский престол был приглашен принц Фердинанд Саксен-Кобург-Готский.

1026

Принцесса Е. М. Ольденбургская.

1027

17 октября 1888 г. царский поезд, идущий из Севастополя, превысив скорость, потерпел крушение в пункте Борки — в 50 км от Харькова. Семь вагонов оказались разбиты, но в семье царя все остались целы.

1028

Этот пост занимал К. Н. Посьет.

1029

Вилла «Омбреллино» (ит. «Зонтик») была построена в 1372 г., в 1815-м перешла во владение графини Альбицци, которая на огромной веранде с видом на Флоренцию построила для защиты от солнца небольшой навес в виде китайского зонтика, с тех пор вилла получила название «Омбреллино». Купив виллу, Зубовы через четыре года присоединили к ней соседнюю виллу и разбили парк в романтическом стиле, где росли экзотические деревья.

1030

Вероятно, семейство князя К. А. Горчакова, его супруги — М. М. Горчаковой и их детей: Марии, Александра, Бориса и Михаила. Домашним наставником сыновей Горчакова был в это время известный впоследствии историк Н. Д. Чечулин.

1031

Имеется в виду Николай I Негош.

1032

Великий князь Петр Николаевич 26 июля 1889 г. женился на Милице Николаевне, принцессе Черногорской.

1033

Болгарский князь Александр Баттенберг в августе 1886 г. был похищен группой русофильски настроенных болгарских офицеров, которые заставили его подписать отречение от престола и вывезли из Болгарии.

1034

Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков.

1035

Имеется в виду жена генерала Галифе маркиза Флоранс-Джорджина Галифе. Ироническое прозвище, вероятно, содержит намек и на ее происхождение (дочь банкира), и на пост ее мужа — губернатора Парижа (Monsieur de Paris, выражение это означает во Франции и палача), и на настоящую графиню Парижскую.

1036

Замок герцогов Орлеанских в Нормандии.

1037

Во время Австро-итальянской войны 24 июня 1866 г. австрийские войска во главе с эрцгерцогом Альбрехтом одержали победу над итальянской армией в сражении под итальянским селением Кустоци.

1038

А. А. Козен.

1039

Майоренгоф — курортное место в Юрмале на Рижском взморье.

1040

Великим князем Константином Николаевичем.

1041

Брак был заключен 4 июня 1889 г.

1042

Елена Георгиевна, принцесса Мекленбург-Стрелицкая. Князь С. М. Волконский писал о ней: «Она была выдающийся знаток музыки, отлично знала пение, если так можно выразиться, была упорный работник, обладала отличным дыханием, но голос ее не был приятен. В истории музыкального движения Петербурга она имеет свое место, в ее лице традиции Михайловского дворца дожили до последних дней, до тех дней, когда было сметено и само понятие традиции. Между прочим, она предприняла русское издание баховских кантат. Она была председательницей Русского музыкального общества, и после мартовского переворота члены совета поспешили свою высочайшей волей назначенную председательницу утвердить единогласным избранием. Она была живой, дельный человек и близко знала трудовую сторону искусства. И ее дом, и дом ее брата, принца Георгия Георгиевича Мекленбургского, были настоящими серьезными музыкальными центрами. В чиновном, мелком, раболепном Петербурге они высоко держали знамя духовных интересов» (Волконский С. М. Мои воспоминания. М., 1992. Т. 1. С. 141).

1043

Неточность мемуаристки: на вечере с живыми картинами и выступлением хора одна из картин называлась «Праздник у дожа» и воспроизводила картину Паоло Веронезе, вторая картина изображала «Аврору» Гвидо Рени, причем великая княгиня Елизавета Федоровна «была пленительно хороша в роли Авроры» (Васильчикова М. А. Воспоминания пятидесятилетней женщины 1859–1909. Рукопись. С. 30. Частное собрание).

1044

Речь идет о Ново-Михайловском дворце (в отличие от Михайловского дворца, созданного архитектором К. Росси для великого князя Михаила Павловича в 1825 г.), построенном в 1857–1862 гг. для великого князя Михаила Николаевича архитектором А. И. Штакеншнейдером на Дворцовой набережной.

1045

Имеется в виду графиня Н. А. фон Меренберг.

1046

Имеется в виду княгиня М. А. Голицына.

1047

Французская выставка проходила в Москве с 29 апреля по 6 октября 1891 г. на Ходынском поле. На ней демонстрировались достижения техники, промышленности, искусства.

1048

Усадьба Груновка Суджанского уезда Курской губернии (теперь Краснопольский район Сумской области). В 1919 г. была уничтожена.

1049

Переписка князя А. И. Барятинского с императором Александром II за период до 1857 г. хранится в РГИА (Ф. 706. Оп. 1. Д. 85), письма 1857–1864 гг. (периода наместничества Барятинского на Кавказе) после его смерти были переданы составителю его биографии А. Л. Зиссерману (см.: Зиссерман А. Л. Фельдмаршал князь А. И. Барятинский. М., 1888–1891. Т. 1–3) и ныне хранятся в Архиве русской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета (США). Они были опубликованы в 1966 г. (см.: The politics of autocracy: Letters of Alexander II to Prince A. I. Bariatinskii 1857–1864 / Ed. A. J. Rieber. P., 1966).

1050

В октябре 1891 г. Л. Н. Толстой приехал из Москвы в село Бегичевка Данковского уезда Рязанской губернии на границе Тульской и Рязанской губерний, где пробыл с перерывами до конца июля 1893 г. и организовал пункт помощи населению сначала на собственные средства, а потом и с помощью пожертвований. При содействии Л. Н. Толстого было открыто 206 бесплатных столовых для крестьян в Тульской и Рязанской губерниях, крестьяне были обеспечены дровами, кормом для лошадей, семенами для посева.

1051

Имение Павловка Борисоглебского уезда Тамбовской губернии (ныне Грибановского района Воронежской области) было приобретено княгиней Е. Г. Волконской в 1861 г. В 1920 г. во время Антоновского восстания Павловка была разрушена.

1052

Первое сочинение княгини Е. Г. Волконской, вышедшее анонимно: [Волконская Е. Г.] О церкви. Исторический очерк. Über die Kirche. Historische Studie. Berlin, 1888. Книга вызвала недовольство Синода, критику со стороны православных богословов и была запрещена в России (см.: Сводный каталог русской нелегальной и запрещенной печати XIX века. Книги и периодические издания. М., 1971. Ч. 1. № 293). В своей второй книге княгиня Е. Г. Волконская перечисляет критиков, замечания которых она опровергает: «Летом 1888 г в Берлине вышло в свет сочинение на русском языке анонимного автора, озаглавленное „О церкви. Исторический очерк“. Сочинение это, видимо, возбудило интерес среди русских ученых. Профессор С.-Петербургской духовной академии г. Катанский написал о нем несколько статей в „Церковном вестнике“, которые потом перепечатаны были отдельной брошюрой; профессор Казанской духовной академии г. Беляев посвятил разбору его целую книгу под заглавием „О католицизме. Критические заметки по поводу загранично-русской апологии папства: О церкви“ (Казань. 1889). Приблизительно в ту же пору русская богословско-полемическая литература обогатилась сочинениями прот. Лебедева „О главенстве папы“ (СПб., 1887) и г. Сушкова „Против лжеучения о вселенском главенстве римской церкви“ (СПб., 1890)» (Волконская Е. Г. Церковное предание и русская богословская литература. Критическое сопоставление (по поводу критики на книгу «О церкви»). Фрейбург. 1898. С. 1). Речь идет о следующих сочинениях: Катанский А. Л. Православное и римско-католическое понятие о церкви: по поводу изданного соч. «О церкви» // Церковный вестник. 1889. № 7. С. 113–116; № 8. С. 133–135; Он же. Нечто о системе фальсификации учения о церкви у папистов // Там же. № 7. С. 117–118; Он же. Кто искажает историческую истину? // Там же. № 8. С. 139–141; № 9. С. 156–159; Он же. О наших переводах отеческих творений и нашем духовном просвещении // Там же. № 10. С. 178–180; Беляев Н. Я. О католицизме. Критические заметки по поводу загранично-русской апологии папства: О церкви. Berlin, 1888. Казань, 1889; Лебедев А. А. О главенстве папы. СПб., 1887; Сушков С. П. Против лжеучения о вселенском главенстве римской церкви. СПб., 1890.

1053

Речь идет о праздновании девятисотлетия крещения Руси в 1888 г.

1054

В. А. Нарышкина вышла замуж за графа Д. Н. Татищева 12 сентября 1893 г.

1055

Ильинское — поместье под Москвой, принадлежавшее великому князю Сергею Александровичу.

1056

У лютеран конфирмация представляет собой обряд первого причастия как акт сознательного исповедания веры и окончательного (после крещения) воцерковления. Она проводится по достижении совершеннолетия.

1057

с глазу на глаз (фр.).

1058

Имеется в виду летний императорский театр на 600 мест в Петергофе, переоборудованный из деревянного манежа лейб-гвардии Конно-гренадерского полка архитектором И. И. Шарлеманем в 1837 г. В 1910 г. сгорел.

1059

Светлейшая княгиня М. М. Голицына.

1060

Георгий Александрович, великий князь.

1061

Е. П. Васильчикова.

1062

Племянница княжны М. В. Барятинской вспоминала: «Первыми ее [императрицы Александры Федоровны] фрейлинами были тетя моего мужа княжна Мария Барятинская, а также графиня Ламсдорф, которая вскоре вышла замуж за графа Бутенева-Хрептовича. Третьей фрейлиной была княжна Соня Орбелиани, находившаяся при ее величестве с первых дней ее царствования. <…> Моя тетя оставалась при молодой императрице в течение двух лет, но другие фрейлины долго не задерживались» (Барятинская М. С. Моя русская жизнь: Воспоминания великосветской дамы, 1870–1918. М., 2006. С. 64–65).

1063

Имеется в виду графиня А. Д. Строганова.

1064

Речь идет о гофмейстерине и первой статс-даме императрицы Марии Александровны княгине Е. В. Салтыковой, которая во время коронации плохо укрепила малую императорскую корону, и та упала (см.: Тютчева А. Ф. Воспоминания. (При дворе двух императоров). М., 2004. С. 354).

1065

Царская мантия (порфира) весила 13 кг.

1066

Имеются в виду Е. А. Барятинская, М. П. Будберг и С. Н. Пален.

1067

Король Умберто I и королева Маргарита Савойская.

1068

Виктор Эммануил — принц Неаполитанский, впоследствии король Италии Виктор Эммануил III, в 1896 г. женился на принцессе Черногорской Елене Николаевне.

1069

Б. А. Нейдгардт.

1070

Речь идет об открывшейся в 1896 г. в Нижнем Новгороде Всероссийской промышленной и художественной выставке.

1071

К. А. Нарышкин 30 июня 1896 г. женился на своей кузине Н. К. Нарышкиной.

1072

Христиан IX.

1073

Имеется в виду жандармский подполковник В. П. Масюков, исполнявший обязанности помощника начальника Иркутского губернского жандармского управления на Каре, которого заключенные называли комендантом.

1074

Вместе с Н. К. Сигидой покончили самоубийством, отравившись морфием, М. П. Ковалевская, М. В. Калюжная, Н. С. Смирницкая, И. В. Калюжный и С. Н. Бобохов.

1075

Впоследствии статьи вышли отдельным изданием: Kennan G. Siberia and the Exile System. N. Y., 1891. 2 vols. Полный рус. перевод: Кеннан Дж. Сибирь и ссылка: Путевые заметки (1885–1886 гг.) / Пер. с англ. И. А. Богданова. СПб., 1999.

1076

4-й международный тюремный конгресс проходил в Петербурге с 4 по 12 июня 1890 г. В резолюциях конгресса был закреплен перечень мер поощрения заключенных, включавший в себя поощрения материальные (увеличение рациона питания и суммы расходов на личные нужды) и нравственные (разрешение на приобретение книг и других предметов такого рода). Был также разработан механизм дисциплинарного воздействия на заключенных, который строго регламентировал порядок наложения и исполнения дисциплинарных взысканий на определенный срок (см.: Ядринцев Н. М. С тюремного международного конгресса // Восточное обозрение (Иркутск). 1890. № 29; Международный тюремный конгресс в Санкт-Петербурге // Журнал гражданского и уголовного права. 1890. № 7. С. 95). Труды конгресса изданы в шести томах. В частном письме А. Ф. Кони очень скептически отзывался об этом конгрессе и выставке: «Я разделяю вполне ваше мнение по поводу гастрономического пикника, названного Тюремным конгрессом. И какие жалкие в научном (?) отношении результаты он дал! Я не жалею, что пришлось уклониться от участия в нем, находя тяжелым на пятом десятке участвовать во всем этом международном лицемерии и лишенной серьезного отношения к делу болтовне [людей], в среде которых, по выражению Тургенева, истинное человеколюбие и „не ночевало“» (Кони А. Ф. Собр. соч. М., 1969. Т. 8. С. 115).

1077

Речь идет о Е. Н. Ковальской.

1078

В действительности приказ (в обход закона) о разрешении применить телесное наказание (сто ударов розог) к политической заключенной Сигиде отдал приамурский генерал-губернатор А. Н. Корф.

1079

Ср.: «Но денег у нас не было, и это начало меня беспокоить. И вдруг, так же неожиданно, как и все прочее, и это важное дело решилось. На одном придворном балу я встретилась с гр. Н. П. Игнатьевым. „О чем заботитесь Вы теперь?“ — спросил он меня добродушно. „О детях ссыльнокаторжных, — отвечала я. — Мы начали дело, а теперь завязли, ни тпру, ни ну“. — „В чем же дело?“ — спросил он. Я рассказала все сначала. Это его заинтересовало. „Хотите ли, я дам Вам денег?“ — спросил он вдруг. „Конечно, хочу, но каким образом?“ — „А вот когда я был министром, я занялся судьбой административно ссыльных в Сибири, полагая обычным образом устроить, чтобы могли жить…“» ([Черновой набросок воспоминаний Е. А. Нарышкиной] // РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 1088. Л. 1).

1080

Публикацию текста обнаружить не удалось, сохранилась только машинописная копия (ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 4. Д. 319. Л. 61–70 об.), отрывок из которой был напечатан в «Вестнике Сахалинского музея». Текст написан в форме обращения к А. Ф. Кони с описанием ужасных условий сахалинской каторги и заканчивается следующим пассажем: «Таково мое мнение об организации сахалинской каторги и ссылки, основанное на ежедневном наблюдении в течение шестилетней службы моей на Сахалине. Ради правильной оценки вышеизложенного, что мною в рапортах и готовых отчетах по принадлежности докладывалось, считаю долгом доложить Вашему превосходительству, что я все время на Сахалине (с 1892 г.) получал от начальства одни порицания, много просто выговоров и строгих выговоров, что бывшим военным губернатором острова Сахалин и бывшим приамурским генерал-губернатором признавалось пребывание мое на Сахалине как служащего вредным и настойчиво требовалось от меня подачи прошения об отставке или перемещения с острова, на что я не согласился и просил уволить меня без прошения или отдать меня под суд за мои проступки» (Поддубский Л. В. Заметки о сахалинской каторге и ссылке // Вестник Сахалинского музея. Ежегодник Сахалинского областного краеведческого музея. Южно-Сахалинск, 2004. № 11. С. 158).

1081

Н. В. Муравьев.

1082

По свидетельству А. Ф. Кони, результатом деятельности Нарышкиной явилось открытие на Сахалине отделения Общества попечения о семьях ссыльнокаторжных, «начавшее заведовать призрением детей в трех приютах, рассчитанных на 120 душ. В 1903 году были выстроены новые приют и ясли на восемьдесят человек. Еще ранее на средства Общества был открыт на Сахалине Дом трудолюбия. В Доме работали от 50 до 150 человек, и при нем была учреждена вечерняя школа грамотности. Обществом попечения был задуман ряд коренных реформ положения семейств ссыльных на острове, составлены по этому поводу обстоятельные записки, и Нарышкиной было обещано внимательное и сочувственное отношение к намеченным в записке мерам при обсуждении последней в предположенном особом совещании министров. Но грянувшая война обратила все задуманное в этом отношении в ничто. Занятие Сахалина победоносными японцами и дальнейшая его уступка по Портсмутскому договору прекратили работу всех этих учреждений на острове, и дети были выселены японцами в Шанхай, а оттуда перевезены в Москву» (Кони А. Ф. Воспоминания о Чехове // Кони А. Ф. Собр. соч. М., 1969. Т. 7. С. 389). Перевозкой детей и размещением их вблизи Москвы занималась тоже Нарышкина (об этом она сообщает в письме к А. Ф. Кони: ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 2661 (2). Л. 38, 40).

Кони писал также, что Нарышкина «под влиянием вестей о расправе с несчастной Сигидой предприняла весьма решительные и настойчивые шаги, чтобы возбудить во властных сферах сознание необходимости отменить телесное наказание для сосланных в Сибирь женщин, и своим влиянием, просьбами и убеждениями дала несомненный толчок к последовавшему в 1893 году решению Государственного совета о такой отмене» (Кони А. Ф. Воспоминания о Чехове. С. 389).

1083

В первую очередь имеется в виду княжна М. М. Дондукова-Корсакова — член Дамского попечительного о тюрьмах комитета. В 1904 г. она добилась доступа в Шлиссельбургскую крепость к политическим арестантам, сблизилась с В. Фигнер, Н. Морозовым и др., месяцами жила в Шлиссельбурге, всячески стараясь облегчить участь заключенных.

1084

15 июля 1904 г. министр внутренних дел и шеф жандармов В. К. фон Плеве был убит в результате взрыва бомбы, брошенной эсером Е. С. Сазоновым.

1085

Аничков дворец — императорский дворец на набережной реки Фонтанки у Аничкова моста, построенный в 1740-е гг. архитекторами М. Земцовым и Б. Растрелли.

1086

Речь идет о ее первом муже герцоге Георгии Максимилиановиче Лейхтенбергском.

1087

Ошибка. Речь идет об усадьбе Знаменка в Петергофе, архитектором которой был Ф. Б. Растрелли. После приобретения усадьбы Николаем I в 1835 г. дворец был перестроен для великого князя Николая Николаевича, владевшего дворцом с 1856 г., а с 1877 г. стал принадлежать его брату, великому князю Петру Николаевичу.

1088

Вильгельм I Гогенцоллерн — германский император.

1089

Фридрих III Гогенцоллерн.

1090

Вильгельм II Гогенцоллерн.

1091

«Да здравствует Папа-король!» (ит.).

1092

Маргарита Савойская.

1093

Имеется в виду сын П. П. Гессе И. П. Гессе.

1094

Низье-Ансельм Филлипп.

1095

Речь идет о Королевской медицинской академии, основанной в Париже в 1820 г. С 1851 г. она именовалась Императорской медицинской академией. Ныне — Национальная медицинская академия.

1096

Сергей Георгиевич, герцог Лейхтенбергский, князь Романовский.

1097

Речь идет о княгине М. М. Голицыной.

1098

Речь идет о визите Петра I в 1717 г. во Францию, куда его сопровождал князь Б. И. Куракин.

1099

«…вдобавок все время заходит разговор о деньгах, это так неприятно!» (фр.).

1100

Первый заем у Франции был получен Россией в 1888 г., к 1900 г. сумма французских вложений в Россию достигала 7 миллиардов франков. Затем с 1901 г. по 1914 г. Россия получила еще 9 займов.

1101

«Да здравствует дама слева!» (фр.). Об этом эпизоде сообщает также генерал А. А. Мосолов (см.: Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб., 1992. С. 210).

1102

Визит в Париж не планировался, так как целью приема императорской четы были демонстрация военной силы Франции на военно-морских маневрах в Дюнкерке, сухопутных маневрах близ Реймса и заключение соглашения в Компьене.

1103

Легитимисты — сторонники прав Бурбонов, орлеанисты — сторонники младшей (Орлеанской) ветви династии Бурбонов, бонапартисты — сторонники прав потомков Наполеона I на французский престол.

1104

Императорская резиденция Николая II в польском городке Скерневицы Варшавской губернии, построенная в 1870 г.

1105

Речь идет о королеве Маргарите Савойской.

1106

Елена Владимировна, великая княжна, в августе 1902 г. вышла замуж за греческого принца Николая.

1107

Охотничий дом императора Николая II в польском местечке Спала Скерневицкого уезда Варшавской губернии (Беловежская пуща).

1108

Имеется в виду император Японии Муцухито.

1109

Виконт Синитиро Курино.

1110

Мощи Серафима Саровского при вскрытии могилы не были нетленными, как требовалось для канонизации.

1111

См. его мемуары о пребывании в России: Bompard M. Mon ambassade en Russie 1903–1908. P., 1937.

1112

Имеется в виду Г. Бомпар.

1113

Александр I Обренович, король Сербии, и его супруга, королева Драга, в результате заговора офицеров белградского гарнизона были зверски убиты.

1114

Имеются в виду принцессы Черногорские Милица Николаевна и Анастасия Николаевна.

1115

В мемуарах Вырубовой упоминаются четыре абиссинца, которые «дежурили у дверей покоев их величеств. Вся их обязанность состояла в том, чтобы открывать двери» (Танеева (Вырубова) А. А. Страницы моей жизни. М., 2000. С. 22).

1116

Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков.

1117

Речь идет о цесаревиче Алексее Николаевиче.

1118

С. О. Макаров был вице-адмиралом.

1119

31 марта 1904 г. в районе Порт-Артура подорвался на мине флагманский корабль первой Тихоокеанской эскадры броненосец «Петропавловск», в результате погибли 650 человек, в том числе командующий флотом вице-адмирал С. О. Макаров.

1120

Р. И. Кондратенко погиб позже Макарова — 2 декабря 1904 г.

1121

Квиринал — дворец в Риме, с 1871 г. официальная резиденция итальянских королей, с 1947 г. резиденция президента Итальянской республики.

1122

И. П. Каляев 4 февраля 1905 г. убил московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Великая княгиня Елизавета Федоровна посетила его в Бутырской тюрьме и, простив его, подарила ему икону.

1123

Елена Николаевна, принцесса Черногорская, — итальянская королева.

1124

Имеются в виду приюты для детей ссыльно-каторжных: Александровский, Тымовский и Корсаковский.

1125

Речь идет о мирном договоре с Японией, подписанном 23 августа (5 сентября) 1905 г. в Портсмуте (США), по которому Япония получала южную часть острова Сахалин, Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, а также приобретала права на рыбную ловлю вдоль русских берегов, но не получила требуемой от России контрибуции. Россия также сохранила право свободного мореплавания в проливе Лаперуза.

1126

Титул графа С. Ю. Витте получил в 1905 г. за успешное подписание Портсмутского мирного договора.

1127

Ср.: Танеева (Вырубова) А. А. Указ. соч. С. 39.

1128

Имеются в виду изданные 24 ноября 1905 г. Временные правила о повременных (то есть периодических. — Е. Д.) изданиях, которые отменяли «предварительную как общую, так и духовную цензуры» газет и журналов.

1129

А. А. Танеева вышла замуж за А. В. Вырубова в 1907 г., но через год разошлась с ним.

1130

Имеется в виду В. В. Вырубов.

1131

В 1910 г. Вырубов женился на М. А. Киреевой, у них родились две дочери — Мария и Ольга.

1132

По-видимому, ошибка произошла при переводе на немецкий язык. Речь идет о подавлении вооруженных выступлений латышских крестьян против немецких баронов в 1906 г. в Лифляндии. Об Орлове и о карательной экспедиции 1906 г. вспоминает А. А. Игнатьев: «Когда же в 1906 году мои на вид добродушные товарищи по офицерскому собранию, получив право выносить смертные приговоры крестьянам-латышам, приводили их в исполнение в усадьбах баронов-помещиков, я понял, что враги внутренние упоминались не случайно, что воспитание солдат было рассчитано на то, чтобы обратить миллионную русскую армию мирного времени на выполнение полицейских и палаческих обязанностей. Мой друг Назимов не вынес карательной экспедиции и застрелился» (Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М., 1986. С. 135).

1133

желанным гостем (лат.).

1134

Имеется в виду пристрастие к кокаину.

1135

12 августа 1906 г. террористы под видом просителей пришли на прием к П. А. Столыпину на его дачу на Аптекарском острове и бросили в него портфель с бомбой. В результате взрыва погибло 26 человек.

1136

М. М. Голицына скончалась 8 апреля 1910 г.

1137

Брат Е. А. Нарышкиной князь Ф. А. Куракин писал ей 17 апреля 1910 г.: «…я вчера прочел в газетах о твоем назначении гофмейстериною, чему я за тебя очень радуюсь и надеюсь, что силы и здоровье надолго тебе позволят исполнять эти обязанности, что, впрочем, ты уже давно делала de facto» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 642. Л. 9–9 об.)

1138

Муж Ксении Александровны — великий князь Александр Михайлович, муж Ольги Александровны — принц Петр Александрович Ольденбургский.

1139

Впоследствии в эмиграции в разговоре с князем Ф. Ф. Юсуповым Е. А. Нарышкина утверждала: «С Григорием я не встречалась, видела его мимоходом, кажется, Герард мне указал на него в Федоровском соборе. Иногда мне представляется, что за всеми его озорствами была не только искренность, но и некая мужицкая правда» (Татищев Н. Д. Воспоминание о Царском Селе // Русская мысль. 1970. 24 сент. № 2809. С. 6). Ее внук, граф Н. Д. Татищев, вспоминал: «В последний год перед потопом мы с сестрой жили в Царском Селе у Е. А. Нарышкиной. За обедом у нее собирались гости, люди разговорчивые, веселые, большей частью пожилые. Это были сановники новой формации, карьеристы, министры или кандидаты в министры. Бывали и вельможи из знатных родов, члены Яхт-клуба, тоже весельчаки, но эти не интересовались государственной карьерой и щеголяли своим либерализмом. Гости собирались не все сразу, одновременно приходило не более двух или трех. В первой категории, среди новых сановников, бывали и молодые архиереи. Всех гостей объединяло одно свойство — вкус к шуткам. Веселье было подозрительное, не вполне искреннее, часто ироническое. Сестра и я прислушивались к их остротам. Нам казалось, что некоторые из гостей стараются прикрыть смехом какую-то неловкость, будто стыдясь своего привилегированного положения, не оправданного заслугами. Они как бы недоумевали перед неожиданностью успеха и не верили в прочность своего положения. Сестра называла это общество „Смешливый ад“. Это определение она заимствовала из жития какого-то святого, где оно относится к римской или цареградской аристократии первых веков христианства. О Распутине за обедами не упоминалось ни прямо, ни косвенно. Сама Елизавета Алексеевна его никогда не видала, а те из гостей, которые к нему ходили, о нем не рассказывали» (Татищев Н. Д. В дальнюю дорогу. Париж, 1973. С. 60).

1140

Чтобы изменить отношение Нарышкиной к Распутину, императрица действовала через Вырубову, о чем сообщала императору 17 сентября 1915 г.: «У Ани был длинный разговор с m-me Зизи о нашем Друге [Распутине] и Орлове, и многое ей объяснила. <…> Она опять с ней повидается и многое разъяснит старушке, так как она нам абсолютно предана и может быть полезной, если она будет правильно смотреть на вещи. Я ей объяснила на днях еще несколько других вещей, за что она была очень благодарна» (Письма императрицы Александры Федоровны к императору Николаю II / Пер. с англ. В. Д. Набокова. Берлин, 1922. Т. 1. С. 251).

1141

Неточность: В. Ф. Джунковский, который имеется в виду, был московским губернатором в 1905–1913 гг., а с 1913 г. он занимал пост командира Отдельного корпуса жандармов и товарища министра внутренних дел. При личной встрече 1 июня 1915 г. он передал Николаю II записку с собранными материалами о Распутине, а 15 августа был отставлен от должности (см.: Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2. С. 569, 633).

1142

Великие княжны: Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия.

1143

Речь идет об О. Б. Столыпиной.

1144

Князь М. А. Куракин и княгиня Т. Г. Куракина.

1145

Имеются в виду Федор Федорович Трепов (младший) и его жена Елизавета Сергеевна.

1146

Речь идет о 1 сентября 1911 г.

1147

Татьяна Николаевна, великая княжна.

1148

Д. Г. Богров.

1149

Князь Ю. И. Трубецкой.

1150

Дворец в Ливадии из белого мрамора в итальянском стиле, созданный по проекту архитектора Н. П. Краснова в 1911 г.

1151

Елизавета, королева Румынии.

1152

Имеются в виду Элеонора, великая герцогиня Гессенская, вторая супруга герцога Эрнста-Людвига, а также Георг Донатус, наследный великий герцог Гессенский и Рейнский, и Людвиг, принц Гессенский и Рейнский.

1153

Речь идет о великой княгине Елизавете Федоровне, супруге великого князя Сергея Александровича.

1154

Имеется в виду М. М. Тучкова.

1155

Имеется в виду М. М. Нарышкин.

1156

Речь идет о маневрах 1837 г. в честь 25-летия битвы под Бородином.

1157

Григорий IV.

1158

Речь идет об Успенском соборе, построенном в 1158–1160 гг. и расписанном в XV в. Андреем Рублевым и Даниилом Чёрным.

1159

В описываемое время — архиепископ Ярославский и Ростовский.

1160

Караимы — тюркская (или тюркоязычная) народность, исповедующая караизм, очень близкий по характеру иудаизму. В основном живут в Крыму, Литве и ряде городов Западной Украины.

1161

Имеются в виду О. И. Одоевская-Маслова и Н. Н. Одоевский-Маслов.

1162

Тройственный союз — военно-политический союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, сложившийся в 1879–1882 гг. и направленный против Франции и России.

1163

Греко-католическая церковь в Румынии возникла в результате унии 1700 г., она сохраняет византийскую литургическую традицию и греческий язык в богослужении, однако признает власть папы римского и католическую догматику.

1164

Имеется в виду румынский король Кароль I.

1165

Присоединение Бессарабии к России стало итогом Русско-турецкой войны 1806–1812 гг., что было зафиксировано Бухарестским мирным договором 8 мая 1812 г.

1166

17 мая 1912 г. в честь празднования столетия присоединения Бессарабии к России состоялись освящение места и закладка первого камня памятника Александру I в Кишиневе. Сам памятник, созданный скульптором Л. А. Ксименесом, был открыт 3 июня 1914 г., а в 1918 г. разрушен румынскими властями.

1167

Битва народов под Лейпцигом — крупное сражение, произошедшее 16–19 октября 1813 г. на территории Саксонии, в котором Наполеон потерпел поражение от союзных армий России, Австрии, Пруссии и Швеции.

1168

Фридрих Август III. В октябре 1913 г. он принял участие в праздновании 100-летия битвы под Лейпцигом и присутствовал при освящении памятника.

1169

Австрийский эрцгерцог Франц-Фердинанд был убит в Сараеве 28 июня 1914 г. Это послужило поводом к началу Первой мировой войны.

1170

Во время войны лояльность поляков была важна для России, и когда польские депутаты Думы заявили о верности России, 1 августа 1914 г. верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич обнародовал манифест, в котором говорилось о воссоединении польского народа «воедино под скипетром русского царя» и содержался призыв к возрождению Польши «в своей вере, языке и самоуправлении» (цит. по: Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж, 1930. С. 214).

1171

Речь идет о княжне В. И. Гедройц.

1172

Заговорщики хотели заставить Николая II отречься от престола, отправить императрицу в монастырь и предложить корону великому князю Николаю Николаевичу, о чем вспоминал начальник дворцовой охраны генерал А. И. Спиридович (см.: Спиридович. А. И. Великая война и Февральская революция 1914–1917. Нью-Йорк, 1962. Кн. 3. С. 14–17).

1173

Королевское поместье в графстве Норфолк в Англии.

1174

«Союз русского народа» — националистическая монархическая политическая организация, созданная в ноябре 1905 г. в Петербурге под председательством А. И. Дубровина. После Февральской революции 1917 г. деятельность ее была запрещена.

1175

Ср.: «Руководители „Союза“ вводили в заблуждение и самого государя. Так, однажды, на докладе Родзянко по поводу его указаний на растущее недовольство в народных массах, государь ему сказал: „Это не верно. У меня ведь тоже есть своя осведомленность“, — и, указав на лежащую у него на столе объемистую пачку бумаг, прибавил: — „Вот выражения народных чувств, мною ежедневно получаемые: в них высказывается любовь к царю“» (Гурко В. И. Царь и царица. Париж, 1927. С. 56–57).

1176

Имеется в виду В. Н. Воейков.

1177

Великая княгиня Елизавета Федоровна.

1178

Великий князь Дмитрий Павлович.

1179

В 1926 г. князь Ф. Ф. Юсупов расспрашивал Е. А. Нарышкину об отношении к нему императрицы после убийства Распутина. Внук Нарышкиной записал их беседу: «Весной 1926 года в Париже Елизавета Алексеевна Нарышкина попросила меня присутствовать при ее разговоре с Феликсом Юсуповым. <…>. Елизавета Алексеевна сказала Юсупову:

— Я попросила моего внука присутствовать при нашем разговоре. В дискретности Николая вы можете быть уверены — он никому не скажет ни слова об этом. Из вашего письма я не совсем поняла, о чем вы хотите меня спросить?

— Мне очень важно знать — кроме вас, никто этого сказать не может — простила ли меня императрица Александра Федоровна, вернее, поняла ли она те мотивы, которые руководили мной в трагедии с Григорием Распутиным? Или она до конца проклинала меня? Или она и ее близкие поняли, что я тогда действовал исключительно из патриотических побуждений? Ведь, кроме всего прочего, для самого Григория лучше оказалось, что так сразу все закончилось. Проживи он еще два с половиной месяца до революции, что бы было? Сперва крепость, издевательства, потом, после Октября, мучили бы, всячески оттягивая смерть?

— Насколько я помню, в те тяжелые дни никто вас не проклинал и о вашем поступке не говорили, во всяком случае, не при мне. Императрица так была подавлена всем, что свалилось на нее после 16 декабря, что как бы замкнулась в себе и, вероятно, большую часть времени проводила в молитвах. Когда же начались грозные волнения и от нее стали требовать каких-то энергичных решений, — она временно перестала понимать серьезность того, что вокруг происходило. Потом заболели дети. И вдруг, как гром с неба, она узнала об отречении. Ощущала ли она вашу ответственность за все, что произошло, не могу ничего сказать. Думаю, что в эти первые месяцы она стала постепенно осознавать себя искупительной жертвой, нужной для таинственного Высшего предначертания. Она иногда говорила, что заточение, издевательства над ее семьей и Аней Вырубовой послужат для будущего спасения и величия России. На вопрос одной из дочерей, почему все так произошло, она ответила двумя словами: „Божья воля“.

— Не можете ли вы сказать подробнее, в чем заключалась эта внутренняя перемена? И что еще говорилось о событиях в Александровском дворце?

— Никто об этом не говорил. Все привыкли смотреть на все глазами императрицы. Как вы знаете, она всех невольно подавляла, невольно гипнотизировала своей волей, своей idée fixe… У нее были две навязчивые идеи, которые сводились к одному. Во-первых, она считала, что Бог послал ее в Россию помочь государю, ее праведному, но слабовольному супругу. Если бы она оказалась около него в вагоне на станции Дно, она внушила бы ему не отрекаться. И та ужасная бумага не была бы подписана. Так, когда-то она настояла, чтобы после манифеста 1905 года в молитвах о государе сохранилось бы наименование „самодержавнейший“. Он был власть, она была силой. Без силы никакая власть не может удержаться, особенно в той, тогдашней России, где накопилось столько нечисти, где темные силы ненавидят православие, совершают убийства из-за угла и изливают потоки лжи и клеветы на лучших преданнейших царю людей.

Тут Елизавета Алексеевна остановилась, вероятно, подумав, что ее слушатель сможет принять последние слова на свой счет. Но он, немного помолчав, спросил только, о какой второй навязчивой идее она недоговорила.

— Да, может быть, это не совсем еще ясно. Если первая идея касалась государя, то вторая относилась к ее сыну, цесаревичу Алексею. Этой весной ей иногда казалось, что не все кончено для Алексея, что ему, Божьим произволением и согласно предсказанию известного лица, еще предстоит счастливое царствование и великая слава. Надо знать, что жизнь в Александровском дворце текла довольно спокойно, своим чередом. По вечерам кто-нибудь читал вслух Чехова. Девочки очень смеялись над „Свадьбой с генералом“, а я думала, что в этих рассказах уже чувствуется революция: разночинцы начали захватывать места культурных людей на руководящих постах. Уже давно все стало разлагаться, и сама церковь ничего не могла поделать. Государыня считала, что Господь Бог предназначил ее, а также ее сестру, смиренную монахиню Елизавету Федоровну, послужить для спасения России и даже, может быть, для всего христианского мира. Высшая евангельская правда открылась для обеих сестер в православии, а не в лютеранстве, в котором они родились и были воспитаны. И может быть, через них свет православия проникнет в Англию, Америку и даже в Азию. Об этом нашептывал не Григорий, а кто-то другой, может быть, доктор Бадмаев. В тибетских монастырях будто бы об этом знают и ждут. Это произойдет в следующем поколении. Никакое отречение помешать не может, все в руках Божиих. В молитве — не в спиритизме — Александра Федоровна общалась с душой Григория, принявшего за них мученическую смерть, и тогда ей казалось, что она получает поддержку и „покров угрюмой нощи“ временами исчезает. И что Григорий, как и прежде, не оставляет своими попечениями наследника, который без той защиты не смог бы прожить ни одного дня.

— Думаете ли вы, — спросил Юсупов, — что государыня в какой-то степени страдала психическим расстройством, душевной болезнью?

— Я этого не думаю, ни сейчас, ни раньше никогда так не думала. Она была очень умна. Будучи женщиной наблюдательной, она, начиная с 1915 года, понимала, что армия не та, что была раньше. В результате страшных потерь на полях сражений дух армии пошатнулся еще до революции и „Приказа № 1“. Об этом она писала в Могилев: „Убит преображенец Амбразанцев и многие из лучших, на кого мы раньше могли опираться“. Я только думаю, что когда ум человека в течение многих лет направлен только в одну точку и настойчиво принимает за истину то, что большинству людей кажется фантазией, то тут происходит опасность некоторой неуравновешенности. Всякий знает, что упрямство — опасное свойство, и от него особенно трудно избавиться, когда одна фантазия сменяется другой, подобной прежней. В том случае, о котором мы говорим, настойчивый упор был связан с некоторой романтической фантастикой. Настоящая религиозность православия, на мой взгляд, не фантастична, она скорей зиждется на здравом смысле, что видно из Священного Писания и из житий Святых. Кто-то указал ей на то, что в наши святцы включен Будда, под именем царевича Иосафата, то есть Бодисатвы; об этом она говорила еще до войны. Также говорила и писала всем, кому доверяла, писала даже в Англию, о том, что русский крестьянин обладает силой мистической религиозности. В этом, как ни странно, она совпадала с мнением Толстого. Многие видят в этом истину, недоступную ученым богословам. Но, конечно, ничего преувеличивать не следует. С Григорием я не встречалась, видела его мимоходом, кажется, Герард мне указал на него в Федоровском соборе. Иногда мне представляется, что за всеми его озорствами была не только искренность, но и некая мужицкая правда. Когда императрица не хотела видеть у себя какого-нибудь архиерея, или министра, или светскую даму, она объясняла свое нежелание так: „Что понимает он или она в крестьянском православии?“ Думаю, что это могло бы отнестись и к вам, особенно после той трагедии, о которой вы пришли говорить. Так вот, я думаю, я ответила на ваш вопрос, как относилась к вам императрица. А тебя, Кот, попрошу ничего об этом не рассказывать, пока не пройдет сорок лет после моей смерти (она умерла в следующем году, немного не дожив до 90 лет). Ничего особенно нового и интересного для истории во всем этом нет, но все же прошу до поры до времени держать это в тайне» (Татищев Н. Д. Воспоминание о Царском Селе // Русская мысль. 1970. № 2809. 24 сент. С. 6).

1180

Публикация дневника Е. А. Нарышкиной за период с 1/14 января по 14/27 августа 1917 г., осуществленная П. Н. Милюковым под заглавием «С царской семьей под арестом. Дневник обер-гофмейстерины Е. А. Нарышкиной», воспроизведена в приложении I к настоящей книге.

1181

Даты указаны по старому стилю.

1182

Речь идет о Временном комитете Государственной думы, созданном 27 февраля (12 марта) 1917 г., который 2 марта 1917 г. по соглашению с Петроградским Советом сформировал Временное правительство. Комитет действовал до 6 (19 октября) 1917 г.

1183

Фрагмент, начинающийся со слов: «События развиваются…», в дневнике Е. А. Нарышкиной помечен 28 февраля / 13 марта.

1184

Князь А. П. Щербатов писал, что Н. Г. Бюнтинг «в самом начале революции был не просто убит коммунистами, а варварски разорван на части» (Щербатов А. П. Право на прошлое. М., 2005. С. 62).

1185

О гибели Б. Л. Вяземского пишет в дневнике княгиня Е. К. Кантакузина: «22 августа. <…> Гиша [С. М. Кантакузин] приехал с фронта и привез ужасное известие о страшной смерти князя Бориса Вяземского. Он остался в своем имении с молодой женой Лили (в девичестве графиней Шереметевой) и старенькой матерью. Там в Лотарево (Тамбовская губерния) у них был небольшой конный завод. Озверевшие крестьяне, все поголовно пьяные, волокли его до станции Грязи, долго истязали и затем убили. Невероятно, но мать и жена спаслись, хотя не знаю, как старой женщине удастся пережить случившееся — ведь ее старший сын тоже был убит во время восстания в Петрограде» (Кантакузин-Сперанский М. С. Сага о Кантакузиных-Сперанских, написанная князем Михаилом Кантакузиным, графом Сперанским. М., 2004. С. 294).

1186

У Милюкова: «3 марта».

1187

Речь идет о борьбе партий во время Великой французской революции 1789–1794 гг. жирондисты (умеренные республиканцы), в отличие от якобинцев, выступали против террора. Большая часть жирондистов была казнена.

1188

5 марта 1917 г. Петроградский Совет рабочих и крестьянских депутатов назначил похороны жертв Февральской революции на Дворцовой площади 10 марта, но затем местом захоронения было определено Марсово поле, и похороны состоялись 23 марта 1917 г.

1189

Баронесса С. К. Буксгевден.

1190

События, описываемые в этом абзаце, начиная со слов: «Переехали в Царское Село…», помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 7/20 марта 1917 г.

1191

Ср.: «Генерал Корнилов сообщил графу Бенкендорфу, что все те, кто пожелает остаться с императрицей, тоже будут считаться заключенными. Те же, кто предпочтет остаться на свободе, должны будут покинуть дворец в течение 24 часов. Бенкендорф, Нарышкина, Шнейдер, Жильяр и я без колебаний согласились подвергнуться аресту вместе с императрицей. Так же поступила и графиня Гендрикова, вернувшаяся из Крыма на следующий день. На несколько дней остался Апраксин» (Буксгевден С. К. Венценосная мученица. М., 2007. С. 422).

1192

Согласно режиму пребывания семьи бывшего императора Николая II под арестом, который был установлен сначала командующим Петроградским военным округом генералом Л. Г. Корниловым, а затем подтвержден инструкцией министра юстиции Временного правительства А. Ф. Керенского, вся переписка арестованных подлежала проверке, которую осуществлял комендант Александровского дворца (сначала П. П. Коцебу, затем П. И. Коровиченко).

1193

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «Сегодня прибыл император»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 9/22 марта 1917 г.

1194

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «Я описала императору начало революции»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 10/23 марта 1917 г.

1195

Ср. в воспоминаниях графини М. Э. Клейнмихель, со слов графа П. К. Бенкендорфа: «Когда Гучков был назначен военным министром, он взял Коцебу к себе в качестве адъютанта. Это был светский, воспитанный человек, который, как я могу засвидетельствовать, делал все от него зависящее, чтобы облегчить положение царской семьи. Он выказывал настоящее свое глубокое почтение перед императором, которого, несмотря на запрещение, он называл „Ваше Величество“. Коцебу был прекрасным музыкантом, принимал участие во всех наших маленьких музыкальных собраниях, устраиваемых у впоследствии подвергшейся аресту Нарышкиной. На этих собраниях всегда присутствовал государь с великими княжнами, императрица, часто болевшая, бывала редко, но иногда играла с Коцебу в 4 руки. Коцебу часто приносил книги, конфеты, фрукты. Но Керенский, узнавши об этом, заменил его вскоре другим офицером, и несколько дней спустя бедный Коцебу был арестован и должен был за свое человеческое отношение заплатить долговременным сидением в тюрьме» (Клейнмихель М. Э. Из потонувшего мира. Мемуары. Берлин, б.г. С. 221–222).

1196

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «…делегат Временного правительства Коцебу»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 14/27 марта 1917 г.

1197

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «Сегодня неделя, как мы арестованы»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 15/28 марта 1917 г.

1198

В. Н. Воейков был арестован, и должность коменданта сначала выполнял штаб-ротмистр П. П. Коцебу (младший брат А. П. Коцебу), затем его сменил близкий к Керенскому полковник П. А. Коровиченко.

1199

Протоиерей А. И. Беляев (см.: Беляев А. И. Дневник протоиерея А. И. Беляева, настоятеля Феодоровского собора в Царском Селе // Исторический архив. 1993. № 1. С. 20–44.)

1200

Ср.: «Полковник Коровиченко был умным и образованным человеком, юристом по профессии, который в самом начале войны пошел в действующую армию. Коровиченко был социалистом и приобрел себе репутацию защитника политических заключенных. Он глубоко ненавидел монархию и потому считал своим долгом при каждом удобном случае развивать республиканские идеи, стараясь объяснить заключенным значимость нового режима. Поддержка Керенского придавала ему уверенность в себе и возвышала его в глазах солдат, благодаря чему полковник умел обуздать своих подчиненных в самые взрывоопасные моменты. Коровиченко был человеком настроения, что заставляло его подчас вводить совершенно несуразные ограничения, причинявшие заключенным массу неудобств. В другое время он казался совершенно разумным человеком. Когда Коровиченко (который в конце концов был убит своими собственными солдатами во время военной экспедиции в Туркестан) перевели на более высокую должность, его место занял полковник Кобылинский — командир царскосельского гарнизона с самого начала революции — он был куда добрее Коровиченко» (Буксгевден С. К. Указ. соч. С. 456–457).

1201

Ср.: «Восьмого апреля, спустя пять дней после своего первого визита, Керенский вновь приехал во дворец. Он послал за госпожой Нарышкиной и, задав ей несколько вопросов, сообщил, что на данный момент необходимо отделить императрицу от императора. <…> Но Нарышкина убедила его не делать этого, указав на то, что было бы жестоко разлучать больных детей с матерью. В конце концов Керенский согласился оставить императрицу наверху с детьми, а императора перевести на другой этаж. Их величества могли встречаться лишь дважды в день за едой» (Буксгевден С. К. Указ. соч. С. 438). Граф П. К. Бенкендорф также отмечает, что наиболее важные переговоры о судьбе императрицы Керенский вел именно с Нарышкиной: «27 марта во время литургии Керенский прибыл во дворец. Сначала он послал за мадам Нарышкиной и сообщил, что после окончания богослужения желал бы поговорить с Николаем Александровичем. Он сказал мадам Нарышкиной, что растущие волнения охватили город и что экстремистские партии требуют заключения императора в крепость, дабы оградить его от влияния императрицы, которая, по их мнению, является главой контрреволюционного движения. Керенский сказал, что желал бы уладить дело, но для этого необходимо изолировать императрицу от императора и детей и перевести ее в другое крыло дворца так, чтобы все общение между ними было прервано и они могли встречаться только на церковной службе и за едой, в присутствии охраны. Мадам Нарышкина отвечала, что если кто и может быть отделен от детей, так это император, поскольку было бы жестоко не позволить матери ухаживать за больными детьми. Керенский согласился с этим и просил мадам Нарышкину помочь ему убедить их величества принять этот план, что они не должны встречаться, за исключением установленных часов <…> и было решено, что его величество должен остаться в своих покоях, императрица — в своих, и они будут встречаться только за едой в присутствии детей, никогда наедине, и что их дети, когда выздоровеют, смогут приходить и к матери, и к отцу» (Benckendorff P. Last days at Tsarskoe Selo. L., 1927. P. 65–66).

1202

Ср.: «Мадам Вырубова, хотя уже выздоровела от кори, когда услышала о прибытии Керенского во дворец, легла в постель. Она имела глупость до последнего момента хранить все свои бумаги, которые она в этот последний момент жгла в камине. Было полно пепла от сожженной бумаги. Это очень ей повредило. Сначала она отказалась впустить министра, но он настоял на своем. Справившись о ее здоровье, он сказал ей, не ожидая ответа, чтобы она оделась, взяла необходимые вещи и следовала за ним в город» (Benckendorff P. Op. cit. P. 57). Вырубова пыталась сохранить часть бумаг, среди которых были письма императрицы и Распутина, но ее приятельница Лили Ден, после того как их с Вырубовой арестовали и поместили в камеру предварительного заключения, заставила Вырубову уничтожить все остававшиеся у нее документы: «Анна тотчас достала бумаги, но возникло затруднение, как их лучше уничтожить. Сжечь их было невозможно: у нас не было печки, поэтому я решила разорвать письма на мелкие клочки и спустить их в туалет, которым нам разрешили воспользоваться. Таким образом я уничтожила то, что могло бы считаться компрометирующими документами» (Dehn L. The real Tsaritsa. Close friend of the Late Empress of Russia. L., 1922. P. 219).

1203

Здесь и далее даты указаны по новому стилю. Соответствует в дневнике дате 7/20 апреля.

1204

Графиня А. В. Гендрикова и баронесса С. К. Буксгевден.

1205

В 1926 г. в разговоре с князем Ф. Ф. Юсуповым, сообщая ему подробности событий весны 1917 г., Нарышкина поясняет свою позицию: «Надо знать, что жизнь в Александровском дворце текла довольно спокойно, своим чередом. По вечерам кто-нибудь читал вслух Чехова. Девочки очень смеялись над „Свадьбой с генералом“, а я думала, что в этих рассказах уже чувствуется революция: разночинцы начали захватывать места культурных людей на руководящих постах. Уже давно все стало разлагаться, и сама церковь ничего не могла поделать» (Татищев Н. А. Воспоминание о Царском Селе).

1206

Описываемые события происходили 12/25 апреля.

1207

Так в венском издании: запись за 17 апреля помещена между записями за 26 и 27 апреля. Она соответствует записи в дневнике 17/30 апреля.

Здесь и далее даты указаны по старому стилю.

1208

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «Затем я написала Керенскому…»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 9/22 мая 1917 г.

1209

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «Когда император услышал, что я уезжаю…»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 12/25 мая 1917 г.

1210

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «На следующее утро…»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 12/25 мая 1917 г.

1211

Дата указана по старому стилю и соответствует 18/31 июля.

1212

И. М. Харитонов.

1213

Великий князь Михаил Александрович.

1214

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «Отъезд был назначен на полночь»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 1/14 августа 1917 г.

1215

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «Накануне вечером…»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 29 июля / 11 августа 1917 г.

1216

События, описываемые в этом абзаце (начиная со слов: «На следующий день…»), помечены в дневнике Е. А. Нарышкиной 1/14 августа 1917 г.

1217

П. Н. Милюков использует cвой вариант транскрипции фамилии.

1218

Ошибка П. Н. Милюкова: княгиня Голицына скончалась 8 апреля 1910 г.

1219

Имеются в виду граф П. К. Бенкендорф, его жена — Мария Сергеевна и ее сын от первого брака — князь Василий Александрович Долгоруков (Валя).

1220

Великий князь Николай Михайлович как участник великокняжеской оппозиции Николаю II (он подписал коллективное письмо в защиту великого князя Дмитрия Павловича, одного из убийц Распутина) 31 декабря 1916 г. получил приказание немедленно выехать на два месяца в свое имение Грушевка Екатеринославской губернии.

1221

Протопопов с 1914 г. являлся товарищем (т. е. заместителем) председателя Думы. Но после назначения его министром внутренних дел Дума стала относиться к нему резко враждебно.

1222

На новогоднем приеме в Зимнем дворце 1 января 1917 г. М. В. Родзянко отказался пожать протянутую руку А. Д. Протопопова.

1223

Князь Н. Д. Голицын.

1224

А. А. Козен, сестра Е. А. Нарышкиной.

1225

Сын румынского короля Фердинанда I, впоследствии король Румынии Кароль II. Он приезжал свататься к великой княжне Ольге — дочери императора Николая II.

1226

Великий князь Михаил Александрович.

1227

Речь идет о предполагаемой женитьбе румынского принца Кароля на великой княжне Ольге Николаевне.

1228

кружок (фр.).

1229

А. Ф. Трепов.

1230

Великая княжна Татьяна Николаевна.

1231

И. Ф. Хэпгуд была знакома с Е. А. Нарышкиной и долгое время состояла с ней в переписке, сохранилось ее письмо от 1908 г. из Нью-Йорка, где она просила Нарышкину достать ей такой же молитвенник, какой был у императора и императрицы (см.: РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 280. Л. 1).

1232

Возможно, имеется в виду Александр Владимирович Григорьев — почетный гражданин, товарищ председателя окружного комитета Императорского человеколюбивого общества.

1233

Речь идет об Императорском патриотическом обществе, членом Совета которого была Е. А. Нарышкина, а главой — императрица Александра Федоровна.

1234

М. А. Беляев.

1235

А. В. Балашова.

1236

Правильно — Бойсман.

1237

В конце января 1917 г. В. В. Бойсман был назначен таврическим губернатором.

1238

Правильно — Кантакузина.

1239

Ю. С. Карцов.

1240

То есть кто-то из двоюродных братьев Е. А. Нарышкиной, князья Борис Александрович или Анатолий Александрович, и их дети.

1241

Графиня В. А. Татищева.

1242

Имеется в виду Н. С. Брасова, морганатическая жена великого князя Михаила Александровича (cм.: Кроуфорд Р. и Д. Михаил и Наталья: Жизнь и любовь последнего русского императора. М., 2008).

1243

Великая княгиня Мария Павловна (старшая).

1244

Между императрицей Александрой Федоровной и великой княгиней Марией Павловной к 1917 г. сложились враждебные отношения (см.: Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб., 1992. С. 126, 135, 150). Последняя предлагала М. В. Родзянко устранить императрицу (см.: Родзянко М. В. Крушение империи. М., 2002. С. 210).

1245

Великого князя Михаила Александровича подозревали в заговоре с целью захвата власти (см.: Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович. М., 2008. С. 306, 314–316; Кроуфорд Р. и Д. Указ. соч. С. 375–376).

1246

5–11 января 1917 г. 12-я русская армия под командованием генерала Радко Дмитриева предприняла наступление под Ригой, но, несмотря на численное превосходство, овладела лишь небольшой территорией, которую немцы отбили уже 12–13 января. Русские войска потеряли в этой операции 20 тысяч человек.

1247

Речь идет о Петроградской конференции союзных держав (Великобритании, Франции и Италии), которая проходила с 1 по 21 февраля 1917 г. 3 февраля иностранные участники конференции были приглашены Николаем II на торжественный обед в Александровском дворце Царского Села.

1248

«Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» (англ.). Этот антивоенный роман Уэллса был опубликован в 1916 г.

1249

Опера французского композитора Жюля Массне «Манон» (1884).

1250

Имеются в виду В. А. и Д. Н. Татищевы.

1251

Е. А. Нарышкина в это время разбирала бумаги своей бабушки — княгини А. А. Голицыной.

1252

Дочери императора Николая II и императрицы Александры Федоровны: Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия.

1253

Цесаревич Алексей Николаевич.

1254

самым желанным лицом (лат.).

1255

Речь идет о государственном секретаре (в 1911–1917 гг.) С. Е. Крыжановском, который в феврале 1917 г. предложил генералу П. Г. Курлову занять пост товарища министра внутренних дел и командира Отдельного корпуса жандармов (его занимал зять Нарышкиной — граф Д. Н. Татищев), но Курлов отказался. Курлов вспоминал: «Председатель Совета министров князь Голицын, занимавший этот пост около полутора месяцев и совершенно к нему не подготовленный при новых условиях государственной жизни, предложил С. Е. Крыжановскому пост министра внутренних дел, и на его замечание, что министром состоит А. Д. Протопопов, получил ответ, что Протопопов уже уволен от должности и находится в Мариинском дворце в совершенно расстроенном состоянии. На это С. Е. Крыжановский сказал: „Я не считаю себя вправе отказаться в настоящую минуту от вашего предложения, но ставлю непременным условием, чтобы генерал Курлов был одновременно назначен товарищем министра внутренних дел и командиром Отдельного корпуса жандармов и чтобы в его руках была сосредоточена высшая командная власть над расположенными в столице войсками“» (Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1992. С. 8–11). (См. также: Крыжановский С. Е. Воспоминания. СПб., 2008.)

1256

Имеется в виду Д. Н. Татищев.

1257

Речь идет об Особом Петроградском комитете е.и.в. великой княжны Ольги Николаевны для помощи семьям воинов (1914–1917).

1258

Н. К. Кульчицкий.

1259

Имеется в виду Э. Б. Кригер-Войновский.

1260

А. А. Козен.

1261

Речь идет о должности шефа Отдельного корпуса жандармов, которую Д. Н. Татищев получил в 1915 г. по протекции Е. А. Нарышкиной, о чем свидетельствуют показания товарища министра внутренних дел С. П. Белецкого: «На вакантную должность командира корпуса, после ухода ген. Джунковского в действующую армию, выдвигалась дворцовым комендантом кандидатура начальника штаба, ген. Никольского, но назначение это не могло состояться, потому что министр, считаясь с просьбой статс-дамы Нарышкиной, близкой к семье государя, обещал эту должность ее зятю, ярославскому губернатору графу Татищеву, служившему в военной службе, который и был назначен с переименованием в генерал-майоры» (цит. по: Падение царского режима: Стенографические отчеты допросов. М.; Л. 1925. Т. 4. С. 133).

1262

См.: Откровенные рассказы странника своему духовному отцу / Издание игумена Паисия, настоятеля Михайло-Архангельского Черемисского мужского монастыря. Казань, 1881. Автор неизвестен.

1263

Либо Анна Ильинична, урожденная княжна Чавчавадзе, жена А. И. Воронцова-Дашкова, либо ее свекровь Елизавета Андреевна.

1264

Неясно, кто имеется в виду.

1265

Внуки Е. А. Нарышкиной — К. К. Нарышкин и Н. Д. Татищев.

1266

У графини М. С. Бенкендорф не было сына с инициалами С. А., ее сыновей звали Василий и Александр (старший).

1267

В переписке императрицы Александры Федоровны с императором Николаем II упоминается письмо, которое Е. П. Васильчикова отправила императрице в декабре 1916 г., вероятно, по поводу Распутина: «Катуся тоже написала мне, но я, прочитав, разорвала письмо» (Письма императрицы Александры Федоровны к императору Николаю II / Пер. с англ. В. Д. Набокова. Берлин, 1922. Т. 2. С. 261. Письмо от 14 декабря 1917 г.).

1268

Король Румынии Фердинанд I и его жена — королева Мария Александра.

1269

«Добротолюбие» — сборник аскетико-мистических произведений древних подвижников, составленный на Афоне митрополитом Коринфским Макарием и отредактированный монахом Никодимом Святогорцем, вышел в свет в 1782 г. в Венеции на греческом языке, на церковнославянский язык переведен монахом Паисием Величковским и напечатан в Синодальной типографии в Москве в 1793 г. Выборочный перевод, скорее пересказ, «Добротолюбия» на разговорный русский язык был осуществлен епископом Феофаном Затворником: Добротолюбие в русском переводе: В 5 т. СПб., 1877. Т. 1; М., 1882–1890. Т. 2–5).

1270

Речь идет о так называемой Дикой дивизии — конной дивизии, сформированной 23 августа 1914 г. из представителей Кабарды, Дагестана, Чечни, Карачаево-Черкессии, Азербайджана и Ингушетии.

1271

Николай II.

1272

Графиня Н. С. Брасова.

1273

Великая княгиня Мария Павловна (старшая).

1274

«Сын мой! Не ходи в путь с ними, удержи ногу твою от стези их, потому что ноги их бегут ко злу и спешат на пролитие крови» (Притч 1: 15–16; Ис 59: 7).

1275

Имеется в виду И. Ф. Манасевич-Мануйлов.

1276

Н. Д. Голицын.

1277

Протоиерей А. П. Васильев.

1278

Речь идет о комитете по делам лазарета.

1279

Графиня А. И. Воронцова-Дашкова, жена графа А. И. Воронцова-Дашкова.

1280

Графиня Е. А. Воронцова-Дашкова.

1281

Пс 83: 1.

1282

А. А. Козен.

1283

Княгиня А. С. Салтыкова.

1284

Князь В. А. Шаховской.

1285

А. А. Вырубова.

1286

А. А. Мосолов писал по этому поводу: «Он был первым сожженным толпою в начальный день революции — это было первое насильственное уничтожение частной собственности» (Мосолов А. А. Указ. соч. С. 155).

1287

Графини Я. А. и Э. В. Фредерикс.

1288

Князь Д. Л. Вяземский, женатый с 1912 г. на графине А. П. Шуваловой, дочери А. И. Шуваловой.

1289

Великий князь Николай Михайлович.

1290

Нарышкина заняла комнаты умершей фрейлины княжны С. И. Орбелиани (см.: Benckendorff Р. Last days at Tsarskoe Selo. L., 1927. P. 29).

1291

Граф П. Н. Апраксин.

1292

Великая княжна Мария Николаевна.

1293

Сын Е. А. Нарышкиной — К. А. Нарышкин.

1294

Великий князь Николай Николаевич (младший).

1295

Бывший военный министр В. А. Сухомлинов обвинялся в измене, взяточничестве и бездействии во время войны. Процесс проходил с 10 августа по 12 сентября 1917 г. Сухомлинов был признан виновным только в плохой подготовке армии к войне и приговорен к бессрочной каторге, которую заменили тюремным заключением, 1 мая 1918 г. он был амнистирован.

1296

В. Н. Воейков, муж Е. В. Воейковой, 7 марта 1917 г. был арестован в Москве, привезен в Петроград и содержался в Петропавловской крепости.

1297

Г. Е. Распутин был убит 16 декабря 1916 г. в доме князей Юсуповых на Мойке группой заговорщиков, состоявшей из князя Ф. Ф. Юсупова, великого князя Дмитрия Павловича, В. М. Пуришкевича и др.

1298

Низье-Ансельм Филипп.

1299

П. А. Коровиченко с 21 марта по 26 мая 1917 г. был комендантом Александровского дворца.

1300

См.: Ган Л. Заключение низложенного императора в Царскосельский дворец // Биржевые ведомости. 1917. № 16 128. 10/23 марта. Утр. вып. С. 3.

1301

Речь идет о петроградском сионистском собрании и московском собрании русского сионистского движения, которые прошли в марте 1917 г. На них приветствовались Февральская революция и особенно декрет Временного правительства от 21 марта о равноправии и свободе вероисповедания и формулировалась цель создания еврейского государства в Палестине.

1302

Нота от 18 апреля 1917 г. министра иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюкова правительствам стран Антанты, в которой разъяснялось, что Россия будет верна союзническим обязательствам вести войну до победного конца.

1303

Преторианцы — личная охрана римских императоров.

1304

Речь идет о демонстрации солдат и рабочих в Петрограде, поводом к которой послужило заявление П. Н. Милюкова о соблюдении Временным правительством всех обязательств царского правительства перед союзниками.

1305

Графиня З. С. Толстая до последних дней жизни царской семьи переписывалась с императрицей (об этом свидетельствуют дневниковые записи Александры Федоровны).

1306

Муж В. А. Татищевой находился в это время в заключении в Петропавловской крепости, куда его посадили по приказу Временного правительства в марте 1917 г. Он был освобожден в июне 1917 г., но летом 1918 г. снова арестован и в ночь с 13 на 14 сентября 1919 г. расстрелян (см.: Голицына И. Д. Воспоминания о России (1900–1932). М., 2005. С. 58–61).

1307

Строка из стихотворения В. С. Соловьева «Панмонголизм»: «О Русь! забудь былую славу: / Орел двуглавый сокрушен, / И желтым детям на забаву / Даны клочки твоих знамен».

1308

Правительство пополнилось четырьмя социалистами: В. М. Черновым, М. И. Скобелевым, И. Г. Церетели и А. В. Пешехоновым.

1309

См. об этом в письме императрицы Марии Федоровны брату (ГАРФ. Ф. 686. Оп. 1. Д. 84), а также: Александр Михайлович, великий князь. Воспоминания. М., 1999. С. 282–287; Юсупов Ф. Ф. Мемуары. М., 1998. С. 233–234.

1310

Мария Хорева.

1311

Княгиня В. В. Джамбакуриан-Орбелиани.

1312

Речь идет о книге «Старинные усадьбы Харьковской губернии», составленной Г. К. Лукомским и изданной в Петрограде в 1917 г. братом-близнецом княгини В. В. Орбелиани графом Н. В. Клейнмихелем. В мемуарах княгиня В. В. Орбелиани (Клейнмихель) пишет: «Живя много в Лютовке, он [брат] в свободное время вместе с художником Лукомским занимался составлением и изданием книги „Старинные усадьбы Харьковской губернии“, которая и была им издана. Во время заточения государя в Царском брат просил найти способ поднести государю эту книгу, что я и сделала. В книге брат написал: „Благоговейно подносит автор“. Некоторое время спустя Е. А. Нарышкина сказала: „Государь просит передать Вашему брату, что очень благодарит за интересную и чудно изданную книгу. Государь действительно очень доволен книгой, потому что много говорил о ней со мной“. Лукомский мне рассказывал, что, будучи назначен заведующим Александровским дворцом, был удивлен найти эту книгу с дедикасой, написанной рукой брата, и, видимо, прочитанной государем, потому что лежала она на его письменном столе с закладкой и была разрезана до самой последней страницы» (В тени царской короны: Воспоминания фрейлины Веры Клейнмихель и графини Екатерины Клейнмихель. Симферополь, 2009. С. 286).

1313

Имеется в виду картина или копия с картины «Мученичество Петра», на которой изображено убийство прославившегося необычайной жестокостью к еретикам монаха ордена доминиканцев Петра Веронского (1205–1252), причисленного католической церковью к лику святых. Неясно, чья картина имеется в виду, так как полотна на этот сюжет писали многие художники.

1314

Мф 6: 34.

1315

Имеется в виду баронесса Л. П. Буксгевден.

1316

А. П. Боткина.

1317

10 мая 1917 г. один из лидеров сионистов Нахум Соколов был принят в Ватикане папой Бенедиктом XV и пытался заручиться его поддержкой планам создания еврейского государства в Палестине. Ватикан отнесся благожелательно к идеям сионизма.

1318

первому среди равных (лат.).

1319

Вл. С. Соловьев.

1320

Имеется в виду Убежище ее императорского высочества Евгении Максимилиановны принцессы Ольденбургской для женщин, выходящих из мест заключения. Оно располагалось на Глинской улице, 1, близ Казачьего плаца в Петербурге. Однако в октябре 1917 г. Е. П. Васильчикова предложила Нарышкиной пустующий дом своей тетки на Сергиевской улице, там Нарышкина прожила вместе с дочерью и ее семьей до лета 1918 г. (см.: Голицына И. Д. Указ. соч. С. 67).

1321

Роман Г. Сенкевича.

1322

Константин I.

1323

Неустановленное лицо.

1324

Великая княжна Анастасия Николаевна.

1325

Н. Д. Татищев.

1326

Греческая королева Ольга Константиновна — вдова короля Георга I, дочь великого князя Константина Николаевича. Сам король Георг I — родной брат императрицы Марии Федоровны. Их дочь Александра Георгиевна стала женой великого князя Павла Александровича, сына Александра II, а сын, принц Греческий Николай, в 1902 г. женился на великой княгине Елене Владимировне, дочери великого князя Владимира Александровича, брата Николая II.

1327

Речь идет о мирной манифестации, созванной I Всероссийским съездом Советов и направленной против Временного правительства.

1328

См.: Лодыженский М. В. Свет незримый. Пг., 1912; Он же. Темная сила. Пг., 1914; Он же. Сверхсознание. Пг., 1915.

1329

Е. А. Нарышкина получила от комиссара Временного правительства над бывшим Министерством императорского двора Ф. А. Головина следующее предписание:

«12 июня 1917 года. Е. А. Нарышкиной.

Милостивая государыня Елисавета Алексеевна,

Вследствие совершившегося государственного переворота лица, состоявшие при отрекшемся императоре и бывшей императрице, не могут более продолжать занимать официальное положение.

По этим соображениям я полагаю прекратить с 1 июля сего года содержание графу П. К. Бенкендорфу, Вам, Милостивая Государыня, и состоявшим при бывшей императрице графине А. В. Гендриковой, баронессе С. К. Букгевден и г-же Шнейдер. Об изложенном сообщаю Вам, прося принять уверение в истинном почтении и совершенной преданности

Ф. Головин» (РГИА. Ф. 472. Оп. 58. Д. 14. Л. 13).

1330

Наступление в Галиции было начато генералом А. А. Брусиловым 16 (29) июня 1917 г.

1331

Великая княгиня Елена Петровна.

1332

Петр I Карагеоргиевич — король Сербии.

1333

Речь идет о поздравлении с именинами.

1334

Имеется в виду книга: Saint-Martial B. En Haut! Lettres de la C-esse de Saint-Martial (soeur Blanche, fille de Charité) [К горнему миру! Письма графини Сен-Марциал, сестры Бланш, монахини конгрегации Дочери Милосердия]. Р., 1903. Книга неоднократно переиздавалась.

1335

2 июля 1917 г. в знак протеста против заключенного делегатами Временного правительства соглашения с Украинской Радой в отставку ушли: министр финансов А. И. Шингарев, министр государственного призрения Д. И. Шаховской, министр народного просвещения А. А. Мануйлов, В. А. Степанов, исполняющий обязанности министра торговли и промышленности, и министр путей сообщения Н. В. Некрасов.

1336

Речь идет о неудачной попытке освободить французского короля Людовика XVI и Марию-Антуанетту во время Великой французской революции, когда после бегства из Тюильри 21 июня 1791 г. король через два дня был узнан в местечке Варенн при смене лошадей, арестован и доставлен под конвоем солдат Национальной гвардии в Париж.

1337

П. Н. Переверзев в июле 1917 г. за публикацию без согласия Временного правительства информации о финансировании большевиков немецкими властями был отправлен в отставку.

1338

18 июля 1917 г. сейм Финляндии потребовал у Временного правительства предоставить ей независимость.

1339

Дети великого князя Павла Александровича и княгини Палей: Владимир, Ирина и Наталья.

1340

Германия превыше всего (нем.).

1341

Речь идет о принятом Петроградским Советом 1 марта 1917 г. «Приказе № I» (о создании в армии солдатских комитетов, которые фактически стали управляющими органами в армии). Приказ положил начало развалу армии. К этому приказу Гучков не имел никакого отношения, напротив, он старался уменьшить влияние этого приказа.

1342

В июле 1917 г. в Петербурге во время массовых вооруженных столкновений между большевиками и сторонниками Временного правительства казачьи части участвовали в подавлении мятежа, в результате столкновений погибло более 700 человек.

1343

Очевидно, речь идет об английском военном атташе генерале Альфреде Ноксе. Именно он сообщил княгине Палей о гибели мужа. Л. Ден также упоминает Нокса, который в марте 1917 г. встречался с Керенским в его апартаментах в Зимнем дворце как раз в то время, когда туда привезли арестованных А. Вырубову и Л. Ден (см.: Dehn L. The real Tsaritsa. Close friend of the Late Empress of Russia. L., 1922. P. 218).

1344

Д. А. Бенкендорф.

1345

Лк 21: 28.

1346

Великая княгиня Елизавета Федоровна.

1347

Н. Д. Татищев.

1348

Великий князь Георгий Константинович.

1349

дом (англ.).

1350

Княгиня И. А. Юсупова, внучка императрицы Марии Федоровны. Летом 1917 г. она приезжала из Крыма в Петербург к Керенскому требовать, чтобы Марию Федоровну оградили от обысков и оскорблений. Керенский ее принял, обещал помочь, но даже присутствие посланника Керенского в Крыму не улучшило положения (см.: Юсупов Ф. Ф. Перед изгнанием. 1887–1919. М., 1993. С. 192–193).

1351

Отдельное издание не выходило.

1352

Ошибка Милюкова. В книге Фюлеп-Миллера говорилось о 23 годах.

1353

«дорогой друг» (англ.).

1354

склад ума (фр.).

1355

Речь идет о протоиерее А. И. Беляеве.

1356

См.: Дневник протоиерея А. И. Беляева, настоятеля Феодоровского собора в Царском Селе // Исторический архив. 1993. № 1. С. 20–44.

1357

Московское совещание представителей всех сословий государства, созванное Временным правительством, состоялось в Москве 12 (25) — 15 (28) августа 1917 г.

1358

Имеется в виду А. Д. Матер, гувернантка баронессы С. К. Буксгевден.

1359

но старая невестка (фр.). Фраза вписана чернилами.

1360

Речь идет о письме, которое великая княгиня Александра Иосифовна написала императору Александру II по поводу его женитьбы на княжне Е. М. Долгоруковой. Об этом эпизоде сообщает графиня А. А. Толстая: «Моя дорогая великая княгиня Александра Иосифовна <…> иногда не прочь взять на себя роль героической женщины и как-то пыталась написать государю и дать несколько запоздалых советов. Но он принял мудрое решение не обижаться на нее, сочтя, очевидно, ее упреки совершенно пустыми, и явился к ней со своей обычной любезностью. Напрасно она ради этого приема окружила себя портретами покойной императрицы всех размеров — пустая затея: ни ее письмо, ни эта мизансцена, долженствующая свидетельствовать о ее верности прошлому, — ничто не могло ее спасти от вторжения княгини Юрьевской. Говорят, она не всегда была последовательной в своих отношениях к этой чете и по прошествии времени проявляла старания, по меньшей мере, странные» (Толстая А. А. Записки фрейлины. Печальный эпизод из моей жизни при дворе. М., 1996. С. 151–152).

1361

«Нет, этот человек слишком хорош, он недолго пребудет на земле» (нем.).

1362

Великий князь Вячеслав Константинович умер от чахотки.

1363

«Дорогая, вы понимаете, что такое страдания, и вы знаете, как я оплакивала моего милого Вячеслава, но я испытала, что еще тяжелее оплакивать потерю живых: моего бедного великого герцога и моего бедного Николая» (фр.).

1364

Имеется в виду граф М. Т. Лорис-Меликов.

1365

Речь идет о так называемой конституции М. Т. Лорис-Меликова — предложении об участии земских представителей с правом совещательного голоса при обсуждении законопроектов в Государственном совете. На 4 марта 1881 г. было намечено его слушание в Совете министров.

1366

5 февраля 1880 г. был произведен взрыв в Зимнем дворце, подготовленный Халтуриным.

1367

Липецкий съезд проходил в июне 1879 г., на нем в результате раскола «Земли и воли» была организована партия «Народная воля».

1368

«Мы наконец cнова обрели императора таким, каким мы всегда его знали: любезным, веселым, ко всем доброжелательным» (фр.).

1369

Ср.: «У него было удивительно спокойное и безмятежное выражение лица» (Толстая А. А. Указ. соч. С. 188).

1370

Георгий Георгиевич, герцог Мекленбург-Стрелицкий; Елена Георгиевна, герцогиня Мекленбург-Стрелицкая; Карл-Михаил Георгиевич, герцог Мекленбург-Стрелицкий.

1371

Карл-Михаил окончил Страсбургский университет и получил звание доктора философии.

1372

сомнительные элементы (фр.).

1373

Ошибка в тексте, надо: оксиген (греч.) — кислород.

1374

В форме роты дворцовых гренадер, которая несла почетную службу при императорах в Зимнем дворце и Кремле, преобладали золотые и красные цвета, поэтому она неофициально именовалась «золотой».

1375

Имеется в виду А. Б. Ганике.

1376

Княгиня Е. Г. Волконская.

1377

Е. П. Кочубей и ее единоутробная сестра М. А. Волконская (мать Е. Г. Волконской) — дочери М. А. Донец-Захаржевской.

1378

Так в тексте.

1379

«Король умер! Да здравствует король!» (фр.).

1380

Капитан-лейтенант Н. М. Баранов, назначенный в начале Русско-турецкой войны командиром на пароход-фрегат «Веста» (торговое судно, переоборудованное в военный крейсер), 11 июля 1877 г. принял неравный бой с турецким броненосцем «Фетхи-Буленд» вблизи Констанцы, и неприятель был вынужден покинуть поле боя.

1381

Добровольный флот начал создаваться в 1878 г. на пожертвования частных лиц, управлением ими ведал комитет во главе с цесаревичем Александром Александровичем (резиденция которого в это время находилась в Аничковом дворце). Было собрано свыше 4 миллионов рублей. Флот первоначально предназначался для военных нужд, но затем стал использоваться для коммерческих рейсов. В 1883 г. управление Добровольным флотом было передано Морскому министерству.

1382

Великий князь Константин Николаевич.

1383

Мнение Е. А. Нарышкиной о нем разделяли и другие современники — например, Е. М. Феоктистов (см.: Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. 1848–1896. М., 1991. С. 358–359).

1384

Великий князь Николай Константинович был сослан в 1874 г. за кражу драгоценностей у матери.

1385

Имение Пустынька, расположенное в 40 км от Петербурга, было куплено матерью графа А. К. Толстого — графиней А. А. Толстой в 1851 г., в 1855 г. выстроен дом по проекту А. Штакеншнейдера, проложена дорога до станции Саблино. Здесь бывал император Александр II и многие великие князья, гостями были братья Жемчужниковы, И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А.А Фет, Я. П. Полонский, В. П. Боткин, подолгу жил В. С. Соловьев.

1386

Вероятно, по приглашению вдовы поэта, графини С. А. Толстой, которая жила в это время в Петербурге.

1387

У великого князя было несколько семей. Первая и законная жена его (с 1878 г.) — дочь оренбургского полицмейстера Н. А. Дрейер. В 1917 г. она и ее сыновья Артемий и Александр получили графский титул и фамилию Искандер. В Ташкенте у него была гражданская жена Д. Е. Часовитина, от которой великий князь имел сыновей Святослава, Николая и дочь Дарью. Фамилию Волынские (с 1888 г.) носили дети великого князя и его возлюбленной в 1875–1877 гг. Александры Александровны Демидовой (1853–1894) (урожденной Абаза, первым браком за А. П. Демидовым, разведена, с 1879 г. замужем за графом П. Ф. Сумароковым-Эльстоном) Николай Павлович (1875–1913) и Ольга Павловна (1877–1910), отчество получившие по второму мужу своей матери. Фамилию Волынские они получили не только в честь любимого их отцом исторического персонажа — А. П. Волынского, но и поскольку великий князь до 1878 г. являлся шефом лейб-гвардии Волынского полка. Неясно, какая семья имеется в виду в описываемое время (1881), так как, по некоторым сведениям, великому князю было запрещено видеться с Александрой Александровной и ее детьми, заботу о которых взял на себя граф П. Ф. Сумароков-Эльстон. А дети от брака с Н. А. Дрейер и от Д. Е. Часовитиной еще не родились.

1388

А. В. Адлерберг.

1389

Александру III.

1390

Крепость в Павловске (называемая Бип-Мариенталь), построенная в 1798 г. по проекту архитектора В. Бренны по всем правилам военно-инженерного искусства, в виде рыцарского замка, но не имевшая оборонительного значения. Павел I проводил здесь вахтпарады, а в 1799 г. устроил Мальтийскую капеллу, в XIX в. в ней размещались благотворительные учреждения, канцелярии, а также устроены комнаты для гостей, затем помещения занимали учебные заведения.

1391

Слухи о заключении великого князя ходили по Петербургу, но мало кто знал, куда его поместили. А. Ф. Тютчева пишет в дневнике 3 апреля 1881 г.: «Мы получили из Петербурга письма, в которых говорится, что великий князь Николай Константинович арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Говорят, что он скомпрометирован участием в происках нигилистов» (Тютчева А. Ф. Воспоминания. (При дворе двух императоров). М., 2008. С. 561).

1392

Очевидно, что великого князя арестовали по прямому указанию императора Александра III, а не только по инициативе Баранова.

1393

«Также и против нас, хотя мы тут были ни при чем» (фр.).

1394

«человека в железной маске» (фр.).

1395

требование (лат.).

1396

«Конец России!» (лат.).

1397

Гражданская жена А. А. Абазы, хозяйка салона.

1398

«так проходит мирская слава!» (лат.).

1399

То есть паллиативами.

1400

Лгун-Паша (фр.).

1401

заранее (лат.).

1402

М. Е. Ковалевский в августе 1880 г. был направлен в Казанскую, Уфимскую и Оренбургскую губернии, где выявил серьезные злоупотребления служебным положением чиновников во главе с оренбургским генерал-губернатором Н. А. Крыжановским.

1403

Правильно: «Nomina sunt odiosa» — «Об именах лучше умолчать» (лат.).

1404

направления общественного мнения (фр.).

1405

Матерь скорбящая (лат.).

1406

«Мороженое! Мороженое!» (нем.).

1407

Речь идет о чиновниках Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия, учрежденной указом Александра II 12 февраля 1880 г. М. Т. Лорис-Меликов был назначен главным начальником этой комиссии, А. А. Скальковский управлял его канцелярией, а Н. М. Безобразов был заместителем Скальковского. Так, А. В. Богданович делает в дневнике запись от 29 марта 1881 г.: «От Лориса <…> приезжал Безобразов (он замещает Скальковского)» (Богданович А. В. Три самодержца. М., 1990. С. 64).

1408

Дочери графини Е. К. Толь и ее мужа К. К. Толя: Маргарита и Ольга.

1409

дополнительного курса лечения (нем.).

1410

Бад-Шандау — город в Саксонии близ Дрездена на берегу Эльбы, славится минеральными водами.

1411

Для нового царствования требуются новые силы, а мои исчерпаны (фр.).

1412

«Вы прекрасно поступите, дорогая мама. Вы всю свою жизнь жили ради других. У Вас есть право, наконец, жить для себя» (фр.).

1413

«время для размышления и молитвы» (фр.).

1414

«Да, я за все благодарю Бога, и я довольна детьми и внуками, но день, когда Господь призовет меня к себе, будет для меня самым прекрасным днем» (фр.).

1415

«Нет, но я очень устала» (фр.).

1416

И. В. Васильев.

1417

«Вам хорошо, мама?» — «Да, я очень счастлива!» (фр.).

1418

«Я испытывала к вашей матери истинно дочернюю привязанность!» (фр.).

1419

Никольская церковь в селе Дорожаево Зубцовского уезда Тверской губернии была построена в 1754 г. по проекту архитектора П. Я. Плюскова в стиле барокко, в 1820 г. была возведена четырехъярусная колокольня. Не сохранилась.

1420

«Ваша мать! Вы не знаете, какой ваша мать была в юности! О, это была сильфида! Глядя на ее походку, можно было сравнить ее с дочерьми Хиоса, чья поступь едва пригибала траву, которая тут же поднималась, как только они проходили» (фр.).

1421

«Как, мама, неужели это вы?» — «Да, я» (фр.).

1422

«Мама, мама, как я счастлива, что вы вернулись! Неужели это правда! Вы не больны! Вы не страдаете» (фр.).

1423

«Нет, мне очень хорошо» (фр.).

1424

«Прекрасно, мама! Какое счастье! Ну, обнимите меня, милая, милая мама!» (фр.).

1425

«Нет, я не могу вас обнять» (фр.).

1426

Иоанн 20: 17.

1427

Мф 25: 23.

1428

Е. Г. Волконская и О. В. Левашева.

1429

Имение Рамонь в Воронежской губернии принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская получила в 1879 г. в подарок от Александра II. Она устроила в имении сахарный завод и конфетную фабрику, выстроила дворец в староанглийском стиле (1883–1887), открыла конезавод, ковровые мастерские, лечебницу, начальную школу, провела до Рамони ветку железной дороги.

1430

Имение Апкияс.

1431

Правильно: pro et contrа — за и против (лат.).

1432

«Вы знаете, что мадам Апраксина нас покидает? Да, и она сказала матушке: „Я знаю, что ее место может занять только одна персона, которая будет отвечать всем требованиям Михайловского дворца и которая является самим совершенством“» (фр.).

1433

«Кто же?» — «Вы» (фр.).

1434

«Я никогда об этом не думала, но если бы стали предлагать, я бы согласилась». — «И прекрасно сделаете. Вы так часто находитесь с нами, что это не слишком изменит Ваш образ жизни» (фр.).

1435

«Я все это знаю. Я бы никогда не решилась предложить Вам это место, если бы не предусмотрела оставлять Вам свободное время и ничего не менять в Вашей жизни. Я только буду иметь возможность чаще Вас видеть» (фр.).

1436

«Да, решено» (нем.).

1437

Сыновья великого князя Михаила Николаевича и великой княгини Ольги Федоровны: Николай, Михаил, Георгий, Александр, Сергей, Алексей.

1438

Правильно: «Se non è vero è ben trovato» — «Если это и неправда, то хорошо придумано» (ит.).

1439

«Я всегда надеялась, что Вы когда-нибудь поступите ко мне» (фр.).

1440

«бестактность, промашка» (фр.).

1441

Е. А. Нарышкина поддерживала дружеские отношения с графом Н. П. Игнатьевым до конца его жизни, а когда он умер, выразила сочувствие его семье. В ответ она получила написанное 20 июля 1908 г. письмо от его дочери графини Е. Н. Игнатьевой: «Глубокоуважаемая Елизавета Алексеевна! Моя матушка лично собиралась Вам написать, чтобы поблагодарить Вас за Ваше сердечное сочувствие в ее невозвратимой утрате, но до сих пор она все еще не может говорить об этом близком прошлом, а потому, не желая более откладывать, она поручила мне Вас глубоко благодарить за телеграмму, ценя Ваше искреннее сердечное и дружественное отношение к ней и ее дорогому покойному, она тем более благодарна искреннему сочувствию и, может быть, в этом находит хоть малую долю утешения. — Мой отец был так неожиданно выхвачен из ее жизни, что трудно опомниться: он умер от удара. До последнего дня своей жизни он по-прежнему горячо принимал к сердцу все, что касалось России и славянства, он ни минуты не терял надежды на лучшее будущее для нашего дорогого истерзанного отечества. Дай Бог, чтобы его верная, горячая любовь к Родине не умерла бы с его смертью, а возродилась бы в сердце ее добромыслящих сынов! <…>» (РГАДА. Ф. 1272. Оп. 4. Д. 115. Л. 1–2 об.).

1442

«Она блистательна, но они обе с великой княгиней такие интриганки, что немедля перессорятся!» (фр.).

1443

Речь идет о Всероссийской художественно-промышленной выставке, которая проходила в Москве на Ходынском поле с 20 мая по 20 сентября 1882 г. На ней был обширный сельскохозяйственный раздел.

1444

См.: Vogüe E.-M. L’exposition de Moscow et l’art russe // Revue des Deux Mondes. 1882. V. 54.

1445

Княжна Катарина-Мария Любомирская, дочь А. А. Любомирской.

1446

Имеется в виду князь С. К. Любомирский.

1447

Неясно, какая из двух дочерей графа Раймона де Сегюра д’Агессо и В. К. Любомирской имеется в виду: Елизавета или Мари-Констанс.

1448

езды по железной дороге (нем.).

1449

Графини: М. В. и А. В. Голенищевы-Кутузовы.

1450

Графиня С. А. Голенищева-Кутузова.

1451

Речь идет об Арсенальном зале Гатчинского дворца. 14 ноября 1882 г. в зале праздновали день рождения императрицы Марии Федоровны, по этому случаю и был дан бал, на котором присутствовало 160 человек.

1452

«сливки общества» (фр.).

1453

Имеется в виду «Священная дружина».

1454

П. А. Васильчиков.

1455

Князь А. А. Ливен женился на А. П. Васильчиковой.

1456

невестки (фр.).

1457

Имеются в виду эрцгерцог Карл Людвиг и его сын от второго брака с Марией Аннунциатой де Бурбон эрцгерцог Франц-Фердинанд.

1458

От фр. рâte — здесь в значении: толпа.

1459

напротив (фр.).

1460

Дальнейший текст не сохранился.

1461

экзальтированная, восторженная (фр.).

1462

Речь идет о К. А. Нарышкине.

1463

Речь идет о книге С. А. Нилуса «Близ есть, при дверех: О том, чему не желают верить и что так близко» (Сергиев Посад, 1917).

1464

Графиня Э. В. Фредерикс.

1465

невестка (фр.). Имеется в виду великая княгиня Елена Владимировна, жена принца Николая Греческого.

1466

Дети князя императорской крови Иоанна Константиновича и великой княгини Елены Петровны: Всеволод и Екатерина.

1467

Великий князь Иоанн Константинович 18 февраля / 3 марта 1918 г. был рукоположен в диаконы, а через неделю принял сан священника.

1468

Великая княгиня Елена Петровна.

1469

В Петрограде.

1470

Неясно, о каких сыновьях Н. Д. Голицына идет речь, так как у Голицына было четыре сына: Дмитрий (1881–1928) — расстрелян; Николай (1883–1931) — расстрелян на Соловках; Александр (1885–1974) — умер в эмиграции; Евгений (1888–1928) — расстрелян.

1471

Речь идет о великой княгине Марии Павловне (младшей).

1472

По воспоминаниям великой княгини Марии Павловны (младшей), «зимой [1918 года] началась регистрация. Бывших офицеров, в том числе и моего мужа, заставили чистить улицы. Для того, чтобы получить продовольственную карточку, нужно было иметь какую-нибудь профессию» (Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2004. С. 294).

1473

Е. П. Васильчикова.

1474

Об обстоятельствах гибели графа Н. В. Клейнмихеля и об этой записке см. в воспоминаниях его сестры: Клейнмихель В. В. В тени царской короны. Воспоминания фрейлины Веры Клейнмихель и графини Екатерины Клейнмихель. Симферополь, 2009. С. 290–292.

1475

Речь идет о книге: Кони А. Ф. На жизненном пути. Ревель; Берлин, 1923. Т. 4; в ней содержатся воспоминания о князе В. Ф. Одоевском, В. С. Соловьеве, великом князе Константине Константиновиче, К. Д. Кавелине, А. А. Сабурове, великой княгине Елене Павловне, баронессе Э. Ф. Раден, Д. А. Ровинском и др.

1476

Исполнение на сцене драмы «Царь Иудейский» великого князя Константина Константиновича было запрещено Синодом, но с разрешения Николая II она была поставлена в придворном Эрмитажном театре 9 января 1914 г., после этого было разрешено только ее чтение, причем в исполнении только одного чтеца. 29 апреля 1915 г., незадолго до смерти великого князя (15 мая), в Греческом зале в Павловске был проведен вечер его поэзии, на котором присутствовали и Е. А. Нарышкина, и А. Ф. Кони (см.: Петроченков В. В. Драма Страстей Христовых: К. Р. «Царь Иудейский». СПб., 2002. С. 123). Однако «Царя Иудейского» в этот вечер не читали. Вероятно, Е. А. Нарышкина ошиблась.

1477

Лейхтенбергская Евгения Максимилиановна, герцогиня.

1478

Э. Ф. Раден.

1479

Евр 13: 14.

1480

М. Хоревой.

1481

Князю Алексею Борисовичу и княгине Юлии Федоровне Куракиным.

1482

Князю Борису Алексеевичу Куракину (младшему).

1483

Кириллу Анатольевичу Нарышкину.

1484

В указатель не внесены имена мифологических и литературных персонажей, лиц, названных в тексте только по имени, а также упомянутых только в предисловии и комментариях.

Content

Е. А. Нарышкина
Мои воспоминания. Под властью трех царей

«МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО МОЯ ПРОЗА ОТРАЖАЕТ МЕНЯ ДОВОЛЬНО ВЕРНО» Последняя гофмейстерина императорского двора и ее мемуарное наследие

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ПОД ВЛАСТЬЮ ТРЕХ ЦАРЕЙ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение I С ЦАРСКОЙ СЕМЬЕЙ ПОД АРЕСТОМ Дневник обер-гофмейстерины Е. А. Нарышкиной

Приложение II Е. А. Нарышкина ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЖИЗНИ АЛЕКСАНДРА II И НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ АЛЕКСАНДРА III

Приложение III ПИСЬМА Е. А. НАРЫШКИНОЙ БЫВШЕЙ ИМПЕРАТРИЦЕ АЛЕКСАНДРЕ ФЕДОРОВНЕ

Приложение IV

КОММЕНТАРИИ

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания